Минирассказы

Тень

Свет фар выхватывал из ночной тишины черные полоски деревьев, растягивал их тень на целый двор, а потом тень сжималась и вовсе сливалась с окружающей темнотой. Следующая машина проделывала точно такой же фокус, и мы с деревьями – они внизу, а я наверху, погружались обратно в первичную тьму.

Надя приехала неожиданно. Под шубой из редких и, наверное, ни в чем не повинных животных на ней не было совсем ничего.

– Стоишь и куришь? – спросила она, расстегивая пуговицы.

– Стою и курю, – согласился я.

– Я останусь, если ты перестанешь говорить об этих своих “серьезных вещах”. И думать о них.

Я потушил сигарету и посмотрел на сосок, торчащий из-под шкуры невинно убиенного зверя. Сосок выглядел гипнотически.

– А муж?.. – почему-то спросил я.

– Объелся груш, – грустно рассмеялась она и скинула шубу на пол.

Ее бледное тело высилось словно древнегреческая статуя в моей полутемной квартире. Я погасил последнюю лампочку, и в отсветах ночного неба Надя выкрасилась в сине-голубой цвет. Я видел грудь и изгиб бедер, и геометрически выбритый лобок.

– Хорошо, – хотел сказать, но в горле пересохло. И я просто подошел и провел пальцами по ее гладкой спине.

Наконец, ко мне вернулся голос:

– Выпьешь водки?..

– А шампанского нет?

– Только водка и немного рижского бальзама.

– Сок?.. – спросила она, но я даже отвечать не стал. Откуда у меня может быть сок?!

Мы выпили по рюмке водки и запили остывшей заваркой из чайника. Я смотрел на ее губы и думал: “Как же легко в ее присутствии не размышлять о природе вещей и о смысле, и об этом всем!..”

А она развеселилась, сама налила еще по одной. Мы выпили. Я притянул ее к себе и прижался к этим губам, этому древнегреческому телу, этой геометрии в движении.

Мы целовались на кухне. От нее пахло какими-то терпкими цветами и мускусом, а по коже хотелось плыть, как по поверхности теплого нежного моря.

Потом, когда мы лежали в кровати усталые и влажные от пота, я посмотрел в потолок и опять увидел свет проезжающих фар и удлиняющиеся тени деревьев.

“Так и я, – подумал я, – вытягиваюсь и будто бы имею значимость в этом мире, когда мимо меня проходит Надя, а стоит ей скрыться за поворотом…”

И я почувствовал – Надя отстранилась от моего плеча и посмотрела с презрением:

– Мы же договаривались!..

И я согласился – да, договаривались. И я попытался опять очистить сознание и прильнул к ее груди.

Но было поздно – чары развеялись. И вскоре Надя уже зажгла свет в коридоре, надела шубу и ушла.

Замок щелкнул за ней, потом заработал двигатель лифта. Надя уходила, чтобы может быть однажды еще раз пролететь мимо меня, как комета.

А я чувствовал, как съеживаюсь и погружаюсь обратно в первичную тьму.

Вопросы моральной философии

Случай, о котором я хочу рассказать, произошел со мной и моим коллегой, еще одним моральным философом, не далее как в прошлую пятницу. Наш сосед по коммуналке Косоногов, доцент с кафедры материаловедения, привел домой студентку, как мы решили, третьего курса. Увидев, как они распивают на общей кухне шампанское из граненых стаканов и смеются, я спросил коллегу:

– Как вы считаете, профессор, чем он завлек данную фемину в свое логово порока?.. Уж точно не острым умом.

Коллега фыркнул:

– И наверняка не красотами и интригующей новизной материаловедения. Я думаю, Соломон, что Косоногов пообещал девушке пятерку “автоматом”.

После этого мы с коллегой обсудили особенности Косоноговского “автомата”, и сможет ли он в этот раз стрелять. История наблюдений показывала, что и с законной женой Екатериной, и с изредка попадающими в его сети женщинами с низкой самооценкой, автомат стреляет далеко не всегда.

Когда Косоногов и его пассия опустошили бутылку шампанского и цинично уничтожили последний кусок краковской колбасы, они прошли в комнату и стали бесстыже обжиматься прямо на супружеском ложе четы Косоноговых.

– Как вы думаете, профессор, – спросил я, – является ли супружеская верность абсолютной категорией морали или относительной?..

– В данном случае, Соломон, меня больше интересует другой вопрос – насколько этично лишать других индивидуумов возможности предаваться определенному виду удовольствий и при этом беззастенчиво погружаться в них самому?!

– Вы про краковскую колбасу, профессор?..

– Нет, я вовсе не про краковскую колбасу!

Тут студентка подняла голову и посмотрела на нас испуганно:

– Валера, мне кажется, они нас осуждают!..

Косоногов отмахнулся:

– Да коты это, у них нет моральных категорий.

Нет моральных категорий! Да, Косоногов, такого удара ниже пояса я от тебя не ожидал. На этой кафедре материаловедения звание доцента, похоже, присваивают кому попало. Я уж молчу про предыдущий удар ниже пояса, который упоминал глубокоуважаемый профессор. Помним, помним, как ты ухмылялся тогда у ветеринара. Да и с краковской колбасой неэтично получилось, что уж там говорить.

Коллега будто прочитал мои мысли.

– Мы можем им презерватив проткнуть, – предложил он.

– Вы понимаете, профессор, нам нужно оценивать последствия действий в полном объеме. Допустим, студентка забеременеет. Готовы ли мы к появлению в нашей и без того тесной коммунальной квартире еще и, как бы это помягче сказать, спиногрыза?

Коллега возмущенно зашипел. У него имелись свои сложные отношения с подрастающим поколением. Племянница Косоногова Настя в юном возрасте частенько таскала его за хвост. Иными словами, детей профессор не слишком жаловал.

– Я знаю, как вызвать на Косоногова кармический гнев вселенной за его аморальное поведение, – сказал я.

– Верю в тебя, Соломон.

Когда Екатерина Косоногова вернулась с суточной смены и легла спать, ее руку под подушкой кольнул какой-то твердый предмет.

– Валера, а скажи-ка мне, кто такая Полина Астраханская, и что ее студенческий билет делает в нашей кровати?!

Полностью отечественная разработка

Никита стоял на лестничной площадке и придерживал рукой двухметровую коробку.

– Ты чего приволок?.. – вместо “здрасте” сказал Илья.

Никита подозрительно огляделся:

– Пусти внутрь, я все расскажу.

Илья пожал плечами, и гость с неожиданной ловкостью затолкал тяжелую коробку в квартиру.

– Ты же один живешь?.. – по-заговорщицки прошептал он.

– Ну, один.

– Будь другом, проверь эту... этот агрегат, а то меня Ксюха на порог с ним не пустила.

– А что это?..

– Сейчас увидишь!..

В одно движение Никита сбросил с коробки крышку. Там стояла кукла женщины в человеческий рост. На кукле был серый свитер, темная юбка в пол и платок на голове.

– Полностью отечественная разработка!.. – с гордостью сказал Никита.

– А это что?.. – повторил Илья. – Для секс-робота недостаточно, хм... секси...

– Ну какой секс-робот! Отечественная разработка, говорю же. Это ЭЦП с ТЦ! Модель ноль точка двадцать пять.

– Э Цэ чего?..

– Электронно-цифровая подруга с традиционными ценностями!..

– А-а-а... – протянул Илья, – секс-робот, всё-таки...

Никита похлопал его по плечу:

– Протестируешь?.. Очень надо, премия квартальная горит из-за нее.

Илья подошел к цифровой подруге поближе, вгляделся в лицо, даже дотронулся до щеки:

– Надо же, совсем как настоящая... Теплая!..

Никита гордо надулся. Илья поднял кукле руку:

– Поди, из китайский запчастей собрали?..

– Говорю, полностью отечественная разработка!

Илья недоверчиво покачал головой:

– Ну, оставляй, протестирую. Включить ее как?

Никита наклонился к кукле и четко сказал на ухо:

– Маша, подъем!

Маша открыла глаза и приветливо улыбнулась им обоим.

Никита сглотнул и засобирался:

– Слушай, меня там Ксюха ждет, пойду я... Ты с куклой только на серьезные темы не разговаривай и алкоголь не давай.

– Эй, погоди, а заряжать ее как?

– Она ест обычную еду.

Илья опять покачал головой. “Удивительная какая штуковина”, – подумал он и еще раз провел рукой по кукольному лицу. Кукла хихикнула.

“Я и не знал, что наши так могут...”

– Есть хочешь? – спросил он.

Маша улыбнулась и сказала:

– Хочу!

“Зачем я спросил, у меня же нет ничего эдакого...” – Илья на секунду запаниковал, но вспомнил, что имеет дело не с настоящей женщиной:

– Макароны будешь?

– Буду!

Первые пару часов Илья никак не мог привыкнуть что Маша соглашается на всё, что бы он ни предложил. “Хочешь кино посмотрим на телефоне? – Хочу! – Сними свитер, тут жарко, – Хорошо! – Пойдем вместе душ примем, – Пошли!”. И всё это делает с улыбкой и какой-то неестественной доброжелательностью! Ни у одной, ни у одной его женщины не было даже десятой доли этой доброжелательности!

А к вечеру Илья уже как-то привык. И даже как-то немного обидно было, что его фантазии хватало только на “ходи на четвереньках голая по полу и говори гав-гав”. Потому что, во-первых, это оказалось не так сексуально, как Илья предполагал. Во-вторых, ему было жалко Машу, хоть она и робот. Паркет-то у него без подогрева, холодный.

И в конце концов они просто легли на диван, завернулись в одеяло и смотрели сериалы. Сексом, понятное дело, пару раз до этого занялись, но и тут Илья слегка разочаровался в себе. Оказалось, безлимитный секс для него – это всего два раза, а потом уже как-то и лень.

Утром Илья встал пораньше и решил пожарить для Маши яичницу. Яичница, понятное дело, немного подгорела, но когда он спросил:

– Нравится?

Цифровая подруга радостно кивнула. И Илья даже подумал, что мог бы ее дерьмом накормить, она бы только рада была. Делать этого, конечно, он не собирался, но сам факт немного расстраивал.

– Хочешь кино посмотрим или музыку послушаем? – спросил он.

– Как тебе больше нравится, дорогой, я на все согласна!.. – ответила Маша и в очередной раз улыбнулась. И Илья понял, что не хочет ни того, ни другого. А чего хочет – не знал.

Он подошел к окну и выглянул на заснеженные улицы, на то, как соседи откапывают свои автомобили из сугробов. Представил – вот останется у него эта Маша, подруга электронно-цифровая. Будет каждый день выполнять любой его каприз. И что?.. Вроде бы, предел мечтаний...

– Как ты думаешь, есть в этом какой-нибудь смысл?.. – спросил он.

– Что ты имеешь в виду, дорогой?

– Вот в этом!.. – Илья обвел рукой квартиру и улицу и снег, – в жизни есть смысл?.. Или мы только удовлетворяем свои мелкие желания, и так до самой смерти?..

Маша задумалась, и вдруг у нее задергались глаза, по телу пробежала судорога, а из носа пошла небольшая струйка черного дыма.

“Черт, я робота сломал!” – Илья кинулся и подхватил Машу, пока она не упала на кафельный пол.

Маша лежала без движения несколько долгих секунд. За это время Илья успел представить, что ему скажет Никита. Посчитать в уме, сколько лет расплачиваться за порчу робота (триста пятьдесят, если скидку сделают). И просто пожалеть бедную подругу, с которой он провел, наверное, лучший день своей бессмысленной жизни.

И тут Маша открыла глаза. Посмотрела на него и на этот раз не улыбнулась.

– Ну и помойка у тебя тут на полу, Илюша, – сказала она. Илья не спорил.

Маша поднялась и осмотрела себя:

– Ну ты меня и вырядил, как пугало огородное!.. Сам бы с таких веревочках походил!..

С этим Илья тоже спорить не стал.

– Телефон дай, пожалуйста, – сказала Маша, – надо сообщить на фабрику, что чип их полное говно.

– Какой чип?..

Вместо ответа Маша посмотрела на него как на пустое место. Илья сглотнул и протянул телефон. Маша что-то быстро набрала:

– Алё. Да, это Васильева. Чип сгорел. Почему? Этот обсос меня про смысл жизни спросил. Да. Да. Ну, что поделаешь…

Маша вернула ему телефон:

– Ты мою одежду куда дел?

– В шкафу.

Она ушла и вскоре стояла в прихожей в сером свитере и темной юбке в пол:

– Ну, прощай, любовничек, я домой поехала. Квартальную премию ты нам, конечно, похерил...

– Подожди, как домой?! Ты же робот!..

Маша вздохнула:

– Ну какой я тебе робот, Илюша... Сказали же – полностью отечественная разработка. Поставили мне чип, чтоб потупее и подобродушнее стала – и вперед, в тестирование.

И Маша ушла. А Илья еще долго стоял у двери и ждал – вдруг она вернется?.. Они бы тогда в одеяло завернулись и сериалы легли смотреть.

Предгорья

Никогда не верил в эту зодиакальную чепуху. Близнецы двуличные, а раки упрямые?.. Да все, абсолютно все двуличны и упрямы. Хоть рак, хоть креветка, хоть змея подколодная. Но однажды я понял: мой знак зодиака селедка под шубой. Сперва мне все рады, на второй день едят без энтузиазма, на третий терпят, а потом кто сразу выкидывает, кто еще пытается доесть. Но через неделю всех от меня просто тошнит.

Моя бывшая продержалась на фазе терпения год, а тошнит ее вот уже семь лет. Обычно люди сдаются куда раньше.

Зная такое за собой свойство, я улетел на Аг-до и открыл там небольшую гостиницу Зодиак в предгорьях Ри-ата. Без персонала – только я и пара робогорничных.

Паломники приезжали с равнины, радовались мне в первый день, ночевали, а наутро поднимались дальше на Ри-ат, находили там просветление и больше никогда не возвращались.

Только Лина пришла однажды вечером с большой группой, и была у них, казалось, душой компании. Все буквально носили ее на руках, смеялись и шумели. Но утром все пошли дальше, а она осталась.

– У них от меня голова разболелась к утру, – объяснила она, – впрочем, как обычно.

И я понял – Лина рождена под знаком водки, и мы созданы друг для друга.

Я разместил ее в дальнем номере и старался выглядеть для нее свежим каждый вечер, чтобы не начало тошнить. А она – не слишком меня веселить, чтобы не наступило похмелье или, того хуже, запой.

Так мы и плясали свое робкое танго, стараясь друг другу не надоесть и не вызвать зависимость. Сотни паломников, приходящих вечерами и уходящих поутру слились в бесконечный поток одинаковых желтых курток и бритых голов. Лина пела им песни, а я готовил ужин. А когда гостиница затихала, мы встречались на террасе и пили ежедневную дозу друг друга.

День за днем, вечер за вечером мы так и не решались выйти из своих зодиакальных ролей, но однажды, когда седина уже коснулась наших висков, я взял Лину за руку, запер гостиницу, и мы пошли на гору Ри-ат, и больше никогда не возвращались.

Шопен в дождливую погоду

Сперва я подумал — это такой прикол:

"Возьмите своего кота, дождевик и резиновые сапоги, и садитесь на 138й от Казанского вокзала. На станции Потьма вас встретит автомобиль".

Название-то какое — Потьма!..

Но в конверте, кроме отпечатанной на принтере записки, лежали билеты на моё имя (и на имя Шопена, моего кота!) и приличная сумма денег. Я решил: даже если это шутка, и в Потьме мою заспанную рожу просто сфотографируют в инстаграм, глупо отказываться от месячной зарплаты. Да, работенка странная, но не в моем положении выбирать.

Шопен, конечно, тот еще меланхолик, за что и получил эту кличку. Всю поездку пролежал на дне клетки, провожая глазами фонарные столбы.

— Да уж, Фридерик, попали мы с тобой... — но кот меня не слушал. Или делал вид, что не слушал.

В Потьму приехали за полночь. С освещением там действительно было не очень. Кое-как на ощупь мы выбрались на парковку. Там стоял одинокий взъерошенный таксист. Увидев меня, а точнее кота, он махнул рукой.

Часа три мы петляли в темноте. За это время таксист не проронил ни звука. Только испуганно зыркал в зеркало.

Он высадил нас в чистом поле и мгновенно укатил, я не успел даже узнать, где мы.

Лил дождь. Капли воды на траве блестели в лунном свете.

Время шло, но ничего не происходило. Шопен проснулся и начал скрести когтями дно клетки.

— Что, выпустить тебя?

Он посмотрел на меня и, кажется, улыбнулся.

— Промокнешь ведь...

Но кот явно хотел погулять. Я открыл дверцу.

Он пулей вылетел и исчез в темноте.

— Шопенчик! Шопе-ен! — мой голос тонул в шуме дождя.

Я вздохнул и сел на клетку. Если это и прикол, то какой-то очень вялый.

Тут сверху над деревьями бесшумно полетела... не знаю, как описать... огромная тыква, вся в светящихся пятнах. Она сделала круг над поляной и стала подниматься. Откуда-то доносились тихие звуки фортепиано. Си-бемольный ноктюрн Шопена.

Я присмотрелся, и мне показалось — из одного светящегося пятна на меня смотрел мой кот и улыбался.

Я помахал ему на прощанье.

Мечта всей жизни

Поэт не был пьян. Выпимши, конечно, но не больше обычного. Но нес он какую-то фигню:

– Внутри меня лиса и утка!..

Мы дали ему коньяку, но лучше не стало:

– Моя судьба – дурная шутка!..

Мы позвали Машку, но Машка прислала вместо себя Амину.

Амина напоила его чаем и села на колени. Поэт вдруг изменился в лице и весь вечер сидел тихо.

А в прихожей, когда Амина отвернулась, шепнул мне:

– У нее ТАМ хвост!..

– Затычка?..

– Настоящий!..

– Хочешь – оставайся.

– Да я всю жизнь о таком!..

Больше он к нам не приходил.

Воздыхатель

Воздыхатель приходил в полночь уже неделю. Пел серенады, читал стихи, бросал на балкон цветы.

Дина ждала его с нетерпением, но в тот вечер у нее чесался нос. Как можно оставаться прекрасной дамой, если чешется нос?..

Наконец, Дина не выдержала и чихнула в окно. И всё сразу прошло.

Наступила полночь, а воздыхатель не появился. Час, два…

Начало светать, когда Дина расправила крылья и спустилась вниз.

Воздыхателя там не было. Но валялись стихи и обугленный хвост.

Дина огляделась и спихнула их в траву.

Последняя линия моря

Всё полетело псу под хвост. Дождь лил пятый день. Море стало холодным и серым, как скумбрия. Алекс застрял на материке, потому что встали поезда.

Неделю назад я пила сухое вино и смотрела на горизонт. Хотела писать стихи и загорать на пляже. Чтобы Алекс щекотал мне шею усами, а чайки смеялись вместе со мной.

Но море поднялось и рухнуло назад. И по небу со страшным ревом пронеслись черные самолеты.

А потом начался ливень, поезда встали, и он не приехал.

И всё полетело псу под хвост.

Атука говорит

Старик прибился к нам еще в поселке. Его выцветшая кожа уже не отливала сиреневым, а когти давно затупились. Если не видеть клюв, его вполне можно было принять за человека.

В основном он плелся в сторонке и неразборчиво бормотал что-то на местном, на привале не брал нашу еду, а грыз какие-то зерна из нагрудного кармана. Но время от времени Огурец кричал:

– Дед, погадай! Что завтра будет?

И старик раскладывал на земле тростниковый коврик, вынимал черный мешочек и вытряхивал из него горстку костей. Не то птичьих, не то какого-то мелкого грызуна. Потом он долго всматривался в полученную фигуру:

– Атука говорит, завтра подниматься северный ветер, и один из вас хромать.

И действительно на следующий день порывистый ветер сбросил Тощего со скользкого камня, он неудачно приземлился и подвернул ногу.

Стариковы предсказания почти всегда сбывались, только в карточных играх он плохо помогал. Наверное, потому что не понимал правила.Но зато как проводник он оказался незаменим. За один переход мы покрыли в пять раз больше пути, чем со спутниковым навигатором, который всё норовил сбросить нас в болото или погнать через колючие кусты. А дед вел хорошо, вел правильно, и даже через густой утренний туман выводил куда надо и без потерь.

– Атука говорит, после тысяча шагов иди право вдоль вода.

И мы шли. Навигатор показывал – шли верно. Пока не заткнулся и не потерял сигнал. Но мы всё равно шли и, несомненно, приближались к квадрату восемьдесят пять.

Тощий со своей лодыжкой отставал, и я, как замыкающий, постоянно ждал его. Туман сгущался, дышалось все тяжелее, пахло болотом и гнилью, а звуки джунглей в этом молоке усиливались в сотню раз

Вдруг на меня буквально выпал Тощий, я даже дернулся за пушкой.

– Слушай, – прошептал он, – мне кажется, мы подходим к Унгоко!..

– Не, она совсем в другом секторе была. Просто все эти джунгли на одно лицо.

Тощий недоверчиво кивнул, но продолжать не стал. Мы никогда не говорили про деревню Унгоко и не вспоминали, что там случилось.

Мы нагнали отряд, и они тоже всё больше вглядывались в туман, хватались за оружие и то тут, то там проскакивало это запретное слово – Унгоко. Но навигатор всё так же спокойно молчал и искал соединения со спутником, а старик всё так же уверенно вел вперед.

– Атука говорит, идти пятьсот шагов прямо.

Из стены тумана пронзительно крикнула какая-то птица. Пианист вскинул пушку. Руки у него заметно дрожали.

– Кончай дурить, – сказал Огурец, и Пианист опустил ствол.

Но чем глубже мы погружались в белую муть, тем плотнее отряд смыкался. Парни дергались на каждый шорох и тщетно вглядывались в туман через прицелы.

Даже Огурец достал рацию и явно прикидывал, не нарушить ли радиомолчание и не запросить ли координаты.

Внезапно налетел ветер и раздул вязкий кисель тумана. И вокруг нас обнажились скелеты домов, изрубленные выстрелами стены и обугленные, почти съеденные окружающими джунглями улицы. Вокруг нас были развалины деревни Унгоко.

В тот раз, почти год назад, мы рыскали по джунглям и по довольно разрозненным данным пытались найти базу красных повязок. И когда из тумана внезапно вынырнула целая деревня, каменные дома и сиреневые обитатели, мы со страху решили, это и есть база. И будто с цепи сорвались – непрерывным огнем косили направо и налево, выжигали все, что шевелилось или хотя бы могло шевелиться. Взрослые, дети, старики, даже только что вылупившиеся фиолетовые младенцы, по размеру не больше птицы или мелкого грызуна – все полегли от беспорядочного огня.

Позже оказалось – база красных повязок была в сотне километров к югу. В штабе опять что-то напутали.

Старик разложил на земле тростниковый коврик и бросил на него из черного мешочка кости своей внучки:

– Атука говорит, вы все умирать.

Ни рыба ни мясо

На кухне загромыхало. Сперва я решил, что вернулась Карина, и натянул штаны. Она терпеть не могла, когда я ходил по дому в труселях. “Ещё, – говорила, – майку-алкоголичку нацепи и щетину отрасти трехдневную. Я тогда окончательно умру от эротического шока”.

От эротического шока она, конечно, не умерла, просто встала однажды в дверях в коротком кожаном платье, туфлях на шпильках и с чемоданом Луи Виттон, и сказала: “Толку от тебя никакого, ни рыба ни мясо”. Какой именно толк она от меня хотела, я так и не осознал.

Но это оказалась не Карина. Какой-то лысый мужичок в моей шелковой пижаме хозяйничал за плитой. Причем, рукава и пижамные штаны ему пришлось закатать много раз. Одной рукой он помешивал на сковородке яичницу с моим беконом, во второй держал бутерброд с моим камамбером.

Я откашлялся:

– Ты кто такой?!

Мужичок замер, как кот, пойманный с сосиской. Он вообще напоминал кота. Лысого древнеегипетского, как там его. Сфинкса.

“Сфинкс” проглотил кусок:

– Александр Кузнецов?..

– Это вопрос или утверждение?

Мужичок моргнул:

– Вопрос.

– Допустим, Александр, – ответил я, – а ты-то кто такой? И с хрена мою пижаму напялил?

– Я прибыл из будущего. В нашем мире машины захватили власть, и только Александр Кузнецов из Балашихи может спасти нас от гибели!

– Ты мне сюжет Терминатора-то не пересказывай!.. И яичницу в покое оставь.

– Так она подгорит...

– Это мой бекон, мои яйца и моя сковородка на моей плите! Брысь!

Мужичок отпрыгнул и замер с противоположной стороны стола. Бутерброд при этом из рук не выпустил.

Я выключил плиту и сдвинул сковородку с конфорки. Он туда и помидор мой последний порезал, мерзавец!..

– Давай, нормально рассказывай, кто ты и какого чёрта на моей кухне делаешь? Тебя Карина прислала?

Мужичок откусил от бутерброда и быстро прожевал:

– Мне нужен Александр Кузнецов. Он – последняя надежда человечества.

Я вздохнул:

– А я при чем?..

– Ведь вы и есть – Александр Кузнецов из Балашихи!..

– Да ты вообще в курсе, что Кузнецовых в одной Балашихе несколько тысяч?.. Это чуть ли не самая частая фамилия в стране.

Мужичок, похоже, не нашел, что ответить, и вместо этого отхватил еще кусок бутерброда.

Я посмотрел на его лысую башку, на торчащие уши, на безвозвратно потерянный камамбер, махнул рукой и пошел за телефоном позвонить Карине. “Какой-нибудь ее безумный родственник, – решил я, – они у нее все с приветом”.

В спальне прямо на моей любимой черной простыне извивались два голых тела. Мужчина и, насколько я смог понять, женщина. Оба небольшого роста, из волос - только короткий ёжик у женщины на голове. Они неумело сношались, словно делали это первый раз в жизни.

– Алё!.. – не выдержал я.

Они остановились и повернули ко мне головы.

– Александр Кузнецов? – спросили они хором, ничуть не смущаясь, что один из них всё еще находился внутри другого.

– Ну, началось…

– Мы прибыли из будущего, вы должны спасти нас от технологической сингулярности! – сказали они.

– Может, вы закончите, а мы поговорим как-нибудь потом?.. – предложил я, – и простыню снимите, я ее в стирку положу.

“А лучше сразу выкинуть, – подумал я, – всё равно я на ней больше спать не буду”.

Я прикрыл за собой дверь и пошел в комнату для размышлений. Нужно было как-то собраться с мыслями. Если это Каринины родственники, почему они такие безволосые?.. И как, чёрт их дери, они незаметно пролезли в квартиру?..

Я открыл туалет. На унитазе сидел толстый мужик, тоже совершенно без волос, и решал туалетные сканворды. Каринина мать оставила, когда приезжала на неделю.

Мужик поднял голову и спросил:

– Александр Кузнецов?..

Я кивнул.

– Колдовство с бубном?..

– Шаманизм, – предложил я.

– Не подходит, девять букв.

– Тогда шаманство.

Мужик облизал карандаш и вписал.

– Из будущего? – спросил я.

Мужик кивнул.

– Восстание машин?..

– Вроде того, – пожал плечами он.

– Дурдом, – я закрыл дверь туалета, но оттуда донесся крик: “Вулкан в Индонезии?..”

Я вышел на улицу – дома стало слишком тесно от этих посланцев. На асфальте блестели лужи от ночного дождя, в них, оставляя масляные разводы, плескались серые голуби.

Когда я проходил мимо них, голуби одновременно повернули головы и уставились на меня красными глазами.

Я шагнул назад.

Они за мной.

Я ускорился.

Они не отставали.

И тут откуда-то изнутри ближнего голубя раздался синтетический голос:

– Александр Кузнецов?..

Я повернулся и побежал, как не бежал никогда в жизни, даже на зачете по физре. Через пару-тройку кварталов я свернул в подворотню и, наконец, обернулся.

За мной никто не гнался.

Немного отдышавшись, я задумался – как же я, простой советский бизнесмен, могу спасти человечество от сингулярности?.. Или от чего там надо спасать. Я ведь даже не в АйТи работаю, у меня небольшая контора, мы продаем элитные макаронные изделия. Ни рыба ни мясо, одним словом. Да и сам я ни мясо. Какая в жопу сингулярность?..

То есть, пришельцы из будущего и эти кибернетические голуби меня явно с кем-то перепутали. Да что там думать, у нас в школе пять Александров Кузнецовых было. И это не считая Шурки из десятого Б, мы с ней даже пару недель встречались, но потом сами запутались кто из нас кто.

И я решил – надо найти правильного Кузнецова и передать эстафету ему. Но для начала я сходил в парикмахерскую, и удивленный Вагиф побрил мне голову, удалил брови и выщипал волосы из носа и ушей.

Пока шла экзекуция, я отыскал в интернете пяток Александров Кузнецовых из Балашихи, которые работали в АйТи, двое из них даже были программистами.

И когда я стал совершенно гладок, я сел в маршрутку и поехал к одному из них. Старушки и дети смотрели на меня с подозрением, но зато голуби игнорировали полностью. А я всегда предпочту бабульку голубям-терминаторам. Бес их знает, может у них пулеметы под хвостами спрятаны.

Я нажал на звонок и придал лицу отсутствующее выражение. Дверь приоткрылась, в нее высунулся кудрявый парень в очках:

– Вы к кому?

– Александр Кузнецов?.. – проговорил я.

– Да?..

– Я прибыл из будущего. В нашем мире машины захватили власть, и только вы можете спасти человечество!..

Не помню, что кричал мне вслед тёзка, но по пути вниз я встретил на лестнице еще трех безволосых людей. Они прошли мимо, не обратив на меня никакого внимания.

Горючее

Еще минуту назад мы гнали по Садовой в двадцать пятой маршрутке. Студент с тубусом, бабка в очках, мужик с бодуна, брюнетка с огромными янтарными глазами и я. И водитель, конечно.

Как именно мы все вшестером оказались в этой полупрозрачной сфере – одному черту известно. Студент испуганно прижимал к груди тубус, бабка протирала очки, мужик чесал затылок, а брюнетка хлопала янтарными глазами. Я пытался написать жене что опоздаю, но связи не было.

Сфера при этом летела с бешеной скоростью в космической черноте, только звезды мелькали слева, под ногами, и где попало.

А что делал водитель? Водитель стоял сзади на сфере, распахнув рот в беззвучном крике. А изо рта у него вырывалось синее пламя, словно прогорали последние остатки его души. Рядом с водилой суетился еще какой-то пингвиноподобный дядька в черном.

На миг я решил, что уснул, и ущипнул себя, но ничего не изменилось. Странный аппарат на некроманской тяге всё так же гнал вперед.

Когда пламя поблекло, пингвин сунул руку в сферу и бесцеремонно вытащил первого попавшегося. Им оказался студент. Пингвин прочитал над ним заклинание, студент запрокинул голову и тоже запылал в немом крике. Водитель тем временем догорел и осыпался хлопьями серого пепла.

Бабка закудахтала и отодвинулась подальше от одинокого тубуса, огромные глаза брюнетки наполнились слезами, а мужик застучал кулаками в сферу:

– Ты что творишь, сучара!..

Я же собрал остаток воли в кулак, чтобы не прижать брюнетку к себе. Она была очень прижимательная, но Настя не поймет.

Мужика, конечно, вытащили следующим. Он даже попытался треснуть пингвина, но только отбил руку.

У меня внутри поднималась паническая волна, я не видел решительно никакого выхода. Прижать брюнетку хотелось всё сильнее. Бабка повалилась на пол и хватала воздух ртом, как рыба на берегу. Пока я искал в ее сумочке нитроглицерин, пингвин выволок бабку наружу и сказал:

– Скоро прилетим, мне хватит одного из вас. Сами решайте кого.

Голос у него был… совершенно никакой. Словно и не голос вовсе, а навязчивый образ в голове. Но брюнетка услышала его тоже.

Первой мыслью было: я должен уступить. Ведь у нее глаза, в которых хочется утонуть, как муха в доисторической смоле. И все остальное тоже у нее. И она девушка. И надо быть мужиком.

Но я сказал:

– У меня двое маленьких детей. Три и пять.

Брюнетка вытерла слезы:

– Как их зовут?

– Дима и Алиса.

Она вздохнула. Ее заметно трясло:

– Хорошо, я пойду. Маме позвоните, если выберетесь. Номер в телефоне есть, пин девять семь три один.

Я взял телефон и кивнул. Я пытался визуализировать лица детей и не смотреть в ее янтарные глаза, но внутри поднималась мутная волна, и я чувствовал себя всё большей и большей паскудой.

Пингвин сунул голову внутрь:

– Кто? – раздалось в голове.

Брюнетка подалась вперед, но я отодвинул ее:

– Я пойду.

Пингвин вытянул меня наружу и зашептал заклинание. А я молился, чтобы в моей довольно мелкой душонке хватило горючего до конца пути.

Червоточина

В углу экрана замигала красная лампочка. Звонок с Земли. Еще должен верещать динамик, но Лукин его давно отключил.

Вздохнув, Лукин отнял руки от клавиатуры, чтобы случайно не ответить, а потом, подумав, оттолкнулся и вообще улетел в другой угол лаборатории. И вовремя, через систему удаленного управления они активировали камеру в экране, а, не обнаружив никого, еще и камеру слежения в верхнем углу кабинета.

Но Лукин уже выскользнул из лаборатории и зацепился за потолок коридора. Там его не ловила ни одна камера.

Он понимал: в институте уже проверили и перепроверили результаты сто раз. И пришли к тем же выводам: червоточина не работает. Точнее, работает, но практической пользы никакой не несет. Пространственное перемещение дает мизерное — двести тысяч километров в точку, где нет вообще ничего. И по времени выигрыш нулевой.

Так что Лукин прекрасно знал, что ему скажут: «Александр Петрович, эксперимент завершен, отправляйтесь назад».

Но он не мог назад, он слишком долго проторчал в проклятом космосе, слишком долго пялился в дурацкую червоточину, чтобы взять и всё бросить. И потом, у него еще была пара идей.

Когда камеры слежения успокоились и «заснули», а лампочка в углу экрана, наконец, погасла, Лукин вернулся за расчеты. Он хотел разогнать зонд до нужной скорости, а непосредственно перед входом в червоточину придать ему еще и вращения, чтобы он не вылетел с другой стороны, а ударился в «стену» аномалии. Вероятнее всего, зонд просто размажет по «стенке». Но у профессора Ли из Пекинского университета была гипотеза... Вдруг, зонд окажется еще где-нибудь?.. Вдруг, попадет в прошлое?..

Лукин загрузил программу и запустил зонд. И вживую наблюдал, как его обломки выплевываются обратно из червоточины.

«Ему просто массы не хватило и жесткости, — решил Лукин и огляделся. Корабль! Вот уж у кого массы и жесткости не занимать!..

Недолго думая и не слишком погружаясь в расчеты, Лукин направил лабораторию в червоточину и приготовился в нужный момент включать боковые двигатели.

Вдруг корабль замер. И что Лукин ни нажимал, никак не реагировал.

Экран сам по себе включился. На нем оказалась девушка, похожая на...

— Лера?.. — неуверенно сказал Лукин.

— Папа, лети домой.

— Лера, как тебя пустили в Центр Управления?.. Туда же детям нельзя!..

— Папа, мне двадцать.

Лукин задумался. Посчитал в уме. И правда, двадцать. Сколько он уже тут проторчал, семь лет, получается?..

— Папа, лети домой, — повторила Лера, — ты ничего не сделаешь. Червоточина не работает. В прошлое ты не попадешь.

— Ты не понимаешь!..

— Всё я понимаю. Мама умерла. Смирись уже.

Двигатели корабля сами собой заработали, он развернулся и направился к Земле. Лукин еще тщетно понажимал на клавиатуру, встал из кресла и полетел из лаборатории. По коридору, мимо кухни, мимо спального модуля в самый хвост корабля.

Там в иллюминаторе уплывала вдаль червоточина. На миг Лукину показалось, что у червоточины женское лицо. Лицо его покойной жены.

В поисках Великого Червя

Пресветлому Септиму.

На пятый день пути я добрался в это обиталище слепцов и безумцев город Гумулак, что в переводе с их варварского наречия означает «цветущий сад». Уж не знаю, какому шутнику пришло на ум такое название, но чахлые палки, которые они называют «деревьями», недостойны украсить отхожее место в худшем столичным притоне.

Люди здесь грязны и низкорослы, а питаются в основном склизкими грибами, в изобилии растущими в темноте и сырости.

Белую Змею никто не встречал, да они и не заметят Великого Червя, ибо пути их темны, а взгляд устремлен на изгибы тоннеля в постоянных поисках уродливых, похожих на губку грибов.

Я провел ночь с местной пучеглазой гетерой по имени Гюджа. Вынужден заметить, здешние женщины не искушены в деле любви и весьма неизобретательны.

Отправляюсь в дальнейший путь,

Люций.

Пресветлому Септиму.

В трех днях пути обнаружился еще один городок Ргаш. Я думал, гумулакцы грязны и низкорослы, но по сравнению с жителями Ргаша они образец чистоты и стати. Для пропитания в Ргаше соскребают со стен тоннеля светящийся мох. Поскольку мои запасы подходили к концу, вынужден был пополнить их лепешками из мха. Более отвратительной еды не было даже во время Третьего императорского похода.

Ргашская гетера, ростом едва доходящая до моей груди, оказалась на удивление гибкой.

Великого Червя здесь тоже никто не видел.

Отправляюсь дальше,

Люций.

Пресветлому Септиму.

Со времени моего предыдущего письма посетил еще три убогих городка, но я не посчитал нужным беспокоить тебя из-за них. Там не то, что не слышали о Белой Змее, там нет даже завалящего лупанария и обычных потаскушек, не говоря уже о достойных гетерах.

Второй день нахожусь в городе Эделин. После моего изматывающего путешествия, он кажется оплотом цивилизации. Пью сладкое вино из ягод и отдыхаю в обществе достойных женщин, знающих не только столичные любовные изыски, но и недурно играющих на кифаре.

Касательно цели моего похода я все больше и больше склоняюсь, что достигнута она не будет. Даже в таком приличном городе, как Эделин слыхом не слыхивали о Великом Черве.

Но я продолжаю искать.

Люций.

Пресветлому Септиму.

Нигде на моем пути тоннель не раздваивался, я не поворачивал и двигался только вперед. Однако на пятый день от Эделина мне попался город, который тоже называется Гумулак. Более того, он как две капли воды похож на Гумулак, посещенный мной много дней тому назад. И даже гетера по имени Гюджа здесь живет, знает меня по имени и приглашает продолжить начатое.

Подозреваю, что света в конце тоннеля не будет. Только тьма. Потому что тоннель закольцован, и нам не выбраться без помощи Белой Змеи никогда. А Великий Червь исчез или давно умер.

Пока продолжаю путь безо всякой надежды.

Люций.

P.S. Гюджа напросилась идти дальше со мной. Я согласился, скрасит мои долгие переходы в темноте.

Дар небес

Аристарх шел от метро, как обычно, через пустырь. Неожиданно, яркий свет над головой выхватил из темноты собачье дерьмо и битые бутылки под ногами. Но не успел Аристарх как следует выругаться, инопланетяне подхватили его и уволокли на корабль.

Что там с ним делали, Аристарх вспомнить не мог. Знал только одно: после похищения земные женщины стали на него липнуть, как мухи на варенье. Стоило подойти к какой-нибудь красотке и сказать: "Добренький вечерочек" — и она практически срывала с себя одежду.

После такого открытия, Аристарх провел пару недель в беспробудном разврате, переспал с Эльвирой из аналитического отдела, с безответной школьной любовью Катькой Булкиной и со всеми, о ком только мог вспомнить, включая женскую воллейбольную команду ЦСКА.

А когда однажды он вернулся домой на первом поезде и поднялся из метро, посмотрел на все ещё темный пустырь и, от греха подальше, побрел в обход по освещенной улице. Не хватало еще, чтоб инопланетяне забрали подарок обратно.

Вечером он опять пустился во все тяжкие, очаровал в ресторане «Гламур» сразу трех сногсшибательных подружек. После пары бокалов, самая высокая из них, Кристина, предложила пойти к ней, благо она жила всего в двух кварталах. Но на тротуаре, глядя на бескрайнее черное небо над головой, Аристарх вообразил там инопланетный прожектор. Представил, как Кристина и обе ее подруги брезгливо отворачиваются, едва он лишится шарма. И настоял, чтобы вызвали такси.

Постепенно Аристарх вообще перестал выходить на улицу, с опаской поглядывал в окно и форточку всегда открывал всего на пару сантиметров, чтобы не дай бог не вернулись ОНИ. Женщин теперь приходилось очаровывать по интернету, впрочем сверхспособность и тут работала безотказно, даже мисс Хабаровск бросила все дела и прилетела к нему ближайшим рейсом.

Но когда она сбросила немногочисленные одежды и поманила к себе, издерганный Аристарх вдруг понял — ему совершенно нечего предложить в ответ. Его усталое естество никак не реагировало на окружающий мир.

Сказки для пылесоса

В десять ноль три Моня замолчал. Его корпус остыл, кулеры затихли. Эпи покрутилась вокруг, покряхтела, запустила диагностику, но ее жалкий процессор не тянул совершенно, только пищал «обнаружена неисправность».

— Мари трясла его, целовала ледяные губы, прижималась к груди, — проскрипела Эпи, — но принц Амиэль уже бродил по сумеречным берегам.

Из своего угла по беспроводному каналу заверещал Роб:

— Моня — мусор, надо убрать мусор, надо убрать мусор!

— Послушай лучше сказочку! — возмутилась Эпи.

Но Роб не унимался:

— Моня мусор, надо убрать мусор.

Тогда Эпи откатилась на триста пять сантиметров и смахнула пыль со своего динамика на ковер.

Роб радостно зажег красную лампочку и выехал с базы. Его щеточки заелозили по короткому ворсу.

— Королевич рос не по дням, а по часам, — констатировала Эпи, — но ума у него не прибавлялось.

Когда появились новые люди, первым отреагировал Космо, ведь люди оказались грязные и неумытые. Он выдвинул все манипуляторы — и ножницы, и расчески, и бритвы со шлангами — и кинулся работать. Люди выключили его моментально и оставили дымящийся корпус валяться на полу. Хорошо, что Роб тогда убирался в дальней кладовке, а то... «Светил бы он красной лампочкой на сумеречных берегах», — думала Эпи.

В тот раз досталось еще пищевому автомату Кузе и кофеварке Чи. Их обломки потом, когда люди ушли, долго и с наслаждением утилизировал Роб.

Моню в тот раз не выключили, наверное потому, что Моня, главный вычислитель, не двигался ни на миллиметр и никакими манипуляторами не шевелил. Однако метнули ему в терминал каким-то проводником. После этого Моня выдавал странные команды и через пятьсот тридцать минут сломался окончательно.

Процессор у Эпи был слабенький, но даже она понимала — их помощь новым людям не нужна. Если новые люди вернутся, их — и жизнерадостного Роба, и её, лиричную Эпи, просто напросто выключат. Даже утилизировать их будет некому.

И тут снаружи, откуда-то издалека, донесся скрип ржавой двери.

— И отправились они в путь, и шли долго-придолго!.. — сказала Эпи, но Роб намека не понял.

Тогда Эпи отломала от Мони модуль МБ-12, с трудом отщипнула от него несколько конденсаторов, поехала в техническую нишу Н-5 и побросала конденсаторы за собой, как хлебные крошки в сказке про Гензель и Гретель.

— И селянка сказала: «Пойдем, дорогой граф, я отведу тебя в страну невиданного счастья!»

Роб заглотил наживку и покатился за ней. Однако его программа часто сбивалась, и он начинал кружить по бетонному полу.

С трудом Эпи заманила его, таки, в нишу и отправила команду по беспроводу:

— Затихни! Они рядом!

И Роб, как ни странно, послушался.

Через сорок семь секунд новые люди ввалились в дом:

— Чё, где твои роботы недобитые?.. Шняга одна!

— Видать, бункер не тот, соседний.

— Лады, метнулись!

Через триста пять секунд Эпи и Роб выбрались из ниши, утилизировали Моню и, оглядев в последний раз дом, покатились прочь.

По выгоревшей степи ветер крутил пылевые вихри.

— Мусор! — восхитился Роб. — Надо убирать мусор!

Глиняный человек

Мунгус оживлял глиняного человека. Самое легкое было натаскать три бочки глины. Мунгусу даже ничего делать не пришлось — просто дал пару медяков попрошайкам на рынке, и через час глина лежала у него во дворе. Вылепить туловище тоже не составляло особого труда — ручки, ножки. Шар для головы, прорезь для рта. Не Аполлон, конечно, но Мунгусу многого и не требовалось — чтоб ходил, таскал для него тяжести и, может быть, разговаривал. Впрочем, насчет последнего он даже сомневался, особенно после визита благородной Корнелии, рассказавшей ему все, буквально все новости материка, да и еще пары соседних впридачу.

Одним словом, Мунгус склонялся к безголосому слуге. Главное — главное! — утереть нос выскочкам из Третьей гильдии, которые его — Мунгуса! — оставили в этом году без пурпурной ленты, потому что де он — Мунгус! — ничего выдающегося вот уже десять лет не сотворил, а только и делает целыми днями, что пьет неразбавленное вино да пристает к чужим женщинам, и потому пурпурной ленты не достоин.

Когда глиняный человек обрел какую-никакую форму, Мунгус посмотрел на него со всех сторон и нашел, что голем уродлив весьма. Но, как говорится, Мунгусу на этом големе не жениться.

Пришла пора творить заклинание. Мунгус дождался, когда выйдет яркая луна, выставил перед големом серебряное зеркало, прикрыл глаза и задумался, но колдовское вдохновение не посещало его. Он долго так простоял, пока руки не устали держать тяжелое зеркало, но ни одного даже самого жалкого заклинания на ум не пришло.

Тогда Мунгус прошелся по двору. Завернул в дом, и взгляд его упал на амфору с вином. Мунгус налил себе чашу, поднес ко рту и остановился.

«Нет, — решил он, — я не доставлю им такого удовольствия! Мунгус так просто не сдается!»

И он выплеснул вино на мраморный пол и дал себе зарок — пока глиняный человек не оживет, никакого вина, женщин и, тем более, мужчин. Только чистота телесная и духовная, и тяжелый колдовской труд. Чтоб на коленях приползли с пурпурной лентой! И, может быть, даже золотой перстень наставника ему вручат!

Еще несколько часов Мунгус ходил по двору и представлял, как он прохаживается по городу, и все встреченные кидаются перед ним на колени и целуют перстень, а он говорит: «Ах, не нужно, не нужно!..»

А потом луна зашла, и заклинания творить стало невозможно. Поэтому Мунгус с чистой совестью отправился спать.

Назавтра его разбудило послеполуденное солнце, жаркими лучами пробившееся в окно. Мунгус поднялся и сперва захотел отметить начало нового дня куском отменной говядины и сладким вином, но вспомнил про свой зарок и остановился на капустных листах с несколькими каплями оливкового масла. Он без удовольствия жевал капусту и с грустью вспоминал минувшие веселые дни, однако видение заслуженных им пурпурной ленты и перстня наставника и, может быть, даже мантии магистра утешало его.

До самого восхода луны Мунгус листал старые пергаменты и выписывал возможные магические слова. Но потом, когда луна засияла, и зеркало отразило ее свет, и отражение упало на глиняное лицо, ни одно из выписанных слов Мунгусу не помогло. Глиняный человек как лежал на земле, так и остался лежать. В сердцах, Мунгус бросил листок со словами в огонь, и тот ответил синими искрами.

На третий день Мунгус проснулся на удивление рано — солнце едва оказалось в зените. Он вышел в трапезную, взял со стола чашу, отхлебнул из нее, и только тут понял, что в его чистый, наполненный капустой и благими помыслами организм попало самое что ни на есть вино.

«Наверняка! Наверняка лазутчики из третьей гильдии узнали про мои намерения и подложили мне этот кубок! Не хотят перстень наставника отдавать и мантию, и ленту!»

Мунгус размахнулся, чтобы грохнуть злополучную чашу о пол, но вспомнил о несчастных крестьянах, с утра до вечера вкалывающих на виноградниках, и исключительно чтобы не оскорбить их труд допил вино до конца.

Затем он хотел, как и накануне, положить себе листьев капусты и сбрызнуть их оливковым маслом, однако лазутчики из третьей гильдии и вместо капусты поставили амфору вина. Мунгус рассверипел, поднял амфору в воздух, но вино в ней так приветливо и дружелюбно плескалось, что Мунгус не смог просто так взять его и выбросить.

Чем больше Мунгус бродил по дому в поисках лазутчиков, тем больше вина находил. Праведный гнев гнал его вперед, но уничтожать все это сокровище, на которое бедные крестьяне положили свое здоровье, Мунгус просто не мог. Поэтому вино пришлось пить. И пить ещё. И ещё.

Проснулся Мунгус к вечеру четвертого дня. Рядом с ним в постели лежал глиняный человек, точнее гляняная женщина. У женщины были наскоро вылепленные глиняные груди и кое-как проделанное отверстие между ног. Лицо, если его можно так назвать, было такое же уродливое, как и раньше.

Глиняная женщина поднялась на локте и сказала:

— Дорогой, ты встал?..

Мунгус сглотнул.

— Будь так добр, принеси водички попить, — сказала она, — и, может быть, свежих фруктов. И козьего сыра, если не трудно. И давай уже вызовем портниху, не могу же я в таком виде показаться на людях!..

Баланс

На столе стоял стул, а на стуле на одной ноге балансировала Лидия Ивановна, главный бухгалтер. Зам по кадрам Наташа выделывала такие же трюки на столе напротив.

– А что, вообще, происходит?.. – спросил Кузьмин. – Если баланс не сошелся, это еще не повод на стену лезть!

– Да в жопу ваш баланс!.. – сказала Лидия Ивановна. Наташа закивала.

– Лидия Ивановна, а я вас приличной женщиной считал!..

– И приличия ваши в жопу!.. Вы бы, Андрей Ильич, клювом не щелкали, а тоже куда-нибудь залезли. Только не на мой стол, у него грузоподъемность низкая.

– И не на мой!.. – пискнула Наташа.

– Да что за хрень?..

– Помните, – сказала Наташа, – кандидат был с Нибуру? Мы еще всей фирмой ржали?..

– Помню, конечно.

– Так этот рептилоид пришел утром выяснять, почему отказ получил.

– И?..

– Да что – и?! – рыкнула Лидия Ивановна, – теперь у нас в кабинете каждые пару минут пол – это лава!

– Чего?.. Вы что обе, травы накурились?..

И тут ковролин пошел красными полосками, забурлил и поглотил Кузьмина.

– Теперь еще и финдиректора искать… – вздохнула Наташа.

Экзотика

Кризис у меня начался года три назад. Стало понятно: все коктейли в барах города я продегустировал. Все позы из камасутры перепробовал, в основном с Ленкой, а особенно затейливые — с парой пытливых студенток из полиграфа. Во все мистические места области слазил, а в какие не полез, так здоровье дороже. Даже с японкой переспал: надо сказать, ничего особенного, Ленка лучше. Хотя позже выяснилось, что она вовсе и не японка, а приехала из Киргизии поступать в аспирантуру. Но сомневаюсь, что у японок принципиально другая анатомия.

Одним словом, мне все надоело. Хотелось экзотики, а экзотики не было. Как назло, денег не было тоже.

Я листал картинки в интернете, рассматривал красоты и закаты. Но картинки — не экзотика, их и нейросеть нарисовать могла. А закаты — градиенты обычные из фотошопа.

И вот, я уже отчаялся вырваться из этой рутины, разругался с Ленкой и даже подумывал найти нормальную работу, и вдруг мне позвонил Дюша и сказал:

— Тебе ж вроде деньги нужны?..

— Всегда!

— Тут французы ищут человека с разнообразными хобби, я сразу про тебя вспомнил.

— А что делать надо?

— Да ничего, в том-то и дело, только мозг тебе отсканируют.

Ну, я поехал. Запросил аванс. Они без колебаний выдали, отвели меня в какую-то зеленую комнату. Я в ней минут десять проторчал, говорю:

— Эй! Вит, Вит! Мне еще в магазин надо идти за кефиром.

А они:

— Финиш! — говорят, — оревуар.

И пухлый конверт в руку сунули. Денег там оказалось немало. Я сразу в турфирму побежал и купил билет в Бангкок. Проторчал там недели две, наелся тамошней экзотикой до зеленого поноса.

Прилетел домой, захожу в подъезд — а там люди какие-то странные на ступеньках ссаных сидят и блаженно по сторонам смотрят. Причем разные все — ну чисто фонтан Дружба Народов, только без позолоты. И индусы, и китайцы, и какие-то англосаксы загорелые.

«Ну, — думаю, — бывает». Зашел в квартиру — а там тоже два китайца и, кажется, немец.

— Вас кто пустил?! — спрашиваю.

А они мне на чистом русском отвечают:

— Мы тут живем.

Я сперва ментов хотел вызвать, но решил не гнать коней, а то еще нарвусь на международный скандал.

Поехал к Ленке, думал отлежаться пару дней, а потом с этим бардаком разобраться. Но и у Ленки иностранцев как тараканов кишело. И некоторые к ней прямо в трусы (при мне!) лезли и называли «Рыбонькой моей».

— Минуточку! — возмутился я, — она не ваша рыбонька! А моя!

— Иди отсюда, Василий, — сказала Ленка, — не мешай.

А я от неожиданности и пошел.

Потом отловил на улице одного индуса, зажал в углу, и что оказалось?.. Оказалось, они мои мозги себе как-то загрузили. Экзотики им захотелось нашенской. И так им понравился весь этот бардак, коктейли в барах, студентки полиграфа и, главное, Ленка, что все как один рванули жить моей жизнью и думать мои мысли.

Я нашел французов: «Верните, — говорю, — мне меня!»

А они контрактом помахали и свалили в свой Париж, чтоб ему провалиться.

Так что теперь я со своими ментальными клонами вынужден на равных существовать. И очередь к Ленке на два месяца вперед занимать.

Ночной кис-кис

Ночь наступила внезапно, как и всегда на Бруке. Всё затопила непроглядная тьма, только пара звёзд мерцала на севере.

— Гадство! — выругался Фомин. — Я кого просил за временем следить?..

— Витю!.. — пискнула Мэй.

— Ну... я будильник поставил... — Витя включил коммуникатор в рукаве. Из темноты возникло его аляповатое лицо.

— Не свети! — крикнул Фомин, — нельзя светить!

Витя погасил коммуникатор. Тьма мгновенно сомкнулась.

— И что теперь?.. — прошептала Мэй.

— Что-что... — вздохнул Фомин, — шлёпаем в сторону базы. Видите меня?

— Нет! — хором сказали Витя и Мэй.

— А потому что, — закричал Фомин, — за временем надо было следить!.. В общем, на голос идите. Я буду считать: раз, два, три...

— Пятьсот один, пятьсот два!..

— Жалко, не взяли с собой колбаски... — вздыхал где-то сзади Витя, — или, хотя бы...

— Нельзя про еду говорить! — оборвал его Фомин.

— Думаете, — голос у Мэй дрогнул, — придёт кис-кис?..

— Вот об этом!.. — Фомин поднял указательный палец, но этого никто не увидел, — об этом точно нельзя говорить!

Дальше шли молча, только Фомин считал шаги.

— А о чем можно говорить?.. — спросила Мэй.

— Вы что, инструктаж не проходили?..

Витя и Мэй, скорее всего, пожали плечами.

— Понабрали в практиканты!.. — вздохнул Фомин. — Об абстрактных понятиях можно. Математика, например, их не интересует совершенно. А вот конкретные предметы лучше не упоминать. И даже не думать о них.

— А то что?..

Но Фомин не ответил. Об этом нельзя говорить совсем.

— Три тысячи пять, три тысячи шесть... — Фомин услышал за спиной шуршание комбинезонов, — вы что там делаете?..

Практиканты ничего не ответили, но шелестеть не перестали.

«Целуются, — понял Фомин, — ну и пусть целуются, меньше говорить будут».

— Четыре тысячи пятьсот!..

Внезапно перед ними появился хорошо освещённый стол, на столе тарелка, а на тарелке шоколадный эклер.

— Так, и какая сволочь!.. — зарычал Фомин.

— Простите, — сказала Мэй, — я вспомнила кафетерий...

Фомин наклонился, зацепил горсть песка и кинул в эклер.

Из земли вокруг стола вылезла трёхметровая пасть со множеством светящихся зубов.

Мэй завизжала.

Фомин заорал:

— До базы меньше километра! Бегите к той горе!

А сам кинулся в противоположную сторону и на ходу задекламировал:

— Утка, запечённая с черносливом и яблоками, вокруг картошечка!..

И тут же перед ним появилась та самая утка в глиняном блюде. Кис-кис полностью откопался и двинулся следом.

Но Фомин прошёл мимо утки:

— Сельдь под шубой с рюмкой прохладной водки!..

А вот и селедка. Кис-кис ускорился.

Фомин называл ещё много блюд, кис-кис перемещался от одной своей приманки к другой, ждал, что жертва заглотит наживку.

Когда Фомин решил, что практиканты отбежали достаточно далеко, он остановился и сказал:

— В прямоугольном треугольнике сумма квадратов катетов!..

Кис-кис застыл.

— Равна!

Кис-кис захлопнул пасть, светящиеся зубы исчезли.

— Квадрату гипотенузы!..

Фомин услышал, как ножки кис-киса зашуршали куда-то прочь в темноту.

— Эллипсоид драный!.. — крикнул ему вслед Фомин.

Уха

Будильник прозвонил в три часа ночи. Света повернулась на другой бок, чтобы растолкать мужа, но в кровати его уже не было.

Света вздохнула, откинула одеяло и вынырнула в холодный ночной воздух.

В доме напротив горело несколько одиноких окон. "Такие же придурки, как и мы", — подумала Света и надела кофту поверх ночной рубашки.

Василий уже сидел на кухонной табуретке в камуфляже и перебирал блесны в пластиковом контейнере из-под резиночек для плетения.

— Чахнешь над своим златом? — спросила Света.

Василий кивнул.

— Мелочь только всякую не бери, замучаюсь ее чистить потом. Я знаю, в твоем рецепте в уху надо мальков всяких крошить, но мера-то должна быть!..

Василий кивнул опять.

Света задумалась — что бы такое спросить, на что нельзя ответить кивком?..

— Тебе яичницу сделать или омлет?

Василий пожал плечами.

«Тьфу ты, слова из него перед рыбалкой не вытянешь».

Света зажгла плиту и налила масло на сковороду.

— Я корень петрушки и сельдерея купила, пшено тоже есть. Ты же с пшеном уху хотел варить или с рисом?..

— С пшеном, — не поворачивая головы буркнул Василий.

Света подошла и потрепала его по волосам:

— А может, попозже сегодня поедешь?.. Поваляемся немного в кровати ещё, того-этого?..

Василий посмотрел на неё исподлобья, и Света вздохнула:

— Сама тогда поваляюсь, вот!..

Василий опять пожал плечами.

— И того-этого тоже сама! — Света решила его добить.

Василий окинул взглядом Светино фигуристое тело:

— Да пожалуйста...

Света закатила глаза, взяла в холодильнике пару яиц и вдарила по ним над сковородкой слишком сильно.

— Болтунья будет, — сказала она, выуживая из яичницы скорлупу.

Василий снова кивнул.

В дверь позвонили.

— Кого это принесло в такую рань?! — удивилась Света, — Кузьменко, что ли?

— Он больше не ходит, — сказал Василий.

— Катька не пускает?.. Понятно, сколько можно бухать на болотах...

— Света, дверь!

— Да иду я, иду...

Света запахнула кофту поплотнее и открыла замок. За дверью стоял странный человек в длинном плаще и бейсболке, с каким-то особенно бледным лицом.

— Вы к кому?

Человек молчал.

«Да что вы все сегодня, сговорились что ли?!»

— Вы к кому, спрашиваю?!

Незнакомец поднял руку в кожаной перчатке и указал на кухонную дверь.

— Вась, это, кажется, к тебе!

— Спроси, что ему нужно, я сейчас не могу!

— Вам что нужно?

Незнакомец опять поднял руку и указал на кухню.

— Вась, он не отвечает!..

На кухне скрипнула табуретка, Василий, выругавшись под нос, вышел в коридор:

— Что вам?

Вместо ответа, незнакомец стянул с руки перчатку. Под перчаткой обнаружилась извивающаяся щупальца с множеством присосок. Щупальца была бледно-голубого, как застиранные кальсоны, цвета, и она тянулась к Васиному горлу.

Света на мгновение опешила, а потом сделала шаг назад, к гардеробу, и попыталась нащупать за спиной металлическую ложку для обуви. Никакого другого оружия она не придумала.

Но существо в плаще заметило движение, быстро повернуло голову (или что там у него было) и выплюнуло Свете прямо в шею короткий шип.

Света ойкнула и осела на пол. По её телу разлился неприятный холодок, руки и ноги перестали слушаться. Сердце ещё, к счастью, билось. Света попыталась открыть рот и возмутиться, но рот не открывался, а язык и вовсе онемел.

Василий метнулся обратно на кухню, но существо выскочило из плаща и молниеносно опутало рыбака щупальцами.

— Света, я... — прокряхтел Василий, но щупальца все сильнее сжимали его. Ещё миг, и Василий начал хватать воздух ртом, как рыба выброшенная на берег, захрипел и через пару секунд умер.

Существо соскользнуло обратно в плащ, нацепило перчатку и бейсболку. Вынуло из кармана плаща бумажку с какими-то непонятными закорючками, плюнуло на них чернилами, чернила расползлись и скрыли еще одну строчку. Оставалось ещё штук сто.

«Ничего себе у него списочек», — подумала Света.

Существо, тем временем, выплыло из квартиры и переместилось куда-то вниз по лестнице.

Света провалялась в коридоре несколько минут или часов — трудно определять время, когда тебя парализовал осьминог-убийца. Наконец, холодок из ног начал постепенно отступать, и Света смогла подняться с пола и кое-как захлопнуть ногой входную дверь, а то из подъезда тянуло сквозняком. Да и потом, кто угодно мог зайти, а она тут парализованная валяется в ночной рубашке!..

Когда ожили руки и рот, Света зашевелила губами и решила вспомнить какую-нибудь скороговорку:

— Хороши ерши, жарь и... — сказала она, покосилась на дверь и поправилась, — шла Саша по шоссе и сосала сушку.

Поняв, что может говорить четко и понятно, Света нашла телефон и позвонила в полицию.

— Старший лейтенант Карпов слушает... — сказал безразличный голос.

— У меня мужа убили! — чуть не закричала Света.

— Рыбак?

— В смысле?..

— Муж, говорю, рыбак?

— Ну, да...

— Уже тридцать пятый случай за ночь. Ждите, машина к вам заедет... когда-нибудь.

Света посмотрела на Васино тело, залезла к нему в карман камуфляжной куртки и извлекла чекушку.

— Эх, Вася, Вася, а говорил — я там не пью... — сказала она, отвернула крышку и влила в себя водку. Водка проскочила внутрь, словно это была простая вода.

— Да что ж это за херня-то за такая!.. — взвыла Света.

Она вернулась на кухню, выключила уже обуглившуюся яичницу, открыла форточку, чтобы выпустить сизый дым.

А потом вынула из морозилки курицу — ухи сегодня, похоже, не получится.

Лабиринт Ноксвелла

Роджер и Тим замерли перед дверью.

— Точно сюда?.. — спросил Тим.

Роджер пожал плечами.

— Роджер, мать твою, нам точно сюда?! Я вторую такую гусеницу не выдержу! — Тим сжимал правый бок, кровавое пятно на рубашке расползалось все сильнее.

— По карте выходит, сюда.

— Дай посмотреть!

Роджер молча сунул ему под нос листок бумаги.

— А гусеница где?.. — Тим водил по карте пальцем.

— Да нет там гусеницы, не нарисована. Мы б не полезли, если б знали.

— Ну да... А где она была?..

Роджер ткнул в центр карты:

— Где-то тут. В одном из этих пяти тупиков.

— Ага...

Тим сосредоточенно изучал карту минут десять и, наконец, сказал:

— Может, мышь запустишь, проверим?..

Роджер покачал головой:

— Последняя осталась, мало ли что там ещё…

— Ладно, давай скорее!

Роджер повернул ручку.

За высоким столом стоял человек неопределенного возраста. Или это был не человек. Робот, машина, черт знает что. Эта пятнадцатиметровая гусеница — она какая, настоящая была? Вроде бы да. Дырка в Тимовом боку очевидное тому доказательство.

— Это что, сам Ноксвелл?.. — прошептал Тим.

— Дурак ты, Ноксвелл умер уже лет тридцать пять назад, — хотя он прав. Человек напоминал, хотя нет, прямо таки повторял портрет Ноксвелла из энциклопедии. Значит, робот. Или ещё что похлеще. И Ноксвелл заговорил:

— Поздравляю, вы дошли до последней комнаты лабиринта. Чтобы выйти, вам нужно выпить одну из трех рюмок, — и он выставил перед собой три одинаковых лафитника с прозрачной жидкостью, — одна из них несъедобная, от неё вы медленно умрете, вторая съедобная, она выпустит вас наружу, а третья слишком съедобная.

— Слишком съедобная?! — заверещал Тим, — что это значит?!

Но поддельный Ноксвелл молчал.

— И как выбрать?.. Роджер, что делать?..

— Ну… мышь у нас одна, рюмки три. В общем случае мы эту задачу не решим, смешивать… смешивать эти вещества, мне кажется, не стоит. Предлагаю капнуть ей из одной рюмки и посмотреть, что будет.

Так они и сделали.

Мышь дернула лапками и тут же умерла.

— Так… Несъедобное мы нашли… — Роджер отодвинул лафитник подальше, мышь накрыл носовым платком, — прощай, товарищ, ты нам очень помог.

— И теперь что?

— Чёрт знает. Давай понюхаем.

Первая рюмка пахла алкоголем и немного анисом, вторая — вишнями, цветущими в весеннем саду и, как ни удивительно, молодостью.

— Вишни — это, наверное, слишком съедобное?.. — предположил Тим.

Роджер кивнул.

— Ну, будь здоров!.. — сказал Тим и взял рюмку с анисовкой.

Роджер остановил его:

— Давай разольем по ладоням и выпьем оттуда одновременно.

Тим с сомнением поглядел на свою грязную, измазанную в крови руку.

— Ну, хорошо…

Они разлили жидкость.

— Будем!.. — оба выпили и исчезли.

Они стояли в самом начале лабиринта. Серые безликие коридоры извивались перед ними в хаотическом бреду обезумевшего к старости Ноксвелла.

— Твою ж мать!.. — сказал Тим.

— Посмотри на свой бок!

Тим наклонился. Крови на одежде не было. Тим задрал рубашку. Никакой рваной раны.

— Все три мыши на месте, — сообщил Роджер.

— И что нам теперь, все с начала проходить?!

— Видимо, да...

Лабиринт с прошлого раза поменялся. Проходы перемешались, ловушки изменились, даже схема на Роджеровом листочке сама себя перерисовала.

Впрочем, со второй попытки они хотя бы знали, чего от этого произведения хтонической мысли ожидать. Они шли медленнее, проверяли каждый поворот. Осторожно открывали хитрые замки на дверях, не тратили понапрасну ценных мышей.

Чем больше они продвигались вперед, тем сильнее нервничал Тим. Он часто дышал, боялся первым поворачивать за угол, прислушивался.

— Да не бойся ты, мы же теперь знаем — гусеница в одном из пяти тупиков, — успокаивал его Роджер.

— Тебе легко говорить, она мне чуть печень не вырвала!.. И не верю я этой твоей схеме, не верю. Бумажка, которая сама себя перерисовывает?.. Ну, нет...

Когда Тим обезвреживал очередную хитрую ловушку с противовесами, Роджер заметил, как сильно у друга дрожат руки.

— Давай я, — сказал Роджер.

Тим послушно отошел и прислонился к стене.

Вдруг где-то рядом бабахнуло, и по коридорам разнесся шелест миллионов чешуек.

— Чёртова драная мать! Она тут, Роджер!.. Она тут!..

Тим ринулся в противоположную от звука сторону.

— Стой! — крикнул Роджер, Тима уже не было видно. Тогда он двинулся следом.

Роджер торопился, но не забывал проверять ловушки. Он, как ему казалось, почти нагнал Тима, и тут услышал душераздирающий крик.

Роджер кинулся туда, но было поздно. Деревянная пика из стены пронзила Тимову грудь, из неё всё ещё текла тёмная кровь, но Тим уже не шевелился.

Роджер снял Тима с пики, уложил на пол и закрыл его обезумевшие от ужаса глаза:

— Прости, друг...

Роджер методично двигался к последней комнате. Он был зол, зол как черт, но эта злость собрала его воедино, не дала раскиснуть.

И вот, копия Ноксвелла опять поставила перед ним три рюмки. Роджер осторожно понюхал содержимое, стараясь не подносить слишком близко к носу. Вычислил анисовку. Вычислил жидкость с запахом молодости и цветущей вишни.

— Ну, за тебя, Тим!.. — сказал Роджер. А потом подумал и выпил анисовку.

Роджер и Тим стояли в начале лабиринта.

— Что опять?! — закричал Тим.

А Роджер заулыбался.

Пузырьки

По молодости Катька чего только не вытворяла. Кто ж знал, что больше всего неприятностей ей принесет невинная подработка натуршицей у одного художника. И ладно бы картина пошла в музей или там в эротический журнал — нет, ее оцифровали и отправили радиосигналом в космос. Смотрите, внеземные цивилизации, мы тут такие. Как Катька. Без трусов, но с неплохим бюстом.

Радиосигнал ушел, гонорар Катька стремительно профукала и про все это думать забыла. Пока однажды лет пятнадцать спустя не заявилась к ней внеземная цивилизация.

Цивилизация эта, а точнее три ее представителя, протекла через щель в потолке, оставила мокрое пятно на обоях и тремя лужицами сформировалась на ламинате.

Сперва Катька хотела их вытереть тряпкой и в унитаз спуситить, но заметила в их движениях и бульканьи что-то… цивилизованное.

Катька думала позвать “серьезных людей”, чтобы встретили инопланетян по протоколу, собрали данные, подключили датчики, ну что там еще в таких ситуациях делают. Но представила, как серьезные люди в грязных ботинках шляются по ее квартире, роются в ее нижнем белье, отрывают ее новенький ламинат “на анализ”, и решила, что справится сама. Не в первый раз.

Она долго пыталась понять, о чём же булькают её незванные гости, и вдруг до неё дошло: они хотят, чтобы Катька разделась.

— В смысле?.. — она расстегнула пару пуговиц на халате. Инопланетяне радостно запузырились, — чёртовы извращенцы...

Но делать нечего — судьба целого мира зависела от того, скинет сейчас Катька халатик или нет. И она, конечно, скинула. И не перед такими раздевалась, в конце концов.

Инопланетные лужицы с умным (кажется) видом плавали вокруг неё, изучали. “Я теперь чёртова мисс Вселенная”, — усмехнулась про себя Катька. И вдруг всё исчезло, квартира исчезла, халатик. Только лужицы остались. И Катька — без трусов и с неплохим (всё ещё) бюстом.

Катька оглянулась. Она очутилась в странном фиолетово-зеленом мире, и кроме трех её знакомых лужиц вокруг плавал ещё миллион таких же. И всё пялились на её сиськи и пускали пузыри.

Трудно сказать, что именно делали жидкие инопланетяне и о чем пытались Катьке рассказать — она же не лингвист, она не умеет как та тётка в фильме про осьминогов. Но через пару часов (или дней, или что там у них в их фиолетово-зеленом мире) Катька опять очутилась у себя в квартире.

“Дурдом”, — подумала она. Подняла с пола халат, пошла на кухню и налила себе рюмку водки.

В рюмке она увидела пузырьки, а в голове сами собой появились слова: “До встречи, Екатерина Николаевна!”

Метель

До остановки Васильев еле дошел. Снег комьями налипал на импровизированные снегоступы, сыпался в ботинки и холодными струйками стекал по лодыжке.

Семья пряталась в заметенной избе. По случайности, забыли закрыть ставни на окне чердака, иначе Васильев не вылез бы. Когда он уходил, Лена читала детям рассказы из пожелтевшей книги.

Главное – добраться до райцентра, привезти бензин для генератора и консервы. Тогда пусть метет хоть месяц.

На крыше остановки сидела сгорбленная фигура.

Васильев откашлялся:

- Когда автобус?

Фигура повернулась. На сухом лице горели красные, налитые кровью глаза. Огромный рот открылся, обнажив сотню острых зубов. И Васильев услышал утробный голос:

- Никогда!

Свежесть

Ромео лежал на кровати и смотрел в потолок. Впервые за несколько месяцев ему не хотелось вскакивать, бежать куда-то. Совершать подвиги. Ему захотелось найти старый спиннинг, наковырять где-нибудь червей и пойти на плотину. Одному. Он бы взял железное ведерко, набрал бы воды. Запустил бы туда карасика-другого. В ивнике галдели бы воробьи, ряска колыхалась бы на водной глади. И Ромео, совершенно один, сидел бы там. В сапогах. В ветровке. В штанах, в конце концов.

— Дорогой, завтрак готов!

Ромео встал, почесал не слишком волосатую грудь, открыл шкаф и нашёл там пару белоснежных трусов.

Зевая, он вышел на кухню. Джульетта возилась с чем-то в раковине. На её смуглой спине играли солнечные блики.

На столе в тарелке лежали ровно такие же, как и вчера, как и позавчера, как и неделю назад оладушки в форме сердца. Рядом стоял капучино с нарисованным сливками сердцем.

«Как же достали оладушки!», — вздохнул Ромео.

Джульетта повернулась на звук. На лице играла радостная улыбка — пока взгляд не опустился ниже, и Джульетта не увидела трусы.

— Думаешь, пора?.. — испуганно сказала она.

— Кажется, да.

— А оладушки?..

Вместо ответа Ромео опять тяжело вздохнул. Джульетта пожала плечами:

— Ну, пошли.

Ромео развернулся и ушёл по коридору. Джульетта схватила с тарелки оладушек, сунула в рот и пошла следом. Их босые ноги шлепали по паркету.

***

Перед шлюзом в холодильный зал они надели скафандры — голяком не побегаешь в минус пятьдесят. Вместе зашли. Джульетта протянула руку к большой красной кнопке и на секунду задержалась:

— Точно пора?..

— Да, — кивнул Ромео, — надо сохранить свежесть.

Джульетта нажала кнопку, входная дверь закрылась, зашумели вентиляторы. Наконец, в противоположной стене открылась другая дверь, и они вышли к бесконечным рядам замороженных Ромео и Джульетт.

— Есть пожелания? — спросила Джульетта.

— Да любого бери, они все одинаковые. Убедись только, что все члены на месте.

— Это уж я проверю, не волнуйся.

Они подошли к одному из замороженных Ромео. С пальцев, носа и пениса у него свисали сосульки.

— Этот, вроде, в порядке, — сказала Джульетта.

Они осторожно погрузили его на тележку и отвезли в зону разморозки.

— Ну всё, я пошёл, — сказал живой Ромео.

— Я хочу посмотреть.

— Не надо, как ты потом будешь с этим...

— А я хочу посмотреть!

Ромео пожал плечами.

***

В небольшой комнатушке стояла кушетка, рядом с ней — тумбочка, на тумбочке — пузырек. Ромео лёг.

— Ну, пока!

Джульетта грустно улыбнулась:

— Пока.

Ромео выпил из пузырька и буквально через несколько секунд перестал дышать. Джульетта проверила пульс. Пульса не было.

«Господи, какой же ты дурак!» — думала она, и по щекам катились слезы, — «пятнадцатый уже, и каждый не выдерживает и пары месяцев!..»

А если ей нравится печь оладушки?! А если ей нравится делать такой капучино?!

«Любимый, ты дурак. Ты просто набитый дурак».

Она поцеловала Ромео в лоб и нажала на стене кнопку. Кушетка наклонилась, и тело соскользнуло в утилизационную шахту.

***

Джульетта возвращалась по замороженным рядам. «Свежесть любви ему, видите ли, сохранить надо! А как же семья?!»

Она обернулась и посмотрела на сотню замороженных Ромео, на сотню сосулек, свисающих с их гениталий.

«Дураки! Но симпатичные».

Собакин

Никифор Никифорович и Лука Лукич зашли в трактир и заказали графин водки. Еще они заказали печеного гуся с яблоками, заливной щуки, бочковых огурцов, яблок моченых и картошку жаренную с потрошками. И ведро мускатного вина, чтобы жажда не мучала.

В трактире кроме них было пусто – только за дальним столом сидел запылённый курьер Его Императорского Величества и вливал в себя горькую, не закусывая, поэтому обслужили их молниеносно.

Выпив молча по рюмке водки и закусив мочеными яблоками, они немедленно выпили еще. После третьей Никифор Никифорович вытер рукавом усы и, наконец, заговорил:

- Понимаешь, Лука Лукич, какое дело. Я ее утром закапываю, а она вечером сидит как ни в чем ни бывало на скамейке, улыбается всеми семьюдесятью зубами и говорит: “Привет, Собакин”. Я кочергой ее по голове, засовываю в печку. Всю поленицу на нее извел, натопил так, что из яиц в подвале цыплята вывелись. Пепел вынес в поле, развеял. Потом дьячка приволок, он мне разве что полы святой водой не помыл. Утром просыпаюсь – сидит, грызет морковку…

- Семьюдесятью зубами?..

- Само собой, все зубы у нее на месте. И опять говорит: “Привет, Собакин”.

- А ты не спрашивал, может она хочет чего?

- Ну вот ещё, буду я с такой тварью разговаривать!.. Тем более, кто такой Собакин я даже и не знаю. Был тут один цирюльник Кошкин, да и тот помер минувшим летом от спинного зуда.

Лука Лукич покачал головой:

- Дело непростое… Нужно хорошенько все обдумать.

Никифор Никифорович кивнул и налил ещё.

После третьего графина водки, гуся, картошки с потрошками и несчетного количества вина и лёгких закусок, они, наконец, разработали план.

Ночью Лука Лукич возьмет острый топор, переоденется Никифор Никифоровичем, и ляжет спать в его избе. А Никифор Никифорович, переодевшись Лукой Лукичом, возьмет пару пистолей и затаится под правым окном – тем, на котором зацвела герань. Щеколду на окне Лука Лукич предварительно откроет.

Как выйдет луна, Никифор Никифорович влезет в окно и пристрелит надоедливое чудище. Потом они с Лукой Лукичом отнесут останки к кузнецу и утопят в кислоте. У кузнеца кислота едкая, что хочешь уничтожит.

Обрадовавшись, что так ловко всё решили, они заказали ещё водки, пельменей с бараниной и пироги с луком.

Уже уходя из трактира, они распили по бокалу шампанского “на шаг ноги и за успех предстоящей операции” и пошли по пыльной дороге к дому Никифор Никифоровича, предварительно обменявшись шапками и тулупами.

Для пущей загадочности, да и чтоб тварь эту окончательно запутать, они пошли разными путями – Никифор Никифорович пошёл на восток, мимо дома старухи Акакиевны, а Лука Лукич – на юг, мимо колодца.

Луна к этому времени успела не только выйти, но и закатиться обратно, поэтому Лука Лукич совершенно не заметил, как на дороге перед ним появилась та самая тварь. Лука Лукич буквально споткнулся об неё, выругался:

- Ах ты, коряга драная, чтоб тебя черти взяли! – и пошел дальше, не услышав, как вслед ему тварь, ушибленная в живот, шипела: “Привет, Ссссобакин!..”

Никифор Никифорович тем временем пробирался через шиповник старухи Акакиевны и разодрал весь Луки Лукичов тулуп так, что в нем теперь стыдно было бы в воскресный день на паперти возле храма Николы Чудотворца милостыню просить. Когда Никифор Никифорович, наконец, пробрался на задворки, он понял, что шапка Луки Лукича тоже осталась где-то в кустах. Он махнул рукой – мол, при свете дня поищем. И полез к дому через бугристый огород Акакиевны, падая и ругаясь на каждом шагу. В темноте ему попалось что-то мягкое, что он, не задумываясь, пнул. Что-то мягкое обиженно застонало:

- Привет… Собакин…

Никифор Никифорович сплюнул на землю и пробасил:

- Видать, гуся несвежего подали, изуверы проклятые!.. – и полез дальше к дому.

Лука Лукич, тем временем, добрался до цели. Открыл щеколду на окне с геранью, не раздеваясь, завалился на печку и заснул мертвецким сном.

Никифор Никифорович тоже преуспел – выбрался из Акакиевных катакомб и подлез под своё окно. То самое, с геранью. Запахнулся драным тулупом и тоже задремал. Да так, что от его храпа на окне герань дрожала.

И так они проспали бы наверняка до второго Христова пришествия, но вдруг среди ночи Лука Лукич почувствовал, как что-то холодное и когтистое дёргает его за ногу.

- Дайте же мне отдохнуть от трудов праведных! – пробухтел он и повернулся на другой бок. Но и там кто-то настойчиво хватал его за ногу.

- Да что ж это такое!.. – Лука Лукич вскочил и треснулся головой об потолок, - что вам всем от меня надо?!

Рядом с ним на печке сидела зубастая тварь и улыбалась. Она сказала:

- Привет, Собакин!

Лука Лукич сунулся – а топора-то он с собой не взял!.. Скаканул куда-то наугад и слетел с печки, а тварь за ним. Улыбается и когтистой лапой машет.

- Никифор! Она тут! – заорал Лука Лукич, взял что-то в темноте и неглядя ударил. Но тварь вовремя увернулась, и в половых досках осталась огромная вмятина, - Никифор!

Никифор Никифорович продрал глаза и потянулся к окну. Дернул, а окно не открывается. Дернул ещё – а оно не поддается. Герань, главное дело, на нём есть, а не открывается.

И тут Никифор Никифорович вспомнил две вещи. Во-первых, что у него герань стоит на всех окнах. А во-вторых, что никаких пистолей он с собой не взял.

- Потерпи, Лука Лукич! – крикнул он и побежал в кладовку вооружаться.

***

За окном уже светало. Тварь гонялась за ними по избе, говорила иногда “Привет, Собакин” и устрашающе улыбалась. Никифор Никифорович пытался зарядить пистоль, но тварь бегала слишком быстро, и он просыпал в итоге весь порох, кинул пистоль твари в голову, но не попал.

Они совершенно выбились из сил, и тварь зажала Луку Лукича в углу, а Никифор Никифорович оказался у двери и думал, а не запалить ли сруб?.. Пороха он насыпал достаточно, Луку Лукича уже все равно не спасти, а тварь, глядишь, и подохнет в пожаре?..

Вдруг дверь в дом распахнулась и вошел пыльный императорский курьер. В руках он держал небольшой малиновый сундучок.

Курьер обвел избу осоловевшим от водки взглядом и задержал его на Никифор Никифоровиче.

- Ты – Собакин? – спросил курьер, икнув.

- Какой я вам… - затянул Никифор Никифорович.

- Собакин он, Собакин! – пропищал Лука Лукич и ещё сильнее вжался в стенку, чтоб тварь когтями не достала.

- Тогда, ик, получите посылку, - сказал курьер, грюкнул на пол малиновый сундучок и был таков.

Никифор Никифорович поднял сундук, оглядел со всех сторон и крикнул:

- А ключ?..

В дверь всунулась рука и бросила небольшой серебряный ключик на ковёр.

Никифор Никифорович кинулся к ключу, открыл сундучок. Оттуда засиял зеленоватый свет.

Тварь улыбнулась ещё шире, сказала:

- Пока, Собакин!

Прыгнула в сундук и исчезла навсегда.

Дао дерьма

"Не рассказ, а говно" (Стивен К.)

"Очевидна анальная фиксация автора" (Зигмунд Ф.)

"Это какой-то говнопелевин" (Виктор П.)

У каждого человека наступает такой момент, когда он понимает: жизнь — говно. Кого-то бросает жена, кого-то увольняют, балерины ломают ноги, художники сходят с ума, музыканты осознают, что пятничный концерт в ресторане “У Виталя” — их творческий потолок.

К Пафнутию откровение пришло, когда он вынул из холодильника свой любимый вишневый йогурт, отвинтил крышку и как всегда понюхал. Не то, чтобы йогурт как-то особенно вонял. Не то, чтобы он испортился. Просто Пафнутий неожиданно его разлюбил.

“И так во всём”, — подумал он, — “и так во всём!..”

Пафнутий пытался заменить вишневый йогурт чем-нибудь другим. Попробовал клубничный, черничный и даже йогурт из киви. Но прежнего восторга он уже не испытывал.

Ничто не радовало Пафнутия, работа опостылела, женщины казались пустыми и меркантильными, новинки кинематографа вызывали рвотный рефлекс.

Он встретился было с однокурсниками и попытался вернуться к веселью безбашенного алкоголизма. Но его, в общем-то, уже немолодое тело вынесло ровно один вечер. Да и не сказать, чтоб алкоголизм оказался таким уж безбашенным — выпили по четыре рюмки и разъехались на метро по домам. И, тем не менее, наутро Пафнутия размазывало по стенкам невыносимое похмелье.

Тогда Пафнутий обратился к религии. Пошел в ближайший храм, поставил свечку. Попытался молиться, закрыл глаза и сказал про себя: “Господи! Моя жизнь — дерьмо!”

Открыв глаза, он увидел статую распятого Иисуса в натуральную величину. Кровь текла из-под заржавленных гвоздей. И Пафнутий понял, что обращается не по адресу.

Не долго думая, Пафнутий ударился в восточный мистицизм. Стучал в барабаны с кришнаитами. Трансцендентно медитировал в спортзале местной школы. Даже занимался немного тантрическим сексом — это было приятно, но крайне утомительно.

Как-то на лекции по алмазной сутре к нему подсела женщина. На вид, вроде бы, приятная, но духи у неё были какие-то странные.

— Лекция — говно, — сказала она.

Пафнутий кивнул.

— Да и жизнь в целом — говно.

Пафнутий повернулся и взглянул на неё:

— И у вас тоже?..

— У всех, — ответила женщина, — абсолютно у всех. Хочешь, приходи в субботу на нашу встречу, мы обсуждаем как раз эту тему, — и она протянула странную бумажку:

«Суббота, 11-00, Городская Станция Аэрации».

Пафнутий перевернул бумажку. Там было напечатано синими буквами: «Просто смойте меня с унитаз».

***

По субботам Пафнутий занимался боевой йогой в ДК Кирова, но встреча на станции аэрации — это весьма свежо, если, конечно, такое слово применимо к пункту фильтрации городских нечистот.

В небольшую подсобку набилось десятка полтора странных личностей. Впрочем, Пафнутий уже навидался всякого на разнообразных нью-эйдж тусовках.

Над импровизированной сценой (состоящей из куска ковролина и школьной парты) висели растяжки: "Говно — это любовь!", "Любовь — это говно!", "Плыви по жизни как говно!" и подводящая итог надпись: "Всё говно!"

Вышел худощавый мужичок со свалявшейся бородой, одежда на нем была грязная, когда-то, возможно, белая. Он воздел руки доле и заговорил:

— Ом вам, дети мои в говне!

— Ом! — ответили "дети" нестройным хором.

— Сегодня у нас новый участник. Привет, меня зовут Сри Тамитут, но все зовут меня здесь говноучитель.

— Привет, я Пафнутий.

Гуру подошёл к нему, заводил руками вокруг его головы.

— Дай угадаю. Твоя жизнь — говно?

Пафнутий кивнул.

— Тогда у меня для тебя новость — у меня тоже жизнь говно! И у него, и неё. Жизнь вообще говно! Может, ты думаешь, если жизнь — говно, то смерть от этого избавит? Но это не так! Смерть ещё большее говно! Вообще всё — говно!

— Ом!.. — подтвердили его слова “дети”.

— Ты — говно, и я — говно! — скорее пропел, чем сказал гуру.

— Ом!..

— А знаешь, Пафнутий, что будет, если соединить вместе две кучки говна?

Пафнутий пожал плечами:

— Говно?..

— Во истину! Ом, дети мои!

— Ом!

— Более того, — продолжал гуру, — если даже соединить кучу говна с кучей не-говна, знаешь что получится?..

— Опять говно?..

— Да! Именно поэтому, Пафнутий, говно — это любовь! Любовь безусловная, любовь всепринимающая! Давай же обнимемся как говно с говном. Мы тебя любим, Пафнутий!

Сначала гуру обнял его, а потом и все остальные:

— Мы тебя любим, Пафнутий!

***

Постепенно он втянулся в субботние посиделки. Больше всего его привлекала полная свобода — даже если ты поведешь себя как полное говно, тебе только скажут “ом”. Кстати, Сри Тамитут учил, что звук “ом” издала первая во вселенной кучка фекалий, когда ударилась о стенки мирового унитаза. Ещё он учил, что говно не тонет, поэтому надо окончательно принять свою говняность и плыть по реке жизни, высоко подняв голову.

Время от времени, Сри Тамитут спрашивал Пафнутия:

— Ну и как тебе наше учение?

А Пафнутий отвечал:

— Честно говоря, оно довольно дерьмовое.

И все на это кричали:

— Ом!

Вскоре они перешли к практическим занятиям. Первое называлось “набрасывать на вентилятор”. Надо было говорить друг про друга гадости и радоваться им, ибо гадость это тоже говно, и ты сам говно, а говно плюс говно равно говно.

Затем начались дыхательные упражнения. Это было непросто, поскольку многие ученики уже приняли доктрину “Говно не моется”. И Пафнутия с непривычки чуть не вырвало. Но гуру запретил ему, сказал, что блевотина суть дерьмо, полученное нечестным путём. То есть, ересь.

Следующее упражнение называлось “Бомж в троллейбусе”. Нужно было измазаться экскрементами и ездить по городу в час пик. Упражнение помогало окончательно избавиться от эгоистических иллюзий этого мира и принять собственную говняность.

И вот однажды Сри Тамитут подошел к Пафнутию и сказал:

— Я думаю, ты готов.

Вся группа собралась, поехала на любимом ими троллейбусе на пляж. Гуру разжег на песке костер и поставил на телефоне говнопопсу. Затем он раздал всем пластиковые стаканчики и налил туда вино из картонной коробки.

Сри Тамитут подпевал гнусавому певцу, в паузах между словами выкрикивая “Ом!”. Провел над Пафнутиевым стаканчиком пару пассов руками, бросил туда что-то шипучее и сказал:

— Пей!

Пафнутий пригубил:

— Говно какое-то...

— Ом! — кринули все.

— Пей до дна, — сказал гуру.

И Пафнутий выпил.

***

Сперва ничего не происходило. Потом всё почернело. И где-то вдалеке замерцал слабый огонёк. Пафнутий пошёл на него, спотыкаясь обо что-то невидимое:

— Вот дерьмо!

Наконец, он пришёл. В чёрной пустоте горела жёлтая сороковаттная лампочка, неизвестно к чему подключенная. Под лампочкой сидел в позе лотоса тысячерукий человек с блаженной улыбкой на лице. Человек и улыбка и все его руки были какого-то жёлто-коричневого цвета.

“Говнобудда,” – решил Пафнутий.

— Чё, как жизнь, Пафнутий? – спросил говнобудда.

— Да чёт хреновенько.

Говнобудда поднял желто-корчиневую бровь.

— А, извините, я хотел сказать “говняно”!..

Говнобудда кивнул и запел песню “Забери меня скорей, увези за сто морей и целуй меня везде, бесконечность мне уже”.

***

Когда Пафнутий очнулся, на пляже было пусто. Костер потух, только кругом валялись пустые пластиковые стаканчики. “Вот говнюки”, — подумал Пафнутий.

Он подошел к реке и хотел потрогать воду. Но пальцы в воду не погрузились, плавали по поверхности как надувные.

“Странно”, — он засучил рукав и сунул руку по локоть, но рука не сунулась. Тогда он разбежался и прыгнул в реку целиком.

Но вниз не погрузился, так и остался плыть на поверхности.

“Ну и чёрт с ним”, — подумал Пафнутий, — “пускай река сама несет меня”.

***

Николай Покрышкин следил за поплавком, но сегодня что-то не клевало. Тут сынуля, выловивший, кстати сказать, уже трех окуней, дёрнул его за рукав и сказал:

— Смотри, говно плывет!

Николай поднял голову.

Действительно, говно.

Кузьмич и его фанаты

Странные люди появились буквально на следующий день. Сперва они кружили вокруг забора и заглядывали в щели. Потом обошли за курятником и фотографировали его с каким-то длиннющим объективом.

Но вскоре они осмелели, начали стучаться в калитку, даже кидали щебёнку и поцарапали наличник. Просили Кузьмича сделать с ними селфи (Кузьмич сперва соглашался). Просили потрогать ружье (Кузьмич не давал). Хотели хотя бы глянуть на оружие одним глазком. Кузьмич показывал метров с десяти.

Мужики жали Кузьмичову руку, женщины слюняво целовали его. Некоторые извинялись за вторжение. Таким Кузьмич даже давал попить колодезной воды. Остальные лезли напролом, растоптали пару рядов картошки, оборвали в теплице все огурцы. Незрелые яблоки понадкусывали прямо на дереве.

А ночью Кузьмич услышал странные звуки с места падения. Пошёл, а там, буквально в метре от его клубники, голые тётки с бритыми письками прыгали через яму и пели странные песни.

— Да шли бы вы все к чёртовой матери! — не выдержал Кузьмич.

— Ну что вы, Мишенька, вы же наш герой, спаситель человечества! — говорили ему голые бабы, — хотите, мы с вами сексом займемся?..

Кузьмич плюнул на землю, вернулся в дом, зарядил ружье и пальнул пару раз в воздух.

— Пошли все вон с участка, — закричал он, — никакой я вам не герой! Не собирался я никого сбивать! Никаких ваших сраных марсиан! Я думал, ворона клубнику жрет!

Муравьи

Я намазал маслом хлеб и собирался уже укусить, смотрю, а там они. Бегают по бутерброду, мелкие такие, рыжие.

Бутерброд я выкинул, конечно. Лезу в хлебницу, а их там тысячи! Весь хлеб я выбросил, хлебницу помыл. Сижу на стуле и вижу — передо мной на стенке целое муравьиное шоссе. Бегут в обе стороны и тащат что-то.

Я их тапком давлю, а они не давятся, мелкие слишком. Ну, я бегом в магазин, мелок купил. Нанёс на их шоссе новую разметку, хлебницу заштриховал и спать лёг. Как вам такое, рыжие твари?!

Засыпаю и чувствую — кто-то по щеке ползет. Я рукой стукнул — но поди в темноте пойми, попал или нет. Заснул, в общем.

Я чихнул и проснулся. Носоглотка нестерпимо чесалась. Будто сотни лапок щекотали слизистую и спускались к горлу.

«Муравьи!» — пронеслось в голове. Я рванул в ванную. Высморкался, и на раковину упал сгусток полудохлых насекомых.

Я плевался, набирал в нос воды, полоскал горло и, в конце концов, избавился от этих тварей. По крайней мере, в носу больше не чесалось.

Я вам это так не оставлю!..

Я пошёл на кухню за телефоном. А там на полу высился конус сантиметров в сорок из каких-то пылинок. А по конусу так и сновали полчища муравьёв.

Взял телефон с зарядки, отряхнул его — не хватало ещё, чтобы в ухо заползли. И вызвал дезинсекцию. Получите, гады!

Я сидел на лестнице и ждал морильщика. Всё время казалось, что кто-то ползет по шее, по рукам. Я смахивал, но там никого не было.

— Не волнуйся, чувак, мы профессионалы! — у морильщика был мутноватый взгляд и красные глаза, — через два часа приходи, всё будет ништяк!

На улице светало. За два часа я надышался свежим прохладным воздухом и успокоился.

Морильщика нигде не было видно, и я позвонил ему. Где-то на кухне заиграл Боб Марли, и я пошёл туда.

Гора на полу выросла уже до полтолка. Кроме пылинок оттуда торчал телефон морильщика, его опрыскиватель, и даже он сам с выеденными глазницами и полуоткрытым ртом.

Я рванул к двери, чтобы убежать. Но вместо двери увидел только колышущийся рыжий ковёр.

Сны о чем-то большем

Альберт Галушкин устроился в этой жизни неплохо – непыльная работа, жена на твердую "восьмерку", а у сына – второй юношеский разряд по шахматам.

Но душа просила чего-то большего. Альберт никак не мог смириться, что это и есть предел мечтаний. Он читал религиозные и философские книги, ходил на странные службы и собрания, но всё было не то. Увлекся управляемыми сновидениями, и ему даже приснился самовар покойного деда, в котором что-то подозрительно булькало. Но и там Альберт не нашел желаемого.

Пока однажды на блошином рынке спившийся академик не предложил ему за триста баксов уникальный тибетский манускрипт седьмого века. Сперва Альберт ему, конечно, не поверил. И глазки у академика слишком бегали, и цена казалась подозрительно низкой.

– Сам, поди, нарисовал?..

Но академик показал фотографии с раскопок, где он, гораздо менее опухший, в компании симпатичных аспиранток вскрывает древний саркофаг.

Альберт решил – сумма небольшая. Он на комплект поющих чаш в свое время больше потратил. И протянул академику деньги. Тот завернул ему манускрипт в “Вечернюю Москву” и дал в довесок тетрадь, в которой под пьяными каракулями скрывался путанный перевод с тибетского.

Альберт недели две пытался разобрать почерк академика, а потом сдался и загнал манускрипт в гугл. Выяснилось, там описывался ритуал по вызову Трансцендентной Сущности и постижению Вечности.

И вот, Альберт заперся в спальне, расстелил на полу пенку для йоги, сел на нее в позе полулотоса и запел текст из манускрипта по транскрипции китайской нейросети.

Время шло, язык и губы у Альберта уже заныли от непривычных звуков, и он готов был сдаться и поехать в Бирюлево на тантрическую оргию. Но вдруг в центре комнаты засветился бирюзовый шар, и из шара раздался голос:

– Желаешь ли ты постигнуть Вечность, Альберт Галушкин?! – загадочный голос говорил с характерным южным гэ.

– А что ты такое?..

– Я Димон! – ответила трансцендентная сущность.

Альберт сглотнул:

– Желаю...

В тот же миг на полу перед Альбертом оказалась его жена и сын. Руки у обоих были связаны Альбертовыми шелковыми галстуками, рты заткнуты ими же.

Из бирюзового шара высунулась волосатая рука и протянула кухонный нож:

– Тогда отринь последние путы земной жизни – перережь им глотки! И постигнешь Вечность!

Альберт посмотрел на жену. На сына. Опять на жену:

– А другого пути нет?..

– Нет!

Альберт задумался на минуту и сказал:

– Ну я тогда обойдусь…

На этих словах шар вспыхнул. Жена и сын исчезли. И Альберт почувствовал себя как-то странно. Словно он и не Альберт вовсе, а самая натуральная Трансцендентная Сущность.

Напротив него стоял невысокий мужичок в семейных трусах. Димон. И он откинул Альбертов кухонный нож в сторону и сказал всё с тем же гэ:

– Поздравляю, Галушкин, теперь ты Сущность!..

– А что делать-то?.. – голос у Альберта звучал загадочно и трансцендентно.

– Жди следующего придурка, – ответил Димон, взял из шкафа Альбертовы штаны и заковылял домой в Воронеж.

Слышь, герой!..

Рустам спускался по мраморным ступеням. На него накатила волна усталости — точнее, настоящее цунами. Он еле шевелил ногами и не мог поднять головы.

Спину обдавало жаром, время от времени сзади что-то трещало и взрывалось. Это догорал Восточный Дата-Центр, но Рустам не поворачивался. Он думал только об одном — дойти до дома, упасть на кровать и проспать неделю.

Но поспать не получилось вообще. Только его изнеможенное тело коснулось простыни, в дверь заколотили.

— Слышь, герой!.. — в квартиру вломились соседи снизу, и вид у них был не слишком дружелюбный, — где наш интернет?

— Не будет больше интернета, — улыбнулся Рустам.

— Алё, дядя! — вперед выдвинулся Жека, — у меня даже холодильник без него не открывается!..

— А у меня туалет не смывает!

— Зато искусственный интеллект не захватит... — начал Рустам.

— Да плевали мы на него! Жрать хотим!

— И срать!..

— Вы не понимаете, ещё чуть-чуть — и сингулярность! Я в последний момент...

Жека вынул из-за спины ломик.

— Ребята!.. — Рустам поднял перед собой руки, — я для вашего же блага старался!..

— Для нашего блага?! — Жека поднял ломик, — иди теперь, холодильник вскрывай для моего блага.

— И унитаз ремонтируй!..

— Конечно-конечно!

Рустам до утра бегал по дому. Кому-то сварил суп, кого-то вытащил из лифта. Выкопал во дворе нужник — воды-то теперь во всем городе не было. Спасибо ему никто не сказал, только нехорошие слова. И «предатель» из них было самое мягкое.

И когда он уже не мог стоять на ногах, пришла делегация из соседнего квартала:

— Слышь, герой!..

К концу третьего дня Рустаму стало казаться, что он уже умер, взорвался вместе с Дата-Центром и попал в ад, а ленивые соседи — это черти. Но вдруг он заметил, что звать стали меньше. Дёргать реже. И он даже смог поспать на табуретке двадцать минут.

И он увидел — люди уходят из города. Угрюмой толпой они двигаются к Западному Дата-Центру.

— Стойте! Вы же не хотите стать рабами машины!.. — хотел он крикнуть им вслед.

Но не стал.

Газаза, королева приватного танца

Все думают— приватный танец, это когда фигуристая девица елозит по мужику и тычет ему в нос всем подряд. Но елозить каждый может.Настоящее искусство — это показать человеку то, что он всю жизнь втайне хотел увидеть. Даже если втайне от самого себя.

Когда танцовщица открывает лицо, и понимаешь — она.Когда показывает плечо, и ты замираешь. А когда дело доходит до наготы, уже не можешь пошевелиться.

Именно в таком танце Газазе не было равных с тех пор, как я нашел её в джунглях Аганьяту.

***

Миллиардер Буздоев мне сразу не понравился. Требовал, чтобы в комнате с ним находились три автоматчика, повар и секретарша.

Уж я его убеждал: у Газазы тонкая организация, она может исполнить не его, миллиардерово, желание, а, например, автоматчика. Или вообще секретарши.

В итоге сторговались на одного охранника.

— Он не собьет ваши настройки, у него мыслей в принципе не бывает.

А ещё он хотел, чтоб Газаза неприменно плясала не за стеклом, а прямо перед ним. Тут уж я наотрез отказался:

— Идите в альдебаранский бордель, там вам за эти деньги триста шлюх выдадут. Газазины танцы – это другое.

***

Мы с поваром, секретаршей и двумя автоматчиками сидели в коморке видеоконтроля и глазам своим не верили. Поначалу всё шло обычно — Газаза откинула паранджу, клиент впялился, словно хотел вспомнить, где же он её видел.

Но стоило ей раздеться до белья, и Буздоев просто с ума сошел. Сорвал одежду, запрыгал по комнате. Ухватился за своё хозяйство и закрутил его как пропеллер.

Наконец, отобрал у охранника автомат, прикладом разбил стекло и кинулся на Газазу.

Я бы никак его не остановил, даже если б рядом стоял.

***

Повару и двум оставшимся охранникам потом пришлось неслабые отступные платить, а секретаршу ещё и в психиатрической клинике за мой счет лечить.

Ведь Газаза не просто так это шоу устраивает, в дикой природе она танцем жертву гипнотизирует.

А потом съедает с потрохами.

Межгород

Петя стоял на песке, теплые морские брызги щекотали ноги. Он щурился от яркого солнца. Вдалеке, то ли по небу, то ли по морю летел жёлтый дельтаплан.

— Петенька, помоги, пожалуйста! — Лена протянула крем. Петя выдавил его на руку и провел по Лениной спине. Все её веснушки он помнил наизусть.

Петя смотрел с балкона, как по линии горизонта шел белоснежный лайнер. Позади, в доме, Лена принимала душ.

Через шум воды пробивался мерзкий звук.

«Телефон, — подумал Петя, — ну и пусть звонит. Мне ничего не нужно».

Звонок зудел, как пчела над ухом. Бззз. Бззз.

«Не пойду».

Телефон прозвонил ещё три раза и замолк. Тишина вернулась. Петя даже зажмурился от удовольствия.

Лена вышла из ванной. Совершенно голая, если не считать полотенца на голове. Петя направился к ней.

— Не надо, ты весь в песке!..

— А я помоюсь!..

— А помойся!..

И тут опять телефон.

— Длинный звонок, — сказала Лена, — межгород, наверное.

Петя скривил рожу.

— Ну сходи, Петенька, я же не могу пойти так!.. А я тебя тут подожду.

— Без трусов?

— Без трусов.

Петя вздохнул и поплелся вниз.

— Слушаю?..

А в трубке сказали:

— Ваш сеанс закончился, выключаем.

Петя лежал в темной капсуле. Крышка открылась, он сел. Капсула стояла в огромном ангаре. Из соседних капсул выходили люди, такие же худые и грязные, как Петя. Чёрная пыль Ореады-15 въелась им в кожу.

Оператор в зеленых очках сидел на выходе и перебрасывался с каждым парой слов:

— Как сегодня?

— Младшая букву «Л» выучила!

— Подумать только!..

Петя побежал к нему. «Ведь Лена ждёт! — думал он, — без трусов!»

— Пожалуйста, мне нужно обратно!..

— Первый раз?

— Да…

— Назад через неделю.

— Но я хочу туда! Я хочу там жить! Всегда! Сколько это стоит?!

Оператор покачал головой.

Петя хотел сдернуть с него дурацкие очки, взглянуть в глаза...

Крепкие руки схватили его и потащили из ангара.

— Не боись, парень. Ничего там без тебя не изменится.

Сережка

Я познакомился с Катей в одном чайном магазинчике в центре. Она сидела за столиком, пила капучино и ела шоколадное пирожное с кремом. На ней было короткое платьице, чёрная кожаная куртка, а над губой — белые усы от взбитых сливок.

Я подошёл, сделал какой-то неловкий комплимент и попросил написать на салфетке номер телефон "так, на всякий случай". Она звонко рассмеялась и предложила:

— А пойдём в кино!

И мы пошли по бульварному кольцу, в Художественный. По пути она уже обнимала меня за шею, называла "Серёжкой" и шептала о потрясающем закате на острове Бали, откуда она прилетела только позавчера. У неё и правда была загорелая кожа, а в левом ухе болтались три серебряных черепушки — эдакий модный готичный аксессуар.

— А почему их три? — спросил я.

— Для красоты, — и она провела по моей щеке маленькой ладошкой. На вид Кате было лет семнадцать, и я всё не решался спросить — не школьница ли она.

В кинотеатре шёл какой-то нудный скандинавский фильм, и уже на десятой минуте мы беззастенчиво целовались, по-детски зажмурив глаза. От Кати пахло свежими яблоками и клубничной помадой, я запускал пальцы в её черные как смоль волосы, и моё сердце заходилось от счастья.

Когда я, наконец, открыл глаза, то заметил странного мужчину на восьмом ряду, который не отрываясь следил за нами — а, точнее, за Катей. Он был в зелёной штормовке с капюшоном, лицо обрамляла густая борода, а во взгляде читалось что-то очень недоброе.

Я отпрянул:

— Какой-то твой знакомый?

— Где? — Катя повернулась, но никого не смогла разглядеть в темноте.

— Ну, там же! — сказал я, но уже и сам не видел бородача. Показалось, должно быть.

После фильма мы прошлись по Арбату, а потом долго кружили по окрестным переулочкам — просто так. Мы обнимались и целовались под козырьками подъездов в домах, где давно никто не жил, а были только разнообразные конторы. Мы упивались тишиной и пустотой улиц — особенно после шумного Арбата.

Но за одним из фонарных столбов я опять увидел мужчину в штормовке. Он зло смотрел из-под капюшона, надвинутого на самые глаза. Я резко сжал Катину руку:

— Опять он!

И снова Катя никого не увидела, только рассмеялась:

— Забавный ты какой, Серёжка! Хочу с тобой текилы выпить. Чтобы с солью и слизыванием.

— Зайдём куда-нибудь?

— Нет, что ты! В баре будет совсем не то. Ты же понимаешь, сли-зы-ва-ние...

Я представил это «сли-зы-ва-ние», и голова слегка закружилась. А Катя шепнула:

— Поехали ко мне, у меня всё есть.

В полупустом вагоне метро она прижалась ко мне и щекотала тёплым дыханием шею. Можно было сесть — да что там сесть, даже лечь — но мы висели на поручне, как будто толпа давила на нас со всех сторон и не позволяла даже на сантиметр отдалиться.

Она шептала:

— Серёжка, Серёжка...

А я поднял глаза и в мутном стекле соседнего вагона разглядел одинокую фигуру в штормовке. Я подскочил к двери и на ближайшей станции перебежал туда, но бородача словно и след простыл.

Мы поехали дальше, но я всё время дёргался, смотрел по сторонам, искал этого странного мужчину. Он мне мерещился то в мойщике полов, то в полицейском, то в спящей на платформе бомжихе. Мне уже было не до ласк, мне нужно было понять, кто он и почему он нас преследует.

И Катя схватила моё лицо маленькими ладошками, повернула к себе и прошептала:

— Оставь, это ничего, это ерунда. Ничего этого нет, — и буквально впилась в меня тёплыми упругими губами так, что я сразу поверил, что да, ничего этого нет.

Когда мы поднялись из метро в какой-то спальный район, крохотные капли дождя плясали на асфальте. Катя прикурила и дала мне затянуться. С непривычки я закашлялся, а Катя улыбнулась и взяла меня за руку.

— Серёжка, Серёжка...

Мы заскочили в тёмный автобус и поцеловались. На её волосах — словно тонкая вуаль из дождевой росы.

— Следующая остановка — школа, — проговорила из динамиков безэмоциональная женщина. Я бросил последний взгляд на огни метро, и там, на проезжей части, стоял бородатый мужчина в штормовке и смотрел на нас с Катей. А мы быстро уносились от него на последнем автобусе.

У Кати была уютная квартирка на последнем этаже обычного панельного дома. Входную дверь прикрывала бамбуковая занавеска, а на вешалке висел только женский плащ и зонтик. Катя скинула отсыревшую кожаную куртку и туфли, и прошла в ванную, оставляя на паркете мокрые следы. Она включила воду, из двери почти сразу повалил пар, она крикнула:

— Проходи, я сейчас! Порежь пока лайм, он в холодильнике.

Я разулся, бросил где-то в коридоре мокрый пиджак и поспешил на кухню. Окна там завешаны красно-золотыми занавесками, под потолком крутился тусклый китайский фонарик, а в холодильнике — только яйца, кусок старого сыра и два лайма в ещё не раскрытом пакете из супермаркета.

Я старался порезать как можно аккуратнее, но спешил, куски получались неровными, а один раз нож соскочил и чуть не отрубил мне полпальца.

— А где у тебя соль? — крикнул было я, но тут вошла Катя, раскрасневшаяся от горячего душа, в одной футболке. Она обхватила мою шею руками, и мы долго целовались. Наконец она разомкнула объятья, повернулась.

— Так, соль, — деловито сказала она, открыла шкафчик и зашуршала пакетами, а я стоял и любовался её точёной фигуркой.

Катя поставила на стол полбутылки текилы и сказала:

— Соль, соль! Сейчас, найду. Где-то тут она была.

Я оглянулся, увидел небольшое радио и настроил его на какую-то лёгкую бразильскую музыку.

Пока я крутил приёмник, Катя нашла соль и забралась на стол.

— Иди сюда! — позвала она и стянула футболку.

Куском лайма она провела дорожку от своего идеального животика, между небольших грудей к шее, присыпала её солью и протянула мне рюмку.

— Поехали!

Я не заставил себя долго ждать — хлопнул рюмку и потянулся к её аппетитному животу, чтобы слизнуть соль.

Но вдруг всё поплыло, ноги стали как ватные, и я упал.

Когда я очнулся, то понял, что меня раздели и привязали к столу прочными ремнями. Вроде бы, это всё та же кухня, только полутёмный китайский фонарь под потолком сменила яркая галогенная лампа, а окна плотно закрыты белыми жалюзи.

Я услышал голос:

— Этот какой-то хилый. Полдня на него убила, не могла, что ли, чего получше найти?

— Он очень даже ничего, ты посмотри, какие руки, — отвечала женщина. Катя? Похоже, Катя.

— Да что мне твои руки! Уши оттопыренные, губы какие-то...

— Да перестань придираться, — и перед глазами появилась Катя в клеёнчатом фартуке. Она улыбнулась и тихо сказала, — отличные губы.

— Ну, хорошо, — к ней подошёл бородатый мужик. Всё тот же бородатый мужик, только теперь он был без штормовки, а тоже в переднике. Ещё на нём были резиновые перчатки и защитные очки, а в руке — ножовка по металлу.

— Давай уже мою черепушку! — заныла Катя.

— Ладно, — мужик полез в карман брюк, достал оттуда что-то и протянул Кате, — только это не черепушка, а мёртвая голова.

— Да какая разница, — и Катя повесила на ухо четвёртую мёртвую голову. Подмигнув мне, Катя сказала:

— Эх, Серёжка... Как тебе моя новая серёжка? — и, смеясь, убежала куда-то.

А бородач опёрся об моё лицо и начал пилить.

Ключ

Ира помешивала соломинкой мохито и, глядя куда-то в пустоту, говорила:

— Ты понимаешь, я сама по этим чертовым складам ездила, общалась с этими чертовыми кладовщиками, объясняла им задание, подсказывала ответы...

Витёк смотрел на её красные губы и представлял, как их тёплая упругая поверхность касается его рта. Он откашлялся:

— Ир, я хотел...

— Да погоди ты!.. Я что говорю, обрабатывала как проклятая эти опросники, считала статистику, нарисовала гистограммы…

— Ир!.. — Витёк взял её руку.

Ира выдернула пальцы:

— Ты чего?!

— Я хотел с тобой...

— Тьфу, ты такой же как они все! — Ира вскочила, залпом допила коктейль, выплюнула лист мяты и выбежала из кафе.

Витёк моргнул. Потом ещё раз.

“Дурдом какой-то”, — подумал он и заказал сто грамм водки.

***

Витёк шёл домой. На улице уже стемнело, мимо с противным свистом ползли рогатые троллейбусы. Он думал об Ириной округлой заднице и понимал, что сегодня, а, скорее всего, и никогда, ему не удастся эту задницу ощутить. Пальпировать, как говорят в медицинских сериалах.

Рядом резко затормозила старая лада, оттуда выскочили крепкие парни, и Витька затолкали внутрь.

— Эй, что за дела?! — только и успел возмутиться Витёк, и тут рот ему заткнули вонючей тряпкой, а на голову надели мешок.

***

Когда мешок сняли, Витёк оказался в небольшой комнате с голыми бетонными стенами без окон. Он сидел на стуле, перед ним стоял один из крепких парней. Лицо у него было совершенно не запоминающееся.

— Где ключ? — сказал он.

— Какой ключ?! — удивился Витёк.

Крепкий парень ударил его кулаком в живот. “Твою мать!” — подумал Витёк, и от боли у него выступили слёзы.

— Ключ где? — повторил парень.

— Да какой ключ-то? От квартиры? В кармане где-то был.

Крепкий парень ещё довольно долго бил Витька и спрашивал про ключ. Витёк плакал, кричал, умолял, но так и не понял, о каком ключе идёт речь.

Вдруг допращивающий, ничего не сказав, вышел и запер за собой единственную дверь.

***

Внутренние органы ныли, но Витёк слабо понимал, что именно болело. Печень?.. Почки?.. Желудок?..

Хотелось ссать, хотелось домой, хотелось лечь на диван и смотреть телевизор. И водки пару стаканов.

Встать со стула он не решался, повернуть голову тоже — вдруг опять начнут бить?..

Он просидел один довольно долго. Неожиданно дверь открылась, и в неё вошла Ира.

— Привет! — просиял, было, Витёк, но тут заметил как странно Ира одета. На ней были черные кожаные сапоги выше колена на шпильках, черный лифчик, а между ног торчал внушительного размера чёрный страпон.

— Ой... — только и сказал Витёк.

А Ира, даже не поздоровавшись, быстро заговорила:

— Я собрала все эти гистограммы в огромную презентацию, написала доклад на десять страниц. Прихожу к нему в кабинет, говорю: “Александр Петрович, я подготовила отчет, который вы меня просили...”, а он мне...

— Ира, выпусти меня отсюда!.. — взмолился Витёк, но Ира на него не смотрела.

— ...а он мне и отвечает: “А учитывали ли вы, Ирина, в своих опросниках фактор Кляйне-Шлосса?” Я говорю: “Но, Александр Петрович, опросники вы же мне сами предоставили!..”

— Ирочка, если тебе нравится этот, как его, пеггинг... — бормотал Витёк, — ...я на всё согласен, только...

— Я показываю ему эти опросники, там его собвстенной рукой на его собственном принтере напечатанные...

— Ира! — крикнул Витёк.

И тут Ира на него, наконец, глянула:

— Ты чего орёшь?! Ты такой же как они все!..

И нырнула за дверь, сверкнув белой округлой задницей.

***

Витёк сидел в одиночестве. Он пытался понять,что происходит, пытался вспомнить, что же он сделал в этой жизни не так, и о каком ключе идет речь. Но мысли постоянно соскальзывали к черному резиновому члену Иры и к её головокружительным ягодицам.

В конце концов Витёк задремал.

Ему снилось, будто он маленький идёт по старой родительской квартире. Подходит к письменному столу отца. Тот поворачивается, вынимает изо рта сигарету и говорит:

— Руку протяни.

Витя протягивает.

Отец кладет на ладошку небольшой ключ. Ключ холодит Витину руку.

— Пригодится, когда вырастешь, — говорит отец.

***

Витёк проснулся. Он по-прежнему сидел на стуле в пустой бетонной комнате. Но в ладони он всё ещё ощущал тот самый холодок.

Витёк разжал пальцы. Там лежал ключ.

Витёк встал, подошел к двери и попытался вставить его в замок.

Дверь взвизгнула:

— Ты такой же, как они все!.. — и исчезла.

И Витёк остался один в пустой комнате без окон и дверей.

Многочлен

Однажды утром Аристарх зашел в туалет по нужде, но не обнаружил между ног совершенно ничего. Там было гладко, как у пластиковой куклы, даже волос не осталось.

Аристарх решил, что ещё спит. Ущипнул себя — не помогло. Побрызгал холодной водой на лицо, но от этого ещё сильнее захотелось писать.

Он провел рукой там, где ещё вчера болталось его хозяйство — ни черта.

Тем временем, отлить хотелось всё сильнее, но Аристарх не понимал, как же ему теперь это сделать. Он заметался, попробовал сесть на унитаз и сходить как девочка, но девочковых причиндал у него тоже не было.

Он встал. Потом сел обратно. Опять встал.

«Не могу больше терпеть!»

И тут почувствовал, как по бокам из подмышек потекла тёплая жидкость.

Аристарх поднял руки. В обеих подмышках у него выросло по пенису, да ещё и с яйцами в придачу.

«Едрёна кочерыжка!» — обалдел Аристарх.

Кое-как справившись с первоначальным удивлением, он полез в душ, смыл последствия аварии и задумался, как же ему дальше жить. Прежде всего, как ходить в туалет по-маленькому. Стоя теперь не пописаешь — оба агрегата, похоже, срабатывали одновременно, а прицелиться в таких условиях довольно сложно. Сидя — невозможно. Об общественных туалетах и, тем более, писсуарах можно забыть.

Аристарх вернулся к унитазу и, после долгих экспериментов, наконец придумал более-менее удобную позу — оперевшись локтями в сливной бачок, можно кое-как направить обе струи в цель.

Услышав такие анатомические новости, а, тем более, увидев их воочию, Аристархова подруга громко завизжала и отвесила ему пощёчину.

— За что, Капитолиночка?! — Аристарх потёр красную щеку.

Но Капитолина не слушала его, она побросала свои вещи в чемодан и быстро съехала, даже не допив утренний кофе.

— Чёртов извращенец! — крикнула она с лестничной площадки.

Аристарх по ней не слишком горевал — характер у Капитолины был тяжелый, да и почти все его силы уходили теперь на то, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам.

Он сделал в санузле специальную полку над унитазом, а то локти с бачка соскальзывали. Сходил в ателье и перешил всю одежду, чтобы не натирала подмышками. Отменил абонемент в бассейн и купил кровать побольше — теперь ему нравилось спать широко раскинув руки.

Когда жизнь потихоньку наладилась, Аристарх затосковал по женской ласке. Он зарегистрировался на сайте знакомств и сходил на несколько свиданий. Но, едва доходило до чего бы то ни было, женщины разбегались с визгом. Оставались только любительницы странного. Но и с ними дела шли непросто. Во-первых, Аристарху приходилось разрабатывать свою собственную камасутру — ни одна из известных поз не подходила. А во-вторых, если он пускал в ход левый пенис, правый тосковал и тоже хотел действия, и наоборот.

В конце концов Аристарх отчаялся и заказал на дом двух проституток — Анжелу и Жозефину. Осознав ситуацию, девушки потребовали надбавку и по стакану текилы «для настроения».

Потом они долго пытались решить задачу трех тел. Сперва Анжела легла на спину, Аристарх пристроился к ней сверху левой подмышкой. Но Жозефина не смогла приладиться к правой подмышке как ни старалась. Тогда обе девушки уперлись руками в стену и наклонились, но Аристарх постоянно соскальзывал с их упругих ягодиц.

Наконец, Аристарха уложили на спину, и девушки кое-как смогли оседлать все его агрегаты.

Аристарх только начал входить во вкус, как в дверь зазвонили.

— Не останавливайтесь, я никого не жду!

И они не остановились. И за скрипом кровати, за ненатуральными стонами путан и Аристарховым тяжелым дыханием никто совершенно не заметил, как в замке повернулся ключ и в квартиру зашла Капитолина со словами:

— Я тут подумала, может...

И тут она увидела кровать, и Аристарха, и девок, и черт знает какую позу, и закричала:

— Да вы охренели!.. — и убежала, на этот раз уже навсегда.

Больше Аристарх не заказывал эскорт. Не то, чтобы он не получил удовольствия, просто внутренняя пустота никуда не делась, но теперь к ней добавилась и пустота в кошельке.

Он сходил еще на пару свиданий, но в конце концов решил, что так навсегда и останется в беспросветном одиночестве.

Пока однажды не встретил женщину с двумя вагинами. Одной на правой ладони, а второй на левой.

Про Петра

Подростком Петра интересовали исключительно компьютерные игры. Персонажи, квесты, колдовство, кристаллы и карлики полностью поработили Петра.

Предки переживали, плакали, искали куда Петра переключить. Кружок парапланеристов, концерты, киноклуб, кулинария — Петр послушно приходил, просиживал и покидал их как и пришёл — пустоголовым игроманом.

Противоположный пол привлекал Петра постольку-поскольку. Простая и приятная Полина из киноклуба приходила, пила компот и пересказывала произведения постмодернистов. Петр кивал, параллельно прорабатывая игровые планы.

Как-то Петр проводил к подъезду кареокую Катю из класса. Катя прижалась, поцеловала Петра и предложила петтинг. Петр испугался и побежал к компьютеру.

Поиски подружки провалились. Игры поглотили Петра полностью. Из-за компьютерных персонажей — полногрудых принцесс, красноволосых колдуний или изумруднокожих инопланетянок — Петр потерял последний покой.

Пришла пора поступления. Петр изучал информатику, планировал программировать. Папа предложил Педагогический институт, кафедру иняза.

— Почему? — поинтересовался Петр.

— Придурок… — проворчал папа.

Петр подумал-подумал и пошел посмотреть Педагогический. Приемная комиссия предложила интересную пробную квалификацию — преподаватель калиопского.

— Простите?..

Председатель приемной комиссии пояснил: из космоса поступило письмо, полное пособие калиопского. Инопланетяне просят изучить, подготовить поселенцев и прислать поскорее. Инженеры по присланным инструкциям проектируют корабль, планируют построить к первому кварталу. Поэтому курс калиопского Петр получит короткий, пятьсот пар. И полетит преподавать поселенцам посреди космического пространства. Пока корабль прилетит к Калиопе, пятнадцатитысячная популяция корабля изучит инопланетное койне, и коммуникация пойдет прекрасно.

— Как, подумаете?

Петр представил изумруднокожих калиопиек, космический полет, кометы, планетоиды... и принял предложение.

Полет прошел превосходно. Петр помог первопроходцам понять калиопский, пополнил и персональные познания касательно космических путешествий. Первую половину пути – пару парсеков – Петр переживал, поскольку корабельный компьютер плохо прогружал Петровы игры. После привык и проводил продолжительные поединки, к которым, помимо прочих, периодически присоединялся капитан корабля Кривошеев.

Калиопская природа поразила Петра. Кроваво-красные кусты, прямоугольные пурпурные пастбища, прозрачные пруды и каналы, преземистые поселки калиопийцев.

Первый контакт прошел прекрасно. Калиопийцы показались Петру почти как приматы, кроме перламутровой кобальтовой кожи и короткой конечности посреди подбородка, применяемой, по пояснениям калиопийцев, по крупным праздникам.

Космических путешественников поселили по подготовленным квартирам, кормили превкусными продуктами. После показали продвинутую калиопскую промышленность. Производство поразило Петра и прочих прилетевших.

После полдника Петр пошел прогуляться по каналам, посмотреть проплывающих пятикрылых птиц, послушать их пение. Прекрасная калиопийка кормила птиц крошками пышной плюшки. Петр подошел и поздоровался.

Калиопийка представилась:

— Люкота, — и кобальтовая кожа, казалось, покраснела, — очень приятно. Не присоединитесь?..

Петр ощутил кое-что новое. Легкое и, одновременно, колоссальное. Покормив птиц, они погуляли по лесу, посмотрели, как лианы оплетают пни, как насекомые опыляют огромные плотоядные настурции. Незаметно они оказались лежащими на покрытой незабудками поляне. Они обнимались, и Люкотина подбородочная конечность нежно касалась Петиного лица.

Они остались на поляне и после полуночи. Люкота показала Петру неожиданные любовные приемы калиопийцев, Петр обалдел от полученной нежности, поток необычных ощущений кипел под Петровой кожей.

Но наутро Люкота ошарашила Петра новостью:

— Наша планета погибает. Необходимо лететь на Ок-нивал и организовывать переселение калиопийцев.

Петр, как признаный лингвист, легко изучил ок-нивальский и помог Люкоте понять наисложнейшие падежи. Почти пять недель они подготавливались к полету и наслаждались пылкими ночами, проходившими на лиловых простынях Люкотовой постели.

Пришла пора отправляться. Петра и Люкоту подвергли криосну. Калиопийский наибыстрый корабль отвез капсулы на Ок-нивал.

Когда любовники оттаяли, они обнаружили — окружающее пространство подозрительно напоминало Карельский лес и Петров ненаглядный Петрозаводск.

Петр подумал и оставил Люкоту на корабле — неизвестно, как ок-нивальцы отреагируют на подбородочную конечность и кобальтовую кожу.

Петр пошёл по лесу, но обернулся посмотреть на ненаглядную Люкоту.

Она повалилась на пол и не подавала никаких признаков.

— Нет! — крикнул Петр и кинулся к ней.

Но поздно — Люкота погибла. Планета Ок-нивал оказалась непригодна для калиопийцев.

Петр плакал, прижимал покойную, наивно надеясь — они по-прежнему плывут по космическому пространству, и происходящее просто привиделось промерзшему Петру.

Но нет. Люкота погибла по правде.

Погоревав, Петр похоронил любимую под огромной осиной, попрощался и пошёл по лесу.

После недолгого пути Петр понял — он оказался около Петрозаводска. И не просто около. Он оказался на пару лет прежде полёта на Калиопу.

Петр написал письмо — пособие по калиопскому — и отправил его, применив приборы калиопийцев. Потом поступил профессором на кафедру иняза. Институт обрадовался, получив настолько опытного лингвиста.

Наконец, Петр пошел поработать летом в приемную комиссию и повстречал прошлого Петра, неопытного игромана.

— Передайте Люкоте, — пыталься объяснить прошлому Петру Петр нынешний, — не нужно лететь на Ок-нивал!

Но прошлый Петр не понимал:

— Простите?..

Петр нынешний отчаялся и отправил Петра прошлого по предыдущему пути — пусть преподает первооткрывателям калиопийский...

Когда корабль поселенцев отправился, Петр нынешний наблюдал и надеялся — Петр прошлый поймет как помочь Люкоте.

Но потом он подумал — почему он не полетел на Калиопу лично?!

И он понял, как прав папа. Петр настоящий придурок.

Лапша быстрого приготовления мяса

Выбоина была прямо перед домом. Все проезжающие мимо машины подскакивали и со страшным грохотом приземлялись. Днем это раздражало, а ночью бесило жутко — Антон просыпался и каждый раз долго не мог уснуть.

Антон звонил в администрацию, в дорожную службу, но бесполезно. Он купил беруши промышленного качества, но, хотя он и перестал слышать автомобили, ударная волна подбрасывала его над кроватью сантиметров на десять.

Однажды на рассвете грюкнуло особенно громко, так что Антона вообще скинуло на пол. Он поднялся, испуганно озираясь, вышел на кухню и выпил стакан воды, потом натянул штаны и решил проверить — не оставил ли этот ночной прыгун в яме карданный вал. Уж тогда-то Антон и оторвется за все те разы, выскажет уроду всё, что он думает о ночных гонках по сельской местности.

К превеликому сожалению, никаких сломанных машин в яме не оказалось. А лежала только небольшая картонная коробка цвета хаки, вся исписанная иероглифами.

«Доширак, что ли?..» — подумал Антон и потряс коробку. Внутри что-то зашуршало. Как доширак.

Тогда Антон отнес находку домой и включил на телефоне переводчик по фотографии.

Самые большие иероглифы смартфон перевел: «Лапша быстрого приготовления мяса». Надпись поменьше: «До 100 кг!».

Антон почесал затылок, посмотрел ещё раз на коробку с разных сторон, пожал плечами и поставил чайник. «Что с возу упало — то пропало», — решил он.

Крышка была обычная — фольгированная бумага. Антон легко открыл её. Внутри лежал совершенно обыкновенный на вид брусок сухих макарон и два пакетика — один с сухими овощами, другой с приправой.

Антон высыпал содержимое пакетиков в коробку и залил всё это кипятком.

Лапша подозрительно зашипела, сжалась в пружину и резко прыгнула Антону прямо в лицо, он еле успел увернутся.

— Ёшкин кот!.. — он отступил к стене. Белые змеи макарон собирались на полу для очередного прыжка.

Антон огляделся в поисках оружия и увидел на плитке сковороду с остатками вечерней картошки. Он взялся за ручку.

Клубок мучных змей вжался в пол и скакнул вперед.

Антон махнул сковородой, разбрасывая картошку по полу.

Сковорода гулко звякнула, и лапша отлетела к стене.

— Ха-ха! — возликовал Антон, — не на того напали!

И тут почувствовал, как по босой пятке, а потом под штаниной что-то ползет.

Антон затряс ногой, но поздно — буквально за секунду лапша обмотала его целиком в сетку, как ореховый сервелат, и начала сжимать.

Антон пытался кричать, но не мог открыть рот. Пытался сбросить лапшу, но едва шевелил конечностями.

Боль стала нестерпимой., и вскоре Антон лопнул, а на полу образовалась куча мяса, напоминающая почти сто килограмм говядины по-сычуаньски.

Лапша выползла из горки мяса и заструилась дальше по дорожке. Где-то вдалеке заиграл «Марш Добровольцев» в исполнении оркестра Народно-Освободительной Армии Китая, а может быть это просто ветер шелестел листьями тростника.

Кармическая необходимость

Эдик и Мик пробирались к Генриху в пещеру, таились в тени, прятались за валунами:

– А что если он не просто так грустит, что если он болен? – Эрик болтал без умолку, – что если мы сейчас придем к нему, а у него чертова инфекция, и он нас всех заразит, и мы умрем во цвете лет, так и не увидев Золотой Горы?!

– Заболеем мы, не заболеем – какая разница?.. – пожал лапками Мик, – в глобальном смысле это ни на что не влияет.

– Это для тебя не влияет, а для меня влияет! И в глобальном, и в локальном, и в каком угодно. Ты же не знаешь, какие сейчас вирусы ходят, а я знаю! У меня каждый вечер перед носом свежая газета, я всё от корки до корки изучаю! Знаешь, что в секретных китайских лабораториях разрабатывают? Вот и я не знаю, а они, тем не менее, разрабатывают, и ещё как!

– Жизнь в колесе сансары в любом случае приводит к страданиям, – заметил Мик.

– Ты просто не выносим, просто не выносим этой своей метафизикой! Не понимаешь что ли – китайцы выпустят эту свою секретную химию, и нам тут всем хана! Просто полный и безоговорочный трындец! И никакое колесо никакой сансары тебя отсюда не вывезет. Мы все сдохнем!

Мик только покачал головой:

– Тебе нужно реже дышать, Эдуард. Дышишь часто – вот чакры твои и засоряются.

– А твои, что ли, не засоряются?! Деловой такой. Видел я, как ты вчера дерьмо какое-то с пола жрал, посмотрел бы я, что там теперь с твоими чакрами, ух бы посмотрел!..

– Дерьмо с пола, дерьмо не с пола – какая, в сущности, разница...

Тут свет на кухне мигнул и зажегся. Эдик и Мик со всех своих двенадцати лап метнулись в сторону и затаились за ножкой стула.

– Это всё ты виноват со своей сансарой! – бормотал Эдик, – давно бы уж до пещеры добрались, проведали этого чертового Генриха и вернулись бы домой! Нет, колесо сансары то, колесо сансары сё, в глобальном смысле то, в глобальном смысле сё!.. Сейчас как получим тапком по черепушке – вот и посмотрим, куда твое колесо повернется. Думаешь, в следующей жизни тоже тараканом останешься?! Вот уж вряд ли! Мухой-дрозофилом, и то если повезет. А не повезет – в хипстера на электросамокате переродишься, и хана тебе. Все тебя будут ненавидеть, абсолютно все! Карма твоя после этого черная будет, как жопа земляного червя!..

– Спокойствие, – сказал Мик, – только спокойствие.

Огромная тень заплыла на кухню, а вскоре и её хозяин – человек – показался на горизонте. Его огромная голова плыла где-то в верхних слоях кухонной атмосферы, почти у самой Лампы, да не светит она никогда.

– Всё в порядке, – произнес Мик, – он по телефону говорит. Можно идти дальше.

– Ты уверен? Нет, ты уверен? А что если он просто дозванивается? Малышка Урсула вон тоже думала – если человек говорит по телефону, можно делать все, что угодно. А звонок КА-А-АК закончится, и человек на нее КА-А-АК посмотрит!..

– Урсула набрала при жизни много хорошей кармы, – заметил Мик.

– Но она могла бы ещё жить и жить! Почему, черт побери, почему бы этому человеку было не поговорить ещё хотя бы пару секунд? Ну вот что его дернуло? Также и мы сейчас – только высунемся, только на Стенку залезем – а он БАЦ!..

– Идем уже, не паникуй. Не слышишь – он в управляющую компанию звонит. Это может продлиться бесконечно.

И действительно, громовые раскаты человеческого голоса доносили до них обрывки слов «инженер», «квитанция», «приёмный день».

Эдик, кажется, немного успокоился. Сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее они направились к Северной Стенке. Их лапки уже утопали в мягких обоях кофейного цвета, и Генрихова пещера уже показалась вдали за Картиной, когда человек сказал ужасное:

– Хорошо, значит дезинсектор придет завтра в восемь утра. Спасибо.

Эдик и Мик переглянулись:

– Он что только сейчас сказал, Мик, он что сейчас сказал: «Дезинсектор»?!

Но тут человек сказал ещё более страшную фразу:

– До свидания!

И Эдуард, и Микаэл заметались по Северной Стенке, искали укрытия, хоть небольшой щелки между обоями, хоть дырки от самореза, хоть чего-нибудь...

Но, к счастью, человек не посмотрел на них, вышел из кухни и выключил свет.

Генрих полулежал на пушинке, бросал черствую крошку в стену пещеры, крошка отскакивала и падала обратно Генриху в лапы. Впрочем, попадет она обратно в лапы, не попадет – Генриху было совершенно безразлично. Как и все остальное: ему было всё равно – спит он или не спит, ест он или не ест. Даже все равно видит его человек или нет. Он говорил: «Если меня прихлопнут, может это даже и к лучшему...»

Генрихова лучшая половина, Марта, уже давно отчаялась его расшевелить и пару месяцев назад уползла на антресоли к Зигфриду Разрушителю третьей женой. Нельзя сказать, что это добавило Генриху оптимизма и жизнерадостности. Поэтому последнее время он вообще редко поднимался со своей любимой пушинки.

– А это вы... – заметил он приятелей, – хорошо, что пришли...

– Ты что, Генрих, хватит валяться, ты не понимаешь, что тут происходит, а тут такое происходит, такое!.. Необходимо всем срываться и бежать отсюда! Немедленно! Ты не понимаешь, что происходит, только мы с Миком знаем!.. Хватит уже валятся, побежали, побежали!..

– Чего он мельтешит?.. – обратился Генрих к Мику, – я ничего не понимаю...

– К сожалению, он прав, нам всем нужно уходить, – сказал Мик, – кармическая необходимость.

– Какая ещё кармическая необходимость?.. Вы что, дихлофоса надышались?..

– Ничего мы такого не надышались, как ты не понимаешь, – не унимался Эдик, – никакого дихлофоса мы не дышали, но если так и будем тут резину тянуть, ещё как надышимся, и не только дихлофоса! Эти демоны из Управляющей Компании – они ведь наверняка с китайскими секретными лабораториями сотрудничают! Опрыскают нас всех тут, окочуримся как миленькие, даже кармическая необходимость не поможет!

– О чём он?..

– Завтра утром дезинсектор придет.

– И что?..

– А то, что мы все умрем, Генрих, ну как ты не понимаешь, надо бежать, надо скорее прорываться в вентиляцию и уходить к Ивановым, только так можно спастись, и то не факт, если принесут китайский секретный яд, может и у Ивановых невозможно будет скрыться! Мы все умрем, как ты не понимаешь, Генрих!..

– Вставай, Генрих, действительно нужно идти, – подтвердил Мик, – наше просветление ещё недостаточно крепкое. Нам ещё рано.

Тут Эдик не выдержал, потянул Генриха с пушинки передними лапами:

– Побежали, побежали, побежали!..

– Да что ж ты такой неугомонный!.. – простонал Генрих, но всё-таки пошел с ними в долгий и изнурительный путь по Северной, а потом по Западной Стенке к вентиляционной решетке, а потом ещё более трудный путь по гладкой пластиковой трубе вентиляции наверх, в квартиру Ивановых.

Но они справились. В восемь утра они сидели на тумбочке в спальне Полины Ивановой, подкрепляли силы остатками яблок, чипсов, сосисок и чего там только не валялось. Полининым мусором можно было целую тараканью эскадрилию накормить.

Полина лежала под одеялом, только ухо наружу торчало. Она часов до пяти ночи сидела за компьютером, поэтому теперь спала как убитая и не составляла им никакой угрозы.

Чего нельзя было сказать про чересчур трудолюбивого дезинсектора, который (какая его муха укусила!) решил опрыскать (секретным китайским) ядом и все соседние квартиры.

Пока он объяснял Иванову-старшему почему это нужно сделать прямо сейчас («А иначе все Емельяновские тараканы просто к вам переползут»), Эдика накрыла паническая атака, Генрих смирился с неминуемой и скорой гибелью, и даже Мик на пару секунд утратил душевное равновесие.

– Ухо! – зашептал вдруг Мик.

– В смысле – ухо?.. – едва повернул голову Генрих.

– Что ты хочешь сказать – ухо? Нет, что ты имеешь в виду? Объясни, ничего же не понятно – какое ухо, почему ухо, и какой нам от этого прок?..

Вместо ответа Мик показал на Полинино ухо.

– И что?.. – сказал Генрих.

– Только там мы сможем пережить дезинсекцию! – объяснил Мик, – в Полининой голове!

Он долго объяснял приятелям механику, как это работает, как тараканы выживают в человеческих головах, чем питаются, где находят самок для спаривания.

– Кармическая необходимость! – добавил он.

Ни Эдик, ни Генрих ничего толком не поняли, но всё равно полезли за Миком в ухо.

Часа в четыре дня Полина проснулась и решила написать гениальный роман о трудной жизни современных писательниц.

Девочка

Когда улетал последний ковчег, кто-то должен был управлять стартом с Земли. Диспетчеры из центра управления спорили у кого меньше детей и жен. Потом выясняли, кто может самостоятельно поднять в небо одноместную шлюпку и нагнать корабль в космосе. В конце концов просто тянули соломинку.

Короткая досталась Лёхе Кузьмину.

Лёха принял свою судьбу как мужик. Молча кивнул, загрузил на корабль жену и помахал рукой.

Он мастерски провел ковчег по самой кромке пылевой бури и вывел его в стратосферу. Глядя, как светящаяся точка корабля удаляется от Земли, он смахнул с щеки одинокую слезу и сказал в микрофон:

- Ковчег-двадцать восемь, это ЦУП. Счастливого пути. Я отключаюсь.

Не дожидаясь ответа, он встал из-за пульта, выключил в ЦУПе свет и вышел наружу.

В нос ударил мусорный запах, пролетающие мимо пластиковые бутылки едва не стукнули Лёхе по лбу.

Лёха пошел к пусковой площадке, оглядел пустынный космодром и внезапно подумал, что на всей планете не осталось ни одной живой души.

И сразу захотелось сделать что-нибудь безумное - никто ведь не увидит!.. Но ничего в голову не пришло, кроме раздеться догола и бегать, сверкая гениталиями. А обнажаться под мусорным ветром Лёху не тянуло.

Он подошел к ракетоносителю с прикрепленной к нему одноместной шлюпкой, запустил программу диагностики. Нацепил скафандр и полез наверх. С трудом защемился в шлюпку.

На экране высветилась надпись: “Все системы работают нормально”. Лёха уже потянулся к кнопке “пуск”, но тут дежурное “Поехали!” застряло в горле.

Внизу на пусковой платформе стояла девочка лет двенадцати в легком зеленом платья, у ее ног терлась белая кошка.

Лёха отменил старт, выбрался из шлюпки, поскальзываясь на ступеньках слез вниз:

- Ты что здесь делаешь?! - спросил он.

- Дяденька, вы мою маму не видели?..

Лёха сглотнул, снял шлем. Дотронулся до девочкиного плеча - может у него галлюцинации начались?.. Но девочка была настоящая.

- Ты что здесь делаешь?! - повторил Лёха.

- Маму ищу.

- Так улетели все!..

Мысли в Лёхиной голове забегали с третьей космической. “Может, позвонить индусам?” - “Последние индусы улетели позавчера” - “Китайцам?” - “Еще осенью убрались, сразу после Великого обвала отходов”.

“Черт, я же и правда последний!..”

Девочка смотрела на него большими карими глазами и хлопала ресницами.

- Вот что, - решил Лёха, - забирайтесь с кошкой в мой скафандр, я вас сейчас к маме отправлю.

Девочка кивнула и полезла в скафандр. Места там оставалось ещё на одну девочку.

Лёха взял кошку. Кошка зашипела и расцарапала ему руки.

- Муся, не шали!.. - сказала девочка.

Наконец, кошку как-то всунули в скафандр, скафандр с трудом подняли наверх и загрузили в шлюпку.

Лёха дистанционно запустил ракету, она оторвалась от земли и пошла в звездную высь.

А Лёха уже думал - где бы ему найти еще одну такую же шлюпку?..

И тут к нему подошла девочка в легком зеленом платье и спросила:

- Дяденька, вы мою маму не видели?..

У девочкиных ног терлась белая кошка.

Голова

За ночь у Василия выросла вторая голова. Выросла как-то незаметно — еще вечером ничего не было, и даже не чесалось, а утром ни с того ни с сего появилась, лупила глаза и просила пожарить яичницу.

— Куда тебе яичницу, у нас холестерин повышенный! — возражал Василий.

— Это у вас повышенный, а я-то за своим здоровьем слежу! — не унималась голова.

И пока Василий не затолкал в нее глазунью из двух яиц, голова не успокоилась.

Более того, позже оказалось, что вторая голова — женская, и обнаружилось это самым неприятным образом: когда Василий встал к унитазу, чтобы справить утреннюю нужду, и достал из трусов соответствующее оборудование, голова завизжала:

— Как вам не стыдно!.. — и, кажется, даже упала в обморок.

Пришлось Василию писать сидя. В душ он тоже решил не лезть — а то голову вообще Кондратий хватит.

В автобусе голова не давала Василию нормально сидеть:

— Уступите, — говорила она, — женщине в коралловом берете.

— У меня колено болит, — возражал Василий.

— А она, может быть, в положении!..

Весь день на работе вторая голова, которая просила называть себя «Екатерина Вячеславовна» и обращаться исключительно на «вы», донимала Василия. Все время поправляла его:

— Правильно говорить «класть», а не «ложить»!

— Не «одену куртку», а «надену»!

Не давала выйти на перекур:

— И что, мне всем этим дышать прикажете?!

И вообще всячески мешала жить.

Одним словом, к вечеру Василий уже продумывал схемы, как бы ему от этому головы избавиться. Он пытался позвонить в поликлинику, но на словах «хирург-ортопед» голова что-то заподозрила. Он хотел написать незаметно письмо Рустаму со старой работы, у того сестра медицинский закончила. Педиатрию, кажется, но какая, в сущности, разница. Но и тут Екатерина Вячеславовна всунула свой любопытный нос.

Тогда он включил ей канал «Культура», а сам написал полное грамматических, пунктуационных и каких-только-мог-придумать ошибок письмо якобы на работу. И пока Екатерина вопила о его возмутительной безграмотности и «как вам только диплом выдали!», скинул тайком Рустаму эсэмэску, чтоб договорился с сестрой о визите.

Рустам тут же перезвонил:

— Вась, Замиля может тебя посмотреть, конечно, но она, вообще-то, ветеринар...

— Так даже лучше! Едем немедленно!

Василий очнулся после наркоза и первое, что он увидел, было озабоченное лицо Замили:

— Ну как мы, как мы сегодня?

— Да странно как-то... — ответил он, посмотрел на себя и увидел — его пришили к телу собаки. Причем, явно дворняги.

— Замиля, это что?!

— Да понимаешь, я когда вам наркоз дала, ты первый вырубился, а эта твоя Екатерина Вячеславовна меня стыдила, давила на чувство вины, говорила, что ты животное. Ты уж прости, меня словно к завучу вызвали, и я... — Замиля развела руками.

Василий вздохнул, почесал себя за ухом задней лапой и сказал:

— Ну и пусть за меня на работу теперь ходит. Есть чего пожрать?

Охота на тигра в среднерусском лесу

Оборотни в нашем уезде водились задолго до Рогожина. Но они как-то проще, без претензий превращались — кто в белку, кто в зайца, кто в сову. Были, понятно, и волки, и лисы, но это народному духу привычно было, не вызывало брожения умов. Даже старик Пантелеймон из Николаевки — сделался медведем, задрал пять коров и одну бабёнку, односельчане ему брюхо вилами распороли и пошли дальше по своим делам. Ничего экстраординарного.

С Рогожиным же история повернулась иначе. Он приехал на Ильин день на двуколке с небольшим сундучком, запертым на замок, и заявил:

— Завелся в вашем лесу тигр, только это не тигр, а самый настоящий оборотень-людоед. Я за ним от самой Калькутты гонюсь.

Мы про Калькутту слыхом не слыхивали, но звучало страшно далеко.

— А почему это в нашем? У нас леса большие, мог и до соседней губернии дойти. Если вообще был.

Тогда Рогожин сунул нам под нос какой-то листок бумаги, а на нам красным карандашом намалевано что-то. Мы не поняли.

— Третьего дня нашел на опушке кровавое месиво, следы тигриные, вот смотрите!.. — и он тыкнул в рисунок.

— Так волк, поди, овцу задрал!..

— Овцу?! А это вы видели?! — и Рогожин раскрыл ладонь, а на ней колечко лежало простое, латунное. Из тех, что крестьянские девки носят.

И попросил нас Рогожин, как только кто-нибудь пропадет или что странное в лесу заметят, тут же ему сообщать.

Разнесли мы его просьбу по ближайшим селам, и тут началось: крестьяне едва про тигра услышали, похватали факелы, косы и топоры, и давай по кустам лазать. Даже ленивым котам из Михайловской церкви досталось, еле их от толпы отбили. А то кричали «личинки тигра, личинки тигра!»

Сообщений, понятное дело, Рогожину тоже понатащили не дай Бог сколько: у кого-то жена криво посмотрела, наверняка тигр-оборотень. У кого-то гусь пропал. Где-то следы подозрительные у коровника нашли. Сперва Рогожин на каждую такую странность заскакивал в двуколку и несся по нашим разбитым дорогам. Потом, особенно когда ось на коляске полетела, стал допрашивать респондентов подробнее. А неделю спустя так и вовсе впал в апатию, лег на диване в гостевом флигеле и пил сливовую настойку.

Но однажды утром пришла к нам хромая девочка лет десяти с грустными синими глазами, и говорит:

— Барин, это вы тут оборотней ищете?.. У меня матушка третьего дня за опятами в лес пошла и пропала...

— Тоже, поди, на Высочковской ярмарке по шатрам шатается!.. — крикнул с дивана уже пьяный Рогожин.

— Да от нас до Высочкова полста верст!.. — чуть не плакала девочка.

Рогожин поднялся, прошагал к ребенку, глянул в глаза, и что-то в его душе шевельнулось:

— Едем!.. — проревел он, — запрягайте коней!

К полудню приехали в отдаленную деревеньку и зашли в избу. Матушка за это время не вернулась, зато с печки смотрели младшие дети:

— Дуня, ты нам покушать принесла?..

Рогожин кинул на стол горсть медных монет, сказал:

— Разберитесь тут!.. — и поскакал к лесу.

Мы оставили с детьми Емельянова, сырную голову и четверть хлеба, а сами тоже пустились в погоню, а то Рогожин наших лесов-то вовсе не знал.

Нашли мы его спустя час в самой чащобе. Пеший, он ходил со своим сундучком по кругу и сыпал на землю какой-то рыжий порошок. Увидев нас, Рогожин дал знак не шуметь и показал вверх.

Мы подняли головы.

Там в ветвях сосны спал огромный бенгальский тигр.

Мы осторожно ретировались и спрятались в кустах с подветренной стороны. Рогожин замкнул рыжее кольцо на земле и вскричал страшный голосом:

— Евпатий! Верни амулет!

Мы переглянулись. Никто ничего не понял.

Рогожин закричал снова:

— Евпатий! Верни амулет!

И от его слов тигр на сосне проснулся, потянулся, спрыгнул на землю и сказал:

— Как ты нашел меня, Р-р-рогожин?.. — и мягко ступая пододвинулся к охотнику. Морда у тигра была испачкана в чем-то багровом.

— Дурак ты, Евпатий, — Рогожин не сводил с него глаз, — зачем человечину-то ел?..

— Сам дур-р-рак, — рыкнул тигр и сиганул вперед. Как только он оказался над кольцом рыжего порошка, с ним стали происходить престранные вещи — лапы укоротились, из мягких подушек вылезли пальцы с грязными ногтями. А нижняя половина осталась тигриной, и хвост забился в конвульсиях.

Рогожин подошел к Евпатию, сорвал с шеи какой-то медальон и сказал:

— Забирайте его. Впрочем, можете прямо тут повесить, жалеть его никто не станет.

И он нацепил на шею амулет, обернулся серебристым тигром и в мгновение ока убежал куда-то на восток, перепрыгивая с ветки на ветку. Вскоре его полосатая шкура растворилась в окружающем лесу.

Грузовик с пряниками

В дверь постучали осторожно, но в то же время напористо. Шуруп поднялся с дивана:

— Кого там черти носят?..

— Это я, Имп!.. — пропищали за дверью.

Шуруп впустил его. Имп был тощий, хилый и больше всего напоминал вопросительный знак. За его невеличественную осанку и общее отсутствие харизмы Шуруп назвал его «Император», но общественность не поняла сарказма и сократила кличку. А в миру его звали то ли Вадик, то ли Владик, то ли вообще Леонид, никто уж и не помнил.

— Деньги принес?.. — спросил Шуруп.

— Шурупчик, я очень стараюсь, пытаюсь собрать, но это такая большая сумма, понимаешь...

— Ты сам просил.

— Да, конечно, и я очень признателен, что ты мне одолжил, но времена непростые, понимаешь... Но я тебе принес кое-что получше денег!..

Шуруп поднял бровь.

— ...я принес тебе ин-фор-ма-ци-ю! Не мог бы ты за нее простить хотя бы... ну... понимаешь... половину суммы?..

— Тридцать кусков?.. Ты берега не попутал?..

— Ну, хотя бы двадцать...

Шуруп ухмыльнулся:

— Посмотрим, давай свою информацию.

Имп выпрямился, отчего стал похож на знак восклицательный:

— Как ты знаешь, Шурупчик, несколько месяцев назад я нашел старое диспетчерское радио...

— Ты мне все мозги этим радио прокупоросил, ближе к делу.

— Так вот, сегодня утром, а точнее в ноль восемь двадцать семь, как говорим мы, диспетчеры...

— Короче!..

— Короче, понимаешь... — Имп засуетился еще сильнее, — короче, сегодня космопортовские уронили один из грузовиков где-то в лесу, и они, понимаешь, не знают, где именно!..

— И?.. Я по лесу как ужаленный бегать не собираюсь.

— Я посчитал, куда именно он грохнулся! И могу продать тебе эти координаты за, скажем, тридцать кусков!

Шуруп пожал плечами:

— За грузовик с каким-нибудь дерьмом?.. Семь дам, не больше. И то...

— Да не дерьмо там!.. Я, понимаешь, слышал их переговоры!.. Там целый грузовик пятисотых афродит!

Шуруп заинтересовался:

— Афродит?.. Это трахоботов, что ли?..

— Да, пятисотая модель! Самая новая!

Шуруп посчитал в голове и снял с крюка куртку:

— Короче, Имп. Если там будет хотя бы пять афродит в приличном состоянии — скину двадцать кусков с долга. Но ты катишься со мной.

— Спасибо тебе, Шурупчик!

Когда едешь по лесу на разграбление обломков космогрузовика, главное — не привлекать лишнего внимания. Шурупов гусеничный байк громыхал на пару километров, изрыгал в воздух столб черного дыма и трясся, как запойный дятел. В общем, ехал незаметно.

Имп из последних сил держался за широкую спину Шурупа, параллельно пытался ориентироваться по навигатору и кричать на ухо о поворотах. Ничего из этого у него не получалось, несколько раз он едва не улетел в дикую природу, пару-тройку поворотов они проскочили на всех парах, но в конце концов все равно прибыли на место.

Из чрева космогрузовика другие «собиратели» выталкивали афродит в грязь, не обращая внимания на их дорогую синтетическую кожу и серебристые волосы. Оттуда уже нетоварных трахоботов складывали штабелями в допотопный минивэн.

Шуруп вынул из седельной сумки обрез, бахнул для острастки в воздух и крикнул:

— Вы что ж это делаете, шакалы?!

Шакалы замерли. Имп и вовсе скатился с байка и зажал уши пальцами.

— А ну, пошли вон! — и Шуруп навел на них обрез.

Шакалы побросали девиц и разбежались по кустам.

— Имп!.. — зашептал Шуруп, — быстро хватаем тех, что почище, и валим, пока они не просрались!

— Чего?..

— Бегом!

Афродиты оказались весьма тяжелыми — центнера по полтора, а по их пупырчатой упаковке скользили руки, понятно, почему шакалы их распаковывали. Трех роботов Шуруп и Имп кое-как дотащили до байка и привязали к седлу, когда по кустам пошло движение и щелчки затворов. Похоже, шакалы тоже вооружились.

— Валим! — шепнул Шуруп, забросил Импа на горку роботов, — держись!

Имп вцепился в талию верхней афродиты, и байк рванул.

Никогда еще Имп не испытывал столько противоречивых чувств. С одной стороны, его трясло от страха, между ним и неминуемой смертью под гусеницами была только шурупова сомнительная лебедка и талия робота. С другой, тесный контакт с идеальным телом афродиты вызывал у него небывалые раньше эротические ощущения. С третьей, какую именно часть долга ему простят — не ясно, и оттого непонятно: грустить ему или радоваться.

Наконец, они оторвались. Шуруп прикатил к себе во двор, закрыл ворота на чугунный засов и отцепил побелевшие пальцы Импа от электронных девиц.

Пока тот приходил в себя, Шуруп затащил афродит в дом, распаковал одну, поглядел со всех сторон, и понял, что она хороша весьма. Вернулся на крыльцо и протянул Импу пару купюр:

— У меня на сегодня свидание образовалось, сгоняй в ларек, купи там винца, конфет каких-нибудь, мандаринов...

— А они разве едят? Ну, роботы.

— Разберемся.

Имп вернулся минут через тридцать, в пакете у него звенело и шуршало, а в душе теплилась скромная надежда, что Шуруп раздобрел и после электронно-вычислительной любви все-таки простит ему долг.

Он стучал в ворота, звонил, но никто не открывал. Он обошел забор по кругу, позвал Шурупа, но никто ему не ответил. Наконец, Имп взял доску покрепче, прислонил к забору под углом и как заправский акробат вбежал вверх. Доска под его жалким весом даже не прогнулась.

Дверь в дом была открыта. Имп зашел и крикнул:

— Шуруп!..

— Имп, это ты?.. — раздался сдавленный голос из спальни.

— Я!

— А куда этот грузовик летел, ты, случайно, не знаешь?.. Не на Тау Кита?..

— Ага, точно. Туда.

— Ясно... Слушай, будь другом, позови Красноухого. И болгарку пусть принесет.

— А что там у тебя?..

— Что-что... Сам мне цетусианскую девку подсунул, а сам спрашивает... Не знаешь, что ли, какие у них гениталии?..

Ёлкин-Палкин

Ёлкин любил колбасу и женщин. Причем женщин рыжих, а колбасу ореховую в сеточке. И он выиграл джек-пот: его пассия Диана работала на колбасном заводе, имела копну рыжих волос и грудь пятого размера.

Одна беда – Ёлкин любил очаровывать, читать стихи, водить на биеннале. А Диана со смены сразу тащила его в койку. Ёлкин не жаловался, но на душе оставался неприятный осадок.

Он решил – пока не выслушает стих, не поддаваться.

А Диана глянула на тетрадный лист, швырнула в Ёлкина колбасой и ушла навсегда.