Миниатюры

Танец мотылька

Почему мотыльков так тянет к пламени свечи? Потому что оно весело подмигивает в ледяной тьме ночи или своей силой, способной нести жизнь подобно Солнцу? Неужели они не чувствуют, не понимают, как опасен этот жар для тонких, похожих на папирусную бумагу крыльев? Конечно, чувствуют. Но это не останавливает их, и танец со смертью продолжается. Танец, от которого мотылек не в силах отказаться, как от наркотика.

Огонь несет свет, как и ангелы, но природа его кардинально другая, и свет этот есть ни что иное, как боль.

Жестокое в своем эгоизме, непостижимое, в силу постоянного движения — пламя манит, но не позволяет приблизиться близко, достаточно, чтобы проникнуть в его тайны. Все, что перепадает мотыльку — крохотные искры, оставляющие ожоги. Искры, одна из которых, однажды, сожжет его дотла.

И все же глупое насекомое танцует...

Творец

Как черно-белый мим, смешон в своих потугах, по жизни боль в груди несу, как дар хрустальный и бесценный. Что есть кроме нее?

Что есть земная тварь, не видящая света? Бесцельно проживая дни…

Ищу спасения в словах и смысл бытия, взывая к музе. Молчит. Один во тьме. Такой насмешливо жестокой, при взгляде вглубь меня, где берегу любви росток от едких щупалец тумана, забвением зовущего себя.

Бессменный страж, пред ликом врага незримого, молящий о луче.

Еще хоть раз его увидеть. На пороге гибели не чуя страха, потому что где-то там, за пеленой тумана и застившей свет гари пожарища, остается сиять прекрасная звезда по имени Солнце.

Но небеса не знают жалости и никого не обманут пресные слезы, отбивающие дробь военного марша.

Один. Боями прошлыми измотан, но меч в руке зажат как встарь, бежит пусть — счастием испорчен, его же пасынку — не след.

Роднее реквием, чем вальс. Кружить со сталью привычней во стократ.

В аду давно не верят в рай, он только снится временами, когда холодными ночами, в бреду, валяешься больной.

Покой — подобен смерти, губы тянущей ко лбу. О, как заманчиво отдаться даме, прервав сей фарс земной… Но в памяти еще свежи воспоминания о Солнце, к себе призвавшему однажды, чтоб в люди посвятить, на битву обрекая. Из века в век, из жизни в жизнь, во имя света белого…

И обратившись в прах, восстанет страж бессменный. В другом обличии, но с той же волей неукротимой к жизни, чтобы отдать ее. За счастье быть.

Нечем дышать. Полцарства за глоток кислорода. Но за душой лишь крохотная жизнь, проклюнувшаяся из сердца, и я усилием воли встаю, чтобы выключить залитую кофе конфорку и распахнуть настежь форточку, впустив в помещение свежий воздух.

И ничего я не намеренно… Просто заснул. Разве могу я бросить своего героя в решающий момент нелегких испытаний?

Рубище. Еще немного и дверь не выдержит, рухнув под сокрушительными ударами… кулаков.

Да, жив я. Жив. Голова только раскалывается, а вы… Тише, пожалуйста, тише….

Я сказал: «— Тихо!!!»

Горы трупов. Стервятники слетаются на падаль – омерзительны в своей жажде поживы.

Останки кофе горчат. Так вот он какой, привкус смерти? И холод сковал тело саваном, что покрыл бездыханного паладина.

Светает. И гонит бред ночной светило, воскрешая к жизни безумного творца, берущего перо. Восстань же паладин — любви нужна твоя отвага…

Запах смерти

Запах смерти. Ею пахнут кровавые больничные бинты с пятнышками гноя. Так молчат нянечки, надевая на лица замерзшие улыбки с повернутыми вниз уголками губ.

В коридоре стонет каталка — это поступь Смерти.

Это чужая тень на стене. Холодная тьма, стоящая по ночам в изголовье постели. Но ты не гонишь ее — нет слушателя лучше.

Внезапно открытые глаза, чтобы увидеть косой взгляд взъерошенной вороны, примостившейся на подоконнике раковой палаты.

Впервые за долгое время, запах еды не вызывает жестокого приступа тошноты — смерть делает милость, позволяя приобщиться, напоследок, к благам земным.

Страх и беспросветность становятся поодаль, отступив перед наплывом посетителей, потянувшихся друг за другом, точно по сговору. Но сегодня ты отсылаешь всех, сетуя на усталость и несуществующую головную боль. Смерть — интимный процесс.

Память

Я хожу мимо, перчатка лежит на тумбочке, обреченно дожидаясь незавидной участи, постигшей товарищей по несчастью: выцветший шарф, рваные тапки, битую чашку, упокоившихся в недрах мусорного ведра. Что еще может ожидать старую перчатку, чья кожа сплошь покрыта сеточкой мелких трещин? Не способную хранить тепло из-за потертостей между пальцами, обнаживших основу? Она давно ждала, когда хозяйке надоест перекладывать бесполезную вещь с места на место. С тех самых пор, как ее сестрица, выпав из кармана, укатила на электричке.

Вот и шов, берущий начало у раструба, продолжал медленно распускаться. Его еще можно зашить. Только зачем? Не в память же о знаменательном дне восемнадцатилетия, когда, отбросив шуршащую упаковку, ее надели, примеряя, на тонкую девичью ладонь?! Глупо.

Я, наконец, беру ее в руки, вспоминая февральскую метель, темный вечер, в который ОН так и не пришел на встречу. Два ручейка горьких слез на щеках. Не эта ли стертая соль стала причиной ее первых морщинок? Нежно глажу шершавую поверхность, целуя в вышивку, где недостает трех черных бусин, и аккуратно убираю старушку в ящик комода.

Мыльные пузыри

Жизнь похожа на мыльные пузыри, не правда ли, малыш? Впрочем, о чем я... Ты, конечно, еще не знаком с этой печальной истиной. Но ты уже сейчас плачешь, когда соседский мальчишка, постарше, безжалостно лопает твой самый большой и разноцветный пузырь. А представь — так обойдутся с твоей мечтой? Как ты серьезно смотришь. У тебя уже есть это шило в заднице? Никому не позволяй нарушить хрупкую оболочку, не слушай тех, кто скажет: "Это невозможно". Они не умеют летать. И не бери с них пример. Смотри. Мое дыхание меняет траекторию пузырей, и они разбиваются о нос хулиганистого мальчишки, посылая ему в глаз мыльные брызги, сменяя смех гримасой. Зло всегда возвращается.

Любить

Так глупо и наивно надеяться, что счастье может длиться вечно – слепая вера ребенка в то, что его существование беспрерывно. За долгие годы заключения в темнице бренной плоти пора бы уже привыкнуть, что все в этом мире, имеющее начало, неизменно приходит к неизбежному концу, а за все, что ты урвешь, жизнь снимет с тебя проценты.

И все же, мои пальцы бьют по клавишам, набирая такие банальные, но идущие из глубины души слова: Я люблю тебя, Ангел.

Да. Ангел. Пусть это прозвучит богохульно. Но разве они не несут в нашу жизнь свет? Для меня им стал ты. Конечно не первый… И все же, мне еще никогда не было так светло.

«Пусть длится. Пожалуйста, пусть длится…» — уносится к небесам молитва.

Мое негасимое солнце, только не уходи, я отвыкла от тьмы, но все еще помню, как это больно.

Сердце, зачем оно рвется так, глупое, слагая в стихи, не достойные этого, обыденные слова. Ухает в пропасть беспричинного страха от одной мысли о разлуке, случайно оброненной фразы, заключающей в себя конечность наших чувств?

Нет, нет, Ангел, не слушай меня, людям всегда мало того, что они имеют, но это все от головы. Только сердце знает, что такое: любить…