Миниатюры

Дипломная работа

— Петр Петрович, а нам за это ничего не будет? — неуверенно спросила я, натягивая балаклаву.

— Вам не о чем беспокоиться, Кристиночка. В индустрии так делают абсолютно все. Если бы Зинаида Степановна Богданова, земля ей пухом, не изобрела этот аппарат, мы бы просто вымерли как профессия.

— Но мы все равно скрываем свои лица...

— Конечно. Считайте, что мы бережем коммерческую тайну. Если потребитель узнает, как именно мы работаем, будет большой скандал. Но с точки зрения закона мы ничего не нарушаем. Все согласовано на высшем уровне.

Петр Петрович Сизиков — человек уважаемый, мастер своего дела. Когда он был на пике карьеры, только ленивый не знал его имени. Именно под его влиянием я выбрала специальность три года назад. Поэтому, как только я узнала, что он набирает дипломников, я, конечно, тут же написала ему. Насколько я была рада, когда он меня взял, настолько же я испугалась, выяснив, чем же я буду заниматься. Лезть ночью в чужую квартиру... Первой мыслью было бросить все и отчислиться, но потом я себя уговорила. В конце концов, когда еще искать приключений, если не в молодости?

И все же сейчас, в пустом дворе у подножия пожарной лестницы меня ощутимо потряхивало. Конечно, Петр Петрович был со мной рядом, и его уверенность частично передавалась и мне, однако чувствовала я себя не в своей тарелке. Обязательно что-нибудь пойдет не так, стучало у меня в голове. Залает собака, я споткнусь и нашумлю, проснется хозяин дома... Люди узнают, и мне потом будет очень, очень стыдно.

Петр Петрович легко подтянулся и забрался на нижнюю ступень лестницы. Поправив рюкзак с аппаратом, он протянул мне руку. Его ладонь была жесткая и теплая.

— Залезайте, Кристиночка. Лестница может шуметь, но обычно никто не обращает внимания. Вы сами знаете: ночью на улице всегда что-то громко лязгает и стукает.

Мы поднялись на пятый этаж — именно здесь жилец ближайшей к лестнице квартиры оставил окно открытым. До него все равно нужно было лезть по карнизу, но Петра Петровича это не смутило. Его движения были непринужденными, как будто он проделывал этот трюк не одну сотню раз. Я посмотрела вниз.

— Может быть, лучше было бы открыть лабораторию для этого дела? Люди бы туда сами приходили, подписывали бы документы о согласии... — прошептала я.

— Кристиночка, вы же понимаете, что это дополнительные вложения, согласования. Вы только посчитайте: аренда помещения, аппаратура, мебель, лаборанты, охрана... При нынешних бюджетах мы будем работать себе в убыток. Это не говоря уже о том, что материал будет не тот. В нашем деле привычная среда играет исключительно важную роль. Карниз широкий, не пугайтесь. Я вас подстрахую.

Мы оказались в гостиной, опрятной, но аляповато обставленной. Советский сервант, диван неопределенного возраста и два узких шкафчика из «Икеи» смотрели на нас с недоумением. Посередине комнаты лежал овальный ковер, заботливо поглотивший звук наших шагов. Дверь в спальню была приоткрыта, на широкой кровати металась худощавая женщина лет сорока.

Мы осторожно подошли к ней. Петр Петрович извлек аппарат из рюкзака и знаком показал мне работать. Трясущимися руками я прикрепила ко лбу женщины датчики, каждую секунду ожидая, что та откроет глаза и с перепугу поднимет шум. На экране аппарата замелькали картинки. Я включила запись.

...Героиня, задыхаясь, лезла вверх по длинной шаткой металлической лестнице, прислонившейся к стене кирпичной башни, чья верхушка терялась в небесах. Солнца не было видно, но сверху и чуть сбоку бил в глаза яркий белый свет. Слева тянулась стена, а справа, насколько хватало глаза, была пустота. Глубоко внизу ядовито клубился желтый туман, поднимающийся все выше и выше, жадно пожирающий подножие лестницы и башни. Над туманом парили огромные черные птицы с человеческими лицами. Она не знала, друзья они или враги.

Зато она знала, что если остановится или сорвется, то туман поглотит и ее. Ей было страшно смотреть вниз. У нее и без этого кружилась голова, а ветер раскачивал башню — и лестницу вместе с ней, и откуда-то сверху с каждым его дуновением осыпались новые люди — они тоже хотели спастись. Она знала, что лезть надо быстро, иначе туман догонит ее, а в нем — смерть. Но чем выше, тем сильнее были порывы ветра, и головокружение, и страх. Страх, парализующий руки и ноги, мешающий двигаться вперед. Она не справляется, не успевает.

Очередной порыв ветра сотряс лестницу так мощно, что героиня потеряла хватку, потеряла равновесие, потеряла себя. С беззвучным криком полетела она вниз, в клубящуюся гибель. Где-то на границе видимости, прямо под ней, распласталась лоснящаяся спина огромной птицы. Но она не знала, друг ли птица или враг. Она была в отчаянии, она ведь так хотела спастись…

Женщина затихла, лицо ее посветлело, а экран аппарата, наоборот, потемнел. Она провалилась в глубокий сон без сновидений. Я облегченно выдохнула и нажала «Сохранить».

— Вот видите, Кристиночка, в этом нет ничего страшного. Знала бы она, что это мы, она бы нам даже спасибо сказала за то, что забрали у нее этот кошмар, — еле слышно произнес Петр Петрович. — А у вас теперь есть хорошая основа для мистического триллера. Жду черновой вариант сценария в среду.

У меня было такое чувство, что аппарат высосал не только кошмар незнакомой женщины, но и мой собственный страх. Мое тело расслабилось, я почувствовала внезапный прилив энергии. Когда мы уже почти выбрались обратно в окно, я заметила безмятежно спящую на диване трехцветную кошку. Я попросила у Петра Петровича рюкзак с аппаратом и аккуратно подкралась к животному, однако стоило мне полезть за датчиками, как кошка проснулась, вальяжно потянулась, смерила меня презрительным взглядом, и утекла в шкаф. Я вздохнула и вернулась к окну.

— Каждый второй студент пытается записать кота или собаку. — Сказал Петр Петрович, поддерживая меня на карнизе. — Увы, ни одно животное пока не далось.

Я двигалась маленькими шажками, стараясь прижаться к стене и не глядеть вниз. Над крышей дома напротив крупным желтым шаром зависла полная луна. «Хорошо, — думала я, — красиво. Вот бы об этом снять кино».

Неприятности

У Маруси был один из тех дней, под конец которых хочется выть и вопрошать в небеса: «Ну за что, за что все это именно мне?!». Дела не задались с самого утра, и даже вернуться домой после работы нормально не получилось: в девять часов она все еще торчала на месте аварии, за которую ей еще и придется расплачиваться, в десять — ехала домой на автобусе, который еще и сломался на полпути.

Впрочем, больше всего ее волновала не разбитая машина и не общественный транспорт: все это время Леся сидела дома одна. Маруся никогда не оставляла дочь так надолго. А ведь столько всего может случиться, когда ребенок без присмотра.

Впрочем, дома как раз ничего не произошло, если не считать бардака, который встретил Марусю уже в прихожей. Леся разбросала из шкафа обувь и зачем-то притащила сюда же один из маминых любимых пледов. Сама девочка оказалась в детской: она сидела на полу и играла с фигуркой из полимерной глины. Эта же глина валялась кусками по всей комнате. Маруся облегченно выдохнула:

— Привет, доча! Что делаешь?

— Играю в бога! — гордо, хотя и сонно, заявила Леся и протянула матери фигурку.

— В бога? — Не поняла Маруся, рассматривая подарок.

— Ну да, из сказки, помнишь? Где бог сделал человека из глины.

— А, и точно. Ты сделала человека из глины, как бог?

— Да! Только он мнется, — пожаловалась Леся.

Маруся втянулась в игру:

— Это потому что ты его не обожгла. Если обжечь, он станет твердым и сильным. Пойдем.

С человечком в руках она двинулась на кухню. Леся побежала за ней. Маруся принялась греть духовку.

— Но если человека обжечь, у него будет ожог! — Задумчиво произнесла девочка. — Ему будет больно.

— А мы его обожжем не огнем. Мы же играем в бога? Бог обжигает человека не огнем. — Маруся подмигнула дочери.

— А чем?

— Неприятностями! — Все события сегодняшнего дня радостно сложились в этот очень нужный в игре ответ. — Бог человека обжигает неприятностями!

— Неприятностями, — задумчиво повторила Леся.

Когда сотворение человека подошло к концу, Маруся увидела, что дочь уснула, положив голову на табурет. Она аккуратно взяла ребенка и отнесла в кровать. Было уже совсем поздно, но Маруся чувствовала себя не усталой. Умиротворенной.

Победитель

Готтфрид бежал на врага, а враг — на него. Схватка была в самом разгаре, и Готтфрид едва успевал уворачиваться от разящих лезвий, да не глядя рубить мечом во все стороны. Это был первый настоящий бой Готтфрида, и он мало что понимал в происходящем. Если говорить начистоту, он не знал даже, с кем воюет.

Поначалу Готтфриду везло. Кажется, он даже смог кого-то зарубить. Но удача длилась недолго: могучий мужчина в грузных доспехах и свирепой маске выбил меч у него из рук. Удар был таким стремительным, что Готтфрид и сам пошатнулся и упал. На его счастье, вражеский воин счел его мертвым или даже вообще не заметил — и не стал добивать. Но прежде, чем Готтфрид это осознал, перед его глазами успел пронестись целый калейдоскоп картин из прошлого.

Странная это была подборка. В каждом новом кадре маленький Готтфрид или Готтфрид постарше пытался пробраться через толпу людей, спешащих ему навстречу. Он был городским ребенком и давка на рынке или на центральной площади была для него обычным делом. Если мечом он владел так себе, то пихаться локтями умел виртуозно.

Когда Готтфрид упал на поле битвы, воспоминания о городской толпе, необычайно живые и яркие, на несколько мгновений заполонили его голову. Вот он пытается протолкаться на удобное место, чтобы посмотреть заезжий театр. Вот он падает прямо посреди рынка, и чужой человек чуть не наступает на него. Вот он в праздничный день пробирается на площадь вдоль неровных стен городских домов, но его оттирают и увлекают в неизвестность...

Очередная картина принесла Готтфриду облегчение: спеша домой по людной улице, он выставил вперед свободную руку, чтобы защитить себя от встречных людей — и толпа нежданно-негаданно расступилась. Горожане как будто боялись, что если они случайно наткнутся на его худую ладошку, она пронзит их насквозь. Не веря своему счастью, Готтфрид распрямился и пошел вперед, прорубая себе путь вытянутой рукой.

Осознав, что он все еще живой и все еще в самой гуще сражения, Готтфрид поднялся и увидел троих, бегущих прямо на него. Меча не было, поэтому он, точно как в воспоминании из детства, выставил вперед свободную от щита руку. Словно повинуясь его жесту, враги расступились.

Готтфрид шел вперед, гордо выпрямив спину, вытянув руку перед собой, не задумываясь, куда и зачем он идет. Справа и слева сверкали мечи, но никто не смел оказаться на его пути. В какой-то момент Готтфрид вдруг осознал, что впереди больше нет ни единой человеческой души. Звуки сражения остались где-то за спиной. Под ногами Готтфрида лежали помятое воинами поле. На горизонте занимался фиолетово-красный, невероятно красивый закат.

Большая лысая кошка

Когда большая лысая кошка уснула, я сразу поняла, что что-то не так. Во-первых, она никогда не спит на тошнильном коврике. Нет, пару раз она спала на нем, но тогда она ворочалась, тошнилась и издавала звуки. А сейчас она просто легла, и все. Во-вторых, я поорала ей в ухо, потрогала за плечо, укусила за ногу — и она даже не пошевелилась!

Когда я тревожусь, я места себе не нахожу. Я побегала, свернула какие-то громкие штуки, наступила в миску с водой (плохо, вода нужна, чтобы пить). Потом я открыла все, что смогла, и выбросила на пол подстилки. Потом я подралась с какой-то трубой, и из нее потекла вода. Это, конечно, хорошо: будет, что пить. Но вообще-то я боюсь, когда течет вода. Я подралась с ней снова, но стало только хуже: труба повернулась и вода потекла на пол! Пришлось в панике бежать куда-нибудь повыше.

Наверху меня сморило. Там вообще мое гнездо, я в нем часто сплю, особенно когда большая лысая кошка уходит. Но тут начался ужас: крики, стуки, много шума. Я побежала на звуки, но увидела только большую лысую кошку. Я на всякий случай укусила ее еще раз за ногу.

И тут дверь открылась, и на тошнильный коврик ворвалась целая стая больших лысых кошек. Они засуетились, утащили куда-то мою лысую кошку, заткнули дурацкую трубу. А одна из них схватила меня! Я уж подумала, что конец, попыталась вырваться — но она всего лишь понесла меня есть.

В целом, мне тут неплохо: еда всегда есть, все меня чешут и гладят. Но как же я была рада, когда моя большая лысая кошка вернулась за мной.

Говорящая лягушка

Сегодня. Через час. Алиса прокрутила в голове необходимые слова и жесты, осмотрела комнату, выбирая подходящий объект. Взгляд упал на кота, но Алиса сразу отмела эту мысль. Нельзя обижать маленьких. Лучше этот дурацкий советский ковер, который уже десять лет лежит за диваном. Пыхтя, Алиса вытащила тяжелый предмет интерьера на середину комнаты и произнесла заклинание. Ковер обратился в желто-зеленую лягушку и попытался сбежать обратно за диван, но Алиса уверенным движением поймала его и посадила в банку, которую тут же водрузила на шкаф, где уже стояло девять банок с лягушками. Работает! Алиса потерла руки. Сегодня через сорок пять минут она наконец-то превратит клятого Иванова в лягушку!

Алиса заварила кофе, включила плейлист «Перед важными делами», и тут зазвонил телефон. Голос Светки звучал встревоженно.

— Алька, всё срывается!

— Он решил не приходить? — разочарованно спросила Алиса.

— Хуже! Походу, этот дурак наложил что-то непонятное на двери лаборатории. И нет, это не большая куча, — предвосхитила подруга шутку Алисы. — Если мы до понедельника не заставим его расколдовать или хотя бы сказать нам, что это...

Алиса вздохнула. Это был уже двенадцатый раз, когда попытка заколдовать Иванова срывалась из-за какой-то глупости. Она посмотрела на часы. Что ж, еще было время, чтобы внести кое-какие коррективы в ее план. Алиса открыла учебник и отправила в него запрос: «Говорящая лягушка».

Непослушный

— Да что же такое?! — Скворецкий удалил главу и схватился за голову. Это была уже двадцатая попытка написать сцену с убийством Летти. По задумке, сэр Альфред, благородный рыцарь до мозга костей, должен был сокрушаться о потере любимой, целовать ее бездыханное тело и клясться отомстить, однако всякий раз, когда Скворецкий добирался до этого трижды проклятого места, главный герой, взглянув на Летти лишь мельком, бросался за убийцей и, будь он неладен, догонял, тащил в дом и, вдоволь поиздевавшись, перерезал ему горло. Хуже того: с каждой новой попыткой сэр Альфред врывался в комнату Летти все раньше, и в только что удаленном куске текста просто-напросто сорвал убийство!

Скворецкий стукнул кулаком по столу, отхлебнул пива и написал:

«Альфред, скотина такая, давай поговорим по-человечески. Ты мне весь сюжет ломаешь, какого черта тебе надо?!»

Скворецкий откинулся на спинку кресла и победоносно уставился в экран, как будто эти два предложения что-то меняли. И тут под вопросом сам собой возник ответ:

«Многоуважаемый автор! В предыдущих главах моей истории вы постарались сделать так, чтобы только совсем недалекий человек не мог догадаться, что этот прощелыга навредит Летти. Как жених и защитник, я не мог этого допустить».

Скворецкий протер глаза, потом на всякий случай протер монитор. Ответ никуда не делся. Он выругался и принялся перечитывать готовые главы. И с каждым новым витком сюжета он все больше понимал, что Альфред прав: слишком часто убийца заметно интересовался Летти, слишком много герои знали о его склонности к насилию. Скворецкий читал, и сюжет рушился у него на глазах. В отчаянии он стукнул кулаком по столу и написал:

«Да что же теперь, все переписывать?»

Ответ не замедлил появиться строчкой ниже:

«А сам ты как думаешь?»

Деда

Я просыпаюсь, когда уже светло. Дома никого нет, и сама квартира кажется мне странной: другая мебель, другая планировка, но при этом откуда-то знакомая. Я иду на кухню и беру из шкафчика тарелку — не удерживаю, и она со звоном падает на пол. Не разбивается, только тонкая трещинка змеится по ее телу. Я поднимаю ее, полощу под краном, потом накладываю полуостывшую кашу из кастрюли на плите — половина падает мимо, и я тщательно вытираю стол, прежде чем сесть завтракать. Я представляю, как выйду в залитый солнцем двор, вскочу на велосипед и лихо поеду по жаркой дороге вдоль хлопковых полей и желто-зеленых оросительных каналов.

Позавтракав, я с трудом нахожу свой портфель среди кучи вещей, которых у меня не было, но которые я откуда-то помню, — и выхожу на лестницу. Ощущение того, что я в каком-то чужом, но знакомом месте, усиливается. Я осторожно, чтобы не подскользнуться на покатых ступенях, иду вниз — и долго не могу открыть входную дверь, которая залипла намертво. Только когда на шумном лифте (у нас разве есть лифт?) спускается сосед (странно, что я его не знаю), она наконец поддается: оказывается, надо было нажать маленькую кнопку справа...

Я выхожу на улицу и столбенею. Вместо уютного двора — дорога, окруженная массивными мрачными каменными домами. Узкий тротуар заставлен машинами — я никогда не видел столько машин сразу. Пасмурно, накрапывает дождик. Холодно. Вокруг спешат одетые в темное люди. С противоположной стороны улицы бежит незнакомый молодой человек, встревоженно смотрит прямо на меня:

— Деда, что ты тут делаешь совсем раздетый? Пошли домой!

Он обнимает меня за плечи и ведет обратно в подъезд. Я не сопротивляюсь, но я ничего не понимаю.

Разве я деда?

О вреде залипания в телефон

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Чистые пруды».

Вагон, плавно покачиваясь, въехал в темноту тоннеля. Люся запоздало осознала, что проехала свою остановку и вынырнула из телефона в реальный мир. Или не очень реальный.

Вагон оказался полон неведомых тварей. Они висели, держась хвостами за поручни, ползали по полу и потолку, подозрительно принюхивались к Люсе. Одно существо настолько приблизило к ее лицу свою зеленую морду, что девушка инстинктивно встала ногами на сиденье. И уперлась затылком во что-то холодное и влажное...

Пошарив рукой над головой, Люся достала животное, похожее на очень упитанную ящерицу или очень хвостатую лягушку. Тварь высунула ей навстречу узкий длинный язык и Люся зажмурилась.

В плечо толкнули. Люся сжалась, ожидая увидеть нечто ужасное, но когда она открыла глаза, встретила лишь осуждающий взгляд пожилой женщины в красном берете. Поезд стоял на станции. Люся вскочила и бросилась к выходу. Когда она, споткнувшись, вывалилась на платформу, за спиной прозвучало:

— Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — «Чистые пруды».

Блеп

Он был очень голодный. Больше года в квартире просто никто не жил — даже мыши и тараканы не заглядывали, потому что есть было нечего. Потом стало и того хуже: пришли люди и принялись все ломать — выносить мебель, сдирать паркет и обои. Притащили шумные инструменты, от воздействия которых содрогались стены, какие-то вонючие жидкости. Эти люди не оставались на ночь и не боялись, напротив — они методично разрушали один укромный уголок за другим, сопровождая свою работу отборной руганью. Ему все сложнее и сложнее было прятаться, и в какой-то момент он почти решился отправиться искать пищу и убежище в другом месте, но тут все поменялось снова: в чистые, без единого темного угла помещения начали завозить мебель, растения, коробки с вещами. Появились укромные места и темные углы, в которых ничего не видно даже днем. Он сразу облюбовал комнату с двумя маленькими кроватками: здесь точно будут спать дети. А потом в квартиру наконец-то въехали люди и остались на ночь.

Как только погасла последняя лампочка и потемнел последний экран телефона, он выполз из-под кровати и заполнил собой все пространство комнаты. Черные щупальца его колыхались, делая ночную темноту подвижной, тысячи глаз его смотрели на затылки спящих, а тысячи ртов его жадно облизнулись в предвкушении долгожданной пищи, обнажив острые белые зубы.

— Блеп, — сказал тоненький голос слева, и над кроваткой поднялась лохматая девчачья голова.

— Это млем, дура! — ответил голос пониже справа.

— А мне нравится блеп!

— Ну и что, что тебе нравится!

Голод скрутил его нутро. Это были дети, но какие-то неправильные. Они не боялись его, они ругались из-за какого-то непонятного ему слова. На краткое мгновение он заслушался их речью и застыл, так, что почти растворился в темноте комнаты, но потом разозлился — на них и на себя. Тысяча глаз его сверкнула недобрым огнем, и он потянулся к девочке своими черными щупальцами.

— Да он же голодный! — вдруг прошептала девочка и полезла под подушку, — эй! Хочешь печенья?

Он замер, не понимаю, как реагировать. Он мог бы сожрать ее целиком, но что-то в ее взгляде мешало ему. Тем временем девочка вытащила из-под подушки шуршащий пакет, достала оттуда печенюшку и положила ее прямо в один из его тысячи ртов. Эта неслыханная дерзость шокировала его еще больше, и все же печенье он все же прожевал. Оно оказалось вкусное, внутри благодарно заурчало.

— ЕЩЕ, — сказал он, и голос его пророкотал, как гром во время майской грозы.

— Бери все, — девочка сунула пакет в ближайшее щупальце, — ты большой, тебе нужно много кушать.

— СПАСИБО!

Он взял пакет и принялся с хрустом поглощать его содержимое. Печенье на поверку оказалось ничуть не хуже детского страха, а может, даже и сытнее. Наевшись как следует, он сжался до размеров кота и задремал прямо посреди комнаты, высунув кончик языка из оставшегося рта. Засыпая, он услышал, как справа тихонько сказали:

— Видишь? Вот это блеп.

Осенние дороги

Шура шла через осенний лес и ругалась вслух. На осень — и на то, что подписалась на эту прогулку. Накрапывал противный сырой дождик, дорогу развезло, и теперь Шурины кроссовки хлюпали, а джинсы по колено заляпались в грязи. Сама она чувствовала себя отсыревшей насквозь, но самое обидное было, что Машка с Федькой, так звавшие ее «фоткаться в красивом осеннем лесу», усвистели куда-то вперед и пропали из виду. Может, она вообще не туда идет. Может, она уже заблудилась...

Нога подскользнулась на мокрой глине, и Шура, шатаясь съехала в самую лужу — и неожиданно для себя ухнула в нее с головой. Мало того, тело вдруг стало свинцовым, так что попытка поднять руки и ухватиться хотя бы за что-нибудь провалилась в самом начале. Зажмурив глаза, Шура камнем скользила вниз, воздух пузырьками вырывался из носа, хотя она всеми силами старалась удержать его внутри, чтобы не захлебнуться. Когда его совсем не осталось и Шура вынужденно втянула в себя что было, она вдруг поняла, что это не вода.

Она открыла глаза и увидела, что стоит посреди дивной красоты осеннего леса. Кудрявые кроны переливаются красным, и рыжим, и золотым, небо над дорогой клубится десятками оттенков серого, сквозь который пробиваются тонкие, почти невидимые лучики осеннего солнца. Шура достала телефон — и как он только уцелел в этой бездонной луже? — и поспешила заснять красоту, пока она не исчезла.

А та и не думала исчезать. Напротив, лес как будто позировал ей, приоткрывая все новые и новые грани волшебства. Когда место на телефоне закончилось, Шура еще какое-то время просто стояла посреди размокшей дороги, смотрела по сторонам и дышала полной грудью, вбирая в себя запахи осени — прелой листвы, грибов, первых холодов...

***

— Что-то дурацкая прогулка получилась, — жаловалась Маша Феде, когда они шли от станции по узкой дорожке между гаражами, — фото все серые, скучные какие-то, промокли все, изгваздались... Шурка где-то застряла — пришлось возвращаться, ее искать. И главное, мы ее нашли, а она там торчит, на небо пялится, как будто в первый раз увидела. А мы волнуемся!

Федя открыл было рот, чтобы сказать что-то успокоительное, как вдруг Маша замолкла и уставилась в просвет между панельками:

— Ты только посмотри, какой закат!

А надо было верить...

Леня проснулся от рева моторов и хлопанья лопастей. Выглянул в окно и увидел с десяток вертолетов. «Ну все, сейчас разбомбят», — подумал Леня, а затем рассмотрел машины подробнее: все они были ярко раскрашены, отделаны цветами и лентами. На боку ближайшей красовалось «Ильясов Вася».

Леня наскоро умылся, заварил кофе и полез в интернет — узнать, что за праздник такой. Интернет был полон фото нарядных частных самолетов, вертолетов, яхт, многоэтажных домов, украшенных лентами и вывесками вроде «Доходный дом Кати Брылевой». Откуда только все это взялось?

Помимо фотографий Леня нашел множество постов, в которых незнакомые ему люди хвастались дорогими покупками — какой-то мужичок с пивным животиком и красной лысиной даже приобрел остров в Тихом океане. Все было в интернете, только объяснения, что же стряслось, не было.

Тогда Леня плюнул, собрался и пошел на работу. Если абстрагироваться от вертолетов и элитных авто, на улице было удивительно пусто — ни одного пешехода. Только скучали у подъезда соседской хрущевки два породистых охранника в костюмах, черных очках и с начищенными до блеска автоматами за спиной. Всем своим видом показывая, что он с миром, Леня приблизился к ним:

— Господа, не знаете, что такое происходит?

Один из охранников повернул к нему свое каменное лицо:

— Тебе, парень, ничего не приходило, что ли?

Леня недоуменно поднял брови.

— Вчера вечером каждый второй получил наследство от какого-то короля или там принца. Им теперь до пенсии хватит. А кому не пришло, вот, подрабатываем.

Точно, вспомнил Леня, было вчера какое-то письмо, мол, африканский принц помирает и хочет все свое богатство оставить ему, Лене. Он его, само собой, пометил как спам и удалил, а оно вон как. Поблагодарив охранника, Леня пошел своей дорогой, спустился в метро, сел в абсолютно пустой вагон. Как хорошо, что беспилотные поезда успели пустить в прошлом году.

О людях и кораблях

— Когда-то давным-давно, когда ни тебя, ни меня не было, в далекой Солнечной системе крутилась маленькая сине-зеленая планета по имени Земля. И жили на этой Земле твари, которых мы и представить себе не можем. Но самыми немыслимыми были люди. Они не просто плодились и выживали. Они создавали вещи и преображали облик планеты. И вот однажды стала сине-зеленая Земля черно-серой. И тогда создали люди огромные корабли и отправились на них бороздить космические просторы...

— Насколько огромные, мам?

— Очень огромные, больше папы. Так вот, отправились люди в космос, но они не готовы были долго существовать вне родной планеты, поэтому они обучили свои корабли жить самостоятельно, а сами легли в белые ящики и уснули.

— Навсегда?

— Надолго. Может, и навсегда.

На пустынном астероиде в большом каменном гнезде сидели два космических кораблика — побольше и поменьше. Взрослый кораблик монотонным электорнным голосом рассказывал маленькому сказку. А тот разглядывал звездное небо своими глазами-датчиками и мечтал поскорее научиться летать.

Делай, что должно

— О чем вы задумались, Григорий Валерьевич?

— У нас в руках, Катенька, жизнь примечательного человека. Уж не знаю, какими судьбами он оказался в дежурной больнице, весь в крови и без своей обычной свиты, но я хорошо помню его лицо, и узнаю его даже в таком гриме. Этот человек, Катенька, не раз выступал на пресс-конференциях с беспрецедентными заявлениями. Среди прочего, он обещал превратить в ядерную пустыню весь мир, если кто-то тронет его или его собственность. И вот он здесь.

— Неужели он мог бы такое сделать?

— Кто знает. Он не политик и не военный. Но у него очень влиятельные связи. Скальпель, Катенька.

— Вы что же, зарежете его?! Чтобы он не того?.. — сестра вытаращила глаза, но подала скальпель. Григорий Валерьевич склонился над телом.

— Что вы, Катенька. Я же первоклассный хирург. Вы помните, какую клятву мы все давали при получннии диплома?

— Честно исполнять свой врачебный долг, посвятить свои знания и умения предупреждению и лечению заболеваний, сохранению и укреплению здоровья человека; быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, хранить врачебную тайну, внимательно и заботливо относиться к пациенту, действовать исключительно в его интересах независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств...

— Именно. Тампон, Катенька.

***

Человек проснулся от чувства болезненной белизны. Он не помнил, кто он, где он, что происходит, и не представлял, что будет дальше. Где-то за гранью видимости звучали голоса. Почему-то он знал, что это говорят другие люди и говорят про него.

Когда он немного привык к белизне и шуму, над ним склонилась женщина и стала кормить его с ложечки. Ее лицо было строгим, даже чуть напряженным. Почему-то он понимал, что она не любит его. Но что бы ни было в ложечке — это была самая вкусная еда в его жизни, и за это он был готов отдать строгой женщине все блага мира.

Рецепт любви

— И все-таки я не понимаю, Степа, как ты можешь настолько всегда ей радоваться? Она же ну... бесит иногда. Лапает тебя, когда тебе не до того, будит, в душ тащит. Еще и пилит регулярно.

— Да я как-то не думаю об этом, если честно. Просто она классная. Пахнет классно, руки у нее классные. Ласковая она. Да, ругается иногда, но шутя же. А потом зато обнимает меня от всей души. Люблю ее.

— Ну надо же хоть немного, хоть иногда давать ей отпор! Отстаивать личные границы, я не знаю. Неужели у тебя совсем нет чувства собственного достоинства?

— Конечно, есть: я рад, что я ее достоин.

— Дурак ты, Степа.

— Может, и дурак. Зато счастливый.

Щелкнул замок, и кот и пес побежали в прихожую встречать хозяйку. Пес — виляя хвостом от счастья, кот — неумело пряча свою радость за раздраженным мяуканьем.

Человек Лехи

— Кому ты молишься? — спросил высокий белобородый старец, вероятно, главный в этой — чем? банде? общине?

— Эээ... — я не знал, что сказать, поэтому сказал честно, — никому ваще-то.

— Нет, ты не понял, — белобородого мой ответ явно не устроил, — кто твой покровитель?

Я задумался. И правда, кого можно было бы назвать моим покровителем? Маму с папой? Вряд ли. Они меня, конечно, воспитали и вырастили, но сверх этого я от них ничего не получил, даже нашу дряхлую квартиру в хрущевке по итогу отписали Тане с мужем. Кто-то из учителей? Да они меня не особо любили, так-то. Ну то есть я, конечно, прогуливал, и домашку не делал, но оценки заслуживал повыше все же. Не, был этот пацан, который пару раз за меня впрягался, когда все совсем плохо было, и даже набил морду тому неадеквату с ножом, который чуть меня не порешал. Этот, может, и подойдет. Как бишь его?

— Леха, — как можно тверже ответил я.

Это имя произвело ошеломляющий эффект: окружившие меня люди вдруг подались назад, зашептались. Несколько человек набросились на мужичков, которые схватили меня в лесу и приволокли в пещеру:

— Зачем вы его сюда привели?! Верните, откуда взяли!

Старец поднял руки, ропот стих. Я старался не отсвечивать.

— Ничто не происходит просто так. Если к нам пришел человек Лехи, значит, мы чем-то прогневали его. Нужна жертва, чтобы искупить наш грех.

Я похолодел. Вот и все. Сейчас эти чокнутые пещерные люди — даром, что говорят по-русски, — меня прикончат. Тишина воцарилась мертвая. Потом вперед вышла девочка-подросток, черноволосая, большеглазая:

— Я готова. Пусть меня возьмет!

Немолодая женщина позади нее запричитала, попыталась затащить ее обратно в толпу. Но старец снова поднял руки, призывая к порядку.

— Да будет так! — Он взял девочку за руку и подвел ко мне. Оба низко поклонились, чуть не ткнувшись носом в мои старые берцы, а когда разогнулись, старец провозгласил:

— Человек Лехи! Прости нас, что не признали тебя. Забирай Зеленику как знак нашей верности и покорности. И да дарует он нам прощение!

Он отступил, а мы с девчонкой так и стояли, пока я не сообразил, что выход из пещеры открыт. Тогда я, стараясь не паниковать, пошел вон, а Зеленика посеменила за мной.

Когда мы вышли на шоссе, уже стемнело. Пока я судорожно пытался понять, куда дальше, из-за поворота почти бесшумно вынырнула машина. Я проголосовал, и водитель свернул на обочину. Опустил окошко, и, к своему удивлению, я понял, что узнаю это лицо: тот самый Леха.

Последние новости

— Где пульт? Лена, куда ты сунула пульт?

— Мама, тебе вредно смотреть телевизор. Давление, вот это все.

— Но как же последние новости, Лена? Самые последние! Неужели даже сейчас?.. Все равно всем помирать!

Пожилая женщина покраснела от волнения, на глаза навернулись слезы. Лена с сочувствием на нее посмотрела, вздохнула, вынула из кармана пульт и включила злополучный прибор. На экране завертелась заставка «Последних новостей». Появилась диктор — накрашенная, улыбающаяся, стильная.

— Граждане продолжают грабить супермаркеты и торговые центры. На улице Маяковского в Москве вспыхнул очередной склад. Цена входного билета на крыши высоток с лучшими видами превысила 100 000 рублей, несмотря на предупреждения, что заснять ничего не удастся. И самое главное: конец света отменяется. Свежие расчеты подтвердили, что столкновение с астероидом не изменит траекторию Земли...

Экран погас. Лена сунула пульт в карман:

— Вот видишь, мама, не самые последние. Так что будь добра, выпей таблетки и спать.

Пожилая женщина покорно пошла на кухню. На несколько мгновений воцарилась тишина, а потом налетел жуткий, нечеловеческий ураган. Дом заходил ходуном, начали трескаться стены. Телевизор включился сам собой, явив миру растрепанную голову диктора, которая пыталась перекричать треск и шум, но ее не было слышно.

«Вот теперь самые последние», — успела подумать Лена, но вслух ничего не сказала.

Будь ты проклят

— ...А потом злая ведьма наложила на меня страшное проклятие, и ты должна меня спасать!

— Нет, давай наоборот: это меня прокляла старая ведьма, а ты спасаешь, как настоящий рыцарь!

— Это скучно! Мальчики девочек во всех сказках спасают...

— Не во всех! Кая Герда спасает!

— Ну вот и поиграй в Герду!

— А я не хочу! Я хочу, чтобы меня ведьма прокляла!

— Да на тебя и так все ругаются, потому что ты хулиганишь!

— Ничего я не хулиганю!

— А вот хулиганишь! Маму спроси!

— Не хулиганю, не хулиганю, и вообще: сам ты хулиганишь!

— Я маму слушаюсь!

— Слушается он! А кто придумал жвачку в замочную скважину засунуть?

— Это Лева!

— Конечно, Лева! А знаешь что, так уж и быть, будь ты́ проклят! Только я буду за ведьму, уууу!

— Оля, Толя, к столу! — донеслось из кухни. В стороны полетели мамины пестрые шарфики и нарядная блузка, книжка со сказками и плюшевый медведь: брат с сестрой вдруг поняли, что ужасно хочется кушать. Все-таки трудная это работа — решать, кто из них будет проклят.

Они не специально

— Юрий Федорович, это же неразумные животные! — Анна Михайловна кивнула на двух несуразных существ с носами-пятачками, выпуклыми глазами и выгнутыми спинами, покрытыми редкой шерстью, развалившихся посреди кабинета в разноцветной луже, приправленной размокшей бумагой и битым стеклом. — Они не понимают, сколько труда было вложено...

Юрий Федорович моргнул. В голове всплыла фраза:

— Глупые животные, вы хоть понимаете, сколько труда я лично вложил в эти пузырьки?..

Он совершенно не помнил контекст. Но надо было собраться и что-то предпринять.

— У меня другой вопрос, Анна Михайловна: что они делают в моем кабинете?

— Лежат, как видите. Я не знаю, откуда они взялись, но, когда вы вчера уходили, они уже были тут. Может быть, вы сами их заказали, для каких-то экспериментов? Я могу посмотреть...

— Какие эксперименты? Я последнее время работал над одним проектом. Уже и промоматериалы были готовы. — Он кивнул на останки листовок в луже. — Где Игнатов с Савельевой? Чертовы студенты совсем распоясались. Двенадцатый час уже...

В голове возникла картина: голые лаборанты упоенно занимаются любовью на столе в кабинете, на полу валяется несколько пустых склянок...

— Я их уволил вчера, что ли? — Юрий Федорович растерянно взглянул на Анну Михайловну. Он и не замечал никогда, насколько красива эта женщина.

— Вроде, нет, — Анна Михайловна открыла секретарский стол, вынула учетную книгу, — да точно нет, они числятся. Вы в порядке? Что у вас с рукой?

Юрий Федорович посмотрел на свои руки. Оба запястья украшал красноватый след — как будто что-то сильно врезалось в кожу.

В голове всплыла картина: он сидит на полу, связанный, а студенты, все еще в чем мать родила, пытаются что-то влить ему в рот. На языке возник терпкий знакомый вкус: зелье забвения. Так вот почему он не помнит вчерашний вечер!

— Анна Михайловна, а лаборанты вчера уходили? — ужасная догадка закралась в голову Юрия Федоровича.

— Не припомню. А вот там — это не их вещи?

В углу, нетронутая лужей, действительно лежала куча вещей: рюкзаки, одежда. Вам, может быть, кофе? Что-то вы бледный...

— Формула... Формула неправильная. Надо снимать всю партию, все на доработку...

Анна Михайловна с нежностью посмотрела на шефа:

— Мне кажется, вы переутомились. Может быть, вам взять выходной? Я могла бы поухаживать за вами...

Не в силах сопротивляться, Юрий Федорович позволил ей отвести себя вниз, пробормотав:

— Только корм им дайте, животным. Они же меня спасли...

Внизу, на входной двери висел красочный плакат:

«Новинка! Зелье истинной любви! Проблемы в семье? Ссоритесь с супругом? Мы знаем, как вам помочь!»

Юрий Федорович сорвал плакат, скомкал и бросил на землю.

Молчание — золото

У Мидаса болела голова. Как назло, день был знойный и шумный. В саду, где царь надеялся найти покой, играли какие-то заезжие музыканты, громко болтали и смеялись придворные девицы.

— Замолчите все! — повелел царь, но голос из-за мигрени вышел слабый и потонул в шуме. Тогда Мидас подманил к себе одну из девиц.

— Обеспечьте тишину! Это приказ.

Девица расхохоталась, ее смех больно ударил в виски. Разгневанный, царь схватил ее за руку, и девица тут же превратилась в золотую статую. Мидас с этой мигренью и забыл о своих «золотых» руках. Он поднялся и подошел к стайке болтающих красавиц. Нежно приобнял одну из них за талию, и она тут же стала золотой. Остальные в испуге ретировались во дворец. Тогда Мидас подошел к музыкантам и потрепал по плечу того, что с лирой. Парень так и застыл, едва касаясь золотым пальцем золотой струны. Остальные тут же засобирались. В саду наконец-то воцарилась благословенная тишина.

«Так-то лучше», — подумал Мидас, опустился в кресло и задремал. Ему снился дворец, полный золотых людей, которые безмолвно ходили по золотым залам, безукоризненно выполняя все его приказы.

Последний луч солнца

— Самое волшебное время — когда догорает закат, и через мгновение на мир опустится тьма. Если поймать этот момент и загадать желание, оно непременно сбудется.

— Пойдем сегодня смотреть закат и загадывать желания?

— Конечно. В самое волшебное место пойдем.

Вечерело. Позднее рыжее солнце золотило листья. Дневная жара отступала. Стояла тишина, только стрекотали цикады и время от времени подавала голос невидимая птица. Двое сидели в траве на вершине холма и смотрели вдаль, на зеленые луга, утыканные, как бусинами, копнами сена, маленькие кудрявые рощицы в золотистых отблесках заката, одинокий домик, притулившийся на склоне. Постепенно краски делались бледнее, и вот уже только на самом горизонте растянулась яркая солнечная полоса. А потом и она исчезла, и в наступивших сумерках один из них спросил:

— Что ты загадала?

— Ничего. — Ответила вторая. — Я поняла, что мне ничего так не хочется, как просто сидеть и чувствовать красоту. Здесь и правда самое волшебное место.

Я буду гнать велосипед

— Может... уфф... хватит уже? Побегали... уфф... и хватит... уфф-ох... Пора... всем... по своим... уфф... делам... А то... у меня... уфф... скоро ноги... откажут... и я... прямо тут... уфф... упаду... и помру... Что нет-то?.. Что ты... уфф-ох... на меня... орешь?..

Человек изо всех сил крутил педали, пытаясь оторваться от дворового пса, который, высунув язык, но не забывая угрожающе погавкивать на жертву, бежал за ним и даже не думал отставать. А ведь казался безобидной ленивой дворняжкой...

В какой-то момент ему показалось, что все: перед глазами потемнело, стало невыносимо душно, сердце зашлось в аритмичной пляске. Кто-то быстрым ветром просвистел навстречу, и лай за спиной наконец-то начал утихать. «Кто бы ты ни был, незнакомец, ты спас мне жизнь», — подумал он, и рухнул на обочину.

Улочка была узкая и пустынная, газон зарос сорной травой. В открытое окно потрескавшейся панельной пятиэтажки прямо над ним кто-то поставил колонку, которая кричала в вечереющую пустоту, переливаясь всеми цветами радуги:

— Я буду долго гнать велосипед...

Если бы мы знали, что это такое

Зазвенел телефон, и в комнате материализовалась фигура профессора. Коля наскоро накинул халат, чтобы было не так неприлично. Ох уж этот Авва, всегда соединяет, не спрашивая, когда звонит начальство. Не уточняет даже, одет он или нет. Профессор явно был не в духе.

— Где камень с рунами, который вчера притащил Иванов?!

Коля моргнул.

— Вы же сказали выкинуть. Сказали, что это какое-то непотребство, не представляющее ценности...

— И ты взял и выкинул, не проверил? Ты ученый или солдат?!

— Ну, не совсем. Я выставил его на Барахолке, и его тут же купили. Неплохо для мусора.

— Неплохо?! Сколько ты за него взял хоть?

— Да тыщу, а выкинул бы — ноль было бы...

— Тыщу! Идиот! — профессор всплеснул руками и отключился.

Коля почесал затылок. Неужто что-то ценное проморгал? Камень как камень, кусок бетона, скорее всего. Три руны, криво нарисованные к тому же. Профессор, опять же, сказал, что похабщина. Коля открыл поиск и запросил камень с рунами. Перед глазами поплыли новостные статьи:

«Уникальная находка: свидетельство существования культа лингама в России времен начала интернета».

«Частный коллекционер приобрел сокровище за бесценок».

«Ученые проморгали открытие...»

Во всех статьях на титульной картинке красовался вчерашний камень. Коля моргнул и снова почесал затылок.

Афанасий Петрович листал Барахолку. Перед глазами плыли объявления о продаже разномастного хлама — от мусора, найденного на улице, до сломанной ретротехники — то, что нужно Афанасию. Ведь из дешевой чепухи порою можно сделать хорошую сенсацию.

Перевертыши среди нас

В обеденный перерыв обсуждали квадроберов.

— Нечего людям делать, — говорила бухгалтер Валентина Семеновна, — как зверушки на четвереньках бегают, кошачий корм жрут.

— И не говорите, — соглашался завхоз Алексей Геннадьевич, — такими темпами мы скоро в лес вернемся. Вот вам и конец человечества...

— Да ладно вам, — смеялась секретарь Настенька, — дети играют, что такого?

Когда Валентина Семеновна вернулась домой, уже смеркалось. Убедившись, что дети заняты, а муж еще не пришел с работы, она вытащила из морозилки шмат мяса и заперлась в кладовке. Едва успела раздеться, как тело начало преображаться: плечи стали шире, руки мощнее, полезла густая серая шерсть.

Алексей Геннадьевич зашел в гараж, вывалил продукты на пол и торопливо снял с себя одежду. Посмотрел на себя голого в старое пыльное зеркало, и увидел, как удлинняется лицо, выдвигается вперед челюсть, появляются на щеках рыжие ворсинки.

Настенька зашла в кафе, поздоровалась с хостес Катей:

— Я займу подсобку?

Катя кивнула:

— И заночевать потом можешь, как обычно.

Настенька побежала переодеваться. Бросила на кресло сумочку и рабочий костюм, дождалась, пока вылезет мех, отрастут коготки и вибриссы, и с горем пополам влезла в оранжевое платьице. Дети в детской комнате встретили Настеньку с восторгом и тут же бросились тискать за рысиные бакенбарды.

Не время для драконов

Он проснулся от низких ритмичных вибраций, как будто где-то в недрах горы застучали барабаны и вот-вот оттуда появится что-то еще более древнее и страшное, чем он. Проморгавшись, он понял, что ошибся: звук шел из тумбы, которую какие-то людишки водрузили у входа в пещеру и теперь устраивали вокруг нее ритуальные танцы. Он зарычал, и нарушители спокойствия остановились, прислушались, а потом убрались вместе с тумбой.

«Вот и славно», подумал он, но сон больше не шел. Тогда он выполз наружу. Стоял теплый весенний день, склоны пестрели фиолетовыми цветами. Красота примирила его с пробуждением, настроила на романтический лад. Захотелось, как встарь, слетать в город, украсть девицу. Он потянулся, размял крылья и взмыл в небо.

Город оказался совсем не таким, каким он его помнил. Огромный — не объять взглядом — он распустил во все стороны свои щупальца, по которым с шумом и грохотом ползли диковинные звери, не похожие ни на что знакомое. Тут и там торчали огромные глянцевые башни, такие высокие, что людишки на их фоне терялись. Он хотел было приземлиться на одну из башен, но она заорала ему навстречу грозным птичьим хором, исходящим неведомо откуда. Он решил не тревожить пернатых и, морщась от шума, сел посреди огромной площади.

Его тут же окружили. Толпы и толпы людишек подняли вверх какие-то плоские штуки и так стояли, отпихивая друг друга, стараясь сунуть свою штуку поближе к нему. Какие-то девицы подошли к нему вплотную и принялись вставать в разные позы и строить рожи толпе. Какие-то дети полезли ему на лапы и хвост. Он зарычал, но это вызвало лишь новую волну восторга. Сквозь шум и гвалт до него донеслось:

— Как настоящий!

«В смысле, как настоящий? — обиженно подумал он, — я и есть настоящий!»

Голова раскалывалась, шкура чесалась от карабкающихся детей. Он хотел было дыхнуть в толпу огнем, но вдруг осознал, что не получится. Нет в нем достаточной злобы, нет огня. Только боль, усталость и раздражение. Он снова глухо зарычал и отряхнулся. Дети кубарем скатились на землю, визжа от радости, и тут же побежали к нему снова. Он поспешно взлетел — люди подняли свои штуки еще выше — и двинулся в горы, искать пещеру, где никто не потревожит его сон ближайшие сто лет.

Кто мой друг

— Кто со мной — тот герой, кто без меня — тот вшивая свинья! — Заявила Людочка.

— Я с тобой, — наперебой закричали ребята.

И только Дашенька надула губы и сказала:

— А кто со мной, тот не дурак зато.

— Я с тобой, — тихо признался мальчик Саша.

— Группа первоклассников сегодня получила свою первую звезду героя, — вещало радио, — Афанасий Петрович, расскажите нам о героическом поступке этих детей.

— Если честно, я не в курсе деталей, знаю только, что эти ребята продемонстрировали удивительную сплоченность...

Свинья Даша поправила очки и выключила приемник.

— Вам удалось прочесть шифровку, Александр?

— Частично. — Ответил свинья Саша. — В ней определенно фигурируют звезды героя и какие-то эксперименты, но я пока не могу уловить связь. Такое ощущение, что текст обфусцировали перед шифрованием.

— Продолжайте. Звезды детям уже выдали. У нас не так много времени.

Афанасий Петрович снял скафандр и размял щупальца.

— Удивительно, насколько глупы обитатели этой планеты. За публичную похвалу они готовы на что угодно.

— Не все. — Из спального отсека корабля вышла свинья в защитном костюме. — Полагаю, это ваше. — Она высыпала на стол только недавно выданные детям звезды. — Было непросто их отобрать, но мы справились. Школьники не успели ими воспользоваться.

— Ты кто?! — Афанасий Петрович заморгал всеми четырьмя глазами.

— Вшивая свинья, — сказала свинья. — Вам стоит подготовиться к старту.

Афанасий Петрович бросился к панели управления, но там уже хозяйничала вторая свинья. Тело корабля вздрогнуло — они оторвались от земли.

— Куда?! — Вскричал Афанасий Петрович и замахал щупальцами.

— Домой, — сказала вторая свинья, — выращивать ваши личинки в привычных донорах, в пригодных для вашей жизни условиях.

Где-то на Земле дети, играющие во дворе, подняли головы, чтобы увидеть, как яркая звезда вспыхнула вдалеке и поднялась в небо.

Урожай

От стены отделилась выскоая фигура в белом — настолько белом, что казалось, будто она светилась.

— Пришло время пожинать плоды трудов твоих, — сочным басом провозгласила фигура.

— Какие плоды? Какие труды?! — возмутился Порфирий Иванович, — третий час ночи! Ты кто вообще такой?!

Проигнорировав вопросы, фигура достала из-за пазухи газету. На титульном листе красовалось фото Порфирия Ивановича и заголовок: «Чиновник предлагает отменить науку». Он смутно помнил эту статью. Кажется, тогда он озвучил идею добавить теорию плоской Земли в учебники по естествознанию.

— Ты сеял смуту в умах людей. Смута взошла. — Заявила фигура и отдернула занавеску. В окно ударил бледный луч света.

Порфирий Иванович подошел к окну и застыл. Его взгляду предстала мощеная камнем и грязью улочка. Несмотря на время, был явно день. Два всадника неспеша проехали мимо. Чуть поодаль лошадь отказывалась тащить телегу и несколько мужичков в грязных рубахах дергали ее за поводья. Прямо напротив окна сумасшедший с всклокоченной бородой возвещал конец света.

В глубине квартиры послышались шаги. Дверь распахнулась, и в комнату вошли люди, одетые, как в фильме про Ивана Васильевича. В бок Порфирию ткнулись острия пик. Двое незваных гостей подхватили его под руки и поволокли к выходу. Он попытался дернуться, но вооруженные люди явно были сильнее. Порфирий Иванович поискал глазами фигуру в белом, но не нашел, и просто отчаянно возопил в никуда:

— А причем тут плоская Земля?!

Золотой таракан

— Ну и грязища у тебя, дед. Ты совсем забил убираться?

— Ты погоди ругаться, малой, дай я тебе одну историю расскажу...

— Рассказывай — не рассказывай, а тут нужен клининг. И вынести на помойку весь этот разбитый хлам. Вот это что? Корыто из прошлого века? А это...

— Да ты погоди, послушай — все поймешь... Жили-были, значится, старик со старухой у самого синего моря...

Дед отправился на рыбалку, а старуха осталась по хозяйству хлопотать. Со стола убрала, посуду сложила помыть, вдруг видит — сидит на бортике корыта таракан. Жирный, гадюка, шкурка лоснится, словно золотом переливается. Старуха собралась было его прихлопнуть, но тот вдруг заговорил человеческим голосом:

— Пощади, старая, не убивай. Любое твое желание исполню.

Старуха так опешила, что дар речи потеряла. По лбу себя похлопала, уши прочистила, а таракана уже и след простыл.

Вечером вернулся дед с уловом, она ему все и рассказала, как было.

— Дура ты, старая, — ответил дед, — надо было хоть корыто попросить починить...

На другой день, как дед из дома вон, так снова таракан объявился и давай просить не убивать его. Старуха не растерялась, и говорит:

— Исполнишь, значит? Ну-ка сделай так, чтобы это корыто как новенькое было!

Моргнуть не успела, смотрит — перед ней новое корыто, а старое, разбитое — исчезло, будто и не было.

Вечером дед вернулся, старуха давай перед ним корытом хвастать, а тот опять недоволен:

— Дура ты, старая, — говорит, — зачем нам корыто, если можно было и дом получше справить, двухэтажный чтобы, и с огородом?!

Расстроилась старуха, расплакалась. А на другой день, как увидела таракана, так сразу потребовала новый дом, двухэтажный и с огородом. Моргнуть не успела, как все вокруг преобразилось. Доски под ногами стали чистыми, без заноз и трещин, стены похорошели, окошко кривое будто ровнее сделалось. Она бегом на улицу, а там сад, огород, кабачки поспевают. Дом новенький, красивый, два этажа и чердак — не наглядеться.

Вечером старик вернулся, не сразу узнал свою халупу. Похвалил старуху, за пояс приобнял, и говорит:

— Вот бы нам теперь еще доход стабильный, чтобы мне в море не ходить, а все дни с тобою проводить...

— Все-то тебе, дед, чего-то не хватает, — пожурила его старуха, но назавтра попросила у таракана стабильный доход. Только попросила, в дверь постучали — почтальон пенсию привез.

«Ну, теперь заживем, — обрадовалась старуха, — теперь уже и деду больше желать нечего».

Ошиблась. Дед пару дней дома посидел, заскучал, и как-то вечером ей и говорит:

— А дай-ка твой таракашка меня своим начальником сделает и волшебною силой наделит, а?

Вздохнула старуха, пошла в сени, а там таракан на лавке сидит, лапки потирает — и как будто крупнее стал. Завел таракан свою песню про любое желание, ну, она ему дедову идею и выдала. Моргнуть не успела: сени стали разбитые, грязные. Из дома выскочила — а там ни огорода, ни двух этажей, только рыбацкая их халупа, да разбитое корыто к стене прислонено. Села старуха и расплакалась...

— Ну и к чему ты мне это все говоришь, деда? У твоих тараканов тоже можно денег просить?

— А к тому, малой, что я тогда желание твоего деда-то выполнил, но по-своему. Стал я с твоим дедом, можно сказать, единым целым. Так что ты клинингом-то мне не грози, малой. Ступай по своим делам.

Внук постучал себе в лоб:

— У тебя совсем крыша потекла, дед? — Но не успел он закончить мысль, как изо всех щелей полезли полчища тараканов, облепили его со всех сторон, так что уже ни деда, ни бардака не стало, осталась одна кишащая масса насекомых.

— Вот и славно, — вслух сказал дед, — кушайте детки, кушайте. — Он улыбнулся и погладил пальцем маленького таракана, заползшего ему на руку.

Останови меня

— Все, я не хочу дальше ехать.

— В смысле ты не хочешь?

— А вот не хочу. Давай, Паша, жми на тормоз!

— С каких это пор ты мной командуешь? И нашла место тоже: глухой лес, до ближайшего населенного пункта...

— Если не нажмешь, вылетим в кювет, на встречку, помрем к чертовой бабушке!

— Эй, а ну отставить истерику. Никуда мы не вылетим, пока я у руля.

— Да ну? Ты так говоришь, будто ты там пил только воду. Как же. Ведь пил же, да? Алкоголь? По глазам вижу. Ой, а что это у нас впереди? Скрытый пост ГИБДД?..

Паша резко ударил по тормозам и съехал на обочину, чуть не вылетев-таки в кювет.

Из стереосистемы раздалось электронное хихиканье.

— Что, повелся, да? А теперь пойди проверь правое заднее колесо — что-то оно чешется...

Паша вылез из машины и шлепнул ладонью по крыше:

— Стерва ты, Лада. Могла бы сразу сказать, что у тебя что-то отвалилось...

— А ты вспомни прошлый раз. Пока в канаву не съехали, ты все «не гони» да «не гони». Это ты не гони, Паша, особенно когда напьешься. Кстати, может, заночуем тут? Красиво, птички поют, никаких людей. Проспишься, опять же...

Паша молча достал из багажника инструмент и принялся осматривать колесо. Его действительно стоило слегка подтянуть. Когда он поднялся, увидел, как в свете фонарика что-то блеснуло. Старинные монеты! Сложив находку в карман, Паша сел за руль...

— Слушай, я что-то устала, Паш. Может все же заночуем тут?

— Опять в каких-то гребенях? Ты же творение рук человеческих, чего тебя так на природу тянет?

— Ну давай, тормози, а то проедем...

— Да что проедем-то? Лес и лес... или постой. Ты опять что-то нашла, да?

— Все-то тебе расскажи, — Лада загадочно замигала огоньками на панели, — так никакой сюрприз не получится...