Михайло Ломоносов: Роман в стихах

От автора

Закладка:

Виктор Плиев

Михайло Ломоносов

«Ломоносов был великим человеком.

Между Петром I и Екатериной II он один является

самобытным сподвижником просвещения.

Он создал первый университет.

Он, лучше сказать, сам был нашим первым

Университетом.»

Автор выражает огромную признательность Михину Николаю Сергеевичу за неоценимую помощь в издании романа в стихах «Михайло Ломоносов»

Роман в стихах «Михайло Ломоносов» был написан мной двадцать лет назад. Я, кажется, хотел издать его к 280-летию со дня рождения величайшего русского гения, но все время был недоволен текстом романа. Поэтому я просто взял и положил его в ящик стола.

А потом начались невероятные исторические события, которые полностью изменили нашу жизнь. И мою в том числе. Я совсем перестал писать стихи. Увлекся прозой, написал в соавторстве со своим духовным Учителем Валерием Фриевым с десяток книг. В 2006 году был принят в члены союза писателей «Многонациональный Санкт-Петербург».

Но 3 сентября 2008 года я был у памятника «Детям Беслана», расположенного у церкви Успения Пресвятой Богородицы в Санкт-Петербурге на Малой Охте, где проходил митинг осетинского землячества. Это событие так меня потрясло, что через неделю я написал стихотворение «Памяти детям Беслана». Собственно, с этого все и началось. Я понял, что должен попробовать себя в новой ипостаси.

И тут я наткнулся в своем архиве на рукопись романа «Михайло Ломоносов». С волнением раскрыл его и начал править стихи, и октавы зазвучали. Я понял, что у меня открылось второе дыхание. Ощущение легкости, молодости и, наверное, вдохновения не покидало меня до тех пор, пока я не закончил работу над романом. Хотелось бы, чтобы состояние легкости и, надеюсь, удачи как можно дольше нас с вами не покидало, мой дорогой читатель.

Виктор Плиев

19.11.2008 г.

Новое слово о великом ученом

В 2011 году, т. е. совсем скоро, исполнится 300 лет со дня рождения гения Русской земли Михаила Васильевича Ломоносова.

Все мы со школьных лет помним строки Н.А.Некрасова:

Скоро сам узнаешь в школе,Как архангельский мужикПо своей и Божьей волеСтал разумен и велик.

Библиография о М.В. Ломоносове обширна и разнообразна. Весомую лепту в нее внесли и ленинградские (петербургские) писатели. Взять хотя бы для примера изданную в серии ЖЗЛ книгу H.A. Морозова, удостоенную Государственной премии. Упоминали о Ломоносове и питерские поэты.

Однако, не припомнится, чтобы кто-либо взялся за создание развернутого стихотворного романа, наподобие пушкинского “Евгения Онегина”. В свете этого работу Виктора Плиева, состоящую из девяти глав, и изложенную классическими октавами, мы вправе рассматривать как новаторскую. Так и хочется вспомнить пушкинские строки:

Пора! Перо покоя просит.Я девять песен написал.На берег радостный выноситМою ладью девятый вал.

Вся, сравнительно недолгая жизнь великого ученого, полная открытий, драматических коллизий, борьбы за русскую науку, за справедливость предстает перед читателем в интереснейшем стихотворном повествовании. Особенно хороши сцены смелого побега молодого студента из немецкой тюрьмы, эпизоды опытов с электричеством, теплородом, наблюдение планеты Венеры, сцены семейные и отношения с царствующими особами.

Ломоносов был не просто изобретателем, автором книг по химии, металлургии, астрономии, реформатором русского стихосложения – он был, говоря современным языком, частным предпринимателем и художником. Его мозаичная картина “Полтавская баталия” до сих пор украшает вход в Актовый зал в здании Академии наук в Санкт-Петербурге. К сожалению, не все начинания великого ученого продолжились после его кончины.

Книга Виктора Плиева читается легко, с интересом и может служить хорошим материалом, особенно для новых поколений нашей интеллигенции, для гостей нашего города, интересующихся историей науки и литературы.

В заключение хочу привести свое стихотворение на ломоносовскую тему, в дополнение к прекрасному стихотворному роману.

О природе огня

«Что сказать о природе огняПосле Ньютона и Вольтера?Ведь огонь – это тоже, что вера,В то, что ночь невозможна без дня.

Невозможна без воздуха жизнь.А огонь – квинтэссенция жизни.Все частички уносятся ввысь,Столь бесценны при их дешевизне.»

Так, реторты в огне прокалив,Размышлял Ломоносов пытливый,Молча глядя на то, как в заливУплывают льдины шумливы.

Просыпалась в апреле Нева,В первой ласке к граниту прижалась.И Кунсткамеры красной главаВ ясной Невской воде отражалась

Закипал атлантический вал,Воздух Арктики ввысь прорывался.А загадка-огонь бушевал,И в печах и в душе поднимался.

Две стихии менялись на три.Исчезали в России Бироны.Ветер, тронув весенние кроны,Над Невой возжигал фонари.

Штырь железный над крышей клоня.Шла гроза петербургской окрайной.Рихман гиб. Но природа огняОставалась непознанной, тайной.

Вступление

Посвящается 300 – летию со дня рождения величайшего русского гения Михаила Васильевича Ломоносова

В эпохи наивысшего расцветаДала науке каждая странаМехаников, философов, поэтов,Других великих светочей ума.Раскрыв природы многие секреты,Они порой лишались даже сна.Их мысли были так парадоксальны!..А судьбы их, как правило, печальны.

Коперник, написав великий труд,Стал славным сыном польского народа.Чтоб избежать религиозных пут,Он в лапы не спешил попасть Синода.Когда же он пошел в последний путь,Его творенье вышло на свободу,И многие тогда понять смоглиЗакон движенья матушки-Земли.

Декарта прогрессивные идеиВ иезуитов поселили страх.Не верующие, а лиходеи…Еретиков сжигая на кострах,От мрачного невежества балдея,Несли над миром ненависти стяг.Язык его их жалил, как рапира,И между ними не могло быть мира.

А в Англии сверкал умом Ньютон,Живя в глуши, в деревне поэтической.Когда упало яблоко, то онУвидел в этом случай методическийИ, шишку получив, открыл закон,Известный нам по физике классической.Всегда деревня двигала прогресс,И к ней сейчас повышен интерес.

В Италии в эпоху ВозрожденияПисал трактаты тайные да Винчи.Особое имел о мире мнение,В легенду он вошел еще при жизни.Кто из титанов Выше? Тем не менее,Осмыслить Ломоносова сквозь призмуДеяний этих гениев пора.Возьмем задачу эту на Ура!

Наш Ломоносов был таким огромнымСреди ученых мира всех времен,Что замысел мой кажется нескромным.Что делать – перешел я РубиконИ рад, что сверхзадачей я не сломленИ что душа моя горит огнем,Что после колебаний, как и прежде,Ко мне вернулись светлые надежды.

Глава первая

«Человеку на море первое испытание»

Забыта итальянская октава!Глаголы в ней идут за строем стройИ рифмами становятся по праву,И кажутся на первый взгляд игрой.Я воспевал тенистые дубравыЧетверостишьем, но сюжет инойМеня пуститься в сложности заставил,И наступило время высших правил.

Октаве подарил досуг свой ПушкинИ доказал, что всем владеет он.Созданием поэмы о простушкеПоэт блестнул опять своим умом.Октава эта – славная игрушка:Ей можно написать чудесный томО наших нравах, о делах прослойки,Коснувшись даже важной Перестройки.

На Северной Двине есть острова,Которые синеют на просторе.К их красоте не подобрать слова,А рядом Белое сверкает море,Игривое, как говорит молва.Давным-давно суровые поморыОткрыли там богатый рыбой край,Но жизнь помора – далеко не рай.

Там и родился гений наш. КуростровЛежит пятой у славных Холмогор.Он с малолетства полюбил народ свой,Что в рыболовстве сметлив был и спор.Как сын Петра, вдали поднялся ростом,Талантами потряс он царский двор.Но перед тем, как он попал в столицу,Ему пришлось немало потрудиться.

Крестьянка-мать лелеяла его,Заботилась, любила, опекала,И даже поиграть не одного —Со сверстниками только отпускала.Михайло не боялся ничего,А детских игр мальчишке было мало.Все лето проводил он на воде,Где лодьи драил, как отец и дед.

Он в раннем детстве полюбил природу,Зверей повадки знал и разных птиц;Трепещущую рыбу брал охотноОн на руки, чем веселил девиц.Он на снегу читал следы свободноВолков, медведей, зайцев и лисиц,А косачей и глухарей пороюПугал, идя таежною тропою.

Охотники и птицеловы в домК ним заходили в гости и по делу.И выбегал всегда веселым он,Чтоб мех потрогать золотистый белок,Смеясь и важно слушая о том,Как выдру бьют на Пинеге умело.Он в гуще разговоров этих рос,Мужая среди сосен и берез.

Шло время быстро – и подрос пацан:То в ельник знаменитый заходил,То на угор вел всех, как атаман,То к Курополке с удочкой спешил,То речке Холмогорке отдал дань,То по лугам он мчался, что есть сил…Среди просторов двинских благодатныхШли дни его не хуже, чем у знатных.

Василий Ломоносов как хозяинНовоманерный приобрел гукор[1],Когда свод вышел царских указанийНе строить лодьи прежние. С тех порОн следовал указам предписаний,На дело он был тароват и скор,Хоть грамоты не знал со дня рожденья,Зато удачу знал он и везенье.

Он сына начал брать лет десятиНа промыслы опасные морские,Надеясь в нем опору обрести.И, ветры изучив береговые,Сын возмужал на избранном пути.Я домыслы вам не пишу пустые:Об этом и легенды говорят,Которым может каждый доверять.

Какой мальчишка не мечтал тайкомПойти на море Баренцево, чтобыПринять участье в плаванье крутом,Не побоясь Харибды и Циклопа.С мальчишками шло счастье в каждый дом:Они владели смелостью особой;Почти руками мачты не касаясь,Как флюгеры, над палубой вращались.

На Севере дышало все Петром,Что позволяло верить в счастье людям.А как умело управлял рулемПомор лихой, ведя по морю судно.Вы не узнали бы Михайлу в нем.А парус ветер надувал попутный,И, словно птица, их гукор летелК Архангельску, стремителен и смел.

И года не прошло, когда МихайлоАрхангельские верфи посетил,Но шума в них веселого не стало,Не слышно было топоров и пил,На верфях жизни стало очень мало:Никто не напрягал, как прежде, жил,Старели и ветшали мастерские,Настали для рабочих дни лихие.

Но стоило немного по ДвинеПроплыть вдоль чахлых, низких береговИ снова, как легенда, о войнеНапоминала крепость, цепь и ров.Поморы знали о далеком дне,На цепь они глядели вновь и вновь,О подвиге тех дней молились Спасу.Когда-то от врагов Архангельск спас он.

Прошло почти три века с той весны,Но как не вспомнить Дмитрия БорисоваИ Рябова. Вам снились, может, сны,Как гениально Германом описаноСраженье то на берегах Двины.Как много фактов в книге той нанизано,Вплетаясь в интригующий сюжет…Ему бы позавидовал поэт.

Конечно, пишем тоже мы занятно,Хоть никому не удается статьВеликими, как Пушкин, и понятно —Немногие великому подстать.Себя поэту каждому приятноК плеяде этой робко причислять.Но где же грандиозные поэмы,Чтоб в них решались смелые проблемы?

Но я вам обещал вернуться к драме,О ней готов писать и день, и ночь.Клянусь правдивым быть, как на Коране,Правдивость мне во всем должна помочь,Чтоб тема зазвучала, как в романе,Чтоб нам представить вражескую мощь.Так наступали, пушки спрятав, шведы,Стремясь перечеркнуть Петра победы.

Укрыв солдат и пушки на фрегате,(Английский флаг на мачте реял, горд),Пытались шведы ночью, как пираты,Войти в Двину, взяв лоцманов на борт.Хоть шведы обошли почти преграды,Но не прошли – народ поморский тёрт,А лоцманы-то все из русаков —Не надо их держать за дураков.

И стали объяснять тем русским шведы,Что мирными их были корабли,Что здесь стоять нельзя им до рассвета.(Они уже до крепости дошли,Их были подозрительны советы…)Они примеров много привелиПро интересы общие в торговлеВ мануфактуре или рыбной ловле.

Но лоцман русский понял, в чем тут дело,Повел фрегат, чтоб посадить на мель,Вслед за фрегатом яхта тоже села,А лоцман только этого хотел.Душа победой и отвагой пела.Но был печален Рябова удел:Он был расстрелян шведами на месте,Однако, их триумф был неуместен.

На крепости взвился сигнал тревоги,И пушки били дружно без помех,И флагман скоро принял вид убогий,Как будто простоял там целый век.Так отстояли царские чертогиСолдаты двинские. Такой успехПорадовал Петра в его столице:Им поклонились молча царь с царицей.

А что же Рябов, опытнейший лоцман?Он жив остался в схватке роковой,Восход встречая огненного солнца:В грудь ранен был он пулею шальной.И разорвались вековые кольца,Мешавшие вести нам торг морской.И стало чистым ласковое небо,А море гладким, как краюха хлеба.

Свидетелем Михайло был тех лет.Они пересеклись с моим кумиром.И подвиг этот видел он, как свет,Связавший Русь со всем культурным миром.Гукор же, совершая дальний рейд,Шептал волне, как шепчет нежно лира,Спеша с товаром ценным в Соловки,Где всем поморам с Богом быть с руки.

Михайло ускользал всегда с вечерни,Чтоб в сладостной печали побродить,Сверяя мир с открытой мыслью верной,Да лабиринты снова посетить.Три лабиринта щекотали нервы:Причудлив был их строгий вещий вид,Таинственный, как их предназначенье,Сокрытое с начала исчисленья.

Сложили их из гладких валуновДавным-давно – их авторы забыты.Они не выше стриженых кустовИ вереском причудливым покрыты,Кто в них войдет, тот выйдет вскоре вновь,Идя вперед без путеводной нити:Ведь человек построил древний их,Чтоб в них искать присутствие святых.

Напоминал подкову лабиринт,Что был других значительно крупнее,И по нему шел смелый следопыт,Под тяжестью веков чуть-чуть робея;Второй – имел совсем округлый вид,Имел он тупики и был сложнее,А третий на улитку был похож,Иль на спираль, когда в нее войдешь.

Бродил Михайло долго по дорожкам,Понять пытаясь странный их секрет,То приближаясь к центру осторожно,Встречая в нем малиновый рассвет.Но угадать культ веры было сложно,Не очень веря в Бога с юных лет.Хоть вера вносит в жизнь разнообразие,Когда вдруг притупляется фантазия.

Но заходил не только в СоловкиОтец на перегруженном гукоре.Он достигал Мизени вдоль реки,Когда бывал на Баренцевом море,Где в бурных волнах гибли моряки,Где, как у мыса Горн, шумели штормы.Когда ж они вошли в Двину опять,Нашел в горячке сын родную мать.

Она скончалась через девять дней,Остался дом помора без хозяйки.Михайло лишь печалился по ней.Хоть под рукою было все в достатке,Не стало слышно ласковых речей.Отец женился вскоре на крестьянке,Но мачеха недолго прожилаИ, простудившись, тоже померла.

Когда вернулся с промыслов отец,То подыскал себе вдову другую.Сосватали проворно, под венецПошла вдова бедовая, ликуя.Михайло был расстроен тем в конец:Не мог забыть, конечно, мать родную.Такая забрала его печаль,Что всем соседям стало парня жаль.

Неграмотным ходил Михайло в море,Но тяга к знаньям просыпалась в нем,А книжек не хватало, как на горе,В безграмотной России тех времен.С самим собой любил Михайло спорить,Пытливый ум забил в душе ключомИ нужно было грамоте учиться,Чтоб к сочиненьям мудрым приобщиться.

Сперва учил его Иван Шубной,Затем дьячок в архиерейском доме.Учился он с охотою большой,Науки их освоил и запомнил.Дьячок его заверил всей душой,Что знает он псалтырь, а также кромеЧитает без ошибок часослов,А больше знать нельзя – и был таков.

Но знаний тех, конечно, было мало,Хотя среди других он – грамотей:Односельчане обращаться сталиЗа помощью к нему, и без затей,Бумаги сочинял им славный малый.А страсть к Познанью делалась сильней.И он к старообрядцам потянулсяИ в мир их незаметно окунулся.

Культура их достигла высоты,Но оставаясь в рамках схоластических,Она была бедна до тошноты,Хоть на людей влияла так магически.Под переплетом полным красоты,Михайло не нашел идей логических.Как будто ни Коперник, ни НьютонНе говорили прежде ни о чем.

Читая книги в тех монастырях,Все больше убеждался Ломоносов,Что смысл их лишь в путаных словах.Живая мысль полна была вопросов,Она искала выхода, но крахЕго святых исканий выбил грезы.Бунтарский дух возник из ничего,И ум великий Богом стал всего.

Михайло много слышал о Петре,Царь посещал его места родныеИ жил в простой избе, а не в шатре,Вопросы задавая не простые.Что люд живой поднялся при царе:Ценились ум и руки золотые.Царь приближал людей не по чинам,А бороды боярам резал сам.

Казалось, так недавно Петр IС Бажениным здесь сладко пировалНа острове, где посадил он кедрыВ честь кораблей, которые встречал.И Петр стал разумности примером:Ценил простой народ – велик и мал,Дорогу открывал к чинам и званьям,И за границу посылал за знаньем.

Не мог такой великий человекНе пробудить на Севере талантаИ чтоб тому сопутствовал успех.Экзамен царский повышал тем шансы,Кто знанием владел в петровский век,Надменного оставив с носом франта.Михайло знал: давно ему пораОтправиться в заветный град Петра.

«Грамматику» Милетия СмотрицкогоЧитал в глуши далекой и не раз,Он знал и «Арифметику» Магницкого,Которую от мертвой жизни спас.Пылятся эти книги, не пробиться к ним,В квартирах мертвым грузом и сейчас.Тогда такие книги были редки,И наши дорожили ими предки.

Оберегал старик их крепко Дудин,Не подпуская взрослых сыновей.Тут не помог бы даже вещий бубенИ пеньем не помог бы соловей.Да, путь к ним оказался очень труден,Но он стремился к знаньям все сильней.И лишь, когда старик скупой скончался,Он книг тех замечательных дождался.

Читал не раз от корки и до коркиТак книги старика с любовью он,Что приходилось часто на задворкиОт мачехи бежать, покинув дом,Что делал он обычно очень зорко.Но в эти книги он был так влюблен,Что все равно читал в избе, иль в банеМагницкого, Смотрицкого упрямо.

«Учености вратами» их назвалМихайло в златоглавом Петербурге,Где, как да Винчи, гений заблистал,Первопроходцем русской став науки.Мечта звала в неведомую даль!Испытывая творческие муки,Не мог он обойтись без этих книг.Источник светлых знаний видел в них.

Держа в руке Полоцкого «Псалтырь»,О будущем Михайло думать стал.Собрался в дальний путь наш богатырьИ дружбу с Каргопольским завязал.Лишь для друзей прекрасен этот мир —А Каргопольский смел был и удал,К тому же по петровскому велениюВ Парижской обучался академии.

Поскольку не нашлось в столице места,Где немцы пролезали лишь легко…А он был с детства полон русской чести,Стремясь достичь своим умом всегоБез подлости и без коварной лести.И сковырнули с «пирога» его,Направив вновь работать в Холмогоры,Где проживали славные поморы.

В трактире поселился выпускникЕдинственной церковной академииИ на латыни прочитать мог стих,Хоть на стихи Иван не тратил времени:Пить водку, к сожалению, привык,Совет же дал Михайле, словно премию,Что ехать надлежит в Москву ему,Учиться в академии уму.

И стал просить Михайло день за днемОтца, чтоб отпустил его в столицу.Вопрос же этот был уже решен:К помолвке приготовили девицу,Которую не видел даже он,Надеясь, что со свадьбой сын смирится,Что попадет к невесте пылкой в пленИ позабудет о Москве совсем.

Чтоб избежать такого поворота,Михайло вдруг прикинулся больным,И свадьбу отменили неохотно.Он движим был желанием одним,Чтоб вырваться скорее на свободу,Но действовать он стал путем другим,Решив бежать из дома незаметно,И стал готовить тайно документы.

В столице вышел именной указ,Чтоб Академия открыла двериЛишь для детей священников у нас.Михайле не везло, но он, поверьте,Достал все ж паспорт, но – иной указ:Дворян лишь брать учиться… Он все мерыПредпринял, горький получив ответ.Иван ему дал дружеский совет.

Он дал совет сидеть Михайле дома,Коль замысел слагался вкривь и вкось —И, чуть помедлив, вновь к бутылке ромаОн приложился, чтоб утихла злость:«Тебя судить там могут по закону,Ты лучше выпей, раз уж ты мой гость.»Но в несогласье тот потупил очи,Обдумывая бегство лунной ночью.

И Каргопольский стал писать письмоТоварищу, напомнив о Париже.Тот в академии служил давно,А жили под одной в Париже крышей.Письмо-рекомендация, оноЕму как будто диктовалось свыше.Письмо вручил Михайле, хоть не знал,Какой цены был этот капитал.

Но Ломоносов долго колебалсяИ рыбный проводил с тоской обоз…А ночью месяц опустил забрало,Была метель, снег жалил роем ос.К Фоме Шубному быстро он добрался,Стоял в избе морозный запах коз.Не ждал его Фома, но в том ли дело?Стояли холода и жгли метели!

Лик юноши сиял величьем Феба:Решился, невзирая на мороз.Полукафтанье, три рубля и хлебаФома вручил Михайле, как Христос.Обоз ушел, метель сверлила небо,Но у Фомы он счастлив был до слез.Прощаясь, прослезился не на шуткуИ в путь пошел далекий, тяжкий, жуткий.

Шагал Михайло с песнею в душе,Он знал давно свое предназначенье.Кружился снег, мороз трещал уже,А он шагал, как богатырь, в сраженье.На дальнем волки выли рубеже,Но не было в душе его смятенья:Свободою дышала жадно грудьИ не казался страшным дальний путь.

Михайло Ломоносов идет с обозом в Москву

Закладка:

Михайло Ломоносов идет с обозом в Москву

Глава вторая

«Ведь он русский, стало быть ему все под силу.»

Жестокие морозы мне знакомыНе только по рассказам мудрых книг:Родился я почти на Оймяконе,В Усть-Омчуге звучал мой детский крик.Полезно знать таежные законы,На Колыме мы уважали их,Но, как ни уважай законы эти,Иной раз позабудешь все на свете.

И потому нельзя не удивляться,Как гений в ту ненастную метельДогнал обоз: с метелями сражаться,Конечно, может тот, кто очень смел.Среди поморов равным быть в их братствеДля юноши желанный был удел,И он презрел жестокие невзгоды,Чтоб лучшие отдать учебе годы.

Не сразу он добрался до Москвы,Отправившись в столицу в ноябре.Чтоб не морозить в стужу головы,Остался он пожить в монастыре:Монашья страсть поесть – у них в крови,А ели вкусно и на серебре.В тепле жилось уютно им под Богом,Вино всегда с курятиной под боком.

Он от души звонил в колокола,Снискав у православных одобренье.В монастыре не взяли ни рубляС Михайлы за вино и угощенье.Но надо было начинать с нуля:Окрепнуть и продолжить обученье.Когда Михайло понабрался сил,Пойти с обозом дальше он решил.

Москва была стройна и высока.Он ночь проспал в санях в большой тревоге.Проснувшись, он приметил земляка:Знать, не придется обивать пороги!От радости помял его слегка.Пятухин уважал обычай строгий,К себе Михайлу в гости пригласил,Столицу показал, как сторожил.

Михайло поселился у него,В цифирную решив податься школу,Раз было до нее недалеко.Он был доволен сыгранною ролью:Зачислили и только-то всего.И вновь решил испытывать он долю,И вытащить удачи верный фант,Надеясь на везенье и талант.

Не тем пошел, в плечах косая сажень,В глазах его светился ясный ум;Высокий, быстрый, силой русской страшен,Хоть был еще годами очень юн.Он мог стоять, как гренадер, на страже,И весь исполнен был высоких дум.Они полезны очень для монаха,Чтоб страшный суд воспринимать без страха.

Он в академию отнес прошенье,Чтоб разрешили поступить ему.Стал дворянином, скрыв происхожденье,Читателю известно – почему.Архимандрит при встрече с претендентомБыл рад его пытливому уму:Преодолел Михайло все преграды,Ему и в Спасских школах были рады.

Зачислили помора в низший класс,Где занимались робкие мальчишки,Где Посников преподавал как раз Латынь.О нем Михайло был наслышан…Имел тот норов крепкий, как алмаз.Других преподавателей был вышеСвоим аналитическим умом,И потому он жил особняком.

Остался он один учитель светскийИ не желал принять духовный сан.Хотя священники держались вместе,Но он упрямо надевал кафтан.Как видно, это было делом чести:Так много получал душевных ранЗа то, что не скрывал он дух протеста,Цепляясь из последних сил за место.

И с этим очень умным горемыкойСвела Михайлу странная судьба.С ним Посников делился новой книгой,К Познанью страсть ему была люба.Однако, со священнической лигойШла у него упорная борьба.Они его теснили то и делоИ опасались взглядов слишком смелых.

Ему Михайло передал письмо,Которое тепло прочел учитель,Узнав мгновенно, от кого оно.И светлых муз небесный предводитель,К ним заглянул приветливо в окно,И книги осветили их обитель.Хоть голодал Михайло в нищете,Духовной пищей были книги те.

Учить латынь, наверно, было нудно,Влача в тоске холодных келий дниИ на гроши питаясь очень скудно.Они бежали, как из западни,Всё в госпиталь, где хоть учиться трудно,Зато харчами миски там полны.Стал госпиталь за Яузой-рекоюОт голода заманчивой мечтою.

Тот госпиталь Михайло знал, конечно,Ходил туда по праздникам к друзьямИ на Бидлоо-госпиталь беспечноВзирал порой, как первый грубиян.Копался в книгах Ломоносов вечно —Он истину искал по книгам сам,А в госпитале в целях экономииУчиться стал попутно анатомии.

Жить к бурсакам Михайло не пошел.Тому, однако, тоже есть причина:Он жизнь тогда монашескую вел —За книгами (Всю ночь горит лучина).Имел он там друзей, радушный стол,Со скальпелем был дружен, молодчина.У хирургии он стоял основ,Им восхитился б даже Пирогов.

Он проявил блестящие способности,Переведен был за год в третий классИ все ж своим характером особеннымУчителей смущал уже не раз.Так Сеченев на многих был озлобленный,Завистливых, ревнивых, хитрых глазС Михайлы не спускал и ждал момента,Чтоб сковырнуть с улыбкой претендента.

Хоть им доволен был архимандрит,Но в отношеньях с ним – не очень ладно…Он похудел, но был здоров на видИ поражал друзей учебой жадной.К Познанью разыгрался аппетит!Чтоб преподать ему урок наглядный,На их экзамен прибыл Феофан,Среди владык имевший высший сан.

Имел он многочисленных враговИ пребывал в великой грозной силе:Пытал на дыбе сам еретиков,Деяние ж Петра в забытом стилеВоспел в стихах. Однако был суровИ староверам обломал их крылья,Но в этой схоластической тюрьмеДобился Ломоносов реноме.

Гость жестом попросил всех выйти вон,Остался с Ломоносовым одним.Оставив для других суровый тон,Приятную беседу начал с ним.Он спрашивал свободно обо всемИ отвечал ему как будто сынДушевно, откровенно, без опаски,Ни сана не боялся, ни огласки.

За дверью жадно слушал Виноградов,О чем беседа задушевно шла.Что друга ждет – опала иль награда,К чему тропа беседы той вела?..А недруги заране были рады,Они ему желали только зла.Архимандрит, перебирая четки,Готов лизать тирану был подметки.

Когда Михайло вышел, вновь вошлиУчителя с волненьем к Феофану.Они напоминали россыпь тли,А он сидел, раскинувшись, в сутане:Так Жанну д’Арк ведь на костре сожгли!Не обошлось, конечно, без изъяна:Перевели Михайлу в высший классИ в карцер посадили в тот же час.

Москва кипела пробужденной жизнью.На Спасский мост известный книжный торгИ школяров манил со всей Отчизны,И мужиков, познавших книжный толк.Там не было большой дороговизны,А для людей, чей пуст был кошелек,Работала тогда библиотека,Так нужная запросам человека.

Василий Киприянов жил у скал.В библиотеке ведал той делами:До книг людей свободно допускал,Читать могли их целыми часами.Михайло там подолгу пропадал,Где чувствовал себя, как в светлом храме,И возвращался затемно домой,Шагая звездной ночью под луной.

Он видел, как на Сухаревой башнеВдруг загорелся желтый огонек.То Брюс примчался наблюдать отважноЗа звездами на Север и Восток.И суеверным становилось страшно,Как бы «колдун» беду к ним не навлек.Тревогою дышали эти годы,В казну к Бирону хлынули доходы.

И в это время прилетела весть,Что нужен в экспедицию священник,В котором много добрых качеств есть:Ученый, трудолюб и проповедник.Никто не брался в это дело лезть,А Ломоносов угадал мгновенно,Что может ехать хоть на край земли,Где ходят по пустыне «корабли».

Да, ходят корабли и по пустыне,С двумя горбами или же одним,Воды они не просят и поныне,Пейзажем наслаждаются пустым,Колючками питаются сухимиИ нравится житье такое им.И кораблями ласково верблюдовПрозвали наблюдательные люди.

Когда Михайло написал прошеньеО том, что стать священником готов,Кто думал о его происхожденьи,Имел ли в Спасских школах он врагов?Такой титан имел их без сомненья,Но незаметных, словно пауков,А пауки плетут свои тенеты,В которых задыхаются поэты.

Средь пауков был главным ректор Герман,Но для него Михайло был не в счет.А Сеченеву щекотал он нервыС учителем своим почти что год:Тот замечал их каждый шаг неверныйИ не прощал любой неточный ход,Что не мешало быть ему любезнымИ для Синода очень быть полезным.

И Герману напомнил сразу он,Кем Ломоносов прежде им назвался:Дух дворянина ль выветрился в нем,Священника ли сыном оказался?Иль Посников замешан в деле том?Архимандрит хотел пройтись по залу,Но тут решил подумать обо всем:В интригах он был очень искушен.

Подписку взять решил архимандритС Михайлы, поразмыслив больше дня,О том, что тот лишь правду говорит.Он подписал, себя лишая сна,Священник над распиской той сидит,Захлопнулась, как клетка, западня.Но ожидал Михайлу суд не чести,А суд лжецов, творящих суд из мести.

Архимандрит, держа в руке расписку,Решил проверить – кто Михайло, все ж.Так не ответит, скажет пусть под пыткой:Такого великана не проймешь.Михайло и не думал, что так прыткоЗацепится Архимандрит за ложь,А ректор пригрозил ему Синодом,Чтоб выведать, кем был он все же родом.

И кинулся Михайло к Феофану,Который о расписке этой знал.Тот был взбешен его приходом страннымИ бушевал, как огненный металл.Но вдруг замолк и, приглядевшись к парню,Который был прозрачен, как кристалл,Открыл мгновенно истину простую,В душе коварной искренне ликуя:

«Мужик, мужик, ты просто холмогорский, —Воскликнул очень живо Феофан, —Достоин ты, Михайло, славной порки,А я тебе поверил, как профан.Все знаешь ты от корки и до корки,Кто ж научил тебя духовный санПринять внезапно, знаю, что робеешьИ правды всей сказать при мне не смеешь…»

Михайло тут покаялся ему,Но имени не запятнал отца,Друзей своих не выдал никому,Решив на том держаться до конца.Тирану стало больно за страну,И поддержать решил он молодца,В котором так кипела страсть к науке,Что шел легко на голод и на муки.

И пролетело время за беседой,В ней ум опять Михайлы заблистал.Был восхищен епископ, но победуОн в диспуте ему не уступал.Хоть Феофан не требовал ответа,Но взгляд его недобрым был, как сталь.И потому послал без промедленьяМихайлу в Киев продолжать ученье.

Он в Киеве провел учебный год,Где задыхался в мрачных белых стенахГде каждый ученик жил, словно крот,В своем мирке, тускнея постепенно.В изгнанье этом дням потерян счет,Но вырвался Михайло вновь из пленаИ возвратился с радостью в Москву,Чтоб завершить счастливую главу.

Пришло тут из сената предписаньеОт Спасских школ дать двадцать человек,В науках преуспевших. На СобраньиНабрали лишь двенадцать, как на грех.И все-таки Михайло за стараньеПопал в число счастливчиков.Успех Порадовал и Посникова тоже.Такой успех награды был дороже.

Московских бурсаков везли неделюУчиться в Академию наук.Под Новый год они туда поспели:Судьбы замкнулся, наконец-то, круг.Их экономом стал Матиас Фельтон,В их обгцежитье не было прислуг.Приставлен к ним был также Ададуров,Талантами блиставший в Петербурге.

Мечтал давно в петровскую столицуПопасть Михайло, трудный выбрав путь.Но вот приехал он туда учиться,Сбылась мечта, свершился высший суд.Энергией полны, пылали лица,Объединял всех благородный труд:Ученые писали диссертацииПо физике и по фортификации.

Та Академия наук былаВ Европе величайшей без сомнения.Так при Петре Великом шли дела:В столицу приглашали даже гениев,Которых как друзей она ждала.Но царь скончался после наводненияОт злой простуды, не дождавшись дня,Когда торжественно откроется она.

В ней первым президентом БлюментростВеленьем стал самой императрицы.Шумахер пригодился как завхоз.И надо было так тогда случиться,Что президент, оставив высший пост,В Москву уехал. Что же тут рядиться? —Делами начал заправлять прохвост:С учеными Шумахер был не прост.

Он нрав имел беспечного воякиИ вел себя, как тонкий интриган.И участились на собраньях дракиСреди ученых – он мирил их сам,Хоть был при этом первым забиякой.Он всех легко к рукам прибрал, тиран,Спокойно приспособясь к новой власти,В которой пробудились злые страсти.

Когда же в Питер возвратился двор,Шумахер принимал одну царицуВ кунсткамере: не приглашен былКорф, Ни Эйлер, ни Бернулли. Вот так птица,Шумахер вездесущий, с ним не спорь.Хоть Анна повидала в жизни лица,Но и она была поражена,Во что вдруг превратилась вся страна.

И Анна, воцарившись, предаласьПирам, увеселеньям и охоте.На кабана ходила, не боясь,Совсем одна, красуясь в красной кофте,Мушкет направив свой в кабанью пасть,Не дрогнула, в охотничьей заботе —Единым залпом зверя уложить.И матерно ругалась, как мужик.

Но это были все еще цветочки,А ягодки-то ждали впереди.На пытках отбивали людям почки:Чтоб выбить все петровские следы.Ядреная, некрупного росточкаВолынского сжимала на груди.Готовила нечастного для дыбы.Немногие ужиться с ней могли бы.

Из Зимнего дворца, как с бастиона,Стреляла Анна, сердце веселя,Разя живое, позабыв о троне,В народ стреляла, бросив все дела.Ракетами палила – слыша стоны,Она, как роза красная, цвела.И не случайно люди жили в страхе,Боясь окончить дни свои на плахе.

И все ж царица сотворила чудо,Назначив Корфа главным командором.И командор, взглянув на вещи мудро,Писать в сенат прошенье начал скоро,Сенат не долго думал и оттудаВ Москву пришел указ о том, что КорфуПонадобилось двадцать бурсаков.Доставил всех избранников Попов.

Случилось то, о чем мечтал Михайло:Прорвался он в великий Петербург,Учиться здесь на много лучше сталоИ жить при Академии наук.Приобретенных знаний не хватало,И он заполнил книгами досуг,Читая с заразительным азартомКоперника, Ньютона и Декарта.

Ценил Декарта очень высокоВсю жизнь свою Михайло ЛомоносовЗа острый беспокойный ум его,За то, что находил на все вопросыОтветы в сочинениях легко:Он взгляды излагал на вещи просто,В суждениях донельзя был он смел,Пространство мертвым посчитать посмел.

К Познанью мира путь отнюдь не гладок.Как в этом вечном хаосе идейСумел он столько разрешить загадок?Ведь, вникнув в философию сильней,Он в ней открыл и тайники, и клады,И жил в ней, словно в роще соловей.Он шел к Познанью мира постепенно —Оно раскрылось перед ним мгновенно.

Царица продолжала вечный пир.Делиль и Эйлер составляли картыДля атласа: готовилась в СибирьБольшая экспедиция с азартом.Достался ведьме необъятный мир,Который погребен был, как Урарту,Под бременем бироновских страстей,Но дух Петра России был нужней.

Еще никто не знал, что ЛомоносовВновь возродит деяния Петра.Шумахер в нем не чувствовал угрозы,Способностей великого пера.Тот не дерзил, не становился в позуИ верил, что придет его пора.Хоть видел, что творилось в Академии,Но он не тратил на интриги времени.

И вдруг России химик нужен стал:Его, конечно, не сыскали вновь.И Корф в Европу весточку послал,Чтоб Генкель обучил учеников.Но суммой вызвал тот «девятый вал»,Не то, что Христиан, известный – Вольф,Их взявшийся готовить с удовольствием:Ведь он стоял у русских на довольствии.

Вольф был в Европе очень знаменит,Знакомством дорожил с Петром Великим.Та с Петербургом сохранилась нить:Вольф посылал свои ученым книги,И сам готов был юношей учить.Тут вспомнили в столице, что ведь их онБесплатно обучает. Вот презент!И благодарность пишет президент.

О да, Михайло жаден был до знаний,В науках собираясь преуспеть.Он был исполнен дерзостных мечтаний,Ему минуло полных двадцать лет.Он приобщился к мудрым книгам раноИ химию вполне мог одолеть.Но прежде, чем известным стать в столице,Ему бы поучиться за границей.

Он слышал, что должны послать троихУчеников в Германию по морю.Из дюжины – лишь лучшие из нихПоедут, кто со знанием не в ссоре.Вот Петр I в это б дело вникИ речь его сверкала бы задором,Да, у Петра был острый, верный глаз,Но не ошиблись и на этот раз.

Михайло стал, как агнец, Богу мил…Творец как будто внял его желаньямИ мненье Корфа резко изменил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Закладка:

Михайло Ломоносов идет с обозом в Москву

Глава вторая

«Ведь он русский, стало быть ему все под силу.»

Жестокие морозы мне знакомыНе только по рассказам мудрых книг:Родился я почти на Оймяконе,В Усть-Омчуге звучал мой детский крик.Полезно знать таежные законы,На Колыме мы уважали их,Но, как ни уважай законы эти,Иной раз позабудешь все на свете.

И потому нельзя не удивляться,Как гений в ту ненастную метельДогнал обоз: с метелями сражаться,Конечно, может тот, кто очень смел.Среди поморов равным быть в их братствеДля юноши желанный был удел,И он презрел жестокие невзгоды,Чтоб лучшие отдать учебе годы.

Не сразу он добрался до Москвы,Отправившись в столицу в ноябре.Чтоб не морозить в стужу головы,Остался он пожить в монастыре:Монашья страсть поесть – у них в крови,А ели вкусно и на серебре.В тепле жилось уютно им под Богом,Вино всегда с курятиной под боком.

Он от души звонил в колокола,Снискав у православных одобренье.В монастыре не взяли ни рубляС Михайлы за вино и угощенье.Но надо было начинать с нуля:Окрепнуть и продолжить обученье.Когда Михайло понабрался сил,Пойти с обозом дальше он решил.

Москва была стройна и высока.Он ночь проспал в санях в большой тревоге.Проснувшись, он приметил земляка:Знать, не придется обивать пороги!От радости помял его слегка.Пятухин уважал обычай строгий,К себе Михайлу в гости пригласил,Столицу показал, как сторожил.

Михайло поселился у него,В цифирную решив податься школу,Раз было до нее недалеко.Он был доволен сыгранною ролью:Зачислили и только-то всего.И вновь решил испытывать он долю,И вытащить удачи верный фант,Надеясь на везенье и талант.

Не тем пошел, в плечах косая сажень,В глазах его светился ясный ум;Высокий, быстрый, силой русской страшен,Хоть был еще годами очень юн.Он мог стоять, как гренадер, на страже,И весь исполнен был высоких дум.Они полезны очень для монаха,Чтоб страшный суд воспринимать без страха.

Он в академию отнес прошенье,Чтоб разрешили поступить ему.Стал дворянином, скрыв происхожденье,Читателю известно – почему.Архимандрит при встрече с претендентомБыл рад его пытливому уму:Преодолел Михайло все преграды,Ему и в Спасских школах были рады.

Зачислили помора в низший класс,Где занимались робкие мальчишки,Где Посников преподавал как раз Латынь.О нем Михайло был наслышан…Имел тот норов крепкий, как алмаз.Других преподавателей был вышеСвоим аналитическим умом,И потому он жил особняком.

Остался он один учитель светскийИ не желал принять духовный сан.Хотя священники держались вместе,Но он упрямо надевал кафтан.Как видно, это было делом чести:Так много получал душевных ранЗа то, что не скрывал он дух протеста,Цепляясь из последних сил за место.

И с этим очень умным горемыкойСвела Михайлу странная судьба.С ним Посников делился новой книгой,К Познанью страсть ему была люба.Однако, со священнической лигойШла у него упорная борьба.Они его теснили то и делоИ опасались взглядов слишком смелых.

Ему Михайло передал письмо,Которое тепло прочел учитель,Узнав мгновенно, от кого оно.И светлых муз небесный предводитель,К ним заглянул приветливо в окно,И книги осветили их обитель.Хоть голодал Михайло в нищете,Духовной пищей были книги те.

Учить латынь, наверно, было нудно,Влача в тоске холодных келий дниИ на гроши питаясь очень скудно.Они бежали, как из западни,Всё в госпиталь, где хоть учиться трудно,Зато харчами миски там полны.Стал госпиталь за Яузой-рекоюОт голода заманчивой мечтою.

Тот госпиталь Михайло знал, конечно,Ходил туда по праздникам к друзьямИ на Бидлоо-госпиталь беспечноВзирал порой, как первый грубиян.Копался в книгах Ломоносов вечно —Он истину искал по книгам сам,А в госпитале в целях экономииУчиться стал попутно анатомии.

Жить к бурсакам Михайло не пошел.Тому, однако, тоже есть причина:Он жизнь тогда монашескую вел —За книгами (Всю ночь горит лучина).Имел он там друзей, радушный стол,Со скальпелем был дружен, молодчина.У хирургии он стоял основ,Им восхитился б даже Пирогов.

Он проявил блестящие способности,Переведен был за год в третий классИ все ж своим характером особеннымУчителей смущал уже не раз.Так Сеченев на многих был озлобленный,Завистливых, ревнивых, хитрых глазС Михайлы не спускал и ждал момента,Чтоб сковырнуть с улыбкой претендента.

Хоть им доволен был архимандрит,Но в отношеньях с ним – не очень ладно…Он похудел, но был здоров на видИ поражал друзей учебой жадной.К Познанью разыгрался аппетит!Чтоб преподать ему урок наглядный,На их экзамен прибыл Феофан,Среди владык имевший высший сан.

Имел он многочисленных враговИ пребывал в великой грозной силе:Пытал на дыбе сам еретиков,Деяние ж Петра в забытом стилеВоспел в стихах. Однако был суровИ староверам обломал их крылья,Но в этой схоластической тюрьмеДобился Ломоносов реноме.

Гость жестом попросил всех выйти вон,Остался с Ломоносовым одним.Оставив для других суровый тон,Приятную беседу начал с ним.Он спрашивал свободно обо всемИ отвечал ему как будто сынДушевно, откровенно, без опаски,Ни сана не боялся, ни огласки.

За дверью жадно слушал Виноградов,О чем беседа задушевно шла.Что друга ждет – опала иль награда,К чему тропа беседы той вела?..А недруги заране были рады,Они ему желали только зла.Архимандрит, перебирая четки,Готов лизать тирану был подметки.

Когда Михайло вышел, вновь вошлиУчителя с волненьем к Феофану.Они напоминали россыпь тли,А он сидел, раскинувшись, в сутане:Так Жанну д’Арк ведь на костре сожгли!Не обошлось, конечно, без изъяна:Перевели Михайлу в высший классИ в карцер посадили в тот же час.

Москва кипела пробужденной жизнью.На Спасский мост известный книжный торгИ школяров манил со всей Отчизны,И мужиков, познавших книжный толк.Там не было большой дороговизны,А для людей, чей пуст был кошелек,Работала тогда библиотека,Так нужная запросам человека.

Василий Киприянов жил у скал.В библиотеке ведал той делами:До книг людей свободно допускал,Читать могли их целыми часами.Михайло там подолгу пропадал,Где чувствовал себя, как в светлом храме,И возвращался затемно домой,Шагая звездной ночью под луной.

Он видел, как на Сухаревой башнеВдруг загорелся желтый огонек.То Брюс примчался наблюдать отважноЗа звездами на Север и Восток.И суеверным становилось страшно,Как бы «колдун» беду к ним не навлек.Тревогою дышали эти годы,В казну к Бирону хлынули доходы.

И в это время прилетела весть,Что нужен в экспедицию священник,В котором много добрых качеств есть:Ученый, трудолюб и проповедник.Никто не брался в это дело лезть,А Ломоносов угадал мгновенно,Что может ехать хоть на край земли,Где ходят по пустыне «корабли».

Да, ходят корабли и по пустыне,С двумя горбами или же одним,Воды они не просят и поныне,Пейзажем наслаждаются пустым,Колючками питаются сухимиИ нравится житье такое им.И кораблями ласково верблюдовПрозвали наблюдательные люди.

Когда Михайло написал прошеньеО том, что стать священником готов,Кто думал о его происхожденьи,Имел ли в Спасских школах он врагов?Такой титан имел их без сомненья,Но незаметных, словно пауков,А пауки плетут свои тенеты,В которых задыхаются поэты.

Средь пауков был главным ректор Герман,Но для него Михайло был не в счет.А Сеченеву щекотал он нервыС учителем своим почти что год:Тот замечал их каждый шаг неверныйИ не прощал любой неточный ход,Что не мешало быть ему любезнымИ для Синода очень быть полезным.

И Герману напомнил сразу он,Кем Ломоносов прежде им назвался:Дух дворянина ль выветрился в нем,Священника ли сыном оказался?Иль Посников замешан в деле том?Архимандрит хотел пройтись по залу,Но тут решил подумать обо всем:В интригах он был очень искушен.

Подписку взять решил архимандритС Михайлы, поразмыслив больше дня,О том, что тот лишь правду говорит.Он подписал, себя лишая сна,Священник над распиской той сидит,Захлопнулась, как клетка, западня.Но ожидал Михайлу суд не чести,А суд лжецов, творящих суд из мести.

Архимандрит, держа в руке расписку,Решил проверить – кто Михайло, все ж.Так не ответит, скажет пусть под пыткой:Такого великана не проймешь.Михайло и не думал, что так прыткоЗацепится Архимандрит за ложь,А ректор пригрозил ему Синодом,Чтоб выведать, кем был он все же родом.

И кинулся Михайло к Феофану,Который о расписке этой знал.Тот был взбешен его приходом страннымИ бушевал, как огненный металл.Но вдруг замолк и, приглядевшись к парню,Который был прозрачен, как кристалл,Открыл мгновенно истину простую,В душе коварной искренне ликуя:

«Мужик, мужик, ты просто холмогорский, —Воскликнул очень живо Феофан, —Достоин ты, Михайло, славной порки,А я тебе поверил, как профан.Все знаешь ты от корки и до корки,Кто ж научил тебя духовный санПринять внезапно, знаю, что робеешьИ правды всей сказать при мне не смеешь…»

Михайло тут покаялся ему,Но имени не запятнал отца,Друзей своих не выдал никому,Решив на том держаться до конца.Тирану стало больно за страну,И поддержать решил он молодца,В котором так кипела страсть к науке,Что шел легко на голод и на муки.

И пролетело время за беседой,В ней ум опять Михайлы заблистал.Был восхищен епископ, но победуОн в диспуте ему не уступал.Хоть Феофан не требовал ответа,Но взгляд его недобрым был, как сталь.И потому послал без промедленьяМихайлу в Киев продолжать ученье.

Он в Киеве провел учебный год,Где задыхался в мрачных белых стенахГде каждый ученик жил, словно крот,В своем мирке, тускнея постепенно.В изгнанье этом дням потерян счет,Но вырвался Михайло вновь из пленаИ возвратился с радостью в Москву,Чтоб завершить счастливую главу.

Пришло тут из сената предписаньеОт Спасских школ дать двадцать человек,В науках преуспевших. На СобраньиНабрали лишь двенадцать, как на грех.И все-таки Михайло за стараньеПопал в число счастливчиков.Успех Порадовал и Посникова тоже.Такой успех награды был дороже.

Московских бурсаков везли неделюУчиться в Академию наук.Под Новый год они туда поспели:Судьбы замкнулся, наконец-то, круг.Их экономом стал Матиас Фельтон,В их обгцежитье не было прислуг.Приставлен к ним был также Ададуров,Талантами блиставший в Петербурге.

Мечтал давно в петровскую столицуПопасть Михайло, трудный выбрав путь.Но вот приехал он туда учиться,Сбылась мечта, свершился высший суд.Энергией полны, пылали лица,Объединял всех благородный труд:Ученые писали диссертацииПо физике и по фортификации.

Та Академия наук былаВ Европе величайшей без сомнения.Так при Петре Великом шли дела:В столицу приглашали даже гениев,Которых как друзей она ждала.Но царь скончался после наводненияОт злой простуды, не дождавшись дня,Когда торжественно откроется она.

В ней первым президентом БлюментростВеленьем стал самой императрицы.Шумахер пригодился как завхоз.И надо было так тогда случиться,Что президент, оставив высший пост,В Москву уехал. Что же тут рядиться? —Делами начал заправлять прохвост:С учеными Шумахер был не прост.

Он нрав имел беспечного воякиИ вел себя, как тонкий интриган.И участились на собраньях дракиСреди ученых – он мирил их сам,Хоть был при этом первым забиякой.Он всех легко к рукам прибрал, тиран,Спокойно приспособясь к новой власти,В которой пробудились злые страсти.

Когда же в Питер возвратился двор,Шумахер принимал одну царицуВ кунсткамере: не приглашен былКорф, Ни Эйлер, ни Бернулли. Вот так птица,Шумахер вездесущий, с ним не спорь.Хоть Анна повидала в жизни лица,Но и она была поражена,Во что вдруг превратилась вся страна.

И Анна, воцарившись, предаласьПирам, увеселеньям и охоте.На кабана ходила, не боясь,Совсем одна, красуясь в красной кофте,Мушкет направив свой в кабанью пасть,Не дрогнула, в охотничьей заботе —Единым залпом зверя уложить.И матерно ругалась, как мужик.

Но это были все еще цветочки,А ягодки-то ждали впереди.На пытках отбивали людям почки:Чтоб выбить все петровские следы.Ядреная, некрупного росточкаВолынского сжимала на груди.Готовила нечастного для дыбы.Немногие ужиться с ней могли бы.

Из Зимнего дворца, как с бастиона,Стреляла Анна, сердце веселя,Разя живое, позабыв о троне,В народ стреляла, бросив все дела.Ракетами палила – слыша стоны,Она, как роза красная, цвела.И не случайно люди жили в страхе,Боясь окончить дни свои на плахе.

И все ж царица сотворила чудо,Назначив Корфа главным командором.И командор, взглянув на вещи мудро,Писать в сенат прошенье начал скоро,Сенат не долго думал и оттудаВ Москву пришел указ о том, что КорфуПонадобилось двадцать бурсаков.Доставил всех избранников Попов.

Случилось то, о чем мечтал Михайло:Прорвался он в великий Петербург,Учиться здесь на много лучше сталоИ жить при Академии наук.Приобретенных знаний не хватало,И он заполнил книгами досуг,Читая с заразительным азартомКоперника, Ньютона и Декарта.

Ценил Декарта очень высокоВсю жизнь свою Михайло ЛомоносовЗа острый беспокойный ум его,За то, что находил на все вопросыОтветы в сочинениях легко:Он взгляды излагал на вещи просто,В суждениях донельзя был он смел,Пространство мертвым посчитать посмел.

К Познанью мира путь отнюдь не гладок.Как в этом вечном хаосе идейСумел он столько разрешить загадок?Ведь, вникнув в философию сильней,Он в ней открыл и тайники, и клады,И жил в ней, словно в роще соловей.Он шел к Познанью мира постепенно —Оно раскрылось перед ним мгновенно.

Царица продолжала вечный пир.Делиль и Эйлер составляли картыДля атласа: готовилась в СибирьБольшая экспедиция с азартом.Достался ведьме необъятный мир,Который погребен был, как Урарту,Под бременем бироновских страстей,Но дух Петра России был нужней.

Еще никто не знал, что ЛомоносовВновь возродит деяния Петра.Шумахер в нем не чувствовал угрозы,Способностей великого пера.Тот не дерзил, не становился в позуИ верил, что придет его пора.Хоть видел, что творилось в Академии,Но он не тратил на интриги времени.

И вдруг России химик нужен стал:Его, конечно, не сыскали вновь.И Корф в Европу весточку послал,Чтоб Генкель обучил учеников.Но суммой вызвал тот «девятый вал»,Не то, что Христиан, известный – Вольф,Их взявшийся готовить с удовольствием:Ведь он стоял у русских на довольствии.

Вольф был в Европе очень знаменит,Знакомством дорожил с Петром Великим.Та с Петербургом сохранилась нить:Вольф посылал свои ученым книги,И сам готов был юношей учить.Тут вспомнили в столице, что ведь их онБесплатно обучает. Вот презент!И благодарность пишет президент.

О да, Михайло жаден был до знаний,В науках собираясь преуспеть.Он был исполнен дерзостных мечтаний,Ему минуло полных двадцать лет.Он приобщился к мудрым книгам раноИ химию вполне мог одолеть.Но прежде, чем известным стать в столице,Ему бы поучиться за границей.

Он слышал, что должны послать троихУчеников в Германию по морю.Из дюжины – лишь лучшие из нихПоедут, кто со знанием не в ссоре.Вот Петр I в это б дело вникИ речь его сверкала бы задором,Да, у Петра был острый, верный глаз,Но не ошиблись и на этот раз.

Михайло стал, как агнец, Богу мил…Творец как будто внял его желаньямИ мненье Корфа резко изменил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Закладка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

1

Гукор – морское и речное парусное судно, строить их на Севере стали по Указу Петра I, как более совершенные.

Закладка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Примечания

1

Гукор – морское и речное парусное судно, строить их на Севере стали по Указу Петра I, как более совершенные.

Закладка:

Примечания

1

Гукор – морское и речное парусное судно, строить их на Севере стали по Указу Петра I, как более совершенные.