Михаил Терещенко

Глава 1

Михаил Терещенко

Списано из сна

Геологическому

управлению СССР

от Федора Знаменского

Обращение

Прошу выслать геологов на разведку реки Третьянов, так как в её песках мною была обнаружены золотые самородки.

17.06.1934

Ф.А. Знаменский

Глава 1. Прогулка в управление

– Коля! Коля! Николай! – тормошит Михаил Колю. – Подымайся, кому говорят! –дёрнул он тулуп, в который укутался мальчик.

– Встаю, деда, встаю! – сквозь сон ответил Коля.

– То-то же! – по-доброму ухмыляясь сказал Михаил.

Михаил подошёл к русской печи и начал её растапливать.

– Сегодня надо сходить ручьи прокопать и дров заготовить, – протянул Михаил.

– Рано ещё деда, земля мёрзлая, – сквозь сон отвечал Коля.

Михаил молча разглядывал разгорающийся огонёк в печи. «А ведь и правда рано ещё, лопату не воткнуть» – думал про себя Михаил.

– Деда, а когда я на промывку с тобой пойду? – спросил мальчик, вставая с кровати.

– Мал ты ещё, река ледяная, горная. Забыл, как после того в постели валялся? – Михаил покосился на Колю.

– Ладно деда, понял, понял, – с грустью в голосе сказал мальчик.

Дом у Михаила Анатольевича Терещенко был наиболее прост и непригляден: деревянный сруб с окнами, полом и крышей, русской печью, старым самоваром, по слухам из которого пили ещё зажиточные бояре, массивный стол из доброго дуба, да две скамьи из того же дуба. Ещё была кровать у стены, на которой спал Коля. Печь для мальчика была слишком жаркой. Икон не было, Михал Анатольевич на этот счёт приговаривал: «У старателя да всех промысловых, только Тайга в боги записана: она и накормит, и пригреет, да и накажет, если наглеть будешь».

Помимо дома было в хозяйстве ещё еле живых куриц счётом за 3, да петух – кости с гребнем. Так же была собака Лушка, щенком попавшая во двор к Михаилу от Клавдии Петровны с приговором: «Чтобы скучно не было».

А что Николай? Николай сам был мальчишкой пришлым ещё когда деревню только строили. По рассказам Горбунова родители мальчика партизанили в войну: отец сквозь чащу проводил, мать продукты хоронила. Как-то тот лес накрыло бомбой – отец в чаще лежит, а мать, с горя, на патруль с топором кинулась – пули ей хватило.

Только вот, как Коля на приисках у нас появился, всё равно не понятно. В тот день Михаил шлихи домывал, смотрит – мальчонка, русый, глаза страхом залиты, худой, как скелет, стоит, но не подходит. Тогда Михаил из рюкзака-то краюшку достал и Коле протянул, так и познакомились. А когда комиссар, прознав о Коле, решал, что с ним делать, Михаилсказал, что ему, как раз, руки ещё нужны. Коля был серьёзный малый, шалить не любил, трудился исправно, хотя по-другому просто не выжить.

Михаил вышел во двор, где к нему подбежал Лушка:

– Ну, здаров, Лукьян Тимофеевич, – ласково глядя на Лушку, сказал Михаил.

– Я до управления, смотри за печью, да наказы выполни. Слыхал? – сказал Михаил в темноту позади себя.

– Не забуду, деда! – отозвалась темнота дома.

Стоило Михаилу выйти за калитку, как его поприветствовал идущий мимо такой же старатель:

– В управление, Михал Анатольевич?

– Да, родной! И ты туда? – спросил Михаил.

– Я перевестись хочу, говорят в Иркутски новые россыпи начинают копать, – ответил старатель и жестом позвал Михаила с собой.

– А хозяйство, как же? – спросил Михаил, настигнув собеседника.

– Какое там хозяйство? Горбунов давно на мой дом заглядывается! Зачем он ему, не понятно, – с грустью сказал собеседник.

– Эво, как, – понимающе кивнул Михаил.

Много о чём говорили они пока шли до управления, что в конце одной улицы Старателей, которая, по совместительству, и телеграф, и гастроном, и деревенский клуб. Внутри же всё было по инструкции: плакаты с таким оттенком красного, который указан в указе, от указа, в дополнение к указу, указанному в указе за номером 35; двери все открывались согласно указу о указе, о технике безопасности, то есть в обе стороны, чтобы, если случиться пожар в проходной, беспрепятственно зайти в любое помещение с окнами и эвакуироваться через них же, или же, если пожар случиться в одном и кабинетов, беспрепятственно покинуть помещение через проходную.

Но комиссар Горбунов все же, в первую очередь, был человеком, поэтому он сначала поступал, как человек, а уж потом, как требовала инструкция. Михаил неспешно постучал в кабинет Горбунова и, получив разрешение войти, спокойно открыл дверь, откуда, как бураном покатил басистый голос комиссара:

– Михал Анатольевич! Я как раз к тебе собирался!

– Зачам эт?

Горбунов хотел было начать говорить, но в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Горбунов.

– Свои, – ответили из-за двери.

– Тогда входи, – протяжно сказал комиссар.

В кабинет вошёл худощавого сложения молодой человек лет 25 и поздоровался с Горбуновым:

– О, куда ты пропал? Вместе же в управление заходили, – спросил Михаил.

– Я в гастроном свернул, хлеба хотел взять, а не привезли ещё, – ответил старатель.

– Ну зачем пришёл-то? – спросил комиссар.

– Перевод просить, – ответил мужик.

– Куда? – с удивлением спросил комиссар.

– В Иркутск! – гордо ответил мужик.

– А тут кто будет мыть? – с грозным взглядом спросил Горбунов.

– Да уж найдётся кто, – с обидой сказал мужик.

– А вот и не переведу я тебя, сезон скоро начинается, геологи приедут, – сказал Горбунов, постепенно снижая тон.

– Так апрель же ещё, зачем так рано сезон начинать, реки ещё в полную силу не вошли, – вмешался Михаил.

– Знаю, Михал Анатольевич, не первый год работаю, – виновато сказал Горбунов.

– Ещё поди новых геологов пришлют, – задумавшись сказал Михаил.

Глава 2. Лёд тронулся

Утро. Солнце пробиралось сквозь еловые веточки, согревая на них снег, идя всё выше и выше, по-весеннему улыбаясь и начиная новый день. Лёд, почуяв скорую свою погибель, пытался убежать в тень, чтобы своими глазами увидеть лето, но он так хорошо зацепился зимой за берега, что пока это было невозможно. Но вот ощутив, что сможет спасти хоть что-то, Лёд тронулся.

И Звук, как бураном, устремился в Третьяновку. Там он заглядывал в каждый дом, в каждое ухо, донося одну простую мысль: «Лёд тронулся, скоро начинается сезон».

Михаила и Колю Звук застал за рубкой дров. «Вот козырёк городской! Как в воду глядел!» - выругался про себя Михаил. В Третьяновке день, когда начинается ледоход, всегда являлся негласным знаком нового сезона, то есть в этот день вся деревня начинала готовиться к полевому сезону: из сараев доставались, мылись и ремонтировались лотки, чистился снег с крыш, проверялись семена на посадку. День обещал быть спокойным, но ближе к вечеру к дому Михаила подошёл мальчишка:

– Коля, пошли на собрание через окно поглядим! – крикнул тот.

– Не, я помогаю, мне некогда! – ответил Коля.

– Какое ещё собрание?! – недоумённо крикнул Михаил.

– Пойдём, Михал Анатольевич, говорят Горбунов телеграмму из города получил, один за одним вся деревня узнала и теперь в управлении собирается, – сказал старатель.

– Я тогда пошёл! Коля доделывай и приходи следом, – сказал Михаил и шагнул за калитку.

Актовый зал управления гудел. Гул сменился на секунду приветственным охом, когда Михаил вошел в зал, где присутствовало всё работающее население деревни. Те, кто помоложе наблюдали либо в щели двери, либо с улицы в окошки. Гул стоял до тех пор, пока в зал не вошёл Горбунов с красной папкой, в которой он обычно носил самые важные документы. Поднявшись на сцену, он начал свой доклад:

– Товарищи, Третьяновцы! Сегодня с города пришла следующая телеграмма! В ней говорится, что в этом году для нужд нашей Родины сезон необходимо начать гораздо раньше, чем обычно. Так же в телеграмме расписан прогноз синоптиков о том, что важный для нас день ледохода начнётся со дня надень! – спокойным тоном произнёс он.

– Голова ты садовая, ты утром не слышал что ль ?- крикнул кто-то из зала – ледоход с утра идёт!

– Телеграмма отправлена два дня назад, и, как вы заметили, пришла она вовремя, – всё тем же спокойным тоном ответил Горбунов.

– А с геологами что? Новых пришлют? – спросили из другой части зала.

Но не успел Горбунов открыть рот, как в зал вбежал молодой парень и крикнул: «Геологи приехали, но застряли! Братцы, айда выручать!». Следующие 10 минут актовый зал походил на воронку, в которую насыпали гальки: все неспешно выходили, попутно укутываясь и одеваясь.

Геологи застряли в километре от деревни. У Третьяновки было 2 трактора, подаренных Городом за успешное выполнение прошлогоднего плана. Трактора дали, а соляры не дали, поэтому эти гордые звери стояли и ничем помочь не могли. Поскольку геологи застревали у деревни каждый год, способ вытягивания самоходок был отработан. С высоты от деревни до самоходки вытянулась вереница деревенских с брёвнами, как если бы брёвна сплавляли по очень узкому ручью. Тянули, подкладывали. Вылезти самоходка своим ходом не могла. Ну что поделать, взяли вещи, геологов и пошли в деревню: та же вереница, только с продуктами, инструментами и небольшими радостями Города. Поскольку время было позднее и барак для геологов был ещё не готов, их очень быстро расселили по домам к старателям, где они будут жить до первой грязи. К Михаилу подселили главного геолога Ермолова.

В ту ночь деревня долго не засыпала, ведь люди приехали новые, непонятные, незнамшие. Долго тогда Коля расспрашивал Ермолова обо всём: о песках, о геологии, о Городе, об университете, и что в Городе у людей лампочки горят, и что в Городе магазин, как 3 наших управления, а то и больше. Приметив за Колей дрёму, Михаил отправил его спать, а сам продолжил его дело. Только расспрашивал он больше про россыпи и что в этом году планируется сделать.

– Дело такое, Михал Анатольевич, – сказал Ермолов. – Город хочет увеличить объёмы добычи на вашей реке и я, начитавшись отчётов предшественников, могу лишь сказать, что в верховьях должна быть большая россыпь, парус которой сносит водой сюда.

– Хм, в верховья ещё никто не ходил, опасно там, ещё первые поселенцы там пропадали, руководство ходить запретило, но и разбираться не стало, – сказал Михаил.

– Значит мы с тобой этим и займёмся, – подытожил Ермолов.

– Куда? Мне-то уже хватит по речкам бегать! Вон у нас новых подмастерьев берут. Из них и выбирай, а мне дай спокойно доработать свои годы, – с печальным лицом сказал Михаил.

– Вот поэтому я беру именно тебя! Ты дольше всякого работаешь на этих приисках, ты знаешь в каком песке золота больше. У нас знания того, что там в верховьях нет. И если я полезу туда, то только с тобой, – выпалил Ермолов.

– Значит с собой мы берём промысловика. Но мне, что-то, эта идея не особо нравится, – сказал Михаил и ушёл спать.

Ермолов ещё долго сидел у окна и работал с картой, пока горела свечка. На этом и закончилась эта ночь, один за одним вся деревня укуталась в лунное одеяло.

– Ну как ты сегодня выступил? – спросила Клавдия Петровна своего мужа Горубнова.

– Не успел даже дочитать, геологи появились неожиданно, – бубня говорил муж.

– А я её дочитала. В конце говорилось, что геологи выезжают в день отправления телеграммы и то, что нам надо всё для них подготовить, – нарицательно сказала Клавдия

– Ага! Как же успели бы мы? Ничего, теперь все вместе барак и достроим, – говорил Горбунов постепенно засыпая.

Клавдия Петровна ещё сидела за столом, подготавливаясь к огородному сезону, бумаг было много, а ребячий колхоз должен быть готов к первой грязи.

Глава 3. Барак и первая грязь

Пошёл ещё один этап жизни деревни Третьяновка. Барак, предназначенный для геологов, стоял неподалёку от управления и представлял собой одноэтажную деревянную коробку, с парочкой дверей и окнами. Внутри пространство делилось на три зоны: в главном зале располагались кровати с панцирной сеткой и одним большим монолитным столом, стоящим по середине, к залу примыкала кухня и баня. Поскольку барак был рассчитан на пребывание с поздней весны до ранней осени и на зиму, как правило, должен был опечатываться, но, по случайности, этого в последний сезон сделано не было и всю зиму тут хозяйничал ветер. По указу Горбунова барак надо было почистить и поремонтировать, но, по занятости и ожиданию старой партии геологов, делать этого не стали.

Зато сейчас, все дружно чинили, всё, что успело сломаться, утепляли, чем попало, раскладывали вещи. Ермолов решил остаться у Михаила. «Так спокойней мне будет», – любил поговаривать он.

Геологи последовали его примеру, и, как оказалось, не зря. Барак развалился, то ли от гнили, то ли от халтуры тех бичей, что его городили, разбираться, как всегда, не стали. Остатки от барака распилили на дрова.

– Напишем в Город, пусть новый нам отстраивают, – донеслась фраза Ермолова из кабинета Горбунова.

– Родной, я знаю этот Город, – нарицательно сказал Горбунов.

Дальше потянулся спокойный месяц, до дня первой грязи. День первой грязи, который знаменовался началом полевого сезона. Старателей в поля провожали все, кто оставался, в основном дети. Но они без дела не сидели, их Клавдия Петровна организовывала в ребячий колхоз: разбивала на бригады, назначала главных, про них мы ещё заикнёмся. Порядок дня был такой: утром старателей провожала семья, если такая есть, затем вся толпа стекалась к въезду в деревню, где более опытные старатели набирали себе молодняк старше 18, для обучения их основам старательского промысла.

Поскольку предыдущий ученик Михаила был отправлен учиться в Город, в этом году ему предстояло выбрать себе нового. Делалось по традиции это так: юноши в день грязи танцевали вальс перед старателями, по неведомой причине считалось, что как юноша танцует вальс, так он и будет плясать с лотком. На сцене танцевало три пары: Микола, сын попа, Юра, сын пекаря, и Максим, беспризорник. Каждый кружился в танце по-своему, и Михаил внимательно размышлял о каждом из них:

Микола, был худощавым и высоким, белокурым парнем, рост позволял ему без особо труда вести свою партнёршу, выписывая круги на сцене. Он попал в Третьяновку, когда его отца – любимого и уважаемого попа, расстреляли неизвестные, то ли свои, то ли чужие. Родня побоялась участи отца Миколы, поэтому мальчика брать отказались, но вот вспомнили о Третьяновке, где трудился деверь в пятом колене и тридцать девятом умении троюродный племянник, двоюродной сестры, брата мужа, сестры тёщи, свекрови прабабушки, крёстной бабушки и постоянно пьющего дяди, закодированного тётей и принятой в церковь по партийному билету с росписью главного завхоза по воспитательной работе. Микола, конечно, власть за глаза не любил, а вот работу любил, всё что не просили - делал, помогал. Теперь пришёл его час выйти в поля и мыть золото, для государства, которое убило его отца.

Рядом с парой Миколы пытался не упасть Юрий. Выучить танец ему не хватило времени, поэтому зубы его партнёрши сжимались каждые два шага, от боли и от мата, что рвался из её молодых губ. Юра единственный из ребят, кто родился в Третьяновке, отец работал, поначалу, пекарем, лишь потом перейдя на старателя. Это решение было принято Горуновым, а точнее - Городом, а Горбуновым озвучено: «Хлеб вам возят каждый день, так что пекарь переучивается на старателя». И как это часто бывает хлеб возили, но, поначалу, – видимо Тайге всё-таки был более приятен запах из пекарни, чем дым от самоходки, но было поздно, – пекарни уже не стало. Отец теперь обычный старатель, но и про своё умение он не забыл – хлеб он печёт лишь на праздники. Юру отец пекарному мастерству не учил – надеялся, что в Город его отправит, на жизнь хорошую, а сам тут останется. Но Тайге новые лица всегда почёт! Юру потянуло на промысел старателя. Отец перечить не стал, хотя очень хотел.

И последней парой крутился Максим – беспризорник. В Третьяновку он попал из детского дома. Родителей он никогда не знал и не видел. Остальные детдомовцы любили над ним подшучивать о том, что его волки подбросили, на что получали в ответ кулаком. Насмешки быстро утихли. В один день на пороге детдома появился усатый мужчина с небольшим горбом. Он поздоровался с Максимом и предложил поговорить.

– Да не о чём, тут разговаривать, – дутым голосом говорил Максим. – Они сами на меня полезли, вот и получили.

– Я хочу забрать тебя жить в деревню Третьяновка, на золотые россыпи, – сказал мужчина.

– Куда? – глаза Максима стали круглыми, – На золото? Как настоящий геолог? Я много о них слышал! – голос выражал уверенность в сказанном.

– Да на золото, а вот геологом-ли это ещё мы узнаем, – проговорил мужчина – Так ты согласен ехать со мной? Мы подселим тебя в семью, будешь им как родной.

Максим согласился.

Музыка тем временем остановилась, и Михаилу предстояло сделать свой выбор. Но он решил, что одному ему будет гораздо спокойней. Ребят забрали другие старатели.

Завершение дня первой грязи ознаменовалось массовым выходом старателей и геологов в сторону базы. Вереница проходила мимо так и не вытащенной самоходки, уходя всё дальше и дальше в надвигающийся вечер. Михаил на прощание взглянул на Третьяновку, ему казалось, что всё прожитое и пережитое привело его к этому моменту, что бы именно сейчас он мог с таким упоением смотреть на деревню, что пропитала его старательский дух до костей. Он знал, что ему есть за чем возвращаться и есть для чего работать: Луке на кусок свинины к новому году, Коле на новые книжки, на новый самовар и так далее. Дальше дорога лежала до базы.

Глава 4. Дорога

Дорога до базы была протяжённостью около десять километров. Из деревни выходили с тем расчётом, чтобы в первых сумерках уже расположиться на базе. Десять километров делились на три примерно равных части: «сухостёп», «медвежатник» и «катайка». «Сухостёп» проходил по густой тайге с небольшими подъёмами, назван был так из-за того, что на всём участке не было ни одного пригодного ключа. «Медвежатник» проходил по медвежьим тропам и встретить косолапого и не одного за раз было тут обычным делом. А «катайка» был одним затяжным подъёмом, получившим своё название из-за того, что этот участок сложен глиной, которую очень хорошо размывает водой, образуя одну большую горку.

Опять же, опыт старателей остерегал молодых геологов от глупостей, но притормаживал весь стяг.

Из полевого дневника Ермолова: «Участок названый старателями «сухостёп» сложен карбонатными породами, по данным гидрогеологов в этом месте должны иметь место ключи, но по рассказам местных, Тайга решила не поить тут водой людей, что бы люди злые далеко в лес не уходили, а тут разворачивались. Моя версия – карст. На участке есть впадины, которые могут быть входами в пещеры, но я тут не за этим.

Первый участок прошли. Впереди «медвежатник» и с нами идут конвоем охотники, которые будут снабжать провиантом, помимо того, что мы несём. Несколько раз на участке слышал отдалённые рыки, в ответ на них охотники взрывали шумовой заряд для отпугивания медведя. В целом, если не считать перепуганных геологов, «медвежатник» мы прошли.

Осталась только «Катайка». Старатели вооружились шестами, сказал своим поступить также. Это было правильное решение. Подъём размыло талой водой, сделав его горкой. Все в грязи, но поднялись на перевал.»

Впереди была база.

Глава 5. База

Солнце уже стремительно уходило за горы, согревая последними лучами Тайгу, слегка обнимая верхушки деревьев. Как и было рассчитано, уже в первых сумерках старатели и геологи расположились на базе. База представляла собой основной пункт пребывания на время полевых. Это была большая поляна, на которой стояли бараки, с западной и восточной стороны по 2 ряда, с северной стороны был выезд, точнее вход. С южной стороны располагались различные сооружения типа столовой, бани, склада и мастерской. У бараков начали разгораться костры и, если смотреть со стороны «Катайки» на базу, складывалось ощущение, что туман медленно полз по долине, в которой стояла база. Ужин в первый день каждый барак готовил сам. Сопровождалось это действо, обычно, песнями и плясками да историями разными – говорили про медведей, про хозяйство, про то, что: «Я вон себе лоток новый сделал – золото килограммами буду доставать», а также про красавицу Нюрку из 15 дома, и много чего ещё.

Михаил этого не слушал, он молча смотрел на огонь и мысли его были далеко отсюда. Небрежно плыли они по всей жизни его, начиная с момента, когда впервые увидел глаза маменьки, да папеньки; высокие они у него были, потом, правда, делись куда-то. Вот он уже приезжает в Третьяновку, делает себе свой первый лоток, морозит руки в ледяной горной реке. Видит, как лежит потом в постели разглядывая беленый потолок. И вот он здесь – на базе и всё пойдёт, как шло до этого.

От размышлений Михаила оторвал сигнал к отбою, встав с насиженного места он побрёл к своей кровати. Убранство барака было скромным, двухъярусные шконки, с двухэтажными тумбочками на замках и по центру печь. Не буржуйка, а настоящая печь – это было решение не начальства, а самих старателей, так как бес его знает, в каком духе Тайга будет, а от железной бандуры тепла для всех не хватит.

– Михал Анатольевич, до меня тут слушок дошёл, что тебя главный геолог в свою бригаду определил, – сказал кто-то из старателей.

– Надо оно мне, воду не мути. Завтра будет ясно. Лучше дров в печь подложи, а то мороз придёт и тебе по шапке надаёт, – с убаюкиванием сказал Михаил.

Уснул он быстро. И снился ему Коля, как тот растёт, становиться старателем, женится и уезжает из деревни.

Разбудил Михаила сигнал подъёма. В бараке было прохладно.

– Ах, ты, Тайга тебя укуси! Сказали же тебе дров подложи! Заморозить нас решил, диверсант!? – кричал старатель на старателя.

– Да положил я, клизма без механизма! – отвечал ему тот.

– А чего тогда у тебя сосульки с носу виснут? – вмешался третий.

– А тебя не спрашивают! Шуруй давай по своим! Мы тут и без твоего костыля разберёмся! – обидчиво сказал второй.

Дальше он слушать не стал, знал, что его нарекание не сделают, и поэтому заранее оделся потеплее. Сегодня всех разделяют и отправляют по приискам. Происходило это так: всех выстраивали, как солдат, и называли фамилии – кого назвали шли за своим геологом на участок и вкалывали. Как и сказали ранее, Михаила определили к Ермолову. Выдохнув усталость, они отправились в маршрут.

Глава 6. Ребячий колхоз

На следующий день после ухода старателей Клавдия Петровна начала распределять ребят по бригадам и участкам. Ребячий колхоз состоял из детей младше 18. После 18 парни уходили в старатели или уезжали в Город учиться, а девушки либо оставались помогать старателям, либо также уезжали учиться на геологов. Руководила колхозом Клавдия Петровна.

Коле посчастливилось попасть в бригаду к девушке, в которую он был тайно влюблён. Девушку звали Анна, было ей лет 14-15, среднего роста, с длинными волосами и тонким голоском. Также в бригаде было два парня Колиного возраста и девочка Люба, которая очень любила лошадей. Им было поручено перепахать поле под картошку. Сделать это надо было за пару недель, что казалось поначалу очень простым, но на деле не совсем оттаявшая земля упорно сопротивлялась плугу. Парни толкали плуг, Люба вела лошадь вперёд, а Аня шла следом за плугом и ломала лопатой комки земли.

Долго это всё тянулось, пока в одну ночь Коля не решился пропахать всё в одиночку – сам вывел коня, сам нацепил плуг и сам же его повёл. Конь валился с ног и на долго его не хватило. Тогда он просто взял лопату и стал батрачить, пока сам не свалился с ног. Утром он сквозь сон услышал: «Коля! Коленька! Вот ты где!» – доносился голос Ани. Она прижала его к себе и поцеловала в макушку: «Дурак ты, я тебя потеряла!» – со слезами говорила девушка. Коля ничего не мог сказать в ответ, он лишь поднял глаза на Аню и провалился в сон, уткнувшись ей в грудь. Когда он проснулся вновь, то был уже в своей кровати, за окном было темно, а за столом сидели Аня и Клавдия Петровна:

– Проснулся, стахановец, – ласково сказала Клавдия.

– Да дурак он! Повезло ещё, что ночью мороза не было, – нахмурившись сказала Аня.

– Сколько я проспал? – спросил сквозь дрёму Коля.

– Сколько надо, столько и проспал, – всё также хмуро ответила девушка.

– Ладно тебе, Аня, все живы и ладно будет. Коля, а я тебе пирожков принесла, – с той же лаской ответила Клавдия.

– Какие мне пирожки? Мне пахать идти надо, – сонно говорил Коля, приподнимаясь с кровати, но боль в руках и ногах уложила его обратно.

– Всё уже пропахали, отдыхаем денька два и начинаем сеять, – утвердительно сказала Клавдия и пошла домой – Отсыпайся, стахановец.

Когда женщина вышла за дверь, Аня села на кровать к Коле:

– Я за тебя переживала, думала ты уже не проснёшься, – со слезами говорила Аня.

– Да что мне будет, – еле говорил она.

– Хороший мой, – сказала она и легла к Коле.

Он сразу прижался к Ане, что успела только ахнуть. Она обняла Колю, и так они заснули.

Прошёл месяц с тех пор, как старатели ушли на базу. Вестей не было до этого дня. Пришёл старатель с большим рюкзаком, в котором было мясо и записки. Колхоз в это время обрабатывал поля. Старателя встретил Горбунов:

– Ну как дела на передовой? – с улыбкой спросил Горбунов.

– Михаила Анатольевича убили, – выжал из себя старатель.

– Кто? – дико удивленным голосом воскликнул комиссар.

– Не знаю, – второй раз выдавил из себя слова мужик. – Никто не знает… Его труп нашли на одном из приисков. Народ говорит, нарвался на браконьеров, а как оно на деле – никто не знает.

– Надо Коле сказать, – хмуро пробубнил Горбунов.

– Это ты уже давай сам, мне духу не хватит, – давясь словами сказал старатель.

– Хорошо, – ответил комиссар и отправился на поля.

Коля в это время вместе с бригадой допалывал траву.

– Коля, Коленькааа! – кричала Клавдия Петровна, подбегая к Коле.

– Что случилось? – спросил он.

– Михаила Анатольевича убили! – выдавила из себя Клавдия Петровна, рыдая.

Его словно молнией ударило, он бросил всё, что держал, в руках и побежал домой. Зайдя в ограду Коля встал посреди двора и просто молчал. Лука, почувствовав неладное, а может и поняв по немой позе Коли, подошел к нему и прижался головой. Он заревел, пуская крупные слёзы по щекам. Крепко обняв Лушку он промычал: «И куда ж мы теперь с тобой…». В ограду вошёл Горбунов.

Я проснулся.