Обложка Milla ja Mirri

Milla ja Mirri

Anita Oni

0% прочитано
Стандартный
Anita Oni

Milla ja Mirri

1. Мирилла и... Милибельда?

Тупичок в Рябиновом переулке образовался сам собой. Вообще, в Виттенгру такое самоуправство не терпят, поскольку столичная застройка не предполагает непрезентабельных видов, но здесь стихийно взыграл целый ряд обстоятельств. Во-первых, перепланировка городских транспортных линий и оснащение трамваев электродвигателями. Во-вторых, географическое положение: переулок упирался в задние стены домов делового квартала и, чтобы сделать его сквозным, пришлось бы снести пару зданий, в которых располагались довольно солидные конторы. В-третьих, тот факт, что Рябиновая аллея и примыкающий к ней переулок испокон веков являлись негласной собственностью семейства Ротуэн, заведующего трамвайной инфраструктурой столицы. Это довольно очевидные сведения: «ротуэн», в переводе с виктонского, означает «рябина». А муниципальные власти хоть и имеют вес в вопросах внешнего облика города, но предпочитают не вмешиваться в дела богатых и влиятельных семейств, к тому же достойных сотрудников департамента транспорта при правительстве Виттенгру. Пусть они на своих частных улицах хоть баобабы выращивают, хоть выгуливают жирафов. В пределах разумного.

Жирафов в Рябиновом переулке не водилось, а баобабы с лихвой заменяли деревья, оправдывающие название переулка. Полыхали огнём в первых числах абалтора, и те сочные ягоды, что не успели склевать дрозды, обрывала хозяйка и готовила пунш по старинному эскатонскому рецепту. Родственники посмеивались: чудачка. В городской зоне ягоды рвёт. И, к тому же, с дроздами щебечет на птичьем, на их языке. Были бы те хоть чуточку поумнее, тоже смеялись бы. Но пунш все пили исправно, разливали по керамическим кружкам едва в особняк сквозняком врывалась промозглая осень. Кутались в пледы, разжигали в камине огонь и, собравшись в гостиной, каждый со своей любимой чашкой в руках, слушали небылицы чудной эскатонки.

Откуда только Шеспер её раздобыл? Она звалась Эймили, он же просто звал её милой. Потерял себя, видимо, в её аквамариновых глазах, утонул в пучине её волос цвета насыщенного индиго, уложенных наподобие воронки из толстых кос о пяти прядях. Хоть бы поинтересовался, почто ей взбрело в голову красить волосы в такой нетривиальный цвет. Пришлось сделать это за него. Эймили, улыбаясь, ответила, что всегда мечтала о такой причёске. Её натуральный оттенок никогда не давал ей чувства родства с самой собой. На вопрос, каким же он был, иностранка предпочитала не отвечать. Она рядилась в красное, или ярко-салатовое, и ни то, ни другое не подходило к индиго, а все детали костюма, от обуви до аксессуаров, предпочитала сводить к одной гамме. Эксцентрична была эта дама донельзя. Но всегда приветлива и весела, так что не полюбить её оказалось невозможно. Несмотря на её причуды.

Когда Шеспер впервые привёз её в особняк, она сказала наутро, что видела сон. Дескать, он и она поднялись на вершину высокой горы — так, что у неё кололо в боку, и какую-то часть пути он нёс её на руках. Там были люди в длинных мантиях, они праздновали, или возносили хвалы — как будто, в том числе им обоим. Вот только за что?

— За то, что ты у меня такая умница, — ответил Шеспер и поцеловал её в лоб.

Но умница была с ним не вполне солидарна. Всю последующую неделю будущая свекровь доказывала ей обратное. Относилась к новой женщине в доме, с одной стороны, как к гостье, с другой — сетовала на малую помощь по хозяйству. Эймили помощь свою предлагала, но её отвергали. Она не настаивала, и ей же потом это выходило боком. Не намеренная слушать упрёки, она возражала, но мать Шеспера, в свою очередь, не желала слушать доводы на ломаном виктонском.

— И не будет она внимать твоим словам, — со смехом пояснил её любимый. — Мама шумит и сотрясает воздух лишь бы послушать звук своего голоса и убедиться, что хоть что-то в этом мире она в состоянии контролировать. Она всегда была такой. Поэтому не обижайся, милая, она сама уже через десять минут забывает, что с кем-то, оказывается, конфликтовала.

Со временем женщины нашли общий язык и кое-как сумели разделить сферы влияния в своём королевстве. Как раз вовремя: Шеспер Ротуэн встал во главе трамвайного управления Виттенгру, и напряжённой обстановки ему более чем хватало на службе. Его назначение отпраздновали торжественным банкетом, на котором, тем не менее, Эймили почти не притронулась к еде и сетовала на тошноту. На следующий день она попросила купить ей клубники и солёных артишоков, а когда Шеспер, с огромным трудом раздобыв и то и другое в середине абалтора, возвратился домой, от всего отказалась и выпила мутный рассол, макая в него печенье для попугая, которое пекла сама.

— Это будет девочка, — вынесла она вердикт с непоколебимой уверенностью.

И, поскольку мужчинам приходится постоянно растолковывать очевидные вещи, Эймили с улыбкой пояснила, что к концу весны в этом старинном, видавшем многие поколения особняке появится ещё одна маленькая бойкая Ротуэн.

Но судьба перехитрила даже её, такую чуткую и наделённую природной интуицией, которой позавидовали бы иные далёкие предки, а также катены. Ротуэн оказалось две. Первая появилась на свет довольно быстро и без осложнений, а вот со второй пришлось повозиться. Первую уже и обмыли, и закутали в чистую пелёнку, и покачали. И отец подержал на руках, и мать приложила к груди — а вторая всё не торопилась на свет.

— Она вообще появится? — тревожно спросила Эймили и сложила озябшие ручки в молитве.

— Появится, когда старшая в школу пойдёт, — словоохотливо буркнула акушерка и деловито осмотрела живот. — Да вы не торопите малышку, родители, успеете ещё с ней намаяться. Всему своё время.

— А вы уверены, что это не мальчик? — спросил было Шеспер, но обе женщины так зашикали на него, что он враз почувствовал себя тем балагуром, который вечно в большой компании норовит сморозить глупость и после краснеет. Выскользнул из комнаты, чтобы загладить конфуз, принёс жене миску тёртой черники с миндальными сливками: пускай подкрепится в ожидании.

— Всё-таки, дорогой, надо было рожать в бассейне, — вздохнула Эймили, сторонница естественного пути развития человечества в гармонии с природой и активная поглощательница всевозможного рода сведений на эту тему. Роды в воде, она слышала, набирали всё большую популярность и позволяли новорождённым войти в этот мир в более привычной среде. Выбери она бассейн — глядишь, её вторая дочурка более охотно поспешила бы к ним на встречу.

— Ты кушай, милая, — прервал её муж, не тяготевший к умозрительным беседам и не чествовавший сослагательного наклонения. — Черника весенняя, свежая.

И то ли черника была действительно свежей и свежестью своей манила, то ли велик был соблазн поглядеть, где предприимчивый отец отыскал такие крупные ягоды на девятой неделе лиатора, но дело пошло побойчее. Ещё не опустела наполовину миска, как схватки возобновились и вскоре акушерка уже вовсю суетилась возле новой малышки.

— Мирилла, — сказал растроганный папа, — мы назовём её Мирилла.

— Мирилла Ротуэн, — причмокнула Эймили, — Черника Рябина, — добавила на эскатонском. — Вот уж имя так имя… Знаешь, Шеспер, я старшую лучше сама назову.

И назвала. Милибельда. В этот момент Шеспер подумал, что было крайне неосмотрительно оставлять её так долго без имени — не до того было, все отдались напряжённому ожиданию младшей сестрички. И вот, глядите, к чему это привело. Милибельда! Откуда жена нахваталась таких милых глупостей?

Та посмотрела на мужа с прелестным недоумением.

— Типично виктонское имя, заканчивается на -бельда. Что же не так?

— Но такого имени нет, дорогая, — пытался вразумить её Шеспер, — есть Розабельда, есть Женебельда, есть…

В общем, много ещё было -бельд, но ни одной среди них Милибельды.

— И что с того? Теперь будет, — объявила жена. Она невозмутимо доела ягоды и выразила желание отдохнуть. День выдался насыщенным.

***

Особняков в переулке было шесть, и все они, за исключением одного, торцового, где каким-то непостижимом образом уже очень давно обосновалась одинокая безымянная старуха с клыком и чёрной шалью, принадлежали семейству Ротуэн. Таким образом, переулок оказался весь опутан родственными связями. Но малая семья Шеспера была не так многочисленна: сам Шеспер, его отец, мать и бабушка, и вдовая старшая сестра, чем-то отдалённо начинавшая напоминать торцовую старуху и чем дальше, тем больше примеряющая с годами на себя её облик. Чуть позже появилась цветущая Эймили. А теперь к ним добавились две малышки.

Родители Шеспера, до того деликатно намекавшие, что, согласно модному веянию, молодёжь проживает нынче отдельно, разом взяли свои слова обратно и с восторгом приняли новые обязанности дедушки и бабушки. В первую же неделю после рождения девочек они созвали в гости обитателей всех шести домов, даже белую ворону в чёрной шали, и не переставали хвастаться внучками. А вдовая тётушка Рина, которая лет пять назад лишилась супруга и с тех пор, казалось, мечтала лишь о том, чтобы последовать за ним, внезапно обрела новый стимул к жизни. Нянчила девочек и приговаривала, что из них вырастут истинные ангелочки. Коли даст Творец, они станут катенами: в последние годы тётушка чрезмерно увлеклась «высокими материями» и тяготела к божественному. Её не стали разуверять, чтобы не обижать; кроме того, подозревали, что со временем жизнь разуверит её сама. Так и случилось.

Милла и Мирри, как коротко называли сестрёнок, оказались одинаковыми на лицо и фигуру, чего и следовало ожидать от близнецов. Чего ожидать не следовало, но что, тем не менее, присутствовало, это разница в их цвете глаз и волос. Милибельда была жгучей брюнеткой с кошачьими глазами, горящими как два изумруда, в то время как её сестра вышла более монохромной, в мягкую коричневу карих глаз и каштановых волос. Друзья и случайные прохожие только диву давались, позднее и это прошло: все были уверены, что девчонки используют линзы и оттеночный шампунь или краску, чтобы отличаться друг от друга. Иным казалось, что постарались родители. «Вот молодцы, — приговаривали они, — находчивые. Всем ведь известно, как часто и вероломно двойняшки выдают себя одни за других».

Тем не менее, девочки таким вероломством не отличались и не стремились подчеркнуть ни своё сходство, ни различие. Каждая просто оставалась собой, что не всегда удаётся даже людям, не отягощённым присутствием копии-близнеца. Милибельда с детства была покладистой и отзывчивой, её сестра — напротив; впрочем, за строптивостью её характера крылось желание досконально во всём разобраться. Когда маленькую Миллу просили подать какую-нибудь вещь, та охотно следовала указаниям, Мирри же не приступала к действиям, не разузнав для начала, почто взрослым понадобился тот или иной предмет. Она была из тех, кто без конца генерирует вопросы, в то время как её сестра была склонна принимать за чистую монету любую бессмыслицу. Когда же та убеждалась в вымысле, то относилась к этому философски: для чего-то ведь существует в мире и сказка, и ложь. Сказки они, между прочим, обе любили, а Эймили знала их множество и охотно рассказывала снова и снова. Некоторые из них она записала на пластинку и перепоручила ореховой радиоле, которая, в отличие от матери, могла проигрывать их денно и нощно, не зная отдыха.

В школе Милла считалась красавицей, и многие мальчики были в неё влюблены. Мирри же единогласно признали зубрилой и задавакой, и сделали старостой класса. Её боялись и знали, что спорить с ней себе дороже: не хватит ни аргументов, ни знаний. Хотя не сказать, что она так уж прилежно училась; Мирилла всего лишь любила читать, притом всё подряд, и память у неё была феноменальная — вот и прозвали её «ходячей энциклопедией». Милибельда тоже много читала, но мало делилась прочитанным, замечая, что у её окружения другие интересы и вкусы, и следуя им. Хотя, в младших классах она время от времени декламировала приятелям вслух весёлые и занимательные стихи и рассказы. От строгой Мириллы такой вольности ожидать не приходилось.

Позднее Милибельда обнаружила у себя целительские способности: они выразились в том, что ей удалось поднять на ноги захворавшего домашнего попугая. Как выяснилось, попугай вовсе не был болен, он всего лишь объелся пьяной вишней из забродившего компота, которую бабуля Зенедэй не успела своевременно утилизировать, но, вдохновлённая первыми успехами, девочка решила всерьёз посвятить себя медицине. Вдовая тётушка Рина имела неосторожность заметить при ней, что лекарское дело — непростое, что ей предстоит много заниматься и изучить массу справочников и книг. Не сказать чтобы Миллу это отпугнуло: скорее, сместило фокус её внимания в академическую сторону. Она увлеклась биологией и химией, собирала гербарий, изучала свойства эфирных масел из коллекции мамы и разнообразных приправ в кухонном шкафчике бабушки. Откопала вонючую мазь от клещей и несколько изменила её состав, добавив какой-то соли и масла эвкалипта (а, может быть, кедра) и сделав запах более удобоваримым, за что папа, регулярно потчуемый этой мазью ввиду того, что был особенно лаком для травяных кровососов, остался особенно ей благодарен.

Мирилла в это время была поглощена собственными интересами. Сёстры проводили много времени вместе и оставались друг другу самыми близкими подругами, но при этом не замыкались одна на другой: у каждой имелись свои друзья и свои увлечения. А также особые «пунктики». В частности, Мирри избрала своей священной книгой учебник физики и термодинамики, вызубрила его наизусть и цитировала при всяком удобном случае. Он идеально подходил на роль священного писания как непреложностью постулатов, так и полным отсутствием надежды постичь глубинный смысл написанного. Физику нельзя было понять (по крайней мере, Мирилле не удавалось), в неё оставалось только верить, что роднило её с верой в Творца. В каком-то смысле она и являлась Творцом, и была пропитана гармонией космоса: один тот факт, что строение атома изрядно напоминало структуру планетной системы, в своё время ошеломил девочку.

Помимо физики Мирри увлекалась литературой и плаванием. Много читала, немного писала, плавала — в меру. Поставила в центральном бассейне какой-то юношеский рекорд по прыжкам в воду с шести метров, хотя к победе не рвалась и участвовала только по просьбе тренера. Мир вообще в последнее время тяготел к каким-то странным рекордам: все оголтело соревновались, кто дальше прыгнет, кто выше. Кто дольше простоит на одной ноге с бутылкой на носу, а кто — съест больше всех оладий с морской капустой. Кто разобьёт больше всего кирпичей головой за десять минут, кто за это же время вскарабкается на телебашню (и явственно услышит, как над ним с облаков смеются аски-тарро). Всё это с серьёзным видом фиксировалось, заносилось в международную книгу рекордов и снималось на камеру — и отдельные умники вместо того, чтобы заниматься нормальными делами, посвящали всю жизнь этой сумасшедшей игре, да, к тому же, получали за неё деньги. Ещё в прошлом веке подобное активно осуждалось, но уже в начале одиннадцатого стало поощряться: выходит, кому-то это было на руку.

И, поступив в университет, девочки даже узнали, кому.

Говоря начистоту, они много о чём узнали в его стенах — от того, как и зачем правильно совать пальцы в розетку, до базовых законов мироздания. Об этом, в том числе, и пойдёт речь в следующих главах.

2. …А также Маркуша

Когда розовел небосвод, когда мгла отступала, а по земноводным чешуйкам и листовому металлу крыш Виттенгру брызгала первая киноварь, особняк Ротуэн просыпался. Совсем не так, как пристало благородной обители не одного поколения уважаемых людей столицы, но с появлением восхитительной Эймили в этом доме ничто более не было тривиальным.

Особняк оглашался тропическим криком и клёкотом. Нет, не так: тррропическим кррриком, товарррищи!

А всё оттого, что Эймили привезла сюда две недели спустя после свадьбы нехитрое эскатонское приданое: швейную машинку виктонского производства, с триумфом возвратившуюся на родину, три сундука тканей, отдельные из которых пожаловали прямиком с фабрик Аракзира и Асшамара, а кое-какие ещё помнили Ак'Либус колониальной эпохи; пять рулонов розовых обоев в нежную клеточку, которыми она в первый же день оклеила свой кабинет, детские картины в полный человеческий рост, расположившиеся как раз поверх обоев, ворох платьев, юбок, штанов, блуз, свитеров, тренчей, кофт, кардиганов, и таких мудрёных деталей костюма, от одной мысли о которых у Шеспера глаза на лоб лезли (положение усугублялось ещё и тем, что Эймили не знала их наименований на виктонском языке и, как сеятель по весне, сыпала эскатонскими словечками, таившими для мужа скрытую угрозу); прабабушкин громоздкий комод и высокий тощий светильник под кружевным абажуром, дедушкину скрипучую тахту, чей бархат застал, говорят, лучшую часть тела некогда знаменитой актрисы зарождавшегося кинематографа; ну и сущую мелочь: сервизы, туфельки, шпильки, коврик для занятий ритмикой, гимнастический мяч (героически лопнувший на другой день, так что пришлось покупать новый), косметику и духи (между прочим, единственные: Эймили не принадлежала к особам, окружающим себя целым арсеналом ароматов, и никогда не изменяла своей любимой композиции на базе корицы, аниса, пачули и ладана). Но главное богатство её приданого состояло не во всех этих однозначно нужных вещах, а в их скромном сопровождающем. Поскольку всякому багажу уважающей себя дамы, осуществляющей переезд за границу, требуется опытный конвоир.

Её сокровища сопровождал Маркуша. Славный Маркуша. Хоррроший Маррркуша. И первое, что произнесла Эймили, когда все вещи прибыли в целости и сохранности, и грузчики, пыхтя, втащили ценный комод по ступенькам и так упахались, что не имели сил даже просить на чай, это: «Маркуша, тьеррес!»

Сказав так, она встала посреди кабинета-ателье, покуда совсем ещё не кабинета-ателье, а некогда гостевой спальни, съёжившейся в стыдливом страхе перед грядущими переменами, и сдёрнула цветастое покрывало с громадной слепяще никелевой клетки, вдвое выше её роста.

— Тьеррес, тьеррес, — отозвался Маркуша и, деловито оглядевшись по сторонам, осведомился: — Тивьеры?

— Да, Маркуша, это Виктонниа.

— Тивьеры! — вновь произнёс попугай, на сей раз требовательным тоном. Видимо, он намеревался взыскать сатисфакцию за длительный переезд и услуги сопровождающего. Шеспер поспешил проводить рабочих на улицу, пока они не пришли в себя и тоже не начали требовать денег. К тому же, ему нужно было прийти в себя самому и переварить свалившиеся на него новые обстоятельства.

Попугай. Эймили привезла в дом попугая.

Здоровущего: такой сядет на плечо и без усилий вырвет клок волос на потеху. А клювом расщёлкает ухо, как мелкий орешек. Что ж, будем надеяться, что он мирный. Какой разноцветный зато! Рядится в красное, словно эскатонский воин из элитного отряда, в парадном плаще. Клюв слоновой кости, а крылья… воистину радуга в перьях! На голове золотой хохолок, а в глазах такое ехидство и превосходство, словно этот нахал давно уже скупил особняк, тупичок, Рябиновый переулок, аллею — да что там, весь Виттенгру, а другие об этом покуда не подозревали.

Когда супруг, подышав свежим воздухом и героически взяв себя в руки, снова поднялся по резной лестнице с золочёными балясинами, Эймили уже кормила попугая с руки печеньем, которое, не зная отдыху, пекла всё утро и которого Шесперу так и не посчастливилось отведать: его ласково, но категорично шлёпнули по руке и попросили не трогать выпечку. Теперь было понятно, отчего: лакомство предназначалось новому жильцу.

Постойте… жильцу?

Мысль о том, что попугай не просто приехал, а намеревался поселиться здесь навсегда, вновь погнала было Шеспера вниз по ступеням, но, застигнутый обращением жены, он покорно вернулся в зачаточный кабинет (ателье).

— Куда же ты, дорогой? Познакомься с Маркушей.

— Будем знакомы… — пробурчал Шеспер, не слишком намеренный делить свою драгоценную всего лишь две недели как половину с каким-либо ещё лицом мужского пола, тем более таким самоуверенным и пернатым. Маркуша тоже сразу догадался, что знакомство не задалось, и, прокурлыкав что-то на своём языке, надменно отвернулся. Печенье интересовало его куда больше.

Эймили попросила мужа распаковать кое-какие вещи и соорудить попугаю жёрдочку. В клетке его величество лишь путешествовал, но никак не обитал. Впрочем, эта новость пришлась Ротуэну по душе: авось не стеснённая заточением птица вылетит как-нибудь из окна и отправится покорять новые земли. Эймили тут же развеяла эти надежды, поведав, что у её друга (послушайте только! друга!) неправильно срослось крыло после досадного перелома, так что с тех пор он если и летает, то только на короткие дистанции: как правило, парит над потолком и сквернословит. Нет, она ни намёком не обмолвилась о сквернословии — это обстоятельство выяснилось само и повергло в шок бабулю Шеспера, филолога с шестидесятилетнем стажем, некогда обучавшуюся в университете на отделении с эскатонским языком, а после совершенствующую этот язык в компании светлейших голов Алазара. Но даже ей многие из приведённых фразеологизмов оказались незнакомы. Попугай охотно растолковал почтенной старушке их значение за порцией зерновой каши с мёдом и зелёным яблоком. Он оказался удивительным собеседником, но виктонский язык задействовать отказывался и пользовался им лишь для того, чтобы кого-нибудь грубо передразнить. Единственное слово, которое он обожал на виктонском, было «тивьеры». Тивьеры, тивьер-ры, тивьер-р-ры! Так он кричал, когда был в духе, когда находил что-то любопытное, когда чего-нибудь требовал. Эймили научила его этому слову лишь для того, чтобы придать речи друга пиратский колорит, как она призналась, но вышло всё как-то не по сценарию. Не то что со словом «тьеррес». Заведомо содержащее в себе раскатистую двойную «р», оно было идеально для отработки элементарных приветствий, когда хозяйка только учила птицу разговаривать. Вот так и получилось, что Маркуша приветствовал всякого на юггедрё, языке холодного южного полуострова Ю. Ни эскатонских, ни тем более виктонских приветственных слов он не признавал, и при попытке поздороваться с ним на другом языке, посылал собеседника в места столь отдалённые, что едва ли их сыщешь на карте.

— Грубиян! — фыркал дед, отец Шеспера. — Но будь по-твоему. Тьеррес! Так, глядишь, на старости лет выучу новый язык, — добавлял он и, кряхтя, усаживался в своё «тронное» кресло рядом с камином.

«Зееен!» — кричал дедушка, утрамбовавшись в бархате и скинув домашние туфли. Тут же из боковой полуарки возникала бабушка Зенедэй с кусачим клетчатым пледом в руках. Поспешно разворачивала плед и укутывала им дедовские ноги. Чуть позже он вновь кричал «Зе-ен!», но другим тоном, и бабушка появлялась из кухни с кофейником и поджаренным хлебом с вареньем. «Зен!» — взывал он опять, и бабушка за стеной отвечала, что в душе не чает, где его пульт от радиолы. Следите, мол, сами, где оставляете свои вещи, а ей пора готовить обед. С очередным «Зе-е-ен» дед узнавал, что на обед капустные щи и запечённая рыба, а если он хочет пюре с мускатным орехом и куркумой, то пусть почистит картофеля. «Бабы! — вздыхал он Маркуше. — По дому без нас никуда!» — и наказывал подвернувшейся кстати домработнице принести ему прямо в гостиную мешок свежей картошечки, миску и нож. «Окаянный! — кричала бабуля. — А мыть картофель где будешь?! А ну как грязи в гостиной мне наведёшь! Я ведь только намедни помыла», — и дед разводил руками со вздохом: хотелось, мол, подсобить от чистого сердца, да вот не дают. Просил Маркушу отыскать злосчастный пульт, и тот мигом обнаруживал пропажу, поскольку сам страсть как любил слушать музыку. Позднее он научился не только разыскивать пульт, но и пользоваться им, а, поскольку этот меломан приходил в лирическое настроение и желал слушать вальсы и менуэты особенно по ночам, то вскоре пульт уже стали не просто терять, а целенаправленно прятать. Это не всегда помогало. Но истинной ошибкой вдовой тётушки Рины стало воспользоваться радиолой напрямую, без пульта. Маркуша подглядел, как она выкручивает колышки и жмёт на кнопки, отыскивая любимую передачу, и громко чертыхнулся, настигнутый озарением. С того самого дня музыка и радиопрограммы в особняке не умолкали. Пришлось свыкнуться с этой напастью. Зато дед уже не гонял бабушку на поиски пульта.

Нет, он вовсе не был лентяем и угнетателем задушенной хозяйством супруги, с которой на тот момент прожил душа в душу свыше тридцати лет. Свои обязанности по дому он выполнял исправно и вовремя, а у бабули такой был характер, что она больше минуты на месте усидеть не могла. Для неё самым страшным кошмаром являлось перестать быть нужной. Вот она и хлопотала за троих, непрестанно что-нибудь прибирала, готовила, возилась с растениями и втайне радовалась, что неряшливый Маркуша с лихвой прибавлял этих хлопот. Вообще, с домочадцами у Маркуши сложились более ровные и продуктивные отношения, чем с Шеспером, ведь с ними не приходилось делить его драгоценную хозяйку. Они были для Эймили всего лишь приобретённой роднёй, как на виктонском называют родственников со стороны мужа или жены, но никак не любовью всей жизни. То ли дело этот, с бакенбардами! Его надлежало всё время ставить на место, на которое он ставиться категорически не хотел и возмущался. Тогда, чтобы его проучить, Маркуша принимался проказничать и скверно себя вести. Сорить и портить вещи. Едва ли это помогало, но зато выводило Шеспера из себя.

— Я взял в дом женщину с ребёнком! — восклицал он, подбирая с пола очередной мусор, налетевший с жёрдочки. Маркуша глумливо приседал и тянул шею: лично он считал за ребёнка самого хозяина.

— Дур-р-рак! — заявлял он с такой уверенностью, словно готов был стоять горой за своё мнение и, если потребуется, даже драться на дуэли.

— Сам дурак!

Впрочем, Эймили быстро пресекла этот поток взаимных оскорблений. Она всегда выступала за ровный климат в доме, и оба соперника в угоду ей были вынуждены откинуть забрало и сложить копья. Найти точку опоры и умеренно мирно сосуществовать.

Позднее они притерпелись друг к другу и даже, можно сказать, подружились, найдя особую прелесть их дружбы во взаимных розыгрышах. Шеспер прятал маркушины лакомства, Маркуша — шесперовы бумаги. Шеспер оставлял в радиоле пластинку с резкими звуками и львиным рыком, Маркуша в страхе ронял кляксы на его сюртук. Шеспер поил попугая креплёным вином с сахаром, Маркуша подбрасывал ему в портфель всякий мусор, а то и дискредитирующие вещицы: как-то раз Эймили извлекла из него кружевной бюстгальтер и была крайне удивлена. Тогда вдовой тётушке Рине пришлось признать в находке тайную деталь своего гардероба, невесть как раздобытую вездесущим пернатым, и сложно сказать, над кем он в тот день подшутил больше: над Шеспером, которого чуть не заподозрили в неверности, над Эймили, испугавшейся ровно того же, или над благочестивой Риной, которая одевалась подчёркнуто скромно, твердила о нравственности и никогда, никогда не позволила бы себе подобных нарядов, согласно её уверениям.

А потом в доме появились близнецы и стало несколько не до шуток. Но лишь на время: достаточно им было окрепнуть и еле-еле встать на ноги, как проказничать принялись уже трое. Неожиданно из попугая получилась отменная нянька: он развлекал девочек, когда взрослые были заняты, громко, но незлобливо верещал, привлекая внимание, случись одной из них испачкаться, приносил им игрушки и лакомства, треть из которых съедал сам, — да, ровно треть: с арифметикой, похоже, попугай был дружен, равно как и с идеей делить всё по-братски. Злился, правда: с появлением малышей из дома куда-то запропастилось всё сахарное, аллергенное и вредное — и оттого, конечно же, самое вкусное. Даже орешки, и те пропали, осталось лишь пресное печенье, которое девочки обожали за незнанием лучшего.

Попугай был бы рад рассказать им про финики, цитрусы и изюм, но даже если он знал все эти слова, достойного диалога не выходило. Он подначил близнецов включать ему музыку (не всё же самому возиться с радиолой), гладить его и чесать шею, и имитировать всевозможные звуки, от кошачьего мяуканья до дверного звонка. Раньше птица в одиночку развлекалась имитацией, и её довольно быстро раскусили, но теперь, когда их стало трое, взрослые нет-нет да и попадались на их уловки. Однажды им чуть не удалось довести вдовую тётушку Рину до помешательства, изображая трезвон телефона: она ожидала какой-то важный звонок и без конца теребила трубку в прихожей, в гостиной, у дверей столовой, в своём будуаре, и наконец умудрилась пропустить настоящий звонок. К телефону подошла Милибельда и на требование басовитого господина позвать госпожу Рину ответила, что госпожа Рина сейчас очень занята: она принимает ванну с лепестками роз, купает своих резиновых уточек и только что откупорила банку рыбных консервов. Тогда девчонкам это показалось верхом остроумия, и даже Маркуша приседал и хихикал на птичий манер. Лишь позднее сёстры задались серьёзным вопросом: не вышло ли так, что с их лёгкой руки тётушка упустила, быть может, единственный шанс вновь обрести личное счастье?

В определённом возрасте, по мнению взрослых, всем детям надлежит увлечься рисованием: иначе с чего в художественных фильмах и детских передачах малыши постоянно рисуют и дарят свои «шедевральные» художества окружающим? Близнецам тоже пришлось пройти через это, и карандаши и краски они осваивали с Маркушей.

Одно хорошо: обе быстро отучились грызть карандаши, поскольку с попугаем в этом нехитром деле им было ни за что не потягаться. Стоило одной из сестрёнок машинально потянуть грифель в рот, как он тут же копировал жест, и от бедного карандашика оставалась лишь груда щепок. На этом заканчивались все его навыки рисования карандашами — зато красками он наловчился создавать целые полотна, достойные галереи современного искусства. Макал в них лапы и гордо вышагивал по листу, оставляя цепочки следов. Зажимал клювом кисточку и множил на бумаге разноцветные мазки в неожиданных комбинациях: раз даже совершенно отчётливо попытался написать неприличное слово, а затем повторил тот же фокус со стеной кабинета Шеспера, когда тот непредусмотрительно оставил дверь нараспашку.

Изредка попугай (чего не сделаешь ради искусства!) мазал краской перья и писал ими причудливые картины, но после требовал воды для купания, тогда девочки провожали его в ванную, где у Маркуши была оборудована своя ниша с фонтанчиком и песочницей. Ребята принимали ванну все втроём, резвились, плескались, и после водных процедур комната принимала такой вид, словно по ней прошёлся тропический ураган. Бабуля Зенедэй бушевала на весь дом, прибираясь вместе с домработницей, но втайне обе по-доброму посмеивались над шебутными поросятами.

Постепенно Эймили начала прививать девочкам чувство вкуса и интерес к моде. Она купила им детскую швейную машинку и научила ею пользоваться. Пошив одежды не так сильно интересовал близнецов, но какое-то время они увлекались выкройками и созданием своих моделей. Тогда им пришло в голову обновить гардероб попугая, и сестрёнки под руководством мамы сшили ему целую коллекцию шапочек и шарфов, а также шерстяные гетры. Помимо эстетической и практической пользы (особенно в зимние холода), это принесло также пользу нравственную: один из новых приятелей Шеспера, человек неплохой, но питающий постыдную слабость к горячительным напиткам, как-то раз, перебрав на застолье, столкнулся с попугаем-модником в тёмном коридоре. До этого ему не приходилось встречаться с Маркушей, который не слишком уважал шумные компании, а в тот день он был вовсе не в настроении общаться. «Чур меня», — прошептал мужчина заплетающимся языком, впервые в жизни увидев огромную птицу в чёрном цилиндре, полосатом шарфе и гетрах.

«Что смотр-р-ришь? — спросил попугай и повторил за ним: — Чур меня, чур-р меня, чур-р-р меня!»

С тех пор товарищ зарёкся употреблять спиртное.

Девочки также играли с попугаем в прятки, путешествовали в неведомые края (в подвал, на чердак, в потаённые уголки сада), где сражались с разбойниками, арестовывали негодяев, попадали в плен к пиратам, спасали невинно пострадавших, добывали золото на приисках и скакали наперегонки по степям и саваннам (на диванных подушках). А по вечерам они ложились в постели, которые стояли параллельно друг другу у окна мансарды, разделённые лишь двойной тумбочкой. Маркуша взгромождался на спинку одной из кроватей, изредка перелетая на противоположную и обратно, а мама садилась на гимнастический мяч в проходе и рассказывала всем троим сказки, которые попугай время от времени комментировал — не всегда лестно, но всегда к месту.

Однажды Эймили поведала девочкам, как познакомилась со своим пернатым другом: как-то раз в Алазар прибыл странствующий цирк, где выступали его сородичи. Они произвели неизгладимое впечатление на малышку с синими хвостиками («А что, ты уже тогда красила волосы, мама?» — «Кто сказал, что я вообще их крашу?»). С тех самых пор она мечтала о говорящем попугае, но об этом не могло быть и речи: единственное животное, на которое у её матери не было аллергии, — помещённое в резную рамочку изображение крокодила в гостиной, безмолвное и чистоплотное (отснятое лично хозяйкой в дельте Клуира и даже получившее на международном конкурсе фотографов премию «Золотой крокодил»). Всё остальное издавало нелицеприятные звуки, оскорбляющие её изнеженный классической музыкой слух, пачкало всё, к чему прикасалось, и откровенно попахивало. Эта женщина не планировала уживаться даже с мыслью о том, чтобы порог её идеального дома переступило существо с количеством ног более двух и суммой на банковском счету менее десяти тысяч. Возможно, именно поэтому она вот уже долгие годы оставалась одинокой.

Мечта Эймили сбылась совершенно случайно. К тому времени она уже проживала одна — и угораздило её как-то раз отправиться в путешествие на один из многочисленных ингратонских островов в составе группы катен, психологов, коучей, специалистов по саморазвитию и консультантов по личностному росту — словом, уважаемых людей, которым никак не удаётся в двух словах ответить на вопрос, чем именно они зарабатывают на жизнь, и которые особенно нервничают, когда речь заходит об уплате налогов. Так или иначе, в досуге они знают толк и благодаря неиссякаемому потоку страждущих заняться саморазвитием чужими руками за деньги коротким путём, посещают прекраснейшие уголки Велии — которые выглядят ещё более совершенными, подретушированные и выложенные на страницах их блогов.

Эймили Хели (тогда ещё не) Ротуэн затесалась в их компанию благодаря своему дружелюбию и общительности. Но вот незадача: в Кой'Ингра ей предстояло осваиваться и изучать достопримечательности, по большей части, одной: её невольных спутниц, как выяснилось, интересовала здесь единственная заслуживающая их внимания деталь: местные мужчины. Обеспеченные, властные и страстные, ухаживающие на широкую ногу и притом, в отличие от катреолцев, не за твой же счёт; говорящие на «змеином» языке — идеальная среда для коучей и психологинь со свежеиспечёнными дипломами: тут тебе и накал эмоций, и потенциальное разрешение вопроса с дополнительным финансированием, и возможность попробовать свои силы в героическом деле перевоспитания другого человека «под себя».

Эймили ингратонцы не интересовали — по крайней мере, в качестве будущих партнёров и подопытных субъектов.

Но тут обнаружилась другая сторона медали Кой'Ингра: если ты не интересуешься ингратонцами, они начинают интересоваться тобой. И интерес этот не всегда безобиден. Иными словами, всё мужское внимание принялось валиться на эскатонку в салатовом свитере и вязаной шапке. Возможно, дело было даже не столько в её незаинтересованности, вызвавшей всплеск уязвлённой гордости, сколько в её необычном наряде.

Первым открытием в этой поездке для Эймили стало, что в самый разгар зимы на островах бушует засушливое лето. Она как-то мало уделяла внимания школьным урокам географии и упустила из виду, что в северном полушарии всё перевёрнуто с ног на голову. А потому ничтоже сумняшеся упаковала целый чемодан разноцветных шерстяных носков, которые ей удалось обменять в прошлый день Зимнего Единства [1], плотных свитеров с северными оленями по краю (мода на свитера с оленями зародилась на полуострове Ю и захватила в последние годы всю Велию) и тёплых шапочек с клоунскими помпонами, которые она связала сама. Шапочки, впрочем, ей пригодились: во-первых, у бедняжки в первый же день безбожно обгорели уши, а во-вторых, ей с прискорбием объяснили, что ингратонцы относятся с недоверием к синеволосым чудачкам. Она вольна, конечно, поступать, как знает, но пусть тогда не удивляется, что местные её сторонятся и осуждающе смотрят. На чудачек в зимних шапках посреди лета, похоже, такая немилость не распространялась, и даже напротив: на неё засматривались все без исключения и взглядами при том не ограничивались, переходя от невинных комплиментов к решительным действиям, что злило её подружек. Пришлось Эймили гулять отдельно, чтобы не отбивать у них женихов, но в компании одного престарелого господина, чтобы тот смог отбить её от назойливых ухажёров в случае необходимости.

Вторым открытием стало, что ингратонские реки к середине паланора имели обыкновение пересыхать. Эймили хотела полюбоваться закатом на островных источниках, особенно красочным в контрастных фильтрах с брошюры. Взамен она получила бескрайние серо-песочные соты под ногами, не преминувшие полакомиться её башмаком и чуть не отобравшие с боем трость у её сопровождающего. Вечернее солнце плачевно и как-то стремительно окрашивало иссохшие трещины некогда русла реки в цвет арбузного пюре, исторгнутого неисправным блендером, а затем внезапно поглотилось горизонтом, знаменовав собой третье открытие: в ингратонском языке неспроста отсутствовало такое слово, как «сумерки»: здесь царил либо день, либо беспроглядная ночь.

В общем, Эймили заблудилась. Она и при свете была не слишком искусна в делах навигации, а ночью так просто беда. Они с пожилым господином куда-то брели наугад, забирались в колючий кустарник, выцарапавший оленя со свитера, угождали в жидкую грязь. И оказались в джунглях, где насмерть перепугали стаю цветных попугаев, прикорнувших в кронах деревьев. Стая взметнулась, заверещала, капнула возмущением на стариковский пиджак. А один попугай спросонья врезался в ствол и рухнул на землю, в двух шагах от Эймили. Та подняла находку, хотя, признаться, самой ей было куда страшнее, чем птицам: в темноте поди разбери, кто свистит над тобой крыльями и как он относится к позднему ужину из заблудших путников. Но сердобольная душа почувствовала, что живому существу требуется помощь, и руки действовали в обход головы. Ноги тоже: они как-то мигом собрались, сделали за шагом шаг и вывели обоих к отелю. А ещё говорят, в ногах правды нет.

Попугай был совсем молоденький и серьёзно повредил крыло. Его отнесли в ветклинику, где врачи предупредили, что он вряд ли когда-нибудь сможет летать, отчего путь в живую природу птахе заказан. Ингратонцы таких пациентов не жалуют: наркоз, остановка сердца и в добрый путь. Эймили не желала с этим мириться и решила сама выходить птицу. Все последующие дни оформляла документы на вывоз питомца за рубеж, приобрела ему блескучую клетку («Хром-никель, прочнейшая, мамой клянусь, переживёт хоть потоп» — развалилась сразу же после перелёта) и кормила наилучшими яствами, коих мог пожелать пернатый. Немудрено, что он быстро подружился со своей новой знакомой и не менее быстро разбаловался. Уже на родине пришлось заняться его воспитанием.

На этом месте рассказа Маркуша громко протестовал, так, что сёстрам не довелось узнать секрет этого воспитания, в отличие от секрета имени: оно было образовано от слова «маркий». Имел Маркуша тенденцию извозиться в чём-нибудь липком и несмываемом, а потом долго купаться, расплёскивая воду и затопляя соседей. Привычка эта осталась с ним на года — ровно до тех пор, пока он не вляпался в какой-то экспериментальный химический раствор Милибельды и чуть не лишился всех перьев. Здорово он тогда облинял, как сказала бабуля, хоть сейчас запекай с яблоками и ревенем!

В общем, славный Маркуша. Хор-р-роший Мар-р-ркуша. Не будь его в жизни девочек, их бытие потеряло бы изрядную долю сумасбродства, — но вместе с тем и остроты.

[1] Обмен носками в праздничные первые дни зимы — старинная эскатонская традиция. Их специально продают в закрытых упаковках, чтобы покупатели не видели, какого цвета носки, — и никогда не фасуют пары одного цвета. Таким образом, людям приходится обмениваться с друзьями и родственниками, чтобы составить одноцветные пары.

3. Мирилла и пробы пера

А также целой упаковки новеньких блестящих самопишущих ручек всех цветов и оттенков. Помимо стандартных приевшихся «тра-пу-ёль-лас-ни-тси-дэнь», переводившихся на более привычный виктонский как «до-ре-ми-фа-соль-ля-си» и обозначавших не только семь нот, но и первые слоги цветов радуги в их привычном порядке, в чемодане-футлярчике имелись также столь редкие новинки, как «кленовая карамель», «мигнетонский шоколад», «глазурный жемчуг», «медовая вишня», «аквамарин», «соломка» и прочие, не менее экзотические.

Родители переживали, что чемоданчик померкнет в сравнении с ярким подарком сестре (набор химических реагентов, катализаторов, красителей и прочих занимательных штучек, благодаря искусному применению которых десятилетний ребёнок с шаловливыми ручками и не менее живым воображением сумеет без особого труда поднять дом, а то и целый переулок на воздух и устроить старому доброму Виттенгру фейерверк, какого не видали даже самые выдающиеся умельцы из Глера), но напрасно ломали голову над альтернативами или комплементами и в конечном итоге добавили к презенту большого плюшевого щенка: щенок был принят, конечно, благосклонно и с того дня постоянно прописался возле подушки маленькой Мирри, но чемодан произвёл небывалый, взрывной фурор, равного которому по силе не сумел достичь даже химический набор Милибельды.

Мирилла тут же разорила отцовский стол-бюро на кипу новенькой хрустящей бумаги и увлечённо принялась — нет, не рисовать, как ожидали от неё благочестивые родители и гости. Девочка задумала писать.

Бойко меняя ручки, доставая одну за другой из бархатных пазов футлярчика, она как-то сразу оформила решение каждую букву алфавита выводить новым цветом. Тем более, что цветов хватало, и оставались ещё дополнительные для точек, запятых, многоточий, тире и прочих увлекательных клякс пунктуации.

Содержание текста, не в пример его оттенкам, оказалось довольно канцелярским: подробный отчёт о десятом дне рождения близнецов. Был приведён полный список гостей, их костюмы, причёски — даже упомянута новая вставная челюсть тётушки Лины, на что та, когда Шеспер зачитал опус дочери, оскорбилась, и зря: могла бы оценить наблюдательность и заботу любимой внучатой племянницы, ведь, кроме неё, больше никто не заметил обнову.

Покончив с нарядами, девочка принялась за сервировку стола: названий многих мудрёных закусок она, как выяснилось, покуда не знала, но не растерялась и затеяла одаривать незнакомые яства наиболее подходящими эпитетами. Здесь уже оскорбилась другая тётушка, родная сестра Лины, которая принесла собственноручно приготовленные острые баклажаны в ореховом масле: их Мирилла сравнила с высунутым языком асшамарского верблюда изнимогающего от жары. Шеспер невозмутимо исправил «и» на «е», добавил убегшую запятую и продолжил чтение, дойдя до пассажей, посвящённых подаркам. «А дядя Джец поскупи… в общем, приятель, красивые ты подарил девочкам заколки — но довольно маленькие», — завершил гордый отец знакомство публики с новым шедевром.

Джец Лэк, друг семьи и, кажется, даже старинный дальний родственник, фыркнул в смоляные усы и, подхватив обеих именинниц на руки, вынес их на балкон.

— А теперь, мои маленькие проказницы, настало время поздравить вас как подобает! — торжественно объявил он и, поставив девочек на ноги, указал вниз, за ажурную ковку перил. Там, в мистической полутени тупичка, сошедший с городских рельсов, под окнами виллы, меж лишайными стволами рябин, притаился трамвайчик. Настоящий ротуэновский трамвайчик прошлого, а то и позапрошлого века.

— Что он здесь делает? — поинтересовалась практичная Мирилла.

— Вас дожидается. А ну-ка давайте спустимся. Кто быстрее?

Троица, едва прозвучал этот знакомый призыв, разом ринулась с места, пролетела через столовую, где уже разносили чай, пронеслась по коридорам и скатилась по лестнице. Первой была Милибельда, но дядя Джец ухватил её поперёк талии и не дал выскочить в широкую витражную дверь, которую она только что распахнула. Мирилла, врезавшаяся ему в спину, не растерялась и, опустившись на четвереньки, проворно проскользнула между ног.

— Я победила!

Не дожидаясь отставших, она резво добежала до трамвая и замерла на подножке, не желая изучать сюрприз в одиночку. Одному какой в этом смак?

Впрочем, с трамваем придётся повременить. Его время ещё не пришло. Он простит такую задержку, ведь он ждал своих маленьких новых хозяек, почитай, полтора века.

Тем более, для Мириллы тот день всё равно остался в памяти Днём Разноцветных Ручек. Это было довольно необычно, поскольку к письму девочка не тяготела — ни до, ни после. Впоследствии она предпочла использовать родительский подарок по предполагаемому назначению и нарисовала немало прелестных эскизов, но тот самый девятый торфсдегор лиатора 1002 года как никакой другой день знаменовал её осведомлённость о своём истинном призвании.

Все в доме давно уже полагали, что Мирри суждено стать писательницей, сродни Аните Они. Не хронистом, конечно же, Творец упаси, но девочка сызмала владела искусством трансфигурации образов и мыслей в слова. Упражнялась в нём, правда, ленно и неохотно, и страсть как не любила писать. Не от себя, а в целом: все эти нелепые движения пером и карандашом, нажим под наклоном, шорох бумаги, ползущие строчки…

Помнится, в детстве родителям удалось её обхитрить: Эймили, поощряя фантазию дочери и образность языка, дала ей задание переписать одну из недавних новелл — новинку, блеснувшую формой, а не содержанием. Сюжет её забывался едва читатель захлопывал книгу, но слог… Такое не скоро забудешь. Он оставлял медово-лакричное послевкусие, был самобытен и сладок, но в то же время остёр, и, вручив его дочери в качестве тренировки, мать досадно посетовала, что печатный язык неразборчив. Она, мол, желала бы прочесть эту книгу, вот только рукопись Мирри ей разбирать удаётся куда как ловчее. Читать ей вслух? «Нет, дорогая, когда я знакомлюсь с литературой, мне важно слышать свой внутренний голос…» И восьмилетняя Мирри старалась, писала строку за строкой. Одолев половину новеллы, заподозрила было обман. А застав как-то маму с книгой в руках, воочию в нём убедилась.

Она и сейчас нет-нет вспоминала, как её обвели вокруг пальца. Но уже с благодарностью, не памятуя о прошлой обиде. А автора того неоднократно перечитывала. Его произведения как никакое другое литературное снадобье помогали в работе — пусть даже после них всяк, умеющий мало-мальски складывать буквы в слова, ощущал себя косноязычным болваном.

Что являлось подобным снадобьем для Милибельды? По части микстур она и сама была мастерицей. Её кликали то зельеваром, то вовсе алхимиком, хотя всё, чего она добивалась, — трансформации горькой пилюли в сироп. По науке, но также интуитивно. Химический набор своего десятого рождения она тоже приспособила под эти научные нужды и, между прочим, в своём новом-старинном трамвайчике… ах, нет, по-прежнему рано, не до него.

Всё же истинно со своим призванием Мирри слилась в двенадцать, когда в школе начали больше задавать и, как следствие, ей пришлось больше читать. Она и до этого считала литературу своим любимым предметом: едва девочкам выдавали список учебников на новый школьный год, как она за руку с сестрой мчалась в библиотеку, распахивала услужливый ранец и требовала пухленькую библиотекаршу в черепаховых очках ссыпать туда все книжки из программы внеклассного чтения. Библиотекарша охала, высказывала сомнения в целесообразности транспортировки таких неподъёмных грузов и самой возможности этой транспортировки — и её слова пророчески отзывались в ушах близнецов едва школьное крыльцо скрывалось за поворотом: именно в этот момент ноша принималась оттягивать плечи особенно тяжко. Но что не сделаешь ради печатного слова! Девчонки стойко доносили ранцы до дома и высыпали сокровища в твёрдом переплёте на пёстрый ковёр. Маркушу предусмотрительно запирали в клетке, несмотря на его возмущение — он тоже был своего рода книголюб, и любовь его выражалась, как у всякой страстной натуры, в жарких прикосновениях (когтей и острого клюва). Не всякий том выдерживал накала таких чувств, и если книг из личной коллекции было просто по-человечески жаль, то за библиотечные могли, помимо прочего, строго взыскать: черепаховые очки до сих пор помнили, как в первом классе Мирилла взяла какой-то жиденький сборник сказок и до сих пор не вернула (тогда ей только предстояло открыть в попугае ярого почитателя книг). Забегая вперёд, этот сборник ей припоминали до самого выпуска, даже несмотря на то, что годом ранее сёстры добровольно пожертвовали библиотеке целый стеллаж превосходных фолиантов, внезапно обрушившийся на них в виде наследства бедной тётушки Лины.

В двенадцать, помимо обильного чтения, на девочек свалилась заодно такая напасть, как сочинения. Очерки. Эссе. Раньше учителя (делали вид, что) удовлетворялись простенькими изложениями да пересказами, а теперь от юных просвещённых виктонок требовали собственных мыслей и точки зрения. Анализа (слово-то какое амбулаторное!) произведений. В таком окружении от писательских обязанностей было не ускользнуть!

Хорошо Милибельде: та особым чутьём угадывала, что от неё требовалось и что больше всего было способно порадовать учителей, чего они ожидали от покладистой умненькой школьницы. Переписывала эти покладистые мысли ровным аккуратным почерком в синюю тетрадь и возвращалась к своим экспериментам с травами и реагентами. Но Мирри! Каково приходилось ей! На письме она была злостным нонконформистом, и пресловутая «точка зрения» на всё у неё могла иметься только одна: своя личная, вне зависимости от того, будет ли это угодно её окружению. Мало ли что говорили о выдающихся жемчужинах прозы литературоведы и критики! Мало ли что сам автор упоминал в мемуарах и предисловиях. Им лишь бы раздувать из мухи слона и искать скрытые смысли (как она называла одновременно смыслы и мысли) на обороте корешка. Даже самые простые житейские фразы в их глазах возносились до статуса сакральных. Для чего автор написал это произведение? Да ясно дело, чтобы не скучать в такую пасмурную погоду! Во всяком случае, Мирилла писала именно для этого. А ещё иногда ей хотелось поиграться со словами, как иные девчонки играют куклами: постукать их лбами, вывести прогуляться из кукольного домика под диван, накормить кашей из пластилина и пустышечным чаем, нарядить в красивые платьица… Наряжать слова, ведь, тоже увлекательно: какое прилагательное будет этому существительному к лицу? С каким глаголом оно (пойдёт? отправится? выскочит? спустится?) на улицу и (заглянет? ворвётся? проскользнёт?) в двери летнего кафе? Чем будет там заниматься, над-под какими предлогами? И каким ворохом частиц и междометий суждено обсыпать их кофейно-букетный союз? То-то же!

А посему не было ничего удивительного в том, что её сочинения «слегка» выходили за рамки и изобиловали новаторскими конструкциями — пока ещё незрелыми и не всегда удачными, но в которых намётанный взгляд различил бы кисть будущего мастера.

Не слишком намётанный взгляд их учителя словесности различал лишь баловство. Он требовал переписать. И это был суровый приговор, хуже двойки. На двойке, хотя бы, кончались мучения, не считая гнева родителей, а здесь приходилось начинать всё сызнова. Да ещё пытаться понять, чего от неё хотят. Им нужен анализ? Она проанализировала. Нужно мнение? Так вот же оно! Ах, это неправильное мнение? Потому что в учебнике написано другое? Да мало ли кто там учебник писал, он, может, сам читать выучился только вчера, так чем же его мнение вдруг лучше её?

В тринадцать Мирилла с сестрой затеяли вести свой журнал. Подружки посмеялись: общешкольными интересами были в тот год наряды, кафе и мальчишки; сугубо индивидуальными — спорт, концерты, любительский театр. Кто-то сколотил свою банду и молотьбой по ударным ставил на уши весь район. Кто-то записался на танцы и в ритме вальса рассекал по коридорам, старательно минуя учителей. Кто-то ожидаемо бунтарствовал, появлялся на уроках с нелепой причёской и макияжем, разодетый так ярко, что ему позавидовал бы даже Маркуша — или, наоборот, однотонно, когда всё, от шнурков до бровей, поражало своей монохромностью. Но журнал… такое им в голову не приходило.

Начальные выпуски долго ещё путешествовали по всему классу и параллельным, и несомненно имели успех: ещё бы, они были посвящены понятным и близким всем темам: школьным занятиям, хобби, дружбе-вражде, нехватке свободного времени, сложным отношениям с родителями, первым влюблённостям, ревностям, — а ещё магии. Мирри задумала создать комикс про четырёх девчонок-волшебниц, владеющих магией элементов. В двоих из них ясно угадывались она сама, обуздавшая стихию огня, и Милибельда с подвластной ей землёй. Остальные две были образом собирательным и, честно говоря, редко появлялись в сценах. Куда чаще в них возникал толстенький строгий директор на коротеньких ножках, в прототипе которого безошибочно угадывался реальный директор школы. Героини озорничали, он выходил из себя и, как всякий уважающий себя антагонист, соблюдающий законы жанра, безуспешно пытался их поймать с поличным и ябедничал родителям. А потом, совершенно случайно, один из выпусков угодил в лапы самого директора, вслед за чем последовала уже всамделишная жалоба и вызов родителей в школу. Что Шеспер, что Эймили в тот день изучили все десять выпусков комикса и хохотали, и аплодировали, но сошлись в одном: лучше девочкам не продолжать своё творчество, если оно так огорчает уважаемого заслуженного педагога. Так бесславно померкло их творение.

В четырнадцать Мирилла продолжила писать уже сама по себе: по призванию, по инерции, по невозможности молчать. Завершала недописанные журнальные выпуски, форматируя их под рассказы. А потом её постигло ужасное: закончились темы. Даже хуже: они вовсе не начинались. Жизнь Ротуэнов в глазах друзей и соседей хоть и выглядела сплошным карнавалом, но для тех, кто рос в этой среде, изнутри, она была не цветастее мантии катены или казённого пиджака. Что казалось другим экзотическим и неповторимым, было для них лишь очередным стежком на полотне обыденности.

Какое-то время Мирилла развлекалась, описывая будни хулигана Маркуши: вот он чистит клоунски-радужные перья, выдрав случайно одно из хвоста и обругав себя за такую бестактность; вот он лузгает плоские дынные семечки — а чёрненькие подсолнечные заглатывает целиком. Осыпает весь пол шелухой и нервно реагирует на попытки домочадцев смести её в жестяную ладонь совка: он так старался, вносил неоценимый вклад в создание уюта и декораций, и вот — всё насмарку, никто не оценил его чувства прекрасного. А вот он порхает над гостиной, и от воздушной волны колыхается люстра, зависшая чётко над коротко стриженным затылком господина в сером костюме — очередного папиного сослуживца. Чуть погодя люстра, всё-таки, опрокинется, Эймили вскрикнет, Шеспер бросится наугад хлопать руками, пытаясь настичь неуловимого проказника; словом, поднимется переполох. И кто-то непременно скажет, что Ротуэны невыносимы, что у них не дом, а балаган, и гость поклянётся, что нога его сюда не ступит отныне (впрочем, на следующей неделе он опять заглянет на чай и станет жертвой очередной слу-чай-ной проделки). Но Мирри не видит в этом сюжета, ведь быт есть быт, он для всех одинаков.

Мирилла писала всё больше по привычке, лишь бы писать. Журнал приказал долго жить, фантазия иссякла, но руки требовали работы. Зябли на зимнем воздухе, пачкались чернилами, уставали. На среднем пальце правой оформилась шишка-натоптыш. «Профессиональный недуг», — смеялась Милибельда, чьи руки от постоянного соприкосновения со всевозможными реактивами страдали куда чаще и изощрённее (а всё из-за её нелюбви к перчаткам).

Но вот подкрался новый год, а за ним — день рождения. Пятнадцатилетие. К девятой неделе весны аль'орн достаточно прогрел молочно-бледную столицу в кружевах литого чугуна — настолько, что Ротуэны начали накрывать к обеду на веранде, вместо привычной столовой. А после обеда, отдыхая от насыщенного школьного дня (последний учебный год в средней школе был наиболее трудным; к тому же, приближались финальные экзамены), Мирилла сидела на солнце, в золотом пятне меж рябиновыми тенями, и разминала в ладонях одну из разноцветных ручек наугад (тех, в которых пять лет спустя ещё теплились чернила). Затем прикрывала глаза, опускала взгляд на бумагу и начинала священнодействовать. Что именно она сотворит на сей раз, было неизвестно даже ей самой: собственно говоря, писала вовсе не она — её фантазия по-прежнему ей изменяла. Писала некая сила, проходящая сквозь неё, как солнечный луч. Не задерживаясь в просторной светлой голове, которую начинало ощутимо припекать за отсутствием шляпы, она опускалась сразу в руки, на кончики пальцев, на кончик пера. Она изливалась в строчках, перетекала в абзацы, и когда девушка ставила финальную точку, она сама толком не помнила, что именно ей удалось сотворить. Перечитывала страницу и удивлялась: то была она, да не она.

Эта сила не предупреждала заранее, куда она поведёт сюжет, каких новых лиц введёт в повествование, о чём они будут говорить и что делать. Чтобы выяснить это, приходилось отдаться её стремительному бегу, двигаться по течению ручья. Но фокус удавался лишь в солнечные дни, на свежем воздухе, под прямыми лучами. В помещении приходилось полагаться лишь на себя, сшивать и оформлять куски текста, добытые у вдохновения. Формулировать фразы, носить их в голове, в отдельном кармашке, в свободное время извлекая на свет и проверяя на прочность. Устойчивость. Звучность. По мере надобности корректируя. Это была довольно простая работа — и вместе с тем до странности изнурительная, особенно когда она чередовалась с подготовкой к экзаменам и урокам.

Работа не прекращалась и по ночам, накатывала во сне. То была мука, болезненный сон. Сон не сон, какое-то марево текстов. Не то романов написанных, не то романов грядущих, где ладно, буковка к буковке, текли караваны слов. Казалось, протяни руку к первому, да записывай:

…море пенилось и хрустело прибрежным асфальтом, как дегтярным рафинадом…

…обнажая пласты души до капустной до кочерыжки…

…как будет он жить с ней — с лица молодой, но повадками вечной старухой…

…

А дальше — размыто. Лишь образы, образы… Снежный тракт у береговой линии, владелец кафе, белая, как сахар, хозяйка. Натянутый трос и хлюпанье парусов на ветру.

Ушли. Растворились в глубинах, во мгле. Не пойманы — и, всё-таки, воры.

Проснулась, но записать не успела: всё поглотили бездонные недра её подсознания.

Хотелось выть волком. И она завывала.

Сестра открывала глаза, тянулась в полусне.

— Опять тексты?

— Опять… — вздыхала Мирилла.

— Десять капель лаванды, одна — золотистой ромашки. Смотри, не перепутай. Можно капельку валерианы. Даже полкапли: слишком крутой концентрат.

Душа растягивалась в зевке, тапки долго не находились, и ступни шарили, шарили… Наконец, обнаружив искомое, двигались в путь в темноте. Ох эта травница-Милла. Да ей что лаванда, что кленовый сироп — теперь уж, верно, не приманить спугнутый сон. Но можно почитать на досуге, пока часы в гостиной бьют пять. Время Воо — больших свершений и планов. И кто такое придумал, чтобы час господской планеты наступал в глухущую ночь?

Так или иначе, чтение выручало. Напоминало о том, что и другие, скорее всего, проходили через схожий кошмар. Как ещё объяснить, что им удалось овладеть такой образностью языка, подчинить себе его многообразие и непостоянство? С ольхового стеллажа матери возьми любой том наугад — и попадёшь в сказку. Там каждое слово на своём месте, и сказано всё: ни отнять, ни прибавить. Там есть эпитеты, есть и сравнения, олицетворения… Там вьются метафоры со строки на страницу, и термины скачут мелкотравчатой чередой. Излюбленный, между прочим, приём: заведёт тропинка повествования героя в дремучую чащу, и автор уже тут как тут: вооружится соответствующим справочником, смахнёт пыль с толстой потёртой энциклопедии в мушиных катышках и давай плодить на листе понятие за понятием, порой даже не прерывая их алфавитного порядка. Кулики у него в лесу свищут, поручейники вьют гнездо. Скачут по веткам нарядные дятлы во фраке, а за кустом (лещины? волчьего лыка? жимолости? скорее всего, автор выпишет всё, чтобы было в достатке) токуют пестропёрые глухари. С насекомыми — вовсе раздолье! Муравьи, пауки и жуки… Нет, всё это для слабых фантазией, сочинитель наш не таков. Тут вам будет и пильщик сосновый (рыжий), и лжегусеница на хвойной игле. И вдоль рытвины на стволе прокрадётся дробинкой смурной короед. Волнянка ивовая, войлочник ясеневый, долгоносик большой сосновый… Все к чему-нибудь да приспособлены, а кое-кто и вовсе с неожиданной опечаткой. Но Мириллу всё это прельщало, она и сама не брезговала словарём, хоть и пользовалась им, чтобы сличать вымысел с правдой, а не дёргать слова с потолка.

Вот так почитает несколько глав — и уляжется рябь на душе, и сон подкрадётся — на сей раз мирный, спокойный. Впрочем, советом сестры она тоже воспользуется, примет лаванды с ромашкой. Не побрезгует и валерианой, и даст немного Маркуше, который слушает ночные криминальные сводки по радио и, как водится, начинает волноваться.

А утром со свежей головой отправится в школу.

Экзамены к лету, всё-таки, победили: стало не до литературы. Хотя дни стояли погожие, наполненные солнечным вдохновением, но требовалось усердно заниматься и не отвлекаться, в том числе на мысли о том, что близнецы до сих пор не выбрали, кем они станут в будущем и где намерены продолжать учёбу.

Но это — думы отдельной главы. Пока лишь достаточно упомянуть, что нужная старшая школа и университет сами их отыскали и приняли в свои ряды. На девушек навалилось ещё больше приятных хлопот, связанных с учёбой, новыми друзьями, внеклассной активностью и приключениями. Да-да, приключениями, так что Мирри нашлось, наконец, что рассказать своим будущим читателям. В завуалированной форме: во-первых, учебная деятельность сестёр оказалась сопряжённой с рядом особых тайн, а потому было бы неосмотрительно увлекаться биографическим жанром. Во-вторых, к этому жанру Мирилла не тяготела, в принципе. Сочинять ей понравилось куда больше. Создавать образы своих героев: у многих, конечно, имелись реальные прототипы, но сами герои были весьма самобытны и зачастую своей самобытностью удивляли даже непосредственно автора. Для всех, — для нормальных, — писателей герои — всего лишь марионетки, выражающие волю рассказчика, позволяющие ему высказать свои идеи и мысли, органично располагаясь, как путеводные знаки и указатели, на всех поворотах и перекрёстках сюжета. Если мысль и задачи произведения претерпевают изменения, герои тоже подвергаются безжалостной вивисекции: под скальпель попадают не только их внешний вид, возраст, пол, но и общественное положение, характер, род деятельности, прошлое и даже судьба.

Мирилла так не умела. Несмотря на то, что её рассказы и повести были вымыслом, от первого и до последнего слова, она парадоксально ничего не выдумывала. Все эти люди, все персонажи, локации, события существовали взаправду — в её воображении. Они вспыхивали перед внутренним взором, раскидывались сказочной панорамой, и некоторые были живее самых всамделишных, реальных мест и людей. А потому представлялось невозможным резать этот фантастически истинный мир на лоскуты, сочинять (и, тем более, изменять) биографии, коверкать имена, которые герои сами называли ей с приличествующим тактом, и вообще играть в картонного бога. Мирри бесконечно переписывала слова и фразы, подбирала более ёмкие выражения, но никогда, никогда не меняла сюжет. Это было не в её компетенции. Она писала о том, чего не было — и что, тем не менее, было.

Не всегда этот мир лежал перед ней как на ладони. Он был полон сумрачных мест, личных тайн и секретов. Существовали отдельные уголки, куда никак не удавалось проникнуть, отдельные герои, до последнего не желавшие открывать даже своих имён. С ними было непросто — как, впрочем, бывает непросто и с окружающими людьми. К каждому требовался свой уникальный подход.

Когда сюжет барахлил и замедлялся, как садящаяся батарейка, Мирри организовывала своим героям интервью. Она мысленно приглашала их в гости, поила чаем (чай, как ни странно, они все любили) и расспрашивала о себе. Об их жизни, о прошлом, о взаимоотношениях с домочадцами и сослуживцами. Обо всём понемногу и о том, что было важно для сюжета. Каждый отвечал в свойственной ему манере: одни были общительны и красноречивы, другие ворчали и уклонялись от вовлечения в диалог, третьи норовили сменить тему, четвёртые задавали встречные вопросы. Пятые пытались флиртовать… Чай как таковой тоже позволял им раскрыться с неожиданной стороны: одни пили его с сахаром, другие без. Кому-то нравился чёрный, кому-то зелёный. С бергамотом, ромашковый или фруктовый. Разбавленный в пяти водах или, напротив, терпкий и крепкий, поднявший бы даже мертвеца. Некоторые получали так много удовольствия от этих чаепитий, что не желали потом уходить, и было жаль выпроваживать их, но необходимо: не обитать же ей днём и ночью в фантазиях! Для этого, между прочим, в энциклопедии душевных расстройств существует определённый диагноз.

Имелись также отдельные, именитые гости: профессора, представители знати. Специалисты высшей марки. С ними приходилось особенно нелегко, ведь для автора скользже всего, когда по сюжету герои намного умнее него. Приходится задействовать хитрость, идти на уловки. Избегать подробных описаний, на которых немудрено подвернуть ногу, обнажив свою некомпетентность. Или наращивать опыт, обрастать знаниями — что более энергозатратно и требует времени. Без них сюжет скучен и прост, как тот же трижды заваренный чай, с ними — весьма заковырист и даже опасен. Ради таких описаний (порой не длиннее абзаца) Мирилле приходилось организовывать уже настоящие интервью с реальными специалистами, чтобы вникнуть в тонкости темы.

Но, в общем и целом, труд этот был хоть и тяжек порой, и изматывающ, но весьма, весьма благодарен — и долговечен. Долговечнее даже кино, ведь там творилась своя чехарда: плёнки, носители устаревали, видео портились, кое-что уж нельзя было перезаписать на другое устройство без потери качества. Устаревали и съёмки, и планы, и некогда инновации операторов. А вот поди пересними так, чтобы отдельные новые сцены органично вписались в фильм! Тут уж либо махни рукой, либо снимай что-то новое от начала и до конца. В то время как в книге возможно наново переписать абзацы и главы, добавить парочку свежих, и никто не заподозрит подвох. Об остальном искусстве и говорить не приходится: полотна ветшают, керамика бьётся, одежда изнашивается, мебель тускнеет и покрывается шрамами. Архитектура сыпется извёсткой, изъедается погодными условиями, а также условиями эксплуатации. Театр и цирк существуют исключительно в моменте «здесь и сейчас». Шедевры кулинарии, те вовсе исчезают в один миг: не успеешь даже рта раскрыть. Музыка… — ей повезло чуть больше, как признавала Мирилла. Особенно в благословенный прошлый век, когда её наконец научились записывать и сохранять для потомков. Она хороша ещё тем, что не требует знаний иностранных языков, чтобы быть понятой — независимо от её происхождения. Пожалуй, только она да литература способны без изнуряющих лишних усилий существовать умеренно вечно.

«Особенно если прошли качественную редактуру», — усмехалась она.

Как прекрасно известно, согласно мнению уважающего себя лекаря, здоровых нет — есть недообследованные. Точно так же любому приличному цензору известно, что нет идеальных произведений — есть недоредактированные.

Мирри такую мысль привила Селина, главный редактор университетского вестника. Эта дотошная студентка с жидкими косами цвета лимонного сока так и не удосужилась за все годы учёбы написать ни одной статьи или фельетона, зато безбожно резала, дополняла, а за неимением таковых полномочий просто в пух и прах критиковала чужие работы. Впрочем, отчасти правота была на её стороне; Мирилла вскоре сама оценила заколдованную суть литературы: можно было десять, двадцать, сто раз вычитать текст перед подготовкой к публикации — и всё равно в сто первом прочтении он обнаруживал притаившуюся опечатку, досадный повтор, упущенную возможность лаконичнее и точнее выразить мысль.

Селина была девушкой с непоколебимым лунным лицом, лунными же глазами и удивительной рассеянностью восприятия всего, что относилось к миру подлунному; иными словами, она полностью оправдывала своё имя. Но когда речь шла о литературе и публицистике, её словно подменяли, и мечтательную бледность как рукой снимало. Акула пера — это вовсе не писатель, поэт, журналист… Акул, в данном случае, несколько: корректор, редактор и цензор. Ни один не погнушается оттяпать кусочек от вашего детища, желательно с кровью и с мясом. А Селина без особых хлопот и сожалений взвалила на себя роль всех троих.

Надо признать, у неё было чувство текста: после её безнаркозного вмешательства поруганные пациенты шли на поправку, отличались меткостью фраз, звучным порядком слов, и любая серость сюжета компенсировалась красочностью изложения.

К текстам Мириллы она подступилась с тем же охотничьим блеском в глазах, но обнаружила в них мало простора для правок: автор сама с не меньшей тщательностью редактировала плоды своих трудов. Девушку это приятно порадовало. «Ну наконец-то! — воскликнула она. — В кое-то веки мне довелось почитать хорошего человека». С тех пор они стали близкими подругами. Селина пыталась уговорить Мирри писать статьи для газеты, но к журналистике её таланты оказались мало пригодны. Публицистический слог умеренно сух, краток, информативен. К фигурам речи здесь отношение как к потехе, которой отводится не более получаса в день — ну или не более двух строк на страницу. Существовать и творить в таких жёстких рамках было решительно невозможно, с чем обе охотно согласились. Они чувствовали слова, их ритм, как чувствует парфюмер композицию ароматов, как музыкант — каждую ноту в симфонии. Но если Селина была специалистом более широкого профиля, способным облагородить любой текст — от поэтического до сугубо научного и даже юридического, то Мирилла, которая не просто правила, но творила с нуля, была хороша лишь в своей стихии. Она изредка поставляла вестнику рассказы и повести, над некоторыми из которых девчонки хохотали до упаду, а вместе с ними хохотал и весь кампус. Славное было время — во многом, во многом, не только в литературной работе. И, между прочим, школьная сага о юных элементалистках в стенах университета пережила второе рождение, в основном благодаря… Нет, об этом решительно невозможно говорить как о чём-то отдельном. Только в следующей главе.

А уже позже, много позже, вне рамок этой истории, когда Маркуша взлетел со своей жёрдочки, чтобы больше не касаться земли, когда трамвай укатился в депо на покой, когда рябиновый тупичок, всё-таки, сделали сквозным переулком, проходящим прямо через просторный холл делового центра; когда остался за спиной университет, аспирантура, стажировка в западном полушарии (да-да, вы не ослышались!), когда близнецам пошёл четвёртый десяток, Мирилла перечитала все свои разрозненные пробы пера, карандашей и разноцветных ручек, и только подивилась их незрелости и жалким претензиям на гениальность.

Всё нужно было переписывать. Решительно всё, вплоть до каждого слова.

«И это казалось мне венцом творения? — недоумевала она. — И это публиковала Селина? (ныне, между прочим, главный редактор одного из крупнейших эскатонских издательств) Где были наши глаза!»

Увы, такова цена зрелости и таланта. Чем больше совершенствуешься, тем яснее становятся видны огрехи прежних работ. И когда Мирри это поняла, она перво-наперво ужаснулась тому, какой безвкусицей должны будут показаться ей нынешние тексты, плоды кропотливого труда тридцатилетней Мириллы Ротуэн, когда ей исполнится пятьдесят.

Но ужас вскоре уступил непоколебимой уверенности, что так и должно быть: ведь именно эти чувства являются доказательством и истинным мерилом прогресса.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге