Михайлов, Михайловы и Михайлов

Пролог

Старый Корбут был, пожалуй, самой загадочной фигурой среди всех обитателей садового кооператива на Дураковом Поле. Родом с Молдавской Земли, он давно покинул родные края и осел в коллективных садах, где вёл тихую, незаметную жизнь. Но незаметность эта была обманчивой.

Корбут добился столь высокой степени самосовершенствования, что ему были не страшны ни Макаров, ни Глотов, ни Глобин, ни Жолобов, ни даже Бураго со всей его варварской ордой. Говорили, что древние демоны, проходя мимо его участка, невольно замедляли шаг, а Бураго, ещё будучи при власти, однажды сунулся к калитке Корбута с ревизией и тут же развернулся — что-то в молчании Старого заставило гоблина передумать.

Главным занятием Корбута было созерцание хрустального шара. Он проводил за ним долгие часы, а то и дни напролёт. Что именно он там видел — не знал никто. Сам Корбут на вопросы отвечал односложно или не отвечал вовсе. От постоянного вглядывания в глубины шара он стал совершенно седым — но при этом не дряхлым. Седина его была благородной, движения — скупыми, но точными, а взгляд — острым, несмотря на годы.

Когда-то Корбут занимал одну из квартир в добротных кирпичных чертогах, построенных на месте старой музыкалки. Когда-то там учили детей гаммам и этюдам, но потом музыкалку снесли и возвели чертоги для самых преданных соратников демонов Макарова, Глотова и прочих. Во время постройки эти чертоги могли бы считаться роскошными, а заселяться в них могли только избранные. Корбут был среди них.

Но шло время. Чертоги ветшали, зарастали травой. Демоны уходили — кто на Молдавскую Землю, кто на покой. В опустевших квартирах стали селиться случайные суетные челики. По вечерам шумела большая семья греков Михайловых — кричали дети, гремела посуда, пахло пряностями и жареным мясом. Днём поблизости бойко торговала кондитерская, и запах ванили мешался с запахом пыли от старых стен. Корбут терпел всё это с тем же молчаливым спокойствием, с каким позже будет терпеть суету в садах.

Умер Корбут именно в этих чертогах, и тело его лежало нетленным на балконе целый месяц. Дядя Коля, увидев тело умершего приятеля, сделал страшные глаза и произнёс: «Старый Корбут находится — у-м-м! — в состоянии постоянной смерти. Его убили настоящие сволочи, сегодня!» Челики, услышав это, замерли в ужасе. Но поскольку дядя Коля больше ничего не пояснил, а сам Корбут впоследствии преспокойно восстал из мёртвых, все решили, что это была одна из тех загадочных фраз дяди Коли, которые лучше не пытаться понять до конца.

Как рассказал потом дяде Коле сам Старый Корбут, он действительно перешёл в состояние постоянной смерти и провёл месяц в Нижнем мире, в подводном городе Р'льех. Сам демон Ктулху вручил ему значок Почётного Р'льеховца — тёмно-зелёный, тяжёлый, с буквами КПИВУ на аверсе. Зачем Ктулху это сделал и что значит аббревиатура, Корбут так и не рассказал.

Восстав из мёртвых, Старый Корбут отряхнулся, проветрил балкон и покинул обветшавшие чертоги с их греческой семьёй и кондитерской. Он удалился на покой в свой сад на Дураковом Поле, где и обитал с тех пор — молчаливый, седой и совершенно непоколебимый.

Характер у Старого Корбута был необщительный. Он мог провести в обществе дяди Коли целый вечер и не произнести ни слова, что дядю Колю, впрочем, совершенно устраивало. Они были приятелями. До того самого случая с «постоянной смертью» они часто гуляли вместе, добираясь пешком даже до Пятой Лавки — маршрут неблизкий, но Корбут шагал ровно и размеренно, не выказывая ни усталости, ни желания остановиться.

После воскрешения Корбут стал ещё молчаливее. Он всё так же сидел у хрустального шара, изредка поглядывал в окно на проходящих челиков и качал головой. Значок КПИВУ лежал где-то на полке, среди старых книг и безделушек, и ждал своего часа. Но те, кто знал историю Корбута, понимали: этот седой молчун однажды уже победил смерть, и ни Макаров, ни Ктулху, ни кто-либо иной ему не помеха.

Претензия

После ухода Старого Корбута в сад чертоги, построенные на месте музыкалки, продолжали ветшать. Обслуживала их управляющая компания «Воздвиженская» — по крайней мере, так значилось в платёжках. Иногда, впрочем, компания вдруг называла себя «Нижний Мир Молот», а иногда на документах и вовсе стояла печать ООО «Лыжная база». Челики не углублялись: платёжки приходили, мусор вывозили, свет горел. Остальное — суета.

Но семья греков Михайловых решила, что с них хватит. Подъезд, общий с бывшей квартирой Корбута, обветшал окончательно: штукатурка осыпалась, перила шатались, а на стенах проступали подозрительные разводы. Самый старый из Михайловых, вооружившись ручкой и бумагой, написал претензию в жилищную инспекцию. Ответа не ждали, но комиссия пришла — быстрая, молчаливая, с папками и фонариками. Осмотрели, постановили: ремонту быть. Управляющую компанию обязали привести подъезд в порядок.

Ремонт сделали. Подъезд преобразился: свежая краска, новые перила, чистый пол. Но начальники «Воздвиженской» (она же «Нижний Мир Молот», она же «Лыжная база») затаили злобу. Они не привыкли, чтобы какие-то греки указывали им, что делать. В недрах управляющей компании созрел план мести.

Вскоре Михайловым пришла претензия — на официальном бланке, с печатью и подписью. В ней сообщалось, что семья обязана снести стену, отделяющую их квартиру от подъезда. То есть, по сути, снести часть собственной квартиры. Составлена претензия была в необычном ключе. В середине сухого юридического текста вдруг возникали фразы вроде: «Стена есть лишь иллюзия, порождённая привязанностью к материальному миру», «Препятствие, коим является перегородка, должно быть устранено для достижения пустотности лестничной клетки» и «Настоящее требование проистекает из кармической необходимости и не должно встречать сопротивления, ибо сопротивление лишь продлевает сансару». Подписана претензия была юрисконсультом Лхасовым — это всё, что знали челики.

Согласовал претензию квёлый Михайлов. Это был челик неопределённого возраста, с вечно влажным лбом и потухшим взглядом, который сидел на четвёртом этаже в кабинете без таблички. Никто толком не знал, какую должность он занимает и за что отвечает. Секретарши и бухгалтерши ругались: «Сто раз ему было сказано, что он не имеет права это подписывать!» — но он всё равно подписывал. Ему приносили бумаги, и он ставил подпись не глядя — будь то платёжка, приказ или претензия о сносе стены. Он не вникал, не спорил, не отказывал. Он просто брал ручку, склонялся над листом и выводил свою фамилию — Михайлов, — хотя к грекам Михайловым не имел ни малейшего отношения. Родственником он им не был и вообще не был греком. Просто однофамилец. Но именно его подпись придала претензии официальный вес.

Самый старый из греков Михайловых прочитал бумагу, долго молчал, а потом написал короткий ответ: «Я старый больной челик и ничего не знаю». Ответ отправили. Наступила тревожная пауза. В воздухе повисло ожидание — густое, как запах ванили из кондитерской. Все понимали: это ещё не конец.

Удачная сделка

Один из греков Михайловых, молодой и энергичный челик по имени Костас, не стал сидеть сложа руки. Он знал, что где-то в мире челиков есть люди, способные помочь — нужно только их найти. Посовещавшись со старым Аристидисом Михайловым — почтенным седобородым патриархом семьи, — он решил действовать.

— Сходи к бодрому Михайлову, — сказал старый Аристидис, покачивая головой. — Он хоть и не грек, и не родня нам, но челик хороший. Авось подскажет что-нибудь дельное. А я пока посижу, подумаю. Я старый больной челик, мне вредно волноваться.

Костас отправился к своему приятелю, бодрому Михайлову. Бодрый Михайлов тоже не был ни греком, ни родственником семьи Михайловых. Он возглавлял экспериментальную мастерскую, попасть в которую можно было, только миновав завалы старых приборов, мотков проволоки, осциллографов с потрескавшимися экранами и штативов неизвестного назначения. Сам хозяин мастерской, полноватый, с вечно растрёпанными волосами и очками на макушке, встретил гостя приветливо. Он как раз пробирался между грудами деталей, размахивая паяльником.

— Заходи, заходи! — закричал он. — Ты только посмотри, какой у нас теперь порядок! Наконец-то всё прибрали! Идеально!

Костас огляделся. В углу громоздились три сломанных центрифуги, на верстаке лежала гора транзисторов, а к потолку были примотаны скотчем какие-то схемы. Порядок был весьма условным, но спорить Костас не стал.

— Ты по делу? — спросил бодрый Михайлов, поправляя очки. — Или просто так? А, впрочем, всё равно — у меня спирт есть. Садись, рассказывай.

Он извлёк откуда-то из-под осциллографа бутыль с прозрачной жидкостью, два стакана и разлил. Костас изложил проблему: стена, претензия, кармическая необходимость и пустотность лестничной клетки. Бодрый Михайлов выслушал, кивая.

— Это тебе к юристам надо, — сказал он. — Но не к простым. Есть тут одна контора — «Одно окно» называется. Директор у них — энергичный челик, очень энергичный. Всё решает через одно окно. Правда, окно у него одно, но зато какое! Он тебе любую сделку провернёт. Иди к нему.

На следующий день Костас и старый Аристидис Михайлов вместе отправились в компанию «Одно окно». Аристидис шёл медленно, опираясь на трость и тяжело вздыхая, но от участия в деле не отказывался.

— Я старый больной челик, — повторял он, пока они поднимались по ступеням, — но ради семьи готов потерпеть.

Компания «Одно окно» располагалась в современном здании с позолоченными ручками на дверях. Директор — челик лет тридцати пяти, одетый в тёмный костюм с красным галстуком, с тщательно уложенными волосами и уверенной жестикуляцией — принял их в кабинете, где на стенах висели фотографии самого директора в золочёных рамах, а на столе не было ничего лишнего — только селектор и папка с документами.

— Добрый день, добрый день, — поприветствовал Михайловых директор, широко улыбаясь. — Прекрасная семья. Отличная семья. Большая семья. Я люблю большие семьи. С большими семьями получаются большие сделки.

— У вас проблема со стеной? — спросил он, не дожидаясь ответа греков. — Это не проблема. Это отличная сделка. Мы закажем проект перепланировки, узаконим стену, и никто вам слова не скажет. Поверьте мне, это будет лучшая перепланировка в истории мира челиков. Лучшая. Многие говорят — мы делаем лучшие перепланировки.

— А вы сможете собрать все подписи? — усомнился старый Аристотель, постукивая тростью. — Даже в УК?

Директор усмехнулся и поправил красный галстук.

— Секрет фирмы. Отличная сделка. Будет вам перепланировка.

Прошло несколько недель. Проект перепланировки был готов. Директор «Одного окна» провернул всё именно так, как обещал: подписи были собраны, документы оформлены, стена узаконена. Согласовал проект — по странному совпадению — тот самый квёлый Михайлов с четвёртого этажа, который подмахнул бумагу не глядя. Казалось бы, проблема решена.

Греки Михайловы уже начали забывать о претензии и кармической необходимости. Старый Аристидис даже перестал повторять, что он старый больной челик. Но в мире челиков ничего не заканчивается просто так. В недрах управляющей компании «Воздвиженская» — она же «Нижний Мир Молот», она же «Лыжная база» — что-то снова пришло в движение.

Руэштёрунг

Однажды осенью грека Костаса Михайлова охватило дурное предчувствие. День был серый, ветер гонял по двору жёлтые листья, и в воздухе пахло не то дождём, не то неприятностями. Он вдруг вспомнил, что давно не проверял почтовый ящик. Обычно он не делал этого регулярно — газеты и платёжки накапливались неделями, — но теперь отчего-то забеспокоился.

«Зайду за газетами завтра, — решил он. — Ничего страшного».

На следующий день он открыл ящик и среди кипы рекламных листовок увидел почтовое уведомление. Отправителем значилась УК «Воздвиженская». Сердце у Костаса ёкнуло. Старый Аристидис Михайлов, кряхтя и опираясь на трость, сам вызвался сходить на почту и забрать письмо. Вернулся он мрачнее тучи. Письмо оказалось судебным иском. Управляющая компания требовала признать стену в квартире Михайловых незаконной и обязать их снести её своими силами.

Автором иска значился юрисконсульт Лхасов. Составлен он был, прямо скажем, безграмотно. В нескольких местах вместо адреса Михайловых был напечатан адрес Старого Корбута в садах на Дураковом Поле — видимо, Лхасов торопился и перепутал бумаги. Кроме того, юрисконсульт утверждал, что у него имеется заявление от соседки этажом ниже, которая жаловалась, что греки Михайловы с грохотом перекатывают у себя в квартире по полу чугунные шары. Это явление Лхасов невесть почему назвал «Ruhestörung in der Nähe» и присовокупил, что жильцы дома якобы составили об этом Lärmprotokoll, который он представит лично «в судебное заседание».

Не обошлось и без буддистских аналогий. В середине иска вдруг говорилось: «Подобно тому, как колесо сансары неумолимо вращается, так и чугунные шары, перекатываемые ответчиками, нарушают покой жильцов, ввергая их в пучину страданий». А в заключительной части Лхасов писал: «Кармические последствия незаконной перепланировки столь же неотвратимы, сколь и перерождение в мире голодных духов для тех, кто отказывается снести стену добровольно».

Несколькими днями позже пришло определение от судьи Гжировой с вызовом сторон. В нём подчёркивалось, что до судебного заседания стороны могут заключить сделку. Старый Аристидис невесть почему был назван «Head of Household» — видимо, судья, впечатлившись познаниями юрисконсульта Лхасова в немецком языке, сочла это уместным обозначением почтенного патриарха. Аристидис долго вертел определение в руках, шевелил губами, перечитывая странное словосочетание, а потом только вздохнул и отложил бумагу.

Над семьёй греков Михайловых нависла грозная опасность. Юрисконсульт Лхасов не шутил. Судья Гжирова назначила дату заседания. А чугунные шары, которых никто никогда не видел, продолжали своё воображаемое вращение где-то в глубинах буддистской кармы.

Точка входа

У греков Михайловых была проблема: они никогда раньше не судились. В их большой и шумной семье случались споры — из-за посуды, из-за громкой музыки, из-за того, кто последний выключил свет в коридоре, — но до суда дело не доходило никогда. Теперь же на руках у них был иск с чугунными шарами, буддистскими аналогиями и «лэрмпротоколлем», и нужно было что-то решать.

Старый Аристидис, заядлый любитель бандитских телесериалов, сидел перед телевизором, покашливал и размышлял. Он пересмотрел десятки серий про полицейских, прокуроров и судей и теперь чувствовал себя почти экспертом.

— На суде обычно выступает адвокат, — изрёк он, не отрываясь от экрана. — В сериалах всегда так. Без адвоката никак.

Молодой Костас кивнул и отправился на поиски. Задача была непростая: адвокат должен быть не связан с УК «Воздвиженская», а значит — подальше от Южного Города и Пятой Лавки. После долгих расспросов он наконец вышел на адвокатскую контору № 67 в другом районе. Номер конторы внушал смутную уверенность — в нём чувствовалась какая-то математическая завершённость, хотя Костас и не мог объяснить, какая именно.

В конторе Костаса и Аристидиса встретил адвокат Фома Демарков — солидный челик, хорошо одетый, с аккуратной стрижкой и спокойными, уверенными манерами. Он работал в угловом кабинете, где на стенах висели графики и диаграммы, а на столе стояли три монитора, развёрнутых веером. Демарков просматривал какие-то таблицы и время от времени делал пометки в блокноте.

— Проходите, — сказал он, не поднимая головы. — Я как раз закончил технический анализ.

Греки уселись напротив, и Костас изложил дело. Демарков взял иск, пробежал глазами, хмыкнул. Затем взял определение судьи Гжировой, прочитал внимательнее и снова хмыкнул.

— Интересно, — произнёс он. — Очень интересно.

Методы работы у адвоката Демаркова были своеобразные. Он привык иметь дело с цифрами, вероятностями и хитрыми комбинациями, которые должны были сработать при определённом стечении обстоятельств. Он говорил об иске так, будто это был график котировок: здесь линия идёт вверх — позиция сильная, здесь падает — позиция слабая, а вот тут — точка разворота, где нужно заключать сделку. Он верил в стратегию, которая с виду казалась проигрышной, но при точном расчёте должна была принести неожиданный результат.

— Видите ли, — сказал он, откидываясь в кресле, — ваш истец — юрисконсульт Лхасов — явно увлекается восточной философией. Претензия полна буддистских мотивов. Это можно использовать. Мы ударим их же оружием. Если всё есть иллюзия, то и судебное заседание — иллюзия. Если стена — лишь привязанность к материальному, то зачем приходить в суд и защищать материальное?

Костас слушал скептически. Демарков продолжал:

— Я рекомендую вам не приходить на заседание. Пустота не может явиться в суд. Отсутствие ответчика — это высшая форма процессуальной защиты. Сансара судебных заседаний бесконечна, но тот, кто выходит из колеса явок, обретает нирвану. В трейдинге это называется «стоять в стороне и ждать точку входа». Рынок всегда возвращается. И суд вернётся.

Костас переглянулся со старым Аристидисом. Аристидис долго молчал, потом пожал плечами:

— В сериалах адвокаты всегда говорят что-то такое. Наверно, так и надо.

Михайловы восприняли доводы скептически, но послушались. В конце концов, адвокат Демарков производил впечатление челика, который знает что-то, чего не знают другие. Даже если это «что-то» не работало ни разу.

Ошибка технического анализа

В день заседания Михайловы, следуя совету адвоката Демаркова, в суд не явились. Они сидели дома, пили чай и ждали новостей. Старый Аристидис включил очередную серию бандитского сериала, но смотрел рассеянно — мысли его были далеко.

Заседание прошло без них. Юрисконсульт Лхасов явился лично. Он торопливо прошёл в зал, кивая охранникам и бормоча что-то насчёт кармы. Перед судьёй он держался льстиво, но суетливо, называл её «ваш' честь» и глотал последние гласные.

— Ваш' честь, — частил он, — данная перегородка...

— Какая ещё перегородка? — перебила судья Гжирова, грузная женщина с низким голосом и тяжёлым взглядом. — В иске стена. Вы уж определитесь.

— Перегородка, ваш' честь, — заторопился Лхасов. — Она же стена. В буддизм' нет разницы между стеной и перегородкой, ибо всё есть пустотность...

— Вот именно, — рявкнула судья. — Перегородка не угрожает жильцам. Иск удовлетворён. Следующее дело.

Так, для виду рявкнув на Лхасова, судья Гжирова вынесла заочное решение в пользу управляющей компании. Стену — или перегородку — предписывалось снести. Решение пока не вступило в силу, но времени оставалось в обрез.

Когда весть дошла до адвоката Демаркова, тот сидел мрачнее тучи. Он перебирал бумаги, чертил на листке какие-то графики и время от времени качал головой. Он был уязвлён провалом своей стратегии и к тому же давно мечтал поквитаться с Гжировой — у них были старые счёты, о которых он предпочитал не распространяться.

— Так, — сказал он, собравшись. — Заочное решение можно отменить. Но сначала нейтрализуем судью.

Разбирая бумаги, которые греки принесли с собой на прошлую встречу, Демарков вдруг остановился. Среди старых платёжек и квитанций обнаружились справки о нетрудоспособности старого Аристидиса. Адвокат поднял глаза:

— Гжирова оставила старого больного челика без судебной защиты. Это основание для жалобы в квалификационную коллегию.

Он сел и написал виртуозный текст жалобы — с цитатами из закона, ссылками на прецеденты и подчёркнуто вежливым тоном, сквозь который просвечивала холодная ярость. Затем он написал заявление об отмене заочного решения — столь же виртуозное, с десятком аргументов, каждый из которых бил точно в цель.

— Отнесёте на почту, — сказал он, вручая конверты Михайловым.

Девушка-оператор на почте была совсем молодой, и её каштановые волосы были перевязаны красными ленточками. Ленточки выглядели слишком ярко для почты. Они как будто не принадлежали этому месту, а были принесены из другого, где улицы двигались, асфальт раскрывался, и дети говорили о том, куда ушёл Тёмный Товарищ.

Костас Михайлов почувствовал лёгкий холодок, но решил, что это от сквозняка.

— Два заказных письма, — сказал он. — С описью и уведомлением.

Костас протянул операторше конверты.

— Вот адрес суда. Вот адрес квалификационной коллегии. Отправители — греки Михайловы.

Операторша взяла ручку. Ручка у неё была обычная, но писала слишком быстро. Она заполняла бланки, ставила штампы, клеила какие-то полоски, сверяла что-то на экране и так ловко крутила конверты, что у молодого Михайлова закружилась голова.

— Готово, — сказала операторша.

Аристидис Михайлов прищурился.

— А почему здесь наш адрес в получателях?

— Где? — спросила операторша со зловещей невинностью.

— Вот здесь.

Она посмотрела.

— Это отправитель.

— Нет, это получатель.

— А это получатель.

— Это отправитель.

Костас Михайлов побледнел: адреса были перепутаны.

На письме в суд получателем значились сами Михайловы. На письме в квалификационную коллегию отправителем почему-то оказался суд. В одном месте адрес Гжировой был написан так, будто она жила в квартире Михайловых. В другом — фамилия Михайловы оказалась там, где должна была быть коллегия судей.

— Исправьте! — звенящим голосом сказал Костас Михайлов.

Операторша с красными ленточками посмотрела на него спокойно.

— Уже проведено.

— Как проведено?

— По системе.

— Отмените!

— Систем' не отменяет. Письма сами найдут путь.

Она произнесла это почти без выражения. Последние гласные не исчезали, как у Лхасова, но слова всё равно казались неполными, будто в них не хватало человеческого участия.

В этот момент за спиной Михайловых раздался лёгкий порыв ветра.

— А ну-ка, подвиньтесь!

В помещение вошла Юля Быстрая.

Она вошла так, будто не открывала дверь, а просто оказалась там, где нужно. На ногах у неё были сандалии с крылышками, застёгнутыми идеально. В руках — сумка курьера, которая казалась маленькой, но наверняка могла вместить всё: письма, документы, обед, судьбу и один небольшой холодильник при необходимости.

— Юля! — воскликнули греки Михайловы.

— Потом удивляться будете, — отозвалась она. — Где письма?

Операторша с красными ленточками перестала улыбаться.

— Отправлен' по системе.

— Система подождёт, — сказала Юля Быстрая.

Она перегнулась через стойку с такой скоростью, что никто не успел возразить, выхватила оба конверта, проверила адреса, цокнула языком и стала переклеивать, переписывать, переставлять и переоформлять всё так быстро, что штампы не поспевали за её руками.

— Суд — сюда. Коллегия — сюда. Отправитель — греки Михайловы. Получатель — адресат. Не наоборот. Это даже Глобин бы понял, хотя он иногда заводит автобусы в прошлый вторник.

Операторша поднялась, и на мгновение её глаза показались слишком тёмными.

— Нельзя нарушать порядок пересылк'.

— Это не порядок, — быстро ответила Юля. — Это вредительство.

Она хлопнула по конвертам ладонью. Очередь ахнула.

— Готово, — сказала Юля Быстрая. — Доставлю лично.

Юля подхватила письма, кивнула грекам Михайловым и исчезла.

Она не выбежала с почты и не ушла, а именно исчезла — так, как умеют исчезать только существа скорости, когда у них нет времени объяснять очевидное.

Через час заявление об отмене заочного решения было в суде. Ещё через полчаса жалоба лежала в квалификационной коллегии.

Судья Гжирова, получив уведомление о поступившем заявлении, нахмурилась. Лхасов, узнав о жалобе, впервые за долгое время проглотил не только последнюю гласную, но и целую мысль. Адвокат Демарков в конторе №67 посмотрел на календарь и поставил жирную отметку напротив следующей даты.

— Разворот начался, — сказал он сам себе.

Гжирова и Серебреницкая

Через несколько дней после отправки заветных писем выяснилось, что дело греков Михайловых будет вести другая судья — Серебреницкая. Адвокат Демарков, узнав об этом, удовлетворённо потёр руки: он был уверен, что сработала жалоба в квалификационную коллегию. Гжирову отстранили, и теперь дело попало к судье совершенно иного склада. Серебреницкая слыла женщиной утончённой, с художественным вкусом и нелюбовью к суетливым юристам, глотающим гласные.

На заседание явились юрисконсульт Лхасов, старый грек Аристидис Михайлов и адвокат Демарков. Остальные греки Михайловы — Костас, его братья, сёстры, тётки и племянники — волновались в коридоре. Они перешёптывались, вздыхали и временами прикладывали уши к двери, пытаясь разобрать хоть слово.

Лхасов начал первым. Он встал, упёрся животом в стол и затараторил:

— Ваш' честь, данный процесс есть лишь иллюзия, порождённая кармич'ской обусловленностью. Незаконная перегородк', перечеркнувшая пустотность, не может быть предметом дальнейшего разбирательства, ибо в мире нет ничего постоянного, и любое решение суда — лишь временное явление в колесе сансары...

Серебреницкая слушала, чуть приподняв бровь. Она не перебивала, но взгляд её становился всё более отстранённым.

Когда Лхасов выдохся, поднялся старый Аристидис. Он опирался на трость и выглядел как челик, который многое повидал и ещё больше пересмотрел по телевизору. Он откашлялся и по своему разумению вставил ремарку:

— Называть стену перегородкой — это наущение Лукавого, ваша честь. Я старый больной челик и ничего не знаю, но это я знаю точно.

Демарков удовлетворённо кивнул. Ремарка попала в цель. Серебреницкая слегка улыбнулась и объявила:

— Заочное решение отменяется. Дело будет рассматриваться заново.

В коридоре греки Михайловы выдохнули. Но адвокат Демарков, выйдя из зала, отвёл Аристидиса и Костаса в сторону.

— Нисходящий тренд разворачивается, но этот разворот может оказаться ложным, — озабоченно сказал он. — Теперь нам нужна строительная экспертиза. Проект перепланировки, который сделали в «Одном окне», не годится: спор рассматривается не по жилищному кодексу, а по гражданскому. Нужно заключение эксперта, которое подтвердит, что стена никому не угрожает.

— Где же нам найти такого эксперта? — спросил Костас.

Бодрый Михайлов, к которому снова обратился Костас, не задумываясь порекомендовал экспертную компанию Фараджева.

Фараджев оказался худым пожилым челиком с аккуратной седой бородкой, в круглых очках — эдакий арабский мудрец, сошедший со страниц восточной сказки.

— Стена, уважаемые, — произнёс он, выслушав задачу, — это не просто конструкция. Это граница между мирами. Как песчинка в пустыне, она незаметна, но попробуй её убрать — и бархан поползёт. Мы сделаем экспертизу, — успокоительно добавил он, приложив руку к сердцу.

В назначенный день эксперт прибыл. Им оказался очень молодой челик — почти юноша — с блестящей бионической рукой. Он деловито осмотрел стену, постучал по ней металлическими пальцами, измерил толщину, записал что-то в планшет. Лхасов, который тоже явился на осмотр, просиял:

— О, эта компания мне давно знакома! — зачастил он. — Я их очень уважаю. Директора Сарраджева знаю лично, ваш' честь... то есть не ваш' честь, а просто... отличный челик Сарраджев, отличный...

Эксперт, услышав «Сарраджев», ничего не сказал, но в глазах его промелькнула печаль — глубокая, как Нижний Мир.

Юноша закончил осмотр и уже прощался, но вдруг замер и, легонько раскачиваясь, запел на непонятном языке — тихо, монотонно, словно читал молитву. Слова звучали чуждо, и в них слышалось что-то подводное. Костас поёжился. Но эксперт тут же замолк, улыбнулся, и, пожав Костасу и Лхасову руки, удалился.

Мудрец Фараджев прислал заключение экспертизы через несколько дней. Оно было обнадёживающим: стена никому не угрожает, конструкции не нарушены, чугунных шаров не обнаружено. Греки Михайловы воспряли духом. Но впереди их ждало ещё одно заседание — и кто знает, какие кармические сюрпризы приготовил юрисконсульт Лхасов.

В сумерках

Следующее заседание суда состоялось зимой. За окнами валил снег, а в коридорах суда было темно, холодно и гулко. Юрисконсульт Лхасов явился на заседание с толстой папкой, набитой документами. Папка была цвета «тюркис». Лхасов нервно поглядывал по сторонам и что-то бормотал себе под нос. Адвокат Демарков прибыл в бобровой шубе — солидной, дорогой, с искрящимся мехом. От Михайловых пришёл Костас.

Перед заседанием Фома Демарков дал ответчикам последние наставления. Он посоветовал привести свидетелей, которые подтвердили бы, что стена в квартире Михайловых им нисколько не мешает. Оказалось, что в чертогах, в квартирах этажом выше и этажом ниже греков, прописаны кибермедведи Миша-6 и Миша-7. Они охотно согласились прийти и дать показания. В зал они вошли гуськом, заполнив собой почти всё свободное пространство, и дружно прогудели, что стена им не угрожает и грохот чугунных шаров они никогда не слышали. Судья Серебреницкая проводила их долгим взглядом, но ничего не сказала.

Когда перешли к документам, Демарков немедленно обратил внимание судьи на странность: одни бумаги, представленные Лхасовым, были от имени УК «Воздвиженская», другие — от имени УК «Нижний Мир Молот», а пошлина и вовсе оказалась оплачена ООО «Лыжная база». Серебреницкая листала бумаги, и бровь её поднималась всё выше.

Лхасов попытался перевести спор в буддистскую плоскость. Он заговорил о тщете всего сущего, о пустотности и о том, что любой судебный акт — лишь иллюзия. Демарков, видя, что процесс превращается в обсуждение тщетности бытия, поднялся и попросил судью позвать Костаса Михайлова.

Костас пружинистой походкой вошёл в зал, представился и по собственной инициативе показал судье проект перепланировки — тот самый, с подписью квёлого Михайлова, о котором за долгими разбирательствами все успели забыть. Серебреницкая взяла проект, сравнила его с претензией Лхасова и заметила:

— Позвольте. Квёлый Михайлов подписал два взаимоисключающих документа: претензию о сносе стены и проект, её узаконивающий. И ведь ему много раз было сказано, что он не имел права так делать? Как это понимать?

Лхасов, видя, что проигрывает, начал суетиться. Он зачастил, проглатывая половину слов:

— Ваш' честь, это недоразум... Кармическая ошибк', я сейчас всё объясню... У нас есть заявление соседки, у них там рухе сторунг... ин дэр нахе... и ларм-протокол составлен, всё по формь'... К'тхун фхтагн...

Судья Серебреницкая поморщилась. Демарков, слушая этот поток исковерканных иностранных слов, только скептически качал головой. Бобровая шуба, висевшая на вешалке, мирно поблёскивала в свете ламп.

— Эта перегородка не несущая, ваш' честь! — в отчаянии возопил Лхасов, простирая руки к судье. — Там просто забутовано!

— Забутовано? — переспросила судья. — То есть вы сами признаёте, что конструкция никому не угрожает?

Лхасов открыл рот и закрыл. Возразить было нечего.

Серебреницкая отложила бумаги и объявила: в иске отказать.

Едва закончилось заседание, Лхасов в отчаянии выбежал из зала. Он даже забыл на столе свою толстую папку цвета «тюркис». В коридоре, прижав телефон к уху, он со слезами названивал другу-директору УК:

— Всё пропал'!.. Всё пропал'... Карм' не сработала!.. Й'глуу мглв'нафх...

Он совершенно потерял лицо.

Адвокат Демарков, сам почему-то растроганный, сердечно обнял Костаса Михайлова.

— Отличная сделка, — сказал он, хотя сделки как таковой и не было. — Пожалуй, лучшая моя комбинация.

Он запахнул бобровую шубу и отбыл.

Костас вышел на улицу, сел в такси и набрал номер старого Аристидиса.

— Твоя победил, — облегчённо сообщил он в трубку.

Таксист невозмутимо крутил руль. За окном падал снег, и зелёный сигнал светофора отражался от его бионической руки. Машина тронулась и исчезла в зимних сумерках.

Эпилог

Греки Михайловы, освободившись от судебного гнёта, устроили пирушку во внутреннем дворе чертогов. Повод был более чем достойный: стена устояла, карма очистилась, и можно было наконец жить спокойно. Во дворе расставили длинные столы, застелили их белыми скатертями и уставили блюдами с долмой, пахлавой, оливками и прочей греческой снедью. Всех желающих челиков усаживали за стол, не спрашивая ни имён, ни званий. Играли на греческих дудках — протяжно и весело, так что звуки разносились по всем чертогам.

Но главным событием стало другое: греки собрались открыть камнерезную мастерскую совместно с бодрым Михайловым. Для этого они привезли в чертоги огромную дисковую пилу, водрузив её прямо на крышу своей легковушки. Машина просела, но выдержала. Пила сверкала в лучах зимнего солнца, и Костас с гордостью объяснял собравшимся, что теперь они будут резать мрамор, гранит и вообще всё, что поддаётся резке. Разрешение на открытие мастерской, разумеется, подписал квёлый Михайлов — не глядя, не вникая и не имея на то ни малейших полномочий.

Юрисконсульт Лхасов, проигравший дело и потерявший лицо, постепенно растворился в тщете бытия и канул в лету. Говорили, что он уехал куда-то далеко, где колесо сансары вращается помедленнее, и больше никогда не появлялся в мире челиков. Его толстая папка цвета «тюркис» до сих пор лежит на столе в зале суда — никто из челиков не решается её забрать.

Вечером дядя Коля сидел на лавочке возле «Спутника» и смотрел, как мимо проезжает легковушка греков с огромной пилой на крыше. За рулём сидел Костас, рядом — старый Аристидис с тростью, а с заднего сиденья махали руками многочисленные родственники. Дядя Коля поправил свою меховую шапку и многозначительно заключил:

— У-м-м!.. До́бре.

А в доме на Дураковом Поле Старый Корбут склонился над хрустальным шаром. В глубинах хрусталя что-то мерцало — то ли отблеск далёких звёзд, то ли тени будущих событий. Он видел всё: и судебные споры, и стены, и Рой медведев, и чугунные шары, и пирушки с греческими дудками. Но ничто из этого его не трогало. Он усмехнулся и продолжил созерцание. Всё это было суетой. Истинное — только в шаре.

11.07.2026