Миниатюры

Сквалыга

– Вы же говорили, что довезёте до самой Терлионы, – сказал я растерянно и возмущённо.

– И ничё, доедешь, – кивнул караванщик. – Здесь о разбойниках и не слышали, и всего день пути. Мы крюк делать не будем, а Филину в Терлиону. Он возьмёт тебя в свою повозку, я с ним говорил.

Караванщик замолк, выжидающе глядя на меня. Под его взглядом я достал кошель, вынул оттуда две золотые монеты и без слов опустил их в протянутую ладонь.

– Сможешь найти Филина у восточного костра, эльф, – сказал караванщик, доставая свой мешочек с монетами.

Он ещё рылся в мешочке, разыскивая мелочь для расчёта, а я уже направился на поиски Филина. Знал многих в караване, но это прозвище было незнакомо.

Нашёл довольно быстро. Посмотрел на приземистую широкую фигуру с недлинной окладистой бородой и расстроился: гномов я недолюбливаю за мелочность и скаредность, а Филин оказался чистокровным гномом. Можно бы и пешком пройти оставшуюся дорогу, да на следующий вечер надо заступать на дежурство, поэтому всё-таки решил ехать с этим коротышкой.

Договорились, что подойду утром, и я вернулся на ночь к своему костру.

После завтрака аккуратно уложил свою котомку и пошёл к Филину. Всклокоченный гном заканчивал укладывать вещи в обычную некрытую телегу.

Лошадка, запряжённая в неё, была до смешного похожа на хозяина: такая же низкорослая, коренастая и мохнатая.

Я забросил котомку в телегу и залез сам. Здесь было грязно, на дне – остатки соломы и какого-то мелкого сора. Мне всегда казалось, что гномы чистоплотны. Или это только мне с попутчиком так повезло?

Наконец, гном закончил возиться со своим скарбом, сам взгромоздился на телегу и подхлестнул лошадку. Мы тронулись.

– Сколько возьмёшь? – поинтересовался я.

– Не беспокойся, – весело ответил он, свою пару серебряных я уже с караванщика получил. Он тебе доставку до города обещал, значит ему и платить. Угу?

Я кивнул. Какая мелочность! Пара серебряных! Как раз столько я вчера и не взял у караванщика. Тот, выходит, оплатил мою дорогу моими же деньгами.

– Тебя звать как?

– Натаниэлем зови, – ответил я, – полное тебе не выговорить будет.

– Угу, – буркнул Филин, покосившись на меня, и замолк.

Молчание тяготило, и я попробовал было завязать разговор, но гном отвечал односложно, а то и просто угукал. Понятно, почему его прозвали Филином! Скоро я замолк, и мы так и ехали в угрюмой тишине. Дорога шла лесом, но я с большим трудом смог расслабиться и наслаждаться окружающей природой, слишком уж раздражала нахохленная фигура гнома, держащего поводья. Какой из него собеседник! Гномы только руками работать умеют.

К середине дня погода стала портиться, небо затянуло облаками, порывистый ветер бросал в лицо дорожную пыль. Я прикрыл глаза, стараясь не обращать внимания на редкое неразборчивое бурчание моего спутника. Почувствовав, что лошадь встала, я осмотрелся.

Филин остановился у придорожной таверны – место хорошо знакомое, доводилось иногда здесь обедать. Дом с низкими окошками выглядел угрюмым и вросшим в землю, но я знал, что внутри уютно, а кормят вкусно и сытно, хотя и дороговато. За время моего отсутствия здесь ничего не изменилось, и пообедал я с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком, даже вид Филина жадно уничтожающего свою порцию, не испортил аппетита.

Подошла хозяйка. Филин хотел взять еду с собой, и они начали обсуждать это. Я, положил деньги на стол и вышел на крыльцо под навес, чтобы не слышать, как он отчаянно торгуется. Жаль, что согласился ехать с ним. Ничего страшного не случилось бы, если бы и не вышел сегодня на службу. Всякий понимает, что в путешествии могут случиться непредвиденные задержки.

Начал накрапывать дождь.

– Может, здесь переждём? – предложил вышедший гном.

Чтобы не смотреть на крошки, застрявшие в бороде, я отвернулся к дороге и сказал:

– Мне в Терлиону к закату надо. Дождь хоть пыль прибьёт.

Филин вздохнул и пошёл отвязывать лошадь. Скоро мы снова ехали по лесной дороге.

Дождь припустил сильнее.

Гном оглянулся на меня, поёрзал на месте, снова оглянулся и полез в свой мешок. Что он достал, я не видел, только заметил, что губы Филина беззвучно зашевелились. Лошадка, почуяв, что вожжи ослабли, замедлила было свой ход, но Филин уже снова подхватил их.

Лошадка пошла размашистой рысью. Дождь хлестал струями, но, над нашими головами они расходились в стороны и потоками стекали на обочины, растекаясь ручейками – я и не знал, что бывают такие амулеты.

Ливень прошёл быстро. Когда подъезжали к воротам Терлионы, тучи уже разошлись, и небо окрасилось яркой палитрой заката.

– Натаниэль, – окликнул меня гном, – сколько сейчас в воротах берут, знаешь?

– Пять серебром, – ответил я, стараясь не улыбаться.

– Это ещё ничего, – с облегчением сказал он. – Ты как? Успеешь?

– Уже успел! – довольно ответил я.

Наконец-то избавлюсь от его общества!

Я достал из котомки форменный плащ, и, спрыгнув с телеги, накинул его на плечи. Вышедший навстречу стражник вскинул руку в приветствии:

– Не ждали уже, что появишься. Принимаешь команду?

Я кивнул, и повернувшись к Филину сухо сказал:

– На территорию Терлионы запрещается ввоз амулетов, которые могут оказывать пагубное влияние на природу и естественные процессы в ней. Я не могу пропустить вас в город.

Гном остолбенел, но после минутного замешательства неуверенно возразил:

– Да какое там влияние? Это же ерунда!

Я с безразличным видом смотрел над его головой.

– Натаниэль, – робко сказал он, – мне очень надо...

Я посмотрел ему в глаза и вопросительно вскинул бровь.

Он понял.

– Сколько?

Голос звучал обречённо.

– Семь золотых, – холодно сказал я.

Филин охнул, но полез за деньгами. Я махнул, чтобы открывали ворота. Когда Филин скрылся за поворотом, я, отвечая на приветствия, отделил три монеты – по монете на каждого, и раздал их.

– За что взял? – поинтересовался кто-то.

– Да ни за что! – легко ответил я. – Так ему и надо, этому сквалыге!

Поворот

– Тебе надо выпить! - Рита уверенно открыла дверцу шкафчика с баром, выбрала початую бутылку вина и достала бокалы. – Знаешь, где он сейчас?

Мила кивнула, потеряно глядя в пол:

– Свекровь звонила, спрашивала, что случилось. У неё и живёт, – Мила посмотрела на полный бокал с вином, появившийся перед глазами и автоматическим движением поднесла его к губам. Глотнула жадно, как воду. – Ей ничего не сказал.

– Ни к кому не побежал, сидит у мамы, С чего ты вообще взяла, что есть какая-то "она"? – Рита вскинула брови.

– Она, может, и сама замужем, – возразила Мила, отставляя бокал на край стола. – Ну... с чего... Всё, как пишут. Одеколон сменил. В офисе вечно задерживается, говорит работы много. Дома не держится: то в магазин сбежит, то с ребятами пива попить, мусор стал сам выносить, не дожидаясь, пока скажу, на рыбалку рвётся... Раньше вечно телефон забывал, даже на работу без него ходил, а сейчас и в туалет с телефоном. У нас уже два месяца ничего не было. Он ко мне и не подходит...

Мила вскинула голову, уже не пряча покрасневшие глаза, которые снова налились слезами. Губы начали подрагивать. Рита торопливо схватила бутылку и разлила вино по бокалам: подруге – почти полный, себе – на палец.

– Сама бы подошла, поговорила.

– Пробовала, – кивнула Мила. И без того растрёпанная причёска рассыпалась, "крабик" соскользнул с пучка и со стуком упал на пол, а темно русые пряди рассыпались по заплаканному лицу. – Не отрицал ничего, молчал. Сказать-то нечего. Я сорвалась, наорала на него, велела ему убираться, – она резко поставила полупустой бокал на стол. – Вот чего ему не хватало? Разведусь к чёрту! Этот гад ещё локти кусать будет. Не могу так. Гуляет – пусть гуляет без меня. Это он сейчас ухоженный и при деньгах, а кому нищеброд нужен?

– Да с чего ты взяла? – Рита всплеснула руками. – Ну, берёт подработки… Ему тоже несладко, что жена больше в разы зарабатывает, А сколько можно пахать? Устал мужик. Выложился, что на тебя уже сил нет, так хоть на улицу выползти – воздухом подышать. Да ещё ты наехала! Я-то знаю, как с тормозов слетаешь, он видно и слова вставить не мог.

Подруга вскинула голову, открыла рот, чтоб ответить, но прикусила губу и промолчала.

– Вот! Его мучаешь и сама мучаешься.

Мила кивнула и пожаловалась:

– Спать не могу. Как ушёл, все три дня… Только на таблетках.

– Ты ж его любишь, дура! – грубовато заметила Рита.

Мила уронила голову на стол и расплакалась. Задетый бокал упал, вино выплеснулось. Рита болезненно-внимательно следила, как красная лужица растекается по столу и медленно впитывается в белую скатерть, затем нехотя обхватила плечи, вздрагивающие от рыданий. Мила развернулась, вцепилась в неё, как в спасательный круг и начала говорить – быстро и сбивчиво, всхлипывая и захлёбываясь словами.

– Люблю. Может и впрямь... Я извелась без него... так обидела... А он... простит, нет? Ты как считаешь? Может мне поехать, поговорить? Не могу больше так!

– Завтра поедешь! – Рита с трудом отцепила от себя её пальцы. – Ночь уже, Сашка спит наверняка. И ты ложись, только умойся.

Когда Мила была в ванной, она взглянула на прикроватную тумбочку, где лежало снотворное, потом отвернулась к окну и задумалась, глядя на сияние фонарей и вспышки реклам. Мила вернулась, легла, зашуршала упаковкой, звякнул стакан.

– Оставайся ночевать?

Рита отвела от неё пристальный взгляд и взяла со стула сумку.

– Нет, пойду. Всё равно сейчас заснёшь. Я дверь захлопну. Пока!

Мила уже проваливалась в вязкую дремоту, когда раздался звонок. Она, не сразу смогла превозмочь себя, но, наконец, с закрытыми глазами нащупала телефонную трубку.

– Привет! Не разбудил?

Тут она проснулась мгновенно и резко села на кровати:

– Сашка!

– Можно с тобой поговорить? Успокоилась?

– Да, конечно... – Мила судорожно сжала пальцы на трубке.

– Я долго думал о нас. Люблю тебя и думал, что взаимно, но твои слова... Это был шок.

– Я люблю... – быстро сказала Мила, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза и начинают подрагивать губы.

– Когда любят, доверяют, – в его голосе звенела горечь, – а ты осыпала меня такими обвинениями!.. Я просто дара речи лишился. Можешь подать на развод, мне будет очень тебя не хватать, но сделаю всё, как ты хочешь. Знаешь, – он шумно вздохнул, – глаза закрываю – и хочется прижать тебя, такую тёплую, сонную, вдохнуть запах твоих волос.. Протягиваю руку – и пусто. Горько...

– Сашка, прости меня, дуру! – торопливо сказала она, чувствуя, как бешено колотится сердце и горло сводит судорогой. – Прости, а? Ну, психанула, понесло. Этого больше не повторится, правда-правда. Сейчас за тобой приеду, хорошо? И часа не пройдёт. Только из города выбраться, а там – почти пустое шоссе.

Она включила телефон на громкую связь и стала лихорадочно собираться, слушая, как муж лепечет такие знакомые и родные милые глупые слова. Губы сами складывались в улыбку, а по щекам текли слёзы.

Мерседес стоял у подъезда. Мила села за руль. Щёлкнула дверка, мягко заурчал мотор, и через несколько мгновений ещё одна машина влилась в скудный в этот поздний час уличный поток. Прорезав город, она вырвалась на шоссе. Машин почти не было. Мерседес нёсся, сияя огнями, беспорядочно меняя ряды. Положив голову на руль, Мила спала со счастливой улыбкой на губах. Поворот приближался.

***

– Квартира хороша, а фирму лучше продать, с управлением не потянем, – сухо сказала Рита.

– Машину жаль, – Саша с досадой махнул рукой, – года не прошло, как купили!

– Что делать, любимый, – Рита ехидно улыбнулась, – что делать... Несчастный случай.

Любовь с первого взгляда

Я увидела его на улице. Знаю, это смешно и неправдоподобно, но в этот момент я поверила в любовь с первого взгляда. Он был прекрасен! Эта благородная внешность так отличала его от других мужчин, что было досадно думать о глупых ограничениях, которые не позволяли подойти к нему прямо на улице. Я последовала за ним, стараясь не попадаться ему на глаза, внимательно наблюдая.

И завтра. И послезавтра.

Его звали Джон.

Через три дня я уже представляла, как должна выглядеть, чтобы соответствовать его вкусу.

Мы познакомились в кафе, где он обычно обедал. Джон сам подсел за мой столик и начал разговор: обычная болтовня, но она наполняла мою душу неясными сладкими предчувствиями. Джон был застенчив. С такой-то внешностью! Это умиляло. Пришлось самой намекнуть, что хотелось бы продолжить знакомство.

Мы стали встречаться. Я ликовала. Нет, я не ошиблась: он оказался прекрасен не только внешне, это был очень умный, благородный и порядочный человек, и оказалось, что наши взгляды на жизнь во многом совпадают. И он был одинок.

Я начала строить планы и уже предвкушала годы рядом с ним. Ведь я тоже была одинока… хоть и не совсем.

Джон был военным, и его работа была загадочна и героична. Сначала он отделывался смутными намёками, а потом всё-таки рассказал, что их подразделение занято поисками гигантских разумных амёб. Просто невозможно поверить!

Оказывается, на планете приземлился инопланетный корабль. Нашёлся свидетель, который снял высадку на мобильник, ему поверили и начали действовать. Одну из амёб обнаружили и уничтожили, другие – бесследно исчезли.

То, что я услышала, настолько противоречило всем высоким принципам гуманизма, о которых мы говорили до этого, что просто не укладывалось в сознании. Я долго озадаченно молчала, но, наконец, смогла спросить:

– Но зачем уничтожать?

– Существа, настолько на нас не похожие не могут не нести угрозу. Не забивай свою очаровательную головку, дорогая! Тебе этого не понять, – Джон снисходительно улыбнулся, поцеловал меня в лоб

– Но и на Земле формы жизни очень различны, – беспомощно пролепетала я. Он был прав: я этого понять не могла.

Но во всех остальных вопросах мы почти всегда были единодушны. Поэтому, когда он заговорил о браке, это не удивило. Он ещё сомневался! На мой вопрос о причинах, он смущенно пояснил, что я, с моей безупречной фигурой и лицом, могу найти куда более интересного мужчину. Я опять умилилась, и пылко возразила:

– Ты прекрасен!

Пришлось предупредить, что у меня есть дочь, которая всегда останется для меня самым дорогим существом. Джон захотел с ней познакомиться, и я обеспокоенно предупредила его, что девочка сложная: подростки везде одинаковы. С дочкой тоже поговорила, конечно, объяснив, как важно, чтобы она понравилась моему избраннику. Особого энтузиазма это у неё не вызвало, но она пообещала постараться.

Дальше всё было ужасно. Мы с Джоном пришли ко мне домой. Я нервно сжимала в руках сумочку. Казалось, что мои пальцы сегодня особенно тонки и неприятны.

– Моя дочь Элина.

Он переводил потрясённый взгляд с меня на неё:

– Я не ожидал, что... у блондинки с чудными фиалковыми глазами, дочка похожа на Наоми Кэмпбел. Ты не упоминала, что она приёмная.

Я растерялась:

– Ты же говорил, что тебе нравится Кэмпбел?

Джон беспомощно пытался подобрать слова.

– Ма, да он сам не знает, чего хочет! – ехидно сказала Эиайа и, к моему ужасу плавно трансформировалась в невысокую бледную толстушку с бесцветными глазами и коротким ёжиком волос. – Так лучше?

Джон вдруг выхватил пистолет. Я и не знала, что у него с собой оружие! Что же он делает? Я ведь говорила, что у меня нет никого дороже дочери! В панике даже не сообразила, что сумочку можно отбросить. Ткань платья треснула, и я обхватила Джона парой новообразованных ложноножек. Что-то хрустнуло.

Я с ужасом смотрела на короткое тело, распростёртое на полу. Рубашка выбилась из брюк, открывая большой круглый живот, толстые короткие пальцы беспомощно разжались и выглядели вялыми и бессильными. Блик лампы отсвечивал от идеальной безволосой головы. Он был таким красивым...

Эиайа подошла и обняла меня. Несколько фарстуков мы простояли молча. Потом она сказала:

Знаешь, ма, мне жаль что так вышло, но мне кажется, что у вас всё равно ничего не получилось бы. Он был слишком ограниченный...

Конечно, она была права. Дети часто видят лучше взрослых.

29 мая

(на конкурс "7 предложений")

Пахом мрачно глядел в окно:

– Картошку пора садить!

– Ты что, старый, с ума сошёл?

– Ну не летом же! Два дня осталось.

Марья Степановна печально вздохнула и стала наполнять ведро проросшими клубнями. Когда она вышла на крыльцо, Пахом уже разгрёб снег и энергично долбил лопатой стылую землю.

Раскаяние

Люди расходились после службы. На меня напала непривычная неуверенность. Я смотрел на вышедшего священника, и не мог ни на что решиться. Пожилой, но подтянутый, широкоплечий, с аккуратно подстриженной бородой, он был похож на полковника белогвардейской армии, какими их показывают в кино, но никак не на духовного отца. Нервно сжимая пальцы, так, что ногти впились в ладони, я всё-таки подошёл к нему и спросил:

– Отец Диодор, скажите, могу ли я искупить свои грехи?

Он повернулся ко мне:

– Согрешили – покайтесь, исповедуйтесь, Господь решит когда и как вам помочь. Если человек искренне исповедал свой грех и всячески старается исправиться, совершать добродетели, то он не далёк от освобождения.

Мысль об исповеди меня испугала. Нет, исповедаться я не хотел. Во рту появился металлический привкус и, с трудом сглотнув, я спросил:

– Можно ли искупить грехи без исповеди?

– Это достанется великой ценой. Одного упоминания грехов на домашней молитве недостаточно. Они прощаются лишь при их долговременном очищении плачем сердца.

Эти слова показались мне высокопарными и не слишком ясными. Я замялся, затрудняясь со следующим вопросом, но сероглазая девушка, подошедшая с другой стороны, опередила меня.

– Отец Диодор, благословите! – она смотрела на него с напряжённым вниманием.

Я отвернулся. В конце концов, всё понятно: нужны раскаяние, молитвы и добрые дела. Я собрался уходить, но чистый девичий голос заставил меня остановиться и прислушаться к разговору.

– Скажите... – она замялась, – я хотела спросить, вампиры вообще существуют, или это выдумки? Мы с подругой увлекаемся книгами и фильмами про вампиров. А мама говорит, что это грех. Но ведь эти фильмы все смотрят… – упавшим тоном закончила она.

Священник поморщился:

– Массовая культура калечит душу современного человека. Такие фильмы отдаляют от Бога и приближают к тьме. Читать нужно. Без чтения невозможно стать образованным человеком. Но книги надо светлые выбирать, в вашем сознании библейская истина не должна смешиваться с человеческими вымыслами. Нельзя делать попытки соединить свет и тьму, добро и зло, и думать, что это нечто безвредное. Мир стремительно возвращается к язычеству. Это несчастье для христианской жизни, это смерть души. И вампиры пришли к нам тоже из языческой мифологии.

Я не стал слушать дальше и медленно пошёл между кустов отцветающей сирени по аллее к воротам.

Сероглазая девушка прошла мимо. Вид у неё был расстроенный. Золотистая коса до пояса раскачивалась в такт шагам. Сначала я шёл за ней, погруженный в свои мысли, даже не отдавая себе отчёта в своих действиях, но когда, понял, что она меня неожиданно сильно привлекает, резко ускорив шаг, начал её догонять.

Вскоре мы шли рядом. Я вызвался проводить её до дома. Вначале девушка, расстроенная суровыми словами священника, почти не обращала внимания на меня, но оптимизм молодости скоро взял своё, и мы начали лёгкую болтовню.

Моя спутница бросала на меня короткие взгляды. Я знал, что выгляжу эффектно: карие, почти чёрные глаза блестят, бледность кожи оттеняет резкие черты лица, тёмные прямые волосы собраны в хвост. Я старался держаться сдержано и скромно, но не удержался и после её очередного быстрого взгляда, брошенного искоса, спросил:

– Что ты так меня разглядываешь?

Она смутилась, но к моему удивлению, не стала ничего придумывать, а бесхитростно призналась:

– Классно выглядишь! Тебе бы в кино играть!

– Вампира?

Вот тут она даже не просто покраснела, а побагровела, будто вся кровь прилила к коже:

– Ты слышал?

– Это получилось не специально, – искренне сказал я, захваченный необычайно сильным чувством, не в силах отвести от неё глаз.

Голова кружилась от дивного аромата.

У подъезда девятиэтажки рос великолепный куст сирени. Двор, через который мы проходили, был тенистый, и здесь сирень только расцвела. Я остановился, осенённый блестящей идеей:

– Подожди! Я только букет нарву!

Я поднялся на крыльцо, чтобы не тянуться за цветами, и начал ломать ветки. Как я и полагал, девушка пошла за мной. Я отломил несколько веток с пышными сиреневыми гроздьями, а в следующий момент, выпустив их из рук, втолкнул её в распахнутые двери подъезда.

Контролировать себя я уже не мог. Она увидела оскаленные клыки, но отшатнуться не успела. Вкус был восхитительный! Я утолял жажду и чувствовал умиротворение и тихую радость. Казалось, огонь, вечно жгущий меня, погас. Осталось только приятное тепло и сытое довольство.

Где-то наверху хлопнула дверь, раздались голоса. Лифт ожил и начал подниматься. Я пришёл в себя и с ужасом посмотрел на девушку в своих объятиях. Глаза были открыты, она улыбалась, но я видел, что жизни в ней уже нет.

Двигаясь стремительно и чётко, я поднялся на полпролёта и, морщась от нестерпимой вони, протолкнул худенькое тело в трубу мусоропровода. Внизу слышался писк и шуршание маленьких лап. Я аккуратно промокнул платком окровавленные губы, выскочил на крыльцо, сгрёб в охапку разлетевшиеся ветки сирени и с букетом в руках устремился вперёд.

Я не хотел убивать её! Она была такой милой, забавной. Живой...

Заметив в одном из дворов на скамейке молодую женщину с заплаканными глазами, я замедлил шаг, а затем решительно подошёл к ней и положил цветы ей на колени:

– Это вам. Только не плачьте, – я заглянул ей в глаза самым проникновенным взглядом, который смог изобразить, и с тёплой улыбкой пообещал: – Всё будет хорошо!

Я успел заметить её выражение, полное радостного недоумения, и направился дальше. Вот, доброе дело… Конечно, этого мало, но всё равно стало легче.

Скоро я уже подходил к своему дому.

По лестнице тяжело спускалась старушка-соседка с пустой авоськой.

– Анна Степановна, может в магазин надо сходить? Вы на скамеечке во дворе отдохните, я быстро выйду!

Если люди считают, что вампиры не существуют, значит, не могут утверждать, что у вампира нет души, а тогда у меня есть и надежда на её спасение. Я же искренне раскаиваюсь и стараюсь творить добро!

Торопливо ворвавшись в свою квартиру, я прошёл в комнату, опустился на колени, и, сцепив руки на табурете перед собой, устремил глаза на ряд икон, стоящих на полочке в углу. Они смотрели на меня сурово, но я верил в милосердие. Я вновь надеялся.

– Господи! Прости мне мои прегрешения, – мой голос срывался, – не развлечения ради, а только для пропитания!

Выбор

Ужин подали в башне. Небольшая комната, как и весь замок, была неуютна: дубовый стол, несколько довольно грубых стульев – и всё. Каменные стены не прикрывал ни один гобелен, в узкие окна задувал ветер, факелы чадили.

Священник взял с небольшого блюда индюшачью ногу и посмотрел на хозяина замка:

– Вы не едите.

Хрупкий молодой человек смущённо повёл плечом.

– Не хочется, я не голоден, – он застенчиво улыбнулся и пояснил: – Только из гостей.

Он и впрямь вернулся в замок лишь на закате.

Про барона ходили разные слухи. Священник ждал несколько часов –хотел сам убедиться в их истинности. Пока ничто не опровергло его подозрений.

Священник посмотрел на безмолвную служанку, задержав пристальный взгляд на хрупкой шейке, и, не заметив там никаких следов, перевёл его на хозяина.

– Я полагал, что увижу пожилого человека, – заметил он.

– Отец умер, – холодно ответил молодой барон, – а имя в нашем роду традиционное, всех первых сыновей называют одинаково.

Священник кивнул и, внимательно глядя на него, сочувственно заметил:

– Хозяйство сильно запущено…

Барон неприязненно посмотрел на гостя, налил себе бокал вина и отошёл к узкому окну, устремив взор наружу, будто можно было разглядеть заросшие поля в такой темноте. Ветер начал играть с его волосами.

– Да,– согласился он после паузы. – Отец сам занимался делами, не доверяя управляющим. Мне не сразу сообщили о его кончине, к моему возвращению всё пришло в запустение.

Священник опять кивнул с понимающим видом, но сразу сказал с осуждением:

– Церковь закрыта.

– Но ведь некому проводить службы! – барон посмотрел на него, удивлённо вскинув брови. – Когда я приехал, святого отца не было.

– А куда он делся?

– Понятия не имею, – равнодушно ответил молодой человек и снова отвернулся к окну. – Вы претендуете на его место?

– Это мой долг, – кивнул тот, – нехорошо, что в деревне нет священника.

Барон снова повернулся к своему гостю, рассматривая его с интересом, и вкрадчиво спросил:

– Святой отец, а вы уверены, что здешней пастве так уж нужен священник?

– Любой пастве нужен священник! Особенно, если вокруг тьма и зло, рыскающее во тьме! – убеждённо ответил гость.

– Зло приходит в разных обличьях и понимание его очень субъективно, – задумчиво произнёс барон.

– Нет, я не согласен с вами. Зло – всегда зло! – возразил гость и сменил тему: – Около церкви стоит дом. Могу я занять его?

– Безусловно, – согласился хозяин, – Но может быть, вы останетесь в замке, святой отец? Здесь полно пустующих комнат.

Священник торопливо встал:

– Благодарю за приглашение, но мне хотелось бы быть поближе к пастве.

– Тогда, раз вам ещё обустраиваться на новом месте, не смею задерживать, – наклонил голову барон. – Мы продолжим нашу беседу потом... если выдастся случай.

Священник поклонился и вышел, барон снова отвернулся к окну.

Тихая служанка, провожавшая гостя, беззвучно скользнула в комнату и робко застыла у дверей. От сквозняка свечи, стоявшие на столе, погасли, а огни факелов дрогнули. Тени заметались.

– Господин!

– Да? – спросил барон, не оборачиваясь.

– В конюшне он долго осматривался: искал вашу лошадь, пока я не сказала, что её уже отвели на пастбище, – она неуверенно замолкла.

– Что-то ещё?

– Закатал рукава моего блио, раглядывал руки, – робко пожаловалась она.

– Вот как, – сказал барон без выражения, вскользь посмотрев на неё, – Хорошо, что ты зашла. Есть важное дело. Надо найти и нанять управляющего, чтобы придать нашему хозяйству надлежащий вид. Деревни зажиточны, а господские поля заросли, хранилища пустые.

– Но зачем вам делать запасы? – удивилась девушка.

– Чтобы не вызывать ненужных подозрений. Да и резервы будут на голодный год. Люди должны хорошо кушать, – иронично сказал барон, кривя губы в улыбке. – И налоги иногда платить надо. Убери это! – он показал на стол, и стремительно вышел из комнаты.

– Дети мои! Внемлите моим словам. Бог близок к нам, все мы пребываем в Боге. После грехопадения Божественная гармония нарушилась. Нечестие, грех и всякое непотребство – это как раз та самая преграда, которая не дает нам слышать Бога. Храм Божий в порядок привести должно. Честь для любой семьи вложить в дело Божие часть своих средств. Как можно святой храм забросить!

Священник обвёл суровым взором кучку крестьян, стоявших вокруг, и возвысил голос:

– И как можно допустить, чтобы по землям, светом Господним освещенным, блуждала немертвая тварь! Доколе терпеть исчадие Ада? Само его существование греховно и смертоносно. Необходимо уничтожить бездушного кровопийцу. Мой монастырь готов взять вас после этого под свою защиту и покровительство.

Крестьяне слушали молча, лишь изредка согласно кивая.

– Соберёмся нынче на закате, – с мрачной решимостью сказал один из них.

– Да, надо, – хмуро подтвердил другой.

Люди начали разбредаться. Священник постоял в раздумьях. Надо было бы затребовать, чтобы помогли жильё в порядок привести, но это успеется.

Он легко вскочил на своего коня и тронул поводья. Дорога шла к замку, на полпути от неё ответвлялась тропа, местами заросшая. Она вела к кладбищу. Рядом стояла небольшая церквушка и домик, где он и остановился.

На закате крестьяне собрались. Вечер был тихий, безлунный. Староста зажёг факел, это послужило сигналом. Загорелось ещё несколько факелов. Суровые лица дышали решительностью и сосредоточенностью. Мозолистые руки сжимали вилы, топоры, колья. Сперва толпа двигалась по дороге в грозном молчании, затем кто-то сказал:

– На монастырских полях работать придётся, если монастырь на нашу деревню лапы наложит.

Другой голос подсказал:

– Ихний настоятель и в мастерские людей требует...

У развилки староста остановился и оглядел односельчан:

– Десятину выплачивать, опять же. Барону только кровь нужна, а этим святошам всего всегда мало будет!

– Точно! – поддержал кто-то из толпы.

Все дружно свернули на тропу, ведущую к дому священника.

Барон заметил всполохи света и подошёл к окну башни посмотреть на пылающий вдалеке дом.

– Из двух зол выбирают меньшее, – пробормотал он довольно. Его губы кривились в улыбке.

Потеря

Утром ещё подмораживало, но сейчас в безоблачном небе сияет солнце и так тепло, что редкие грязные льдины, ещё остающиеся кое-где в тенистых дворах на местах бывших сугробов, кажутся нелепыми и неуместными, как контрольная в каникулы.

Уроки закончились. Младшие с визгом носятся друг за другом по школьному двору. Старшие расходятся спокойнее, поглядывая на шумную малышню снисходительно.

Юля и Ника пересекают двор, чудом избежав столкновения с резвящимися мальчишками, и неторопливо идут по тротуару, жмурясь от солнца. Они почти одного роста, но при взгляде на подруг, сразу приходит в голову, что это те самые противоположности, которые притягиваются. Чёрноволасая озорная Ника и светленькая задумчивая Юлька вместе похожи на бесёнка с ангелом.

– Скорей бы лето, – вздыхает Юля. – Чтобы тепло и никаких экзаменов.

Ника бросает на подругу озабоченный взгляд, и вечная улыбка покидает её лицо.

– Не хочу лето! – заявляет она хмуро. – Ты уедешь, и как я – без тебя? И почему вдруг в юридический решила?

Она печально опускает голову, и длинные чёрные волосы с яркой малиновой прядью падают на лицо.

Юля мягко улыбается с задумчивым видом, и говорит сбивчиво и неловко:

– В мире столько несправедливости. Многие люди совсем бессовестные. Вот и... хочу внести свой вклад... в борьбу...

– Вот это и есть несправедливость, что ты бросаешь меня здесь! – Ника недовольно откидывает волосы, которые уже прилипли к губам, густо закрашенным малиновой помадой, и снова улыбается. Долго грустить она не умеет.

Юля косится на одноклассницу и удивлённо говорит:

– Я только сейчас заметила! Что это ты в такую теплынь в перчатках?

– Стильно! – охотно отвечает Ника и протягивает руку. – Гляди!

Узкая кисть, плотно обтянутая черной перчаткой с сетчатым верхом, кажется удивительно изящной. На безымянном пальце прямо поверх перчатки красуется массивный перстень с большим красным камнем.

– Покажи-ка, покажи! В школе я этого не видела!

– А я в школе и не надевала, – с улыбкой поясняет Ника. – Он мне великоват и крутится на пальце, даже с перчатки сползает. Неудобно. Потом ювелиру отдам уменьшить, а сейчас только тебе показать хотела. Мне бабушка подарила.

– Старинный? Это гранат?

– Нет, это рубин, и не старинный, а просто старый, ему лет пятьдесят, наверное.

– Красота какая! – одобрила Юля.

– Да, – согласилась Ника, – жаль, что сейчас не носят перстни на перчатках. Смотрится классно и романтично, как в исторических фильмах.

Она рассматривает свою руку, и взгляд её затуманивается.

– Опять витаешь! – укоризненно замечает Юля. – Пойдём ко мне, чаю попьём.

Подруги неспешным шагом доходят до Юлиного дома, то болтая обо всём, что в голову приходит, то опять замолкая. Ника первая берётся за дверную ручку и тихо ахает.

– Перстень! Соскользнул с пальца!

Она стоит у дверей и сквозь наворачивающиеся слёзы смотрит на свою руку. Юлька первая приходит в себя.

– Давай назад! Может, ещё найдём! Ты где последний раз его видела?

Лицо Ники принимает осмысленное выражение, она даже пытается улыбнуться.

– Да только что! Когда к подъезду сворачивали, я его опять поправляла.

Она окидывает пристальным взглядом все пять метров дорожки и удивлённо спрашивает:

– Как мог упасть, что я не слышала? Здесь же асфальт, а он всё-таки большой. Должен был звякнуть.

– На дорожке-то его нет! Меньше руками надо было махать, – ворчит Юля. – Всё равно далеко упасть не мог. Найдём!

Девушки начинают бродить по мокрым клумбам. Никины каблуки глубоко уходят в грязь, да и белые Юлины кроссовки уже выглядят плачевно. Через четверть часа, с отчаянием поглядев друг на друга, подруги отказываются от дальнейших поисков.

Чаепитие проходит в мрачной тишине. Временами Ника закидывает голову и смаргивает выступающие слёзы.

– Дома нагорит? – сочувственно спрашивает Юля, заглядывая ей в лицо.

Ника мотает головой, и слезы, наконец, начинают течь по её щекам.

– Нет. Только расстроятся все. И самой жалко. Он был красивый!

Юля понимающе кивает и говорит без выражения:

– Не надо было хвастаться.

– Я и не хвасталась, – вяло возражает Ника, вытирая слёзы, – а очень обрадовалась и хотела поделиться.

Потом Юля в тягостном молчании провожает подругу на автобус, изредка бросая короткие взгляды на её лицо, и чувствуя нарастающее раздражение. Ну, зачем, зачем, Ника вообще напялила это нелепое украшение? Этот перстень слишком массивный для её руки, он ей и не шёл совсем!

– И не расстраивайся так, всё образуется! – сочувственным тоном говорит Юля, сажая однокласницу в подошедший автобус.

Она неодобрительно смотрит на разрез в узкой чёрной юбке, когда Ника поднимается по ступенькам автобуса. Вот зачем в школу так выряжаться? Глядя в покрасневшие глаза через пыльное автобусное стекло, Юля машет подруге и спешит домой.

Перед подъездом она уверенно сворачивает на газон и, брезгливо сморщившись, ковыряет раскисшую землю там, где ещё виден размазанный след от кроссовки. Сжав в кулаке грязный комок, она поднимается по ступенькам.

Красивый перстень. Вот уедет отсюда – и можно будет носить.