Миниатюры о разном

Деревня

Поезд, с его своеобразным и ни с чем не сравнимым запахом обтягивающего полки дерматина и вагонной пыли, остался позади, попрощавшись протяжным гудком электровоза и стуком набирающих скорость колес.

После теплых и немного душных «апартаментов» плацкарта терпкий мороз не спеша окутывал лицо, а звенящая под звездным небом тишина все дальше и дальше уносила из сознания приглушенный шепот в едва освещенном ночниками вагоне.

Где-то совсем рядом вдруг залаяла собака и вдали, сквозь пелену сумерек, едва-едва показались огоньки деревни. Поправляешь лямки рюкзака, просовываешь еще не успевшие замерзнуть пальцы в перчатки – от холода, впрочем, не особо спасающие, и быстрым шагом идешь по хрустящему и по новогоднему искрящемуся снегу проторенной дорогой…

Около дома – минут через сорок, в окнах свет, громко топая облепленными снегом ботинками по ступеням крыльца, стучишься в дверь терраски. Бабушка – уютная и добрая – выходит навстречу, отряхиваешь веником снег с обуви и проходишь через застуженные сени в жарко натопленную комнату, встретившую смешанным запахом только что сваренной картошки, сосисок, блинов и, главное, настоящий елки. Украшенная, она возвышается едва ли не в центре комнаты, уже начиная усеивать пол опавшими иголками.

Повалившись на диван, чувствуешь усталость; лениво стягиваешь одежду и садишься за стол, накрытый скатертью. Через двадцать минут, сытый и довольный, уже лежишь в мягкой и свежей постели.

Бабушка выключила свет и тут спать расхотелось. Так было всегда: покрытые замысловатым узором окна, выходившие в освященный большим фонарем зимний сад, и ощущение покоя. Было одно желание – наслаждаться этим как можно дольше, избавляя голову от суетных впечатлений предшествовавшего каникулам месяца…

Просыпаешься довольно рано от стука падающих на пол поленьев – в избе уже было немного прохладно и бабушка собиралась затапливать печь. Вскоре снова засыпаешь и опять просыпаешься уже поздним утром, дом пуст – бабушка ушла на работу, рядом с кроватью стояли валенки, в них утопаешь босыми ногами и отправляешься к печке, уставленной двумя сковородками: одна с жареной и еще теплой картошкой с сосисками, другая – до краев наполнена блинами.

Через полчаса – уже на улице. Раскинувшийся перед домом луг встретил тишиной, снежной гладью и легкой поземкой. По колено в снегу, гремя двумя ведрами, спускаешься в небольшую лощину, где текла закованная в лед речка и виднелись верхушки запорошенного снегом репейника, а еще дальше – выложенный красным кирпичом купол полуразрушенного храма Архангела Михаила, построенного в 1729 году.

Родник был в метрах десяти от речки. Набрав воды, медленно бредешь обратно, в прерываемой криком галок тишине. Звенящей. Где-то далеко вдали едва слышно прогрохотал товарняк. Останавливаешься и просто стоишь, предаваясь созерцанию, пожевывая заиндевевшие на подбородке веревочки на шапке. Черной. Из искусственного меха.

Во дворе встречает кошка и едва слышен гомон кур в сарае; чистишь снег перед крыльцом, и вскоре приходит бабушка. На обед традиционный «зимний» куриный суп с круглым деревенским хлебом и неизменные мармеладки из старого светло-коричневого шкафа с легким скрипом открываемой дверцы, с запахом конфет «Маска».

Вскоре короткий день уступил место сумеркам, затопили печь, садишься возле дверцы, вооружившись кочергой и любимой четырехтомной «Историей Великой Отечественной войны» еще хрущевского издания, с темно-зеленой обложкой и сероватыми страницами, с испещренными красными и синими стрелками картами и неповторимым запахом, исходящим от томов…

А на следующий день отправляешься в сад, открываешь маленьким ключом замерзший замок летнего домика; в нем – неуютный холод и на двух кроватях какие-то старые шубы и свитера.В саду тихо, через занесенную наполовину изгородь открывается вид на посаженные еще покойным дедом липы, сквозь которые виднелись выложенные развалины господского дома… Кажется, будто задремавший сад знает некий секрет, скрываемый им до весны.

Долго гуляешь под первыми звездами – зимой особенно далекими и красивыми, жадно впитывая тишину и покой. Кажется, время остановилось…

А впереди … Впереди еще было целых десять дней зимних каникул.

2013 год. Чкаловский

Надежда, или Три мини-миниатюры

Серый, с ошметками отваливающейся штукатурки, потолок, ставший таким от паутины и пыли. Давно неметеной. Смятая и несвежая постель, скомканное одеяло, свалявшееся в ногах, и торчащий, у изголовья кровати, краешек подушки.

На грязном полу. Надо только протянуть руку и поднять. Но он (она) не делает этого. Потому что словно укрыт(а) ядовитым покрывалом, распространяющим смрад мертвой тишины. По всей комнате.

Депрессия. Явившаяся нежитью и опутавшая, кажется, каждый нерв, скрутившая собой вены, коснувшаяся каждой клеточки на коже. Но Жизнь еще цепляется в них. Отчаянно не хочет покидать эту комнату, неметеную, с зачерствелыми и покрытыми плесенью крошками на столе, и чашкой, с наполовину недопитым приторно сладким остывшим чаем.

С грязными сапогами на пороге и мятым, свисающим со спинки стула замызганным плащом, с давно нестираными шторками и столь же давно немытыми окнами, в серых разводах после зимы. Что держит в этой мертвой комнате Жизнь? Что держит ее в этом теле, с нечесаной головой и глазами, в которых ничего не отражается. Надежда.

… Он снова проиграл. В который раз. Опять на настиле ринга. Опять соленый пот на разбитых губах и неровное, сбитое хриплое дыхание. Уже привычная боль в затылке и, кажется, в сломанной челюсти. Он не слышит рев зала и не слышит отсчет. Да это и неважно. Он не сможет подняться после того, как рефери произнесет: «Десять». Слишком мощным был удар.

Одно желание: закрыть глаза и лежать так целую вечность. И пусть весь мир перевернется. Ему будет уже все равно. От этих мыслей, даже не мыслей – просто состояния, какое-то извращенное удовольствие. Сладострастное.

Кажется, ему даже нравится проигрывать. В сотый раз. Когда все разуверились и каждое его решение выйти на ринг вызывает только ухмылку. Даже у друзей. Теперь уже бывших. Он вдруг ощутил на себе привычное отравленное покрывало. Невидимое. И улыбнулся, прошептав одними губами: «Ну наконец-то, а то я уж скучать без тебя начал». Покрывало, словно источающее мертвое дыхание и высасывающее Жизнь.

И когда он понял, что уже не поднимется, кто-то незримый протянул ему руку. Не представившись. Собственно, в этом не было необходимости. Он и так узнал ее. В сотый раз пришедшую ему на помощь. И поднялся. Снова. Вопреки всему. Вцепившись в живую ладонь Надежды.

… Это была не та волшебная ночь, когда морозное небо усеяно бесчисленными мириадами далеких звезд, и посеребренный луной снег хрустит под валенками. И он (она) не стоит не берегу покрытой льдом реки, с неровными белыми сугробами и склонившимися, почти до самого льда, толстыми веткам старой ветлы, запорошенными снегом и трещащими под его тяжестью.

Не чувствовалось и мороза, после которого жарко натопленная изба с пылающими в печке дровами и разукрашенными узорами окнами, горячими пирогами и блинами, кажется раем. Вообще не было ничего. Только тьма. Отравленная. Без запаха.

В голове – пустота. Давящая. И никаких картин. Совсем. Они ж в воображении живых. А ему (ей) даже умирать не надо. Смерть ведь не приходит к мертвым. И только в полной тишине едва слышится стук непослушного сердца, шепчущего, что он (она) еще не умер (ла) и Надежда его (ее) не оставила.

12 апреля. 2018 год. Москва.

Где рождаются сказки

– Что такое сказка? – спрошу я читателей – Вымысел, – ответит большинство. А кто-то вообще изречет по поводу сказки: – Ложь с намеком. И будете не совсем правы. Почему? Вот об этом и хочу рассказать. Дело в том, что источником сказки является миф. А он, как писал мой любимый философ Алексей Федорович Лосев, есть абсолютная реальность. И, кажется, он же произнес: «Сказка является вымыслом для ее слушателей, но не для персонажей сказки». Как понимать эти слова? Да так и понимайте. Клайва Льюиса вспомните – его «Хроники Нарнии». Вспомните, как удивился профессор тому, что дети были весьма поражены наличием в самом обычном платяном шкафу дверей в иной, сказочный, мир. – И чему теперь только учат в школе? – с недоумением произнес он. -оОо- – И что? – спросите вы, – Получается, сказка – и не сказка вовсе, а самая настоящая реальность? Так, что ли? Да как вам сказать. Я уже написал, что сказка, как, к слову, и былина, рождается из мифа. А миф, как мы уже выяснили, это самая настоящая реальность. И рожденные в древние времена мифы изначально никто ведь не сочинял. Нет! Их видели. И потом передавали из уст в уста, а уж после мудрецы их осмысливали и записывали. А потом другие мудрецы (поменьше), а то и просто писатели, их обрабатывали. Так и рождались сказки. И именно потому, что они рождены мифом, именно поэтому они несут в себе некую глубинную связь с прошлым, дарят нам таинственную возможность соприкосновения с ним, если угодно – пробуждают подлинную историческую память. Собственно, друзья, именно поэтому детям и надо рассказывать сказки. И тогда сама История будет соприкасаться с ними, они станут ощущать Родину, становясь ее патриотами в не меньшей – а то и в большей – степени, нежели на уроках истории. – Хорошо, а примеров таких вот рождений сказок из мифов можно? Про Бабу Ягу, например? Каков изначальный миф о Яге? -оОо- Что ж, слушайте. … В далекой и седой древности, на земле нашей, тогда еще покрытой дремучими лесами, прятавшими в своих недрах усеянные кувшинками озера, наши предки имели обычай хоронить умерших в специальных домиках – домовинах. Представьте себе пни с кривыми, переплетающимися толстыми корнями, пробивающимися из-под земли. На этих-то пнях и ставили домики с покойниками. На что эти пни с корнями своими были похожи? Верно. На куриные ноги. Двери в домовинах были обращены к лесу – ибо там, в лесной чаще, и находится иной мир. Почему в лесу? Потому что лес – это нечто таинственное. Даже сейчас. Для человека, умеющего Слушать. А тогда, в стародавние времена, тем более. В нем жили лешие и русалки, водяные и… и много кто еще. Собственно, перечисленные существа – и есть умершие люди, но задержавшиеся на границе миров. Почему? Тема отдельная, как-нибудь расскажу. В старину же наши предки верили, что домовины эти могут летать. А еще верили в то, что покойники – они и не покойники вовсе в нашем, современном, понимании. А живые люди, только вот в ином измерении пребывающие. Оттого относились к ним со смесью страха и почтения. Так вот, Баба Яга принадлежала сразу к двум мирам – мертвых и пока еще живых. Избушка ее стояла в центре лесной чащи, которая, как верили наши предки, являлась средоточием иного мира. А куриные ноги были не только похожи на помянутые уже пни. Изначально они назывались «курные» ноги. Почему так? Потому что столбы, на которые ставились домовины, окуривались дымом. Сама Яга лежала в этой избушке, словно мертвая, она чуяла прибывшего покойника по духу (помните – «русским духом пахнет»). Подчеркиваю – именно по духу, а не по трупному запаху. Люди, пребывающие в ином мире, но оказавшиеся среди живых, чувствуют друг друга именно по духу, как чувствовал бессмертный шотландский горец Дункан Маклауд таких же, как он. А живой человек, направляющийся в иной мир (бывает ведь необходимость) непременно встречает избушку Бабы Яги – костяной ноги. А какая же у нее еще может быть нога, как не костяная? Ведь мы-то теперь знаем, что Яга пребывает на границе миров, а скелет ассоциируется со смертью. Вот костяная нога и подчеркивает, что Баба Яга находится как бы в Пограничье. Но возвращаемся к нашему герою, в мир иной направляющемуся, дабы принцессу, скажем, спасти заколдованную и в домовине, спящей, лежащую. И живой человек, чтобы попасть в мир иной, должен к миру этому приобщаться. Как? Существует два способа. Первый: быть съеденным Ягой, второй – принять ее угощение, которое едят в ином мире. Помните, в осовремененной сказке старушка все стремится съесть главного героя. Это не из-за ее кровожадности, а потому что так положено, ведь иначе в мир иной и не попадешь. Итак, съеденный Бабой Ягой или отобедавший с ней человек оказывается принадлежащим к обоим мирам и, соответственно, наделяется волшебными качествами, позволяющими одолевать различных чудовищ – скажем, змея трехголового. -оОо- – А змей-то откуда берется? – спросите вы. О-о, об этом – в следующий раз. Не ставим точку. Многоточие. Ведь это еще не конец… Скрипят деревья в покрытой сумраком лесной чаще, медленно восходит на небе бледная луна, освещая клочья рваных туч, проносится по лесному и покрытому желтыми кувшинками лесному озеру рябь, разгоняющая круги на воде и вдруг…

Михалыч

12 апреля. 2018 год. Москва.

Кот, клад и бирюк

Кошки… самые таинственные и, пожалуй, даже мистичные животные. Они являют собой олицетворение мудрости, независимости и грациозности; недаром красивую женщину нередко ассоциируют с кошкой, равно как и с этим животным часто сравнивают настоящего мастера боевых искусств. Из-за пластичности и мягкости движений и, одновременно, из-за их жесткости и стремительности…

Недаром в Древнем мире кошек обожествляли. Ох недаром… «Вот леший-то попутал меня попереться в эту глухомань. И чего дома не сиделось? Придурок!» – в очередной раз пробурчал я себе под нос, в очередной же раз грязной, с налипшей на нее землей, ладонью вытирая ободранное ветками лицо.

Вдобавок ко всему последние лучи солнца пропали за верхушками сосен, уступив место осеннему сумраку, сдобренному противными каплями холодного дождя, змейками заползавшими за шиворот и в рукава. Пора было и привал сделать, к тому же истертые до мозолей ноги отказывались нести мое тело дальше.

Я опустился на прелую траву и вечно сырую в лесной болотистой низине землю, отряхнул ладонью о ладонь руки, чище от этого не ставшие, и достал из забитого крошками кармана куртки последний жалкий огрызок зачерствевшего черного хлеба, отцепил с ремня флягу.

Привал значит. Поужинал. Пока тьма совсем не вступила в свои права в очередной раз достал из рюкзака скомканную измятую и наполовину порванную карту. Ее знал уже наизусть и зачем каждый раз доставал и смотрел на нее сам не мог понять.

«Где-то здесь, совсем рядом, в каких-то пятистах метрах», – сказал я сам себе, стряхивая крошки с губ и, тяжело поднявшись, побрел дальше. Сапоги уже по щиколотку проваливались в болото. Совсем стемнело. Тучи скрывали звезды, хотя за верхушками мерно покачивающихся на ветру сосен их все равно не было бы видно. Спотыкаясь и бормоча ругательства, я, как заговоренный, брел к заветной цели. Уже третьи сутки брел.

Но вот, наконец, и ель заветная, на карте моей порванной-помятой отмеченная. За ней, за ее ветвями колючими, холмик должен быть. Вот и хорошо. Добрел. Даже, вон, дождик моросить – шею противными каплями щекотать – прекратил, тучи нехотя стали расползаться по небу, а на небе месяц показался, бледным светом.

На миг показались мне тучи эти огромными в безжизненном лунном свете жуткими чудовищами. Я провел грязной ладонью по небритым и колючим щекам, сбрасывая наваждение. Сердце мое начало биться все быстрее, а лоб покрылся испариной. Еще бы. Если правдивы все эти разговоры про сокровища, в лесной глуши схороненные, то обратно ворочусь я уже другим человеком. Богатым.

Уж дом-то тогда продам да в город подамся. Вот только разговоры эти про кота лесного, сокровища стерегущего…

«Да глупости все это», – произнес я вслух с усмешкой, махнув рукою. И в самом деле о коте том черном лет сто и байки травят, как схоронил разбойник Бирюк, значит, сокровища свои награбленные, так с тех пор и говорят про кота. Черного.

Был у Бирюка, значит, кот черный, с которым он никогда не расставался. Не раз кот Бирюку, сказывали, жизнь спасал. И предателя чуял, и опасность предвещал. А как закопал Бирюк сокровища, так и пропал.

Только видели с тех пор охотники, в лесной глухомани, кота. Черного. С зелеными глазами. Необычный то был кот. Большой и… И оторопь брала при виде его сказывали.

Бывали и такие, кто пытался стрелять в кота. Но каждый раз ружья давали осечку. А сами они, стрелки эти непутевые, переполненные страхом, не помнили, как дома оказывалась.

Один даже в лесу ружье бросил. «Ну да ладно, – подумал я, – байки все это. Нечего голову забивать». Бреду. Месяц, вон, в луну превратился. В полную. И вот она, поляна, в низине аккурат расположенная. Здесь. Ох здесь сокровища Бирюковы зарыты. И только я сделал шаг по влажной от сырости да болота близкого земле, как… Как словно две лампы зажглась – два глаза зеленых на меня устремились-уставились. И луна полная тут же холм осветила. Он прям такой как на карте моей помятой и был. Не просел со временем даже.

Только вот кота черного, огромного, на карте-то не было. А здесь сидит он. Прям на холме сидит. Я взгляд тот котов выдержать не смог. Опустил глаза. И страх тут мною овладел. А еще почувствовал я, будто всё, вплоть до травы примятой и ветвей на деревьях – живое в лесу этом. Волшебном. И страшно мне, и понимаю, что не видать мне сокровищ как своих ушей, а вот уходить из леса этого неохота. Скинул я рюкзак, сел на него. Сижу, смотрю на кота, словно завороженный.

И тут пришла мне на память книга, дедом когда-то долгими зимними вечерами мне – мальцу тогда совсем еще – читанная. И сказано в той книге было, что в старину кот считался у предков наших священным животным. Вспомнил я, как сказывал дед о Земляном Коте, сокровища стерегущим, и что живет Кот этот под землей. Как раз там, где сокровища и схоронены.

А вся сила-то у Кота того Земляного не в когтях, а в глазах его зеленых. Вспомнив это, покосился я на кота-то, на холмике, на богатствах, как я думал – моих, сидящего. Не сидел уже кот – лежал, но все в мою стороны смотрел, будто ухмылялся. Нас, таких вот, как я, дурней много тут перебывало-то, кота попотешило.

И тут дошло до меня, что неспроста – ох неспроста кота в дом первым пускают. Неспроста и смотрит он, порою, в точку одну пристально, будто видит что, нам, людям, неведомое. И уж точно неспроста говорят о девяти жизнях, у кота имеющихся.

В общем, посидел я час-другой, да и – что делать? – как ни хорошо в волшебном лесу, а надо домой возвращаться. Поднялся я, закинул рюкзак за плечи. И побрел домой. Только вот ступил с поляны-то в чащобу ночную, тут мысль-то мне и пришла: «А как же я выбираться-то ночью буду? Надо утра дожидаться». Смотрю – а кот впереди меня бежит – хвостом виляет. Так и вывел меня из чащобы дремучей.

Потом остановился, развернулся и на поляну свою волшебную побрел сокровища охранять. Оглянулся я на него в последний раз и пошел своей дорогой к дому, совсем не жалея, что не достались богатства, Бирюком схороненные. Ведь я и так стал богатым, потому что видел кота. Волшебного…

17 – 18.12.2019 года. Чкаловский

Пастух и змея на снегу

Случилась эта история зимой, уж и не припомню: то ли под Новый год, то ли аккурат сразу после него. Приехал я чуть ли не на первые свои каникулы в деревню. Помню: посадила меня мама в поезд, непоздним еще, но уже расцвеченным светом фонарей вечером и наказала проводнице высадить меня на нужной станции.

Проводница предстала передо мной в облике толстой и, показавшейся моему детскому воображению суровой тетеньки, в форменной, дымчатого цвета, одежде, с ярко накрашенными красной помадой пухлыми губами и желтыми волосами, уложенными в прическу, которая, как я узнал по прошествии лет, называлась «мелким бесом».

Мама помахала мне с перрона, на котором проглядывал асфальт сквозь вызванную оттепелью серую слякоть, и поспешила по своим делам.

Помню, в поезде я очень хотел взобраться на верхнюю полку – с нее мне казалось интереснее смотреть в окно и сподручнее слушать стук колес. Но я страсть как боялся попросить разрешения у строгой толстой проводницы, да и не был уверен, что получится влезть – в детстве я был неуклюжим увальнем и еще к тому же сидел в валенках и пальто. С замотанной шарфом шеей.

Какая уж тут полка. Верхняя.

Так и задремал у окна. Впрочем, мерный стук колес, вместе с подрагиванием граненых стаканов в железных подстаканниках и шепотом пассажиров, и на нижней полке убаюкивал не хуже, чем на верхней.

Строгая толстая проводница принесла мне сладкого чаю с печеньем и заставила снять, как сейчас помню, большую белую меховую шапку из искусственного меха со значком-снеговиком.

Оказалась проводница в общем-то и не такая уж строгая: помогла развязать заплетенные аж в два узла обслюнявленные веревки на шапке, соединенные на моем подбородке.

Разбудила она меня, как и положено, под утро. Я протяжно и безо всякого стеснения, да еще широко раскрыв рот, несколько раз зевнул, пока она помогала впихнуть ладони в непослушные рукава клетчатого детского пальто, а после замотала вокруг поднятого воротника из искусственного меха шарф.

На станции поезд стоял не более трех минут, тетенька проводница передала мое сонное укутанное тело из рук в руки приехавшему меня встречать бабушкину соседу.

Он что-то хрипловатым голосом бубнил пока мы брели до запряженной в сани лошади, по утоптанной снежной тропинке, мимо здания станционного вокзала, освещенного бледным светом единственного фонаря.

Что бубнил – не помню. Помню только огонек папиросы в его зубах и большие меховые рукавицы, им мне врученные, взамен не спасавших от мороза варежек, к тому же с дырочкой возле указательного пальца.

В отличие от городской оттепели на станции стужа тут же, как только мои валенки коснулись снежного покрова, принялась щипать меня за щеки.

Я плюхнулся в устилавшее сани сено, молча кивнул на вопрос соседа: «Ну что, устроился?» – и лошадь быстро пронесла нас домой.

И уже через минут пятнадцать я, в объятиях еще не рассеявшихся утренних сумерек, стоял на терраске и отряхивал веником снег с валенок, громко топая при этом ногами.

Еще полчаса назад сонному мне теперь не хотелось уже совсем спать в тепло натопленной комнате, позавтракав как пообедав – свежесваренным куриным супом, с мягкой хлебиной коркой, густо намазанной мною чесноком.

Ну а вечером мы вознамерились готовить с бабушкой в печке мои любимые пирожки с рисом.

День же прошел в шастанье по двору вместе с курами, двумя петухами и злым индюком. И как раз в перерыве, когда я зашел немного погреться, застал в комнате заглянувшего к нам деревенского пастуха Валю, почему-то не снявшего валенки и оттого отвалившийся с подошв снег уже начал таять на крашенном коричневой краской полу, оставляя подле ковра небольшую лужу.

Невысокий и плотный, хотя и не толстый дядька неопределенного возраста и улыбчивый, он сидел и мял в руках старую шапку – почти такую же, какая была у знаменитого «доцента» в «Джентльменах удачи». Увидев меня, он тотчас достал завалявшуюся в кармане его телогрейки сосательную фруктовую конфетку, в мятой желтой обертке – видать она у него там с лета лежала. А в телогрейке, одной и той же, он ходил круглый год. Помнится, когда Валя ушел, бабушка забрала у меня эту конфетку с налипшими на нее крошками, произнеся лаконичное: «Курам».

Бабушка, перекинувшись с Валей парой слов, отошла по делам к соседке, и пока мы ее ждали, пастух что-то болтал с несколько блаженной, – а он, как я понял уже во взрослом возрасте, блаженным и был – улыбкой на лице. Причем, как мне тогда казалось, улыбался он не только губами, но и большими голубыми добрыми глазами. Скотину пас он и зимой. Когда бабушка вернулась, я возьми и попроси:

– Ба, а можно я завтра с Валей пойду коров с овцами пасти?

– Можно, – ответила бабушка, даже не поинтересовавшись, как к этому моему желанию сам Валя относится. Верно, ему в деревне привыкли давать указания, а не интересоваться его мнением. Я спросил у Вали:

– Зайдешь завтра за мной?

– Зайду, – ответил, по-прежнему улыбаясь, пастух.

И зашел. Утром. Ни свет ни заря. Бабушка, впрочем, к тому времени уже встала и растапливала печку. Признаться, ни выбираться из-под теплого одеяла, ни куда-то там идти в занесенные снегом луга пасти с Валей скотину мне не хотелось.

Но – выбрался. Обещал же. Бабушка напоила нас с Валей чаем с бутербродами и дала с собой намедни испеченные пирожки с рисом.

Ну и отправились, в нерассеявшейся еще утренней темноте. Как шли, не помню – помню только высоко в морозном небе звезды. Яркие. Идти, впрочем, было недалеко. Валя усадил меня с собой на лошадь и разрешил подержать его пастушеский кнут. И мы тронулись. Помню, его телогрейка пахла чем-то смешанным с сеном и солидолом. Он всю дорогу о чем-то бубнил.

Скотины было немного – несколько коров и примерно столько же овец. На луга мы приехали, когда совсем рассвело. Но из-за принесших с собой небольшое потепление туч солнце так и не выглянуло, что меня ничуть не расстроило.

В общем дальше помню эпизодами. Помню – Валя извлек откуда-то чуть ли не из-за пазухи розового цвета старый термос и произнес с улыбкой: «Прокофьевны» – таково было отчество бабушки. Достал пирожки и мы позавтракали. На лугах у Вали был шалаш, устланный внутри сеном. В нем и разместились.

Впрочем, сначала я вдоволь набегался-находился по лугам, пару раз спустившись к замерзшей Проне. Пока я носился, Валя развел перед шалашом костер, вскипятил в небольшом почерневшем котелке воду и покрошил в нее черного хлеба.

Когда я, подуставший, подошел к огню, он, с той же блаженной улыбкой, протянул мне железную миску с алюминиевой ложкой и произнес:

– Тюря.

Тюря мне показалась несказанно вкусной, особенно с солью, которая, крупная, хранилась Вали в спичечном коробке.

А когда, ближе к вечеру, солнце добавило, вместе с вернувшимся морозом, розовых красок к заснеженным лугам, я увидел приближающуюся, словно взявшуюся ниоткуда, к шалашу женщину, дующую себе на руки.

Странно, я почти не запомнил ни во что она была одета, ни ее, даже приблизительный, возраст, равно как и облик. Волосы только, помню, у нее спадали на плечи. И еще точно – она шла по снегу босой.

Увидев ее, я ткнул задремавшего было Валю локтем в бок, он проснулся и вытаращился на женщину, уже молча забиравшуюся к нам в шалаш, чем изрядно меня напугавшую. Вдобавок ко всему я увидел ее черные зубы и вывернутые назад пятки.

Валя, не раздумывая, стремглав выбрался из шалаша, что заставило меня, перепуганного, тут же забиться в самый его угол, вытащил из костра горящее увесистое полено и долбанул им незваную гостью по спине. А она каким-то скрипучим, как сейчас помню, голосом стала прям-таки умолять пастуха ударить ее вторично. Но он этого не сделал.

Напротив, он что-то быстро и скороговоркой забормотал, что – не помню. Я прижался к нему, схватив рукав его телогрейки.

А дальше – словно провал в моей памяти. Была тетка и нет ее. Валя с улыбкой нес привычную околесицу. Страх оставил меня.

А когда солнце уже зашло за горизонт, предвещая наступление сумерек, и нам пора было собираться в обратный путь, я вдруг увидел неподалеку от шалаша череп. Самый настоящий. Человеческий. Белый-пребелый. Словно отполированный.

Страх снова ко мне вернулся, но я зачем-то поднялся и, протянув руку, пошел к черепу. В памяти отпечаталось не столько мое, сколько возникшее внутри меня, желание взять не пойми откуда возникший череп в ладони.

Я брел к нему словно сам не свой, подобно заговоренному, и когда уже наклонился и почти коснулся пальцами, спохватившийся Валя ударом кнута рассек череп – как только мне по кистям не попал.

Но напугав, он, одновременно, вывел меня из оцепенения. Впрочем, я едва не впал в него снова, увидев на снегу вместо черепа совершенно черную извивающуюся змею с желтыми немигающими глазами, поползшую в мою сторону.

Валя с силой дернул меня за воротник, я снова, придя в себя в ужасе – сызмальства боюсь змей, – отпрыгнул, едва не грохнувшись на спину.

Пастух что-то прошептал, и змея тотчас замерзла мгновенно на снегу. Некоторое время я заворожено смотрел на нее, пока Валя не сказал, совершенно обычным, лишенным блаженных ноток, голосом:

– Пора собираться.

– Ага, – пробормотал я в ответ и обернулся. И не узнал пастуха. Его выражение лица было совершенно иным, без тени как бы сейчас сказали юродства и без привычной улыбки. Таким я его никогда не видел ни до, ни после.

Валя произнес негромким голосом – Говорят, нечистого можно убить только одним ударом, если ударить второй раз – он будет спасен.

От поминания нечистого я прижался к пастуху, уткнувшись лицом в его телогрейку – почему-то теплую даже на морозе, – словно искал в ней защиту.

Впрочем, и от самого Вали веяло и добротой, и спокойствием. И я понял, что змея не оживет.

Пастух усалил меня на лошадь и мы отправились в обратный путь. В седле снова прежний, улыбчивый Валя, что-то, как и раньше, болтал по дороге. Доехали мы без приключений.

В те зимние каникулы я терзался сомнениями: напроситься с ним снова в луга или нет? Страсть как и хотелось, и было боязно.

А он к нам больше не зашел. Уезжая, я непременно дал себе слово уговорить Валю взять меня в луга, когда я приеду на летние каникулы.

И как только приехал, ранним первоиюньским утром, сразу же спросил у бабушки про Валю. И с некоторой грустью узнал, что он пропал. Зимой. С тех пор о нем ни слуху ни духу. Потом, когда вырос, я спросил у все и про всех знающей соседке про пастуха. Вроде видели его где-то в другой деревне. Но именно – вроде.

29 июля – 1 августа 2022 года. Чкаловский

Из деревенских преданий: про Марфину яму

Вообще-то Чапай – это прозвище. А каково было его настоящее имя я уж и не помню за давностью лет. Чапаем же его прозвали в молодости за бесшабашность и смелость, иной раз переходящую все границы. Так говорили, во всяком случае.

Впрочем, я застал его в годах уже преклонных. Когда катался на велосипеде, видел его, немного ссутулившегося и мирно сидящего на солнышке, опершегося спиной на штакетник, рядом с деревянной террасой, и греющего свои стареющие кости.

Вот только голубые глаза Чапая по-прежнему горели – не хотели сдаваться старческой немощи. Они будто говорили: «Э-эх, скинуть бы мне десяток-другой годков, я бы сейчас…». Но годки скидывают только в кино, а в нашей, некиношной, жизни с этим никак.

Мы почему-то немного побаивались Чапая, хотя был он к нам добр и, иной раз, завидев нашу ватагу, несущуюся куда-то на велосипедах, привставал с лавки и энергично махал рукой, зазывая нас к себе и угощая спелыми яблоками из своего сада.

Жил же Чапай аккурат напротив трассы, по которой круглые сутки проносились машины. А за трассой начинались луга, окаймленные вдалеке деревнями. Сами же луга были покрыты стогами сена, да вот еще стояла на тех лугах старая ферма с покосившимися бело-серыми стенами, откуда вечерами раздавалось заунывное мычание. Ферма была огорожена серой, потемневшей от времени и грубо тесаной изгородью.

А к во

Вообще-то Чапай – это прозвище. А каково было его настоящее имя я уж и не помню за давностью лет. Чапаем же его прозвали в молодости за бесшабашность и смелость, иной раз переходящую все границы. Так говорили, во всяком случае.

Впр

стоку, аккурат с самого края лугов, петляла укрытая плакучими ивами Проня. В ней была заводь, именуемая Марфиной ямой. Летом в ней неизменно плавали кувшинки с их пьянящим запахом, который помню до сих пор. И почему-то мне казалось, что вода в Марфиной яме не прозрачная, как везде в Проне, а черная. Почему такое название? Потому что, как гласит предание наше деревенское, Марфа там утопилась. От неразделенной любви.

И вот как-то раз летним теплым вечером поманил нас Чапай к себе, подъехали мы, положили велики наши, сами на рамы уселись, а Чапай, с палочкой деревянной на скамейке устроился, яблоками нас стал угощать – белым наливом. Как сейчас помню всклокоченные немного, с утра явно нечесаные его седые волосы, рубаху синюю клетчатую, сандалии старые, с расстегнутыми и болтающимися ремешками, обутыми на босу ногу, да глаза голубые, делавшие Чапая моложе.

Сидим, яблоки жуем, на кур рябых да подрастающих цыплят, возле дома гуляющих, смотрим и слушаем, как Чапай, под гул проносящихся по трассе машин, что-то там из молодости своей бурной вспоминает. И тут я – сам толком и не знаю почему – возьми и попроси:

– Дядя Чапай, – а мы все так его называли, – расскажи про Марфину яму.

Он аж в лице изменился. Я было подумал, что рассердился Чапай на меня. Словно воспоминание какое неприятно его кольнуло. Помолчал Чапай немного. А потом достал из портсигара папироску, вставил ее в мундштук, закурил неспешно и начал рассказ свой, уже без улыбки, мы и яблоки грызть перестали.

Вот этот рассказ Чапая я вам сейчас и передаю по памяти. – Эх, давно это было-то, как будто в прошлой жизни и не со мной вовсе. Про Марфу-то утопленницу все вы, поди, слышали. Мы закивали, прижимаясь друг ко другу в предвкушении чего-то страшного и необычного.

Чапай продолжал:

– Правда это или нет, кто ж теперь разберет-то. Да только вот не раз слышал я, будучи мальцом чуть вот постарше вас, что в августе, да в полнолуние, выходит из заводи этой, где Марфина яма, русалка и всю ночь напролет сидит на берегу да кличет кого-то. Мы, не то, что вы сейчас, верили во все это.

Днем-то бегали по лугам вдоволь, но как только солнце садилось и вечерний туман начинал от Прони стелиться – сразу домой.

Да и в лес по одному не ходили, Лешего боялись, не то что вы сейчас, – повторил Чапай, – охламоны городские.

«Охламонами городскими» он нас называл потому, что почти все мы были из Москвы да Рязани, и приезжали в деревню на летние каникулы. Но не будем отвлекаться, продолжим слушать Чапая.

– Был у нас в деревне парень, Федька, старше нас, в город уже собирался ехать. Высокий такой, на коне колхозном уже раскатывал по деревне, девчонок на нем катал. Вот он все смеялся над рассказами этими про русалку и говорил, что непременно искупается в яме Марфиной и аккурат в полнолуние.

– Хочу, – говорил он нам, – на русалку эту посмотреть, а то и за хвост ее поймать. После слов этих он задирал голову и начинал смеяться, показывая крупные белые зубы – и зубы эти я запомнил на всю жизнь.

Помолчал Чапай, начал новую папироску смолить, затянулся неспеша, поглядел куда-то поверх наших голов, и продолжил рассказывать. Сидели мы как-то вечером у моей, набитой свежескошенным сеном, риги, планы наши вечерние обдумывали, глядим, идет Федька, зубы свои белые кажет, гогочет и показывает нам на луга: – Смотрите, мальцы, луна какая нынче ночью будет, пошел я русалку за хвост ловить. А коль понравится она мне, так и в город с сбою возьму,– сказал Федька со смехом.

Глядим, а у него полотенце на плече висит. Значит, взаправду купаться пошел. – Ну, мальцы, кто со мной? – спросил Федька с ухмылкой. Никто, конечно, с ним не пошел.

А наутро дружок мой и сосед, Лешка, белый как мел подлетает к нашей калитке и полушепотом, трясясь весь как осиновый лист, говорит:

– Там, возле ямы Марфиной, Федьку спозаранку нашли, я его видел, синющий лежит и мокрый. И того – мертвый.

Я-то только глаза продрал, умывался возле терраски. Бросил я, конечно, свое умывание, натянул штаны тут же, босиком, побег с Лешкой в луга.

А у ямы Марфиной народ толпится уже, нас взрослые пускать не хотят.

– Нечего делать вам там! Чего, глупые, смотреть пришли? Идите отсель, пока не влетело.

Но все ж протиснулись мы кое-как, чтобы, значит, хоть глазком одним на Федьку, вчера еще живого, глянуть.

Протиснулись. Лежит Федька на траве, волосы русые потемнели от воды, еще мокрые, свалявшиеся, а на лбу тина, на глаза закрытые спадающая. На всю жизнь я запомнил рот его открытый с зубами этими белыми, ряской зеленой испачканные. Стоим мы с Лешкой, завороженные словно, смотрим на него. И все молча смотрят, только сзади о чем-то бабы наши деревенские перешептываются.

Так и стояли, пока меня увесистый подзатыльник в чувство не привел. Обернулся, гляжу, отец стоит, за шкирку меня схватил, еще подзатыльник отвесил и приказал убираться мне и всем нам, мальцам, вокруг уже столпившимся.

Да мы и сами рады были бежать как угорелые от ямы этой Марфиной, будь она не ладна. А Федьку схоронили через три дня, как водится, за церковным кладбищем, аккурат возле леса, где утопленников и всех таких вот, недоброй-то смертью умерших, хоронят.

Прошла неделя-другая, только взбрело в головы наши, глупые, сходить на кладбище это, где покойников неправильных хоронят; сходить, да могилу Федькину посмотреть.

Уговорились. Трое нас было, не все согласились-то. Вот я, Лешка – сосед мой, и вот местный парень – Димка, Царствие ему Небесное, тоже с нами заодно. Как сейчас помню – темень августовская, но звездное небо дорогу нам бледным таким светом освещает. Пошли. Полчаса брели, глядим, чернеющей полоской вдали лес показался, справа курган небольшой, рядом с ним и погребают утопленников там всяких.

Идем, не сговариваясь шаг замедляя. Уже метров сто и осталось до могилы-то Федькиной. И тут Димка, посреди нас шедший, как дернет нас за рукава, так и повалились мы в мокрую от росы траву посреди дороги. Быстро поняли мы, в чем дело.

Глядим, свечение какое-то тускло-зеленое возле кургана, там, где Федькина могила должна быть, а на ней сидит кто-то. И сквозь свечение это, да бледный отблеск звездного неба и лунного света – он мне, свет энтот, особенно жутким тогда почудился - видим мы волосы зеленые и хвост – его-то трудно было разглядеть даже в мертвом лунном свете. Поди-разбери: хвост-не хвост.

Я уж думал – может обознался, не было никакого хвоста. Но после Лешка с Димкой в один голос утверждали – был хвост, как пить дать – был. Видели и они его тоже. В общем, лежим мы, шелохнуться боимся, только Димка шепчет: – Русалка это, марфинская.

И тут Лешка, чуть не во весь голос зашептал, пальцем в сторону леса тыча: – Смотрите.

И впрямь, видим, идет из леса кто-то, ссутулясь, ноги подворачивая, кажется стонет даже, и руками как-то странно болтает. Подошел к могилке и сквозь свечение да отблеск звездный увидели мы его на миг Федьку-то посиневшего.

Как сейчас помню: волосы его – как были тогда на лугу свалявшиеся, так и, кажись, такими и остались, мокрыми и свалявшимися, или показалось мне…

Да только не стали мы его разглядывать, а разом, не сговариваясь, вскочили и бежать.

Не помню уж, как до деревни домчались, по домам не пошли – страшно разлучаться-то было, в ригу мою забились, рухнули на сено свежескошенное, да так до зорьки до самой, до первых петухов, глаз и не сомкнули.

Закончил свой рассказа Чапай, третьей папироской смолит, дымом комаров отгоняя. А мы и забыли про них – не чувствуем укусов и писка их привычного будто не слышим. Вот уже и сумерки опустились. И тут кто-то из нас спросил:

– Дядя Чапай, так это взаправду русалка на могилку Федькину приходила и он к ней из леса-то вышел?

Чапай, стряхивая на траву пепел, ответил: –Дед Димкин – его народ в деревне колдуном считал, он кузнецом был, на окраине, как раз неподалеку от кладбища этого нехорошего, и жил, зимой и летом в старой шубе ходил, никогда ее не снимал, и борода у него до самой груди была – так вот он нам рассказал, что помершие смертью недоброй не находят себе покоя, слоняются они по лесу, горемычные, возле могил своих бродят, могут и в деревню забрести, жаждой мучаются.

Димкин дед рассказал, что в старину, в частые тогда засухи, могилы на краю леса откапывали. Да водой поливали покойников, недавно захороненных, или вот относили их в лесное болото и там бросали. Поили их так, значит. И вот, вроде как засуха и прекращалась. Так-то.

Наконец Чапай улыбнулся:

– Ну, мальцы, стемнело уже, кости мои старые мерзнут, пошел я.

Встал он, на палку опираясь, и в дом свой побрел, а мы еще долго не расходились, думая, ехать нам этой ночью на кладбище заброшенное или не ехать… 2014-й. Чкаловский

Тень

Было время, когда я бегал тренироваться в лес. Именно бегал. Сейчас бег остался в прошлом. Как осталось в прошлом многое в моей жизни. Но только не тренировки. Они стали частью меня самого. Неотъемлемой. И то, что я практикую ежедневно – «Пустая комната». Или бой с тенью. Или что-то похожее на комплекс тайцзы, и даже на ката в карате – можно и так сказать. И каждый раз нахожу в этом действе – упражнением его назвать трудно – нечто новое для себя, что неудивительно, ибо боевые искусства – это один из способов познания мира и себя в нем.

Эта история случалась со мной очень-очень давно. Был вечер. Поздний. В нетопленной квартире холодно и неуютно. Как неуютно и холодно было на душе. Я не зажигал свет и отправился тренироваться. На кухню, освещенную отблеском огней, пробивавшихся свозь окна соседних домов. Чужих домов. Чужих жизней.

«Пустая комната»… Выполняя ее, нужно постараться отрешиться от всего, и для этого самые первые движения нужно выполнять плавно и медленно, только постепенно увеличивая скорость и жесткость в конечной стадии имитируемых ударов и захватов, наполняя тело энергией и силой. Это чем-то напоминает танец. Только музыка звучит внутри тебя, она соткана из множества звуков, из биения собственного сердца. В тот вечер с каждым движением отпускал окутывающий душу холод, а мрачная пелена рассеивалась, словно предутренний туман. Кажется, что в ритме собственных движений я начинал оживать.

В тот вечер я потерял счет времени. В полной темноте, движения шли словно помимо меня, я просто следовал за ними: уход с линии воображаемой атаки, имитация захвата руки, залом, контроль на запястье, вход в липкие руки. Теперь противник со стороны спины; плавно, через прогиб позвоночника, разворачиваюсь, чтобы… в ту же секунду жгучая боль в печени согнула меня в три погибели, следующий удар ребром ладони пришелся в шею и разрядом пришелся в голову, выбив искры из глаз. Я с трудом устоял на ногах, и увидел перед собой, на полу, тень, точнее – только ее ноги в широких штанах – когда-то, помнится, носил такие, – и обутые в кроссовки.

Интуитивно почувствовав, что тень атакует снова, я попытался уйти в сторону, но удар по большеберцовой кости правой ноги, аккурат ниже колена – точный, жесткий, поставленный, – не позволил мне это сделать. Застонав, я упал на левое колено и машинально обхватил руками отбитую ногу. Тень отошла на полшага назад. Именно отошла – не отступила, как бы приглашая подняться и хоть что-то предпринять для своей защиты. Мне даже показалось, что тень усмехается. Хотя и я не видел ее лицо. Вставать меньше всего хотелось, да и боль в печени и ноге практически лишали меня боеспособности. Но какое-как я стал выпрямляться, опираясь на стоявшую рядом электроплиту, поднять взгляд на не пойми откуда появившегося противника не хватало смелости. И вот когда я почти распрямился, последовал удар уже в левую ногу, но выше колена – в область бедренной кости, и я снова оказался на полу. Понимаю: правая нога была «отсушена». Я даже мысленно похвалил тень – давным-давно, когда еще были в добром здравии мои суставы, а мир мне, глупому и самолюбивому, казался лежащим у моих ног… когда-то так бил я. Удар этот называется лоу-кик. Тень сделала все правильно – я успел увидеть вынос таза, его разворот вместе с бьющей ногой, и секущий – сверху-вниз – удар с последующим проносом.

Тень снова отошла на пол шага как бы любуясь результатом, и я увидел приглашающий жест ее руки – мол, хватит притворяться, поднимайся. Опять кое-как я это сделал, хотя отбитые ноги почти не держали, но внезапно, за пределами сознания, сработала мышечная память: не поднимая взгляд на голову противника, я выбросил вперед левую руку. Траектория моего удара шла полукругом, по внутренней линии. Удар пришелся в челюсть; в голове промелькнуло: «Ну что, урод, не ждал с левой». Об этом ударе, упорно мною отрабатываемом последние год-полтора, тень явно не знала.

Я собирался продолжить атаку и для этого машинально выставил вперед правую ногу, намереваясь вырубить противника старым добрым ударом в солнечное сплетение. Такой удар когда-то мы называли «каркасным» – в конечной его стадии жесткость дается на мышцы спины – каркас. Отсюда и название удара. Он практически не блокируется. Неожиданно для меня тень заблокировала удар единственно возможным образом – контрдвижением локтя сверху по бьющей руке – так умели делать очень немногие бойцы; и в ту же секунду последовал мощнейший удар – также левой – по моим ребрам, я отлетел к окну, ударившись затылком о подоконник. Теряя сознание, я словно перенесся в спортзал и увидел себя со стороны: длинная, закрывающая пол лица лохматая челка, не по размеру широкие белые штаны кимоно, небрежно сползший на самый низ живота зеленый пояс; ставлю удар по корпусу – как раз по ребрам, по стодвадцатикилограммовому мешку. Незабываемые девяностые. Тяжелый мешок, обшитый толстой свиной кожей и повешенный на цепи, отлетает, но ни кулак, ни запястье не выбиты.

И вот буквально этим ударом меня сейчас тень и добила. Вряд ли поднимусь. Медленно прихожу в себя. Боль разлита по всему уже беспомощному и не способному сопротивляться телу. Тень не спеша подходит ко мне, подносит свои пальцы к моему подбородку и медленно поднимает ими мою голову. Наши взгляды встречаются. Лицо тени скрыто под маской. Я вижу только ее глаза. Но этого достаточно, и мне становится по-настоящему страшно…

24 – 25 сентября 2016 года. Королев – Москва

Жить-нежить и жена-змея

Итак, продолжаем брести по темной чаще, страшась не потерять едва различимую во тьме тропинку, с надеждой и трепетом посматривая на бледный диск луны, то выныривающий из-за туч, то прячущийся в них. Бредем же мы навстречу Змею. Кому же еще?

Но прежде чем мы с ним встретимся, пару слов о русалках и леших, помянутых в статье «Где рождаются сказки» . Это, в представлении славян –заложные покойники, то есть люди, умершие не своей смертью: самоубийцы там, утопленники, пораженные молнией и прочие.

Да, заложных покойников еще называли домовинами. Это оттого, что они как бы оставались дома, на земле, а не уходили в иной мир. Таких на Руси хоронили за церковным кладбищем. А то и вовсе не хоронили, просто относили в лес да ветками забрасывали.

Считалось, что души этих людей, вместе с телами, как бы зависают между мирами, не находя себе покоя и превращаясь в лесных обитателей. Сами знаете уже каких.

По народному поверью заложных покойников сильно мучает жажда, из-за чего они выпивают всю влагу из земли на большом пространстве вокруг своей могилы, ну, или места, где их оставили непогребенными.

В этом люди, порою, видели причины весенних и летних засух, во время которых они стремились напоить неупокоенных и лили в их могилы (если были могилы, опять же) из бочки воду. А то и еще радикальнее поступали: выкапывали труп и бросали его, скажем, в болото – в сырость, чтоб, значит, жажду утолил.

Но вас, наверное, больше интересует отношение заложных покойников к живым людям? Было оно, прямо скажем, не очень. Само же общение между живыми и неупокоенными простиралось, как правило, на круг близких родственников.

А вот не близких и не родственников заложные покойники при встрече в темное время суток могли порядком напугать. Догадались, наверное, как лешего не в радость встретить где-нибудь ночной порою на дальней окраине села, аккурат рядом с кладбищем и кромкой леса, едва виднеющегося на горизонте.

Напугать могли и скотину. Хуже того, они и болезни приносили – именно с ними связывали частые на Руси моровые поветрия и на людей, и на скот. Могли они и умерщвлять. К сожалению.

К слову, приходили к живым и нормальной смертью умершие их родственники, то есть окончившие свои дни мирно и в собственной постели. Но их нужно было особым образом приглашать в специальные поминальные дни.

Как приглашали? Зажигали особые обрядовые огни. Топливом служили, преимущественно, солома, навоз или другие какие-нибудь старые вещи, а иногда делали костер из пахучих трав или можжевельника. И ждали…

Но возвращаемся к заложным покойникам. Почему же враждебны-то они нам? Поверья говорят, что неупокоенные люди находятся во власти нечистой силы. Та их заставляет вредить живым. Или вот самих несчастных покойников эксплуатирует по-разному – воду, например, на них возит.

Отсюда и поговорка: «На сердитых воду возят». Что она подразумевает? А то, что люди сердитые да нервные часто как-то и умирают преждевременно, то есть переходят в разряд заложных покойников. Так что, друзья, будем добрыми и спокойными! И на этой оптимистической ноте переходим к Змеям мифическим!

Согласно мифологии когда-то на планете обитали крылатые многоголовые Змеи. Огнедышащие. Причем голов у такого Змея может быть не только три, но и значительно больше, вплоть до двенадцати. Сразу подчеркну, Змей – герой не только славянской мифологии.

Нет, этот образ присутствует в предании практически всех народов; причем, знаете, не просто присутствует – занимает важное место. Судите сами… Заснеженный, подпирающий небо, суровый Тибет. Там живо предание, повествующее о целой стране, населенной нагами – змеями с человеческими головами.

Они для тибетцев – полубоги. А индийцы в древности верили, что змей по имени Шеша держит на себе Землю. Старый же скандинав, за кружкой крепкого эля, у вечернего костра, когда ночь укроет вас своим звездным покрывалом, покуривая трубку, расскажет вам о змее Йормунганде – громадном морском чудовище, простирающемся по дну всех океанов и морей, опоясывающем весь мир своим мощным телом.

Не отсюда ли землетрясения и цунами, вызванные шевелениями змея? И не его ли видят в предутренних сумерках уставшие и слипающиеся глаза моряков, отстоявших ночь на вахте.

Но и это что – индейцы Центральной Америки считали пернатого змея, Кецалькоатля, вообще основателем Вселенной. Вот так-то – не больше-не меньше.

В славянской же мифологии змея присутствует… нет, не в образе Горыныча. А в образе жены. Но, мужики, не пугайтесь, это не сварливая и неверная жена – змея подколодная. Нет.

Жена-Змея являет собой богиню весеннего солнца и гроз, в змею же она обращается только в зимнее время. Эти представления отразились в сказке, только не о бабе Яге, а о Царевне-лягушке: «Эта царевна – дивная, несказанная красавица, и только на время, вследствие колдовства злой ведьмы (Зимы), облекается в лягушачью кожурину».

Так что, мужики, если ваша жена к зиме зеленеет, то, значит, того – змея она у вас. Но не спешите расстраиваться и шкуру с нее сдирать, да к газовой комфорке с ней бежать. Ведь в славянской мифологии Жена-Змея приносит в дом мужа богатство. Впрочем, достаток в дом приносит и Змей.

– Этот-то откуда взялся? – спросите.

– А этот, – отвечаю, – выпарен из петушиного (да-да, именно петушиного!) яйца.

Но Жена-Змея не только богатство приносит, она имеет и другие таланты – к примеру, понимает язык птиц. В общем-то, такую удивительную способность может получить и обычный человек, но для этого ему надо… А что ему для этого надо вы непременно узнаете.