Милосердия!

Глава 1

Просторное заснеженное поле и несколько тёмных фигурок на краю. В кристально чистом воздухе летают снежинки, но утро не слишком холодное. Двое солдат подталкивают растрёпанную, расхристанную фигуру к краю поля. Третий уже сдёрнул с плеча винтовку. Ведомый пытается рухнуть на колени, что-то жалко бормочет, но солдаты поднимают его парой грубых пинков, толкают в спину. Он валится в снег, ещё не понимая, чего от него хотят. Солдаты смеются.

Он нерешительно поднимается, всматривается в их лица. Молодые, здоровые, сытые, тепло одетые парни с румянцем во всю щёку. Один из них машет ему рукой, указывая на край поля. Ведомый нерешительно переставляет ноги, колеблется. Второй солдат бросает грубое, резкое ругательство. Пленник разворачивается и бросается бежать. Бежать по неутоптанному снегу трудно, он спотыкается, ноги взрыхляют искристую пелену, в воздух взлетает ещё не слежавшаяся алмазная пыль. Снег серебрится в лучах восходящего солнца. С высоты птичьего полёта видно, как через поле рывкам, кривыми скачками петляет чёрная точка.

Солдаты наконец сдёргивают с плеч винтовки, двое целятся. Они о чём-то переговариваются, шутят. Раскатисто гремит первый выстрел, отражаясь от стены дальнего подлеска. Второй. Пуля взрыхляет снег почти у самой ноги беглеца.

Выстрел!..

Долгие, бессонные ночи.

И резко нарушивший тишину стук в дверь!

Человек вздрагивает. Он ждал этого дня, он понимает, что сейчас произойдёт. Однако надо отдать ему должное – он не трус. Мужество отчаяния сковывает его на несколько кратких секунд. Стук в дверь снова врывается в тишину пустого дома. Человек неторопливо поднимается, одевается. Смотрит на форму в шкафу, но на порог выходит одетым в гражданское.

На крыльце его поджидают несколько солдат. Лица этих солдат суровы. Никто не говорит ни слова, не издаёт ни звука. В воздухе кружатся снежинки. Человек с вызовом глядит в их лица, затем сникает. Они ведут его. Буквально через сотню шагов овраг отрезает лес от заснеженного луга, а по правую руку виднеется замерзшая серебристая лента реки. Всё как тогда…

Не ожидая команды, он бросается бежать. Зная, что винтовки за спиной уже взведены.

Выстрел!...

И снова он вздрагивает на своей кровати. Кажется, он выплакал уже все глаза. У него больше нет сил смотреть в лицо прошлому.

Так мерно течёт день за днём.

И эхо выстрела настигает его годы спустя – он пробуждается в своей кровати, весь дрожа, с трясущимися руками, с залитым слезами лицом. Мягкий ком шерсти издаёт сонное урчание рядом, машет хвостом, ползёт ему на грудь. Человек тискает кота, гладит, пытаясь выплакаться, выговориться хотя бы этой бессловесной твари. Внутри просторного дома пусто. Никто не придёт пожалеть и выслушать человека.

Слегка успокоившись, он встаёт, идёт на кухню. Ночь слепыми пятнами смотрит из окон. Равнодушными контурами застыли стулья, вечерний чайник, плита у стены, завёрнутый кран. Человек наклоняется над раковиной. Из угла кухни ему в спину сурово смотрят потемневшие образа. Он начинает что-то бормотать.

- Да… Палачи не заслуживают прощения… Но я ведь не стрелял. Я пытался отговорить их…

Мерно тикают часы. Коготки стучат по линолеуму. Толстая усатая морда тычется в ноги человеку, мерно урчит, непонимающе мяукает. Человек садится на стул, берёт шерстяной комок себе на руки. Кот благодарно мурлычет, усами щекоча его лицо.

- Я ведь не стрелял, - бормочет человек. – Я не стрелял…

Одним холодным одиноким утром он встаёт без команды, одевается, заваривает чай, достаёт корм. Пушистые уши уже кружат под столом. Человек смотрит на образа.

- Я ведь не стрелял, - говорит он. – Почему память не хочет оставить меня? Нет покоя тем, кто потакал? Так получается, что ли? Нет пощады тем, кто молчал и не сопротивлялся. Нет пощады… Я не должен был молчать…Это и значит – быть человеком?

И вдруг в дверь стучат. Человек вздрагивает и весь превращается в слух. Кот выглядывает из-под стола, недоумённо фыркая. Стук повторяется. Человек резко встаёт, решив разом покончить со всеми сомнениями.

За дверью его ждут солдаты. Их лица суровы. Снежинки падают на их шинели, сверкают на остриях штыков, примкнутых к винтовкам. Человек на минуту останавливается на крыльце.

- Да, справедливость… - бормочет он, вглядываясь в лица солдат. – Я не прощу пощады, не прошу снисхождения. Но хотя бы выслушайте меня… Я ведь не палач, я не из тех, кто выполнял приказы. Да, я не боролся с системой… но я не стрелял. Я не стрелял!

Они ведут его. От снега ли, или от страстного желания жить глаза человека слезятся. Он с трудом различает лица солдат. Но вдруг понимает, что они ведут его не к оврагу и лугу. Однако не всё ли равно? Они его ведут, значит, должна свершиться справедливость. Страшно ли умереть? Он признаёт справедливость, но разве мир держится только на справедливости? Очень охота жить. Он видел слишком много смертей, он знает, что жизнь слишком хрупка. Но жажда быть услышанным жжёт его сердце не меньше, чем жажда жизни.

Дорога приводит к одинокой хижине, стоящей на обочине. Распахнута калитка в заборе, поодаль темнеют массивные контуры амбара. Его подводят к чужому крыльцу. Внезапно человек понимает, что произошло совсем не то, чего он ожидал. Это не казнь, не расплата, не торжество справедливости. Решать будет кто-то другой! Тот, кто бежал через поле… те, кто вставал под дула винтовок, кто смотрел в лицо смерти с таким же мужеством, как он. Несильный толчок в спину – но человек падает, как от удара, заламывая руки. Дверь открывается, но слёзы застилают ему глаза, он ничего не видит:

- Да! Если хочешь – казни! Но выслушай! Наверное, я слабак… но прошу милосердия! Я не стрелял! И не принадлежу к их числу! Выслушай меня! Есть справедливость, но есть и милосердие!

Дверь распахнута ему навстречу. Не видно, кто стоит за порогом, и человек закрывает лицо руками.

И навстречу ему через порог протягивается рука.