Aleksej Wereschtschagin

Мифы современной психологии

Обложка

Алексей Верещагин

Выходные данные

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Эта книга — критическое размышлению о том, что представляет собой сегодняшняя психология.

Автор приглашает читателя пройти по тонкой грани между мифом и наукой, между упрощёнными, но соблазнительными схемами «вульгарной психологии» и настоящим, сложным, но увлекательным знанием о человеке.

Книга написана живым языком без академической сухости. Она учит отличать психологию-науку от её вульгарных интерпретаций, принимать осознанные решения и не попадаться в ловушки моды и магического мышления.

12+

ISBN 978-5-0070-6098-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Содержание

Оглавление

Мифы современной психологии

Введение

Часть 1. Наука

1.1. Путаница в терминах

1.2. Критическое мышление

1.3. Доказательная психология

1.4. Статистика

1.5. Культ психотерапии

1.6. Не навреди

1.7. Опасная глубина

Часть 2. Ярлыки

2.1. Манипулятор

2.2. Нарциссы

2.3. Абьюз и газлайтинг

2.4. Виктимблейминг: ответственность жертвы

2.5. Энергетический вампир

2.6. Мода на диагнозы

2.7. Ребёнок, Родитель и Взрослый

Часть 3. Концепции

3.1. Психосоматика: все болезни от нервов

3.2. Разум и чувства

3.3. Типы привязанности

3.4. Все проблемы из детства

3.5. Травма предков и родовые сценарии

3.6. Таинственное подсознание

3.7. Защита границ

3.8. Мысли материальны

3.9. Никто никому ничего не должен

Часть 4. Хозяин жизни

4.1. Управление удачей

4.2. Зона комфорта и зона ближайшего развития

4.3. Принятие себя. Теория парадоксальных изменений

4.4. Хозяин жизни

Посвящение

Посвящается моей дочери Лизе, споры с которой

заставили меня пересмотреть представление о многом.

Введение

Невежество чаще рождает уверенность, чем знание

Чарльз Дарвин

Лет двадцать назад, начиная работать психологом, я мечтал, что психологическое знание станет доступно всем. Сегодня это реальность. Психология стала не просто популярной, но и модной: её обсуждают на кухнях и в ресторанах, в соцсетях и на первых свиданиях. И это замечательно. Но у любой популярности есть обратная сторона — и эта книга о ней.

Вокруг психологии сложилось множество мифов, нередко до неузнаваемости искажающих исходные концепции. Я называю их «вульгарной психологией». В обыденной речи слово «вульгарный» звучит почти как ругательство: грубый, неприличный. В научной традиции оно означает иное: «упрощённый», «простонародный». Я использую именно второй смысл — хотя меня вполне устраивает, что первый оттенок тоже улавливается. Вульгарная психология — это не популяризация науки, а её упрощение до такой степени, что она перестаёт быть наукой и превращается в магию с ритуалами и заклинаниями

Представьте: вы пришли к другу на ужин. Он подал мясо — подгоревшее с одного бока и сырое с другого. Вы мужественно жуёте: сами не шеф-повар, с кем не бывает. Но друг смотрит на вас затравленно: «Ты не понимаешь. Это всё моя мама. У неё тревожный тип привязанности, она меня гиперопекала и не давала сепарироваться. Теперь мой внутренний критик заглушает внутреннего ребёнка, я не могу войти в контакт со своим ресурсом. Моя аутентичность требует, чтобы мясо было именно таким — это протест против родительских сценариев».

Я утрирую, но не сильно. Нечто похожее сегодня часто приходится слышать — и в личном общении, и в комментариях в соцсетях.

Это и есть вульгарная психология. Она возникает по одной и той же схеме. Человек встречает идею — о типах привязанности, о внутреннем ребёнке, о токсичных родителях, о личных границах — она его захватывает. Но вместо того чтобы разобраться глубоко, увидеть достоинства и ограничения, он вырывает её из контекста, раздувает до абсолюта и превращает в универсальное правило.

Между тем в научной психологии есть лишь одно универсальное правило: универсальных правил не существует. Любая методика работает у одних людей и в одних условиях — и не работает у других. Сходство внешних проявлений не означает, что внутренние процессы тоже одинаковы. Психологов учат не только строить гипотезы о происходящем с человеком, но и проверять их.

К школьному психологу приходит взволнованная мать: «Мой сын-подросток целыми днями сидит в телефоне, перестал учиться, на замечания огрызается. Он совсем как Дима…» Дима — одноклассник её сына: связался с плохой компанией, теперь на учёте в инспекции по делам несовершеннолетних, мальчик из крайне неблагополучной семьи. «У них даже голоса похожи! Я боюсь, что у нас начинается то же самое».

Бытовая гипотеза матери проста и пугающа: сын катится по наклонной, как Дима, — значит, нужны жёсткие меры: наказывать, забирать телефон. Но психолог не торопится соглашаться: он видит классическую ошибку — женщина приняла внешнее сходство за внутреннее. Да, оба подростка много времени проводят в телефоне, оба дерзят. Но что стоит за этим у каждого?

Психолог замечает, что женщина очень активна и что успехи сына для неё крайне важны; узнаёт о высокой внеклассной загруженности мальчика — кружки, спортивная секция. И строит альтернативную гипотезу: а что, если подросток просто устал? Что, если телефон — способ восстановиться после тревоги или перегрузки, а то, что он огрызается — просто защита? Гипотеза правдоподобная: нечто подобное школьный психолог встречал нередко. Но говорить о ней он не спешит. Это всего лишь гипотеза, ничем не лучше материнской, пока не проверена.

Психолог начинает проверку: беседует с подростком, проводит тесты, предлагает два дня поработать в щадящем режиме — по двадцать минут с перерывами на телефон (известный приём при усталости).

Что выясняется? Уровень тревожности — в норме, не выше среднего. Признаков выраженной усталости нет. В щадящем режиме мальчик по-прежнему ничего не делает, хотя при истинной усталости этот приём обычно повышает продуктивность.

Всё не сходится: гипотеза психолога рассыпается. Не подтверждается и догадка матери: никакой асоциальности, никакой скуки. Напротив, перед ним увлечённый подросток с разнообразными интересами. Он с воодушевлением рассказывает о кружке робототехники и спортивной секции, мечтает выиграть соревнования и получить первый юношеский разряд: второй у него уже есть.

Психологу пришлось продолжать сбор данных и прорабатывать другие гипотезы, пока наконец не нашлась причина. Она оказалась простой, естественной и совсем не тревожной: на фоне своих увлечений мальчик воспринимал школу как досадную обузу, отнимающую время от любимых дел. В телефоне же он общался с друзьями (что для подростка само по себе важно) и, главное, учился программированию, которое уже считал делом своей жизни.

Лишь убедившись, что найденная версия поддаётся проверке, психолог определился с дальнейшей тактикой.

Сомнение — основа научного подхода. Вульгарная же психология сомнений не знает. Она даёт иллюзию контроля там, где контроль невозможен, и обещает простые ответы там, где у науки их нет. Именно это делает вульгарную психологию такой привлекательной. Но иллюзия остаётся иллюзией, а простые ответы нередко далеки от истины.

Можно было бы отнестись к ней как к безобидному чудачеству. Однако вместо того чтобы помогать человеку, вульгарная психология порой сама становится проблемой: инструменты, позаимствованные из науки, превращаются в подобие святынь — и не только перестают работать, но и начинают мешать человеку строить собственную жизнь.

К тому же вульгарные представления сегодня звучат столь часто и столь громко, что начинают восприниматься как голос самой науки. Это подрывает доверие к психологии, а ценные идеи, искажённые упрощёнными трактовками, проходят мимо людей.

Я был бы нечестен, сказав, что вульгарная психология — удел глупых или необразованных. Это не так. Напротив, она нередко звучит из уст людей грамотных, начитанных и эрудированных. Это объяснимо: склонность к упрощению и абсолютизации обусловлена не недостатком интеллекта, а самим устройством нашего мышления.

Давайте проведём простой эксперимент. Его в 1966 году предложил психолог Питер Уэйсон. Попробуйте решить задачу. Перед вами четыре карточки.

На каждой с одной стороны буква, с другой — цифра. Вы видите их лишь с одной стороны. Правило: у карточки с согласной буквой на обратной стороне должно стоять чётное число. Нужно, перевернув ровно две карточки, проверить, соблюдается ли это правило. Какие карточки вы выберете?

Правильный ответ: карточка с буквой К (согласная) и карточка с цифрой 5 (нечётное число: за ней может оказаться согласная, что нарушит правило). Переворачивать Е и 4 бессмысленно: гласная может соседствовать с любым числом, а за четвёркой может стоять и гласная, и согласная — правило не нарушается ни в том ни в другом случае.

Если вы выбрали К и 5 — отлично. Большинство же выбирают К и 4. Выбор К верен: мы переворачиваем карточку в надежде увидеть подтверждение, то есть чётное число. Но выбор 4 — ошибка: условие не говорит, что правило работает в обе стороны. Карточку 5 люди проверяют реже — там нужно искать не подтверждение, а несоответствие, и это оказывается для мозга непривычным. Нам проще искать то, что подтверждает нашу гипотезу, чем то, что способно её опровергнуть. Уэйсон назвал этот феномен предвзятостью подтверждения: свидетельства против своей гипотезы мы склонны попросту игнорировать.

Это не единственный эксперимент Уэйсона на эту тему. Во втором участникам сообщали, что тройка чисел «2, 4, 6» подчиняется некоторому правилу, и предлагали угадать его, называя собственные тройки… Экспериментатор в ответ говорил, подходит тройка или нет. Истинное правило было простейшим: любые три возрастающих числа. Но почти все участники предлагали тройки, подтверждавшие их догадку: предположив «чётные числа через один», они проверяли «8, 10, 12» и почти никогда не предлагали тройки, способные опровергнуть гипотезу, например «1, 2, 3». В итоге они так и не находили простого правила, убеждённые, что уже знают ответ.

Впоследствии эти эксперименты неоднократно воспроизводились в разных вариациях, и реальность предвзятости подтверждения сегодня считается доказанной. Но недавно психологи пошли дальше. В 2022 году Уильям Кокс с коллегами из Висконсинского университета задался вопросом: что происходит со стереотипами, если их никто не подтверждает и не опровергает?

Учёные провели серию из трёх опытов с участием более тысячи человек. Испытуемым показывали вымышленные профили из соцсетей и просили угадать принадлежность владельца к одной из двух групп, основываясь на описании его интересов. Профили были сконструированы самими исследователями: в одних фигурировали интересы, стереотипно ассоциируемые с одной группой, в других — со второй, а в третьих — нейтральные.

После каждого ответа участники могли получить обратную связь. Одним сообщали, что догадка подтвердилась (в большинстве случаев). Другим говорили, что они ошиблись (тоже в большинстве случаев). Третьи не получали никакой обратной связи.

Результаты оказались одновременно предсказуемыми и тревожными. Те, кто получал подтверждения, со временем стереотипизировали всё сильнее — что логично. Но те, кому говорили об ошибке, поведения не изменили: опровергающая обратная связь попросту не сработала — будто они её не слышали и продолжали пользоваться теми же шаблонами.

Но самый неприятный результат принесла третья группа. Участники, не получавшие никакой обратной связи, вели себя так же, как те, кому постоянно говорили «ты прав»: стереотипизировали всё сильнее, без какой-либо внешней поддержки, опираясь исключительно на собственные предположения.

В заключительном исследовании участникам давали случайную смесь обратной связи — подтверждающей и опровергающей, в части примеров обратной связи вообще не было, — а затем просили вспомнить, какой она была в каждом случае. Оказалось: когда обратной связи не было вовсе, люди нередко ошибочно «вспоминали», что исследователи подтвердили их правоту. Примерно в каждом третьем подобном случае мозг самостоятельно достраивал поддержку и закреплял её в памяти как факт.

Кокс предложил объяснение этому механизму. Когда мозг получает подтверждение, что его ожидание сбылось — пусть мы и просто угадали, — он получает небольшое вознаграждение: выброс дофамина, который подкрепляет действие. При этом отсутствие опровержения мозг воспринимает как сигнал «я был прав» — и тоже получает вознаграждение. В итоге мы можем буквально «подсесть» на стереотипизирование — как подсаживаются на сладкое.

Вывод авторов: «Многие люди относятся к своим догадкам, чутью и неявным умозаключениям как к чему-то равному или даже более важному, чем систематические данные и научные доказательства». Человеческое обучение, пишут они, «безразлично к фактам»: оно укрепляет любые ассоциации, возникающие в голове, независимо от их истинности.

Именно поэтому так трудно переубедить человека, уверенного в своей правоте. Ему не нужны подтверждения: он сам их придумает. А аргументы, способные поколебать эту уверенность, постарается не заметить.

Ту же особенность можно объяснить иначе. Мозг — энергетически дорогостоящий орган, и, заботясь о нас, он стремится снизить нагрузку. Обдумывать каждую ситуацию заново затратно, поэтому мозг тяготеет к готовым решениям: свести новое к знакомому, заменить сложное простым. Это эволюционный механизм быстрых решений — и во многих случаях он срабатывает хорошо.

Но, как уже было сказано, универсальных правил не бывает. Этот полезный механизм в ряде ситуаций оборачивается против нас: мы начинаем видеть мир не таким, какой он есть. Мозг плохо переносит сомнения и требует чётких простых ответов — и мы замечаем лишь то, что подкрепляет наши убеждения, не замечая свидетельств обратного. Мы переоцениваем собственную компетентность и принимаем случайное знание за глубокое понимание.

Именно на эту особенность мышления вульгарные представления ложатся как нельзя лучше. Они дают те простые ответы, которые нужны мозгу, и не требуют дорогостоящих сомнений.

Эта книга — не насмешка над вульгарными представлениями. В конце концов, когда-то и я сам верил в простые решения и чёткие схемы, говорил умными словами и всегда точно знал, из какой защиты или какого паттерна тот или иной человек что-то сказал или сделал. Это нормальная часть пути в психологии: через это проходят едва ли не все, кто его выбрал. Главное — не задерживаться здесь, а идти дальше.

Я не ставлю цели высмеять вульгарные представления. Я хочу навести мост между ними и современной научной психологией и помочь читателю по нему пройти. Разбирая мифы, я одновременно постараюсь дать обзор наиболее значимых концепций и подходов сегодняшней науки.

Часть 1. Наука

Будь то наука или религия, только принимая сомнения, мы можем учиться и развиваться…

Марк Вернон

Мы живём во время расцвета науки. Она настолько стала частью нашей жизни, что мы, как правило, уверены: уж что-что, а это понятие нам знакомо. Однако чаще мы знакомы не с самой наукой, а лишь с мифами о ней.

В этой части книги мы рассмотрим, что такое научный подход — в том числе в психологии. Что он может, а что нет. Есть ли у него альтернативы. И главное — насколько он отличается от того, каким его представляет вульгарная психология.

1.1. Путаница в терминах

Что значит имя? Роза пахнет розой,

хоть розой назови её, хоть нет

Уильям Шекспир

Прежде чем двигаться дальше, стоит обсудить один неприятный момент. В том, что бытовые представления о психологии так запутаны, порой виноваты сами психологи.

В психологии нет единой терминологии. Одним и тем же словом в разных направлениях могут называться совершенно разные вещи. «Нарциссизм», «невротик», «подсознание», «самооценка», «чувства» — у каждого из этих терминов есть существенные разночтения в зависимости от школы или автора.

Как так получается? Почему психологи не могут договориться между собой?

Есть старая притча о слепцах, пытающихся на ощупь изучать слона. Один держит хобот, второй ощупывает хвост, третий — уши. Все изучают одно животное, но описания получаются совершенно разными.

Психологи порой напоминают этих слепцов. Объект нашего изучения огромен и сложен. Мы до сих пор многого не видим: нейрофизиологи лишь сравнительно недавно получили инструменты для изучения биологической структуры мозга. Нередко к знанию приходится пробираться буквально вслепую. Отсюда — множество подходов, школ и течений, некоторые из которых берут уже существующие термины и наполняют их собственным смыслом.

Положение усложняют медицинские классификации, существующие в нескольких версиях, которые частично расходятся между собой. МКБ — Международная классификация болезней — принята в России и большинстве европейских стран. DSM — Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам — американская система. В каждой из них свои трактовки понятий, используемых в психологии.

Некоторые из терминов будут разобраны в книге подробнее. Но один вывод можно сделать уже сейчас: вместо того чтобы упрекать собеседника в незнании «простых» понятий, лучше уточнить, что именно он имеет в виду. Споры о терминах крайне непродуктивны — в психологии это особенно верно.

1.2. Критическое мышление

Сомненье — лучший антисептик

От загнивания ума.

И. Губерман

Главное оружие против вульгарной психологии — критическое мышление. Как оно работает и зачем нужно?

Наш мозг способен обмануть нас в любой момент, и противостоять этому непросто. Конечно же стоит развивать привычку отслеживать собственные суждения и сверять их с реальностью. Но беда в том, что отслеживать придётся тем же «нечестным» мозгом — и реальность он будет показывать тоже сам. Такой сознательный контроль постепенно приучает мозг быть точнее, однако даже опытный человек не может быть полностью уверен, что не подвержен обману. Что же делать?

Один из способов проверить себя — спор. В споре рождается истина, но лишь при одном условии: оба участника хотят её найти. Часто же спор служит самоутверждению, а не поиску ответа.

Другой способ — независимый взгляд со стороны. Можно попросить друга выслушать и дать критическую оценку. Но готовые к такой откровенности друзья есть не у всех — да и умение принимать критику, не обижаясь и не отвергая её с порога, а выискивая конструктивное зерно, само по себе навык, требующий развития.

Сегодня появилась ещё одна возможность. Независимым судьёй может стать искусственный интеллект. Ему можно задать вопрос — и он оценит, насколько наши взгляды соответствуют реальности. Именно так я поступал и при работе над этой книгой, и нейронная сеть уберегла меня от многих ошибок.

Попробуем прямо сейчас. Возьмём нечто совершенно бесспорное. Например: подростки сегодня целыми днями сидят в смартфонах. Это плохо? Разумеется, вне всякого сомнения.

Но на дворе XXI век, мы люди здравомыслящие и ценим научный подход. Давайте с помощью ИИ подтвердим свою правоту.

Вопрос: «Найди научные подтверждения тому, что это очень вредно, что подростки проводят в смартфонах слишком много времени».

Ответ готов. Что и требовалось доказать: ИИ обстоятельно, в пяти пунктах изложил данные о вредном влиянии смартфонов на психику, здоровье и развитие подростков. Теперь сомнений нет: наше представление — не стереотип, а научно подтверждённый факт. Так ведь?

В том-то и дело, что нет. Сами того не заметив, мы снова позволили мозгу себя обмануть и, как результат получили весомое подтверждение… собственному заблуждению.

Как это вышло? Неужели мы совсем беззащитны перед хитростями собственного мозга?

К счастью, нет. Существует чёткий и проверенный алгоритм проверки убеждений — метод нулевой гипотезы.

Он пришёл из статистики и широко используется в науке. Но и обычным людям он знаком — хотя бы по книгам и фильмам. Он давно работает в судебной системе и лежит в основе принципа презумпции невиновности. Представьте: совершено преступление. Прокурор выдвигает гипотезу: виновен гражданин N. Её сначала нужно доказать — это первый шаг. Если сам автор не может найти аргументы в пользу своей идеи, говорить о ней всерьёз не имеет смысла. Предположим, аргумент прокурора таков: «В момент преступления N находился в том же городе, что и жертва, — значит, он убийца».

И здесь следует второй, главный шаг, о котором часто забывают. Слово берёт адвокат. Он выдвигает нулевую гипотезу — утверждение, противоположное исходному: «N не убивал». Его задача — не опровергать доводы прокурора, а показать: даже если они верны (N действительно был в том городе), убийцей всё равно мог оказаться кто-то другой. И адвокат задаёт вопрос прокурору: «Господин прокурор, а вы сами где были в тот вечер?»

В науке для этого существует специальный параметр — p-value, показывающий вероятность того, что наблюдаемые данные могли возникнуть случайно, даже если нулевая гипотеза верна. В суде точную цифру не вычислишь, но суть не в числе, а в принципе: для любого аргумента нужно искать альтернативное объяснение. И только если найти его нельзя, аргумент можно считать состоятельным.

Кстати, принятый в науке порог p-value — 5%. Это значит: если существует хотя бы пятипроцентная вероятность альтернативного объяснения — а это очень мало, — аргумент считается недостаточным, а утверждение недоказанным. Не ошибочным — возможно, со временем его удастся обосновать убедительнее, — но пока не доказанным.

В нашем эксперименте с ИИ мы с самого начала велели ему искать только подтверждения — и он их нашёл. Но это ещё не доказывает наше утверждение: нужно проверить нулевую гипотезу. В данном случае она может звучать так: «Смартфоны полезны для подростков».

Даём новый запрос: «Найди научные подтверждения важности и пользы смартфонов для подростков». Результат оказывается совсем иным: выясняется, что современные подростки действительно многое получают от общения с гаджетами.

Ситуация не упростилась, а усложнилась. Вместо однозначного ответа у нас осталось сомнение. Простое решение — отобрать телефон — уже не годится. Придётся думать, искать компромисс. Это большая работа. Именно поэтому мозг так любит вульгарные подходы с их безапелляционностью.

Отказавшись от быстрого ответа, мы получили новую задачу. Зато в голове стало на одно заблуждение меньше — а в жизни появился шанс не совершить лишней ошибки.

Как применять этот подход на практике? Проверяйте свои убеждения. Спорьте, не стремясь победить, а внимательно слушая собеседника. Будьте готовы согласиться, если его аргументы окажутся убедительнее.

А главное — спорьте с самим собой. Ищите подтверждения нулевых гипотез для всего, в чём уверены. Не формально, а всерьёз: подбирайте контраргументы, способные вас поколебать.

Не бойтесь сомнений. Если ваша уверенность оправданна, вы найдёте новые доводы в её пользу. Если нет — одним заблуждением станет меньше и появится ещё одно подлинное знание о том, как устроен мир.

1.3. Доказательная психология

То, что называют «научным», не всегда истинно, а то, что истинно, не всегда научно.

перефразируя Уильяма Джеймса

В предыдущих разделах я для подтверждения своих слов рассказывал о научных экспериментах. Я и дальше намерен опираться по возможности на проведённые исследования. При грамотном использовании они — очень мощный инструмент изучения мира и защиты от субъективных заблуждений. Но, как я уже писал и буду писать, в науке нет универсальных механизмов. И научный эксперимент — не исключение. Он далеко не всегда применим, его результаты не являются неопровержимой истиной, и существуют другие, вполне рабочие способы получения и проверки информации о мире.

Однако в вульгарной психологии есть очень популярный миф, согласно которому эксперимент — единственный и неоспоримый источник знаний, а психология делится на «научно обоснованную» (подтверждённую экспериментами) и «ненаучную», и этот критерий является решающим.

Я всецело за научный подход. Но культ научности — это как раз не про науку. В основе подлинной научности лежит сомнение. Научным можно считать только то, что допускает опровержение, с чем можно спорить. А неоспоримость убеждений (в том числе вера во всемогущество эксперимента) — один из главных признаков вульгарного подхода.

Давайте разбираться. Зачем вообще нужен эксперимент? Как уже говорилось, нашему мозгу нужна не истина, а чтобы «хорошо было мне». Если для этого придётся солгать или исказить моё восприятие реальности — мозг так и сделает. Поэтому обосновать можно практически что угодно: когда мне что-то важно, я буду находить подтверждения своего мнения и игнорировать контраргументы.

Учёные это понимали и разработали систему, защищающую знание от таких ошибок. Эксперимент — одна из её частей.

Во время пандемии COVID-19 мы хорошо увидели этот механизм. Тогда чуть ли не все стали экспертами по вирусологии и исследованиям лекарств. Мне кажется, именно с тех пор так громко зазвучала мысль о важности эксперимента. Но самое главное тогда увидели далеко не все.

Научным подход делает не просто эксперимент, а идея нулевой гипотезы. Напомню: учёный не только ищет подтверждения своей догадке — он пытается её опровергнуть. Исследователь формулирует предположение, противоположное доказываемому (это и есть нулевая гипотеза), и пытается его защитить. И только если это у него не получается, автор публикует статью.

И здесь главная ошибка вульгарного подхода: публикацию принимают за истину. Нет. Статья — это приглашение к спору, предложение проверить, не ошибся ли автор, не переоценил ли свои результаты. Теперь нулевую гипотезу пытается доказать уже всё научное сообщество. Часто в ответ на публикацию выходят новые работы, завязывается дискуссия.

Поэтому утверждение «я знаю исследование, которое подтверждает мою точку зрения» — это очень слабый аргумент. Сильный звучит иначе: «я честно пытался найти работу, которая опровергает мою позицию, и не нашёл».

Почему же так получается, что на одну и ту же тему порой существуют исследования с противоречащими друг другу результатами? А выводы, приведённые в научных статьях, потом часто оспариваются другими учёными?

Организовать и провести безукоризненный эксперимент очень сложно. Главная задача — избежать субъективности, сделать так, чтобы предвзятость и стереотипы учёного не повлияли на результат. Но, несмотря на десятилетиями отрабатываемую технологию проверки гипотез, полностью решить эту проблему не удаётся. Главных причин две.

Во-первых, наш мир — это очень сложная и разветвлённая сеть причинно-следственных связей. На каждое событие влияет огромное количество других. Часто эти связи неочевидны. Выделить, измерить и изучить все значимые факторы физически невозможно. Исследователь вынужден отбирать для исследования лишь их часть. А это даёт большой простор для ошибок и субъективности.

Вторая причина — проблема интерпретации. Эксперимент обычно показывает лишь некоторые закономерности между явлениями. Нам же чаще всего нужно их объяснение. В итоге мы получаем ту же субъективность — только теперь уже в толковании результата.

В конце 1960-х психолог Уолтер Мишел провёл исследование. Он предложил детям дошкольного возраста выбор: съесть один зефир прямо сейчас или подождать пятнадцать минут и получить два. Дети, которые умели ждать, по данным последующих наблюдений лучше учились, строили карьеру и сохраняли здоровье. Вывод, который десятилетиями тиражировался в популярной литературе: сила воли — ключ к жизненному успеху. Хотите вырастить успешного ребёнка — тренируйте самоконтроль.

Но делать такой вывод было ошибкой. В 2018 году исследователи воспроизвели эксперимент на гораздо большей выборке и учли социально-экономический статус семьи. Оказалось, что неучтённая переменная — достаток и стабильность семьи — объясняла и умение ждать, и последующие успехи. Дети из обеспеченных и предсказуемых семей живут в условиях, где обещания обычно выполняются, а награда не исчезает из-за внешних обстоятельств. Они могут себе позволить ждать, потому что уверены: второй зефир действительно дадут. Напротив, ребёнок из нестабильной или бедной среды привык, что еда и внимание взрослых ненадёжны — сегодня есть, завтра нет. Для него разумнее взять один зефир сейчас, чем рисковать и остаться ни с чем через пятнадцать минут. Сила воли оказалась ни при чём.

Десятилетиями никто всерьёз не искал альтернативного объяснения. Когда наконец поискали — картина перевернулась. И очень часто для верной интерпретации результатов исследования необходимо провести новое исследование. А может, и не одно. Однозначная интерпретация эксперимента — нередко не более чем попытка выдать желаемое за действительное.

И ещё один момент, возможно, самый важный. Надо быть честными: в психологии и психотерапии идеальная картина, где «всё строго доказано», — это цель, к которой мы идём. Но до неё пока очень далеко.

Вам говорят: «Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) — научно доказанный метод лечения панического расстройства». Хорошо. А для работы с чувством стыда у жертв насилия? Строгих исследований почти нет. А для экзистенциального кризиса у пожилых? Тоже нет. А для тысяч других запросов, с которыми люди приходят к психологам? Чаще всего исследований просто не существует: тем много, а специалистов мало.

Так что же, не работать с этими запросами? Конечно, работать. Но здесь на помощь приходит не «строгая наука», а ремесленный опыт. Психотерапия — это в значительной степени ремесло. Ремесленный подход выручает там, где инструментов науки недостаточно.

Наука — про распространение общих знаний. Ремесло — про наработки для индивидуального использования, накопленные через личный опыт, насмотренность, интуицию. Мы не можем применить научный подход к каждому своему решению — просто не успеем. А главное — многое из того, что мы делаем в жизни и в кабинете психолога, трудно или невозможно исследовать по всем правилам.

Обучение психотерапевта — это минимум теории (которая, безусловно, нужна) и максимум практики под присмотром опытных коллег. Процесс напоминает подготовку хирурга: книги прочитать необходимо, но без сотен часов реальных операций врачом не стать.

Это не значит, что хорошему психологу не важен научный подход. Важен. Но не как слепая вера в эксперименты, а как способ проверить себя. Профессионал следит за публикациями, но не чтобы узнать «истину в последней инстанции», а чтобы спросить себя: «А не ошибаюсь ли я? Насколько мой опыт согласуется с тем, что показывают исследования?» И если расходятся — это повод для размышлений.

Для практикующего психолога это не просто ещё один набор фактов в копилку знаний, но и основание для новых вопросов.

Вульгарная психология требует: «Докажи, что твой метод научен!» А если не можешь — значит, ты шарлатан. Настоящая наука знает, что доказательства бывают разного качества, что многие важные вещи не умещаются в жёсткие экспериментальные схемы, а опыт и интуиция профессионала — это тоже форма знания, которую нельзя сбрасывать со счетов.

Иными словами, я за научный подход, но против научного фанатизма.

Если вы слышите фразу «это научно доказано» — не торопитесь верить. Посмотрите, есть ли альтернативные исследования? А если их нет — попробуйте сами найти альтернативное объяснение результатам.

1.4. Статистика

Факты — упрямая вещь, но

статистика гораздо сговорчивее.

Лоуренс Питер

Вульгарная психология очень любит цифры. 95% людей обижены на родителей. Каждая вторая разведённая женщина была жертвой газлайтинга. 90% проблем в отношениях — из-за детских травм привязанности. Каждый третий мужчина — токсичный абьюзер.

Оставим в стороне вопрос достоверности. Проблема не в источниках, а в самой природе статистики: этот сложный инструмент крайне легко применять некорректно.

Для иллюстрации разберём несколько классических примеров.

Представьте королевство гномов и великанов. Долгие годы великаны угнетали гномов. Но потом гноминизм победил, и дискриминация стала считаться позором и даже преступлением. И вот в этом гармоничном и справедливом мире вдруг выясняется: у самого крупного работодателя столицы из всех кандидатов-великанов, подававших заявку на работу, трудоустроены 87%, а из кандидатов-гномов — только 30%. Скандал! Дискриминация!

Не торопитесь. Давайте рассмотрим распределение по вакансиям.

Чудеса! По каждой отдельной позиции гномов принимали в процентном отношении больше, чем великанов (15% против 13%, 61% против 20% и так далее). А суммарная статистика показывает обратное: 30% против 87%. Как так?

Просто гномы чаще претендовали на сложные вакансии (где шансов меньше), а великаны — на простые. Сильно неравномерное распределение по должностям и даёт такой эффект. Это называется парадоксом Симпсона.

О чём же говорит исходная цифра «30% против 87%»? Ни о чём конкретном. Она не доказывает дискриминацию. Не доказывает и её отсутствие. Цифра просто показывает: нужно копать глубже — смотреть на распределение по вакансиям, квалификацию, притязания. Это вопрос, а не ответ.

Вторая история — военная. Инженеры изучали пробоины на самолётах, вернувшихся с заданий. Они обнаружили: повреждения в крыльях — у 91% машин, в хвосте — у 82%, в кабине и моторе — только у 17%.

Логичный вывод: надо укреплять крылья и хвост — туда попадают чаще. И это было бы ошибкой. Потому что машины с пробоинами в кабине и моторе просто не вернулись. Пуля поражает все части примерно одинаково, но самолёты с критическими повреждениями не долетели и потому не попали в выборку. Так что укреплять нужно как раз кабину и мотор.

Это называется ошибкой выжившего (или «парадоксом молчаливого свидетеля»).

Подобная ошибка очень популярна. Есть даже шуточный пример: интернет-опрос показал, что 100% населения пользуется интернетом.

Ещё один классический парадокс. Тест на некоторую болезнь дал положительный результат. Заболевание очень редкое: болеет лишь 0,01% населения. Диагностика хорошая: она выдаёт 99% верных ответов, если человек болен, и только 1% ложноположительных — когда пациент здоров, а тест показывает болезнь. Какова вероятность, что человек, получивший положительный результат, действительно заражён?

Интуитивно кажется: 99%! Но на самом деле — менее 1%. Давайте посчитаем.

Возьмём 1 миллион человек. Больных среди них — 100 (0,01%). Тест выявит 99 из них. А здоровых — 999 900. Из них ложноположительный результат (1%) получится у 9 999 человек. Итого положительный тест — у 99 +9 999 = 10 098 человек. Из них реально больных — лишь 99. Вероятность — меньше 1%. Так что с процентами надо быть очень осторожными.

И таких примеров, когда самая очевидная трактовка статистических данных оказывается неверной, очень много. «Есть правда, есть ложь, а есть статистика». На самом деле это несправедливо. Статистика — очень непростая дисциплина. Для умелого использования нужны хорошие знания и большой опыт. Но в умелых руках это очень мощный инструмент.

Вот только в руках дилетанта (или сознательного манипулятора) она превращается в обман.

Запомните главное правило. Корреляция, связь между факторами, не является доказательством причинно-следственных отношений. Очень может быть, что на самом деле влияет что-то неучтённое, незаметное с первого взгляда.

Пример: употребление мороженого сильно коррелирует с количеством тонущих в водоёмах людей. Как полагаете, если сократить продажи лакомства, это решит проблему?

И второе: цифрами очень легко манипулировать. Статистику удобно использовать, если нужно доказать свою точку зрения — вы всегда сможете подобрать нужные показатели. Это называется «p-хакинг» — подгонка данных под желаемый результат.

Но если вы хотите узнать истину или проверить собственную позицию, то одной статистики мало. Нужно понимать, откуда взялись цифры, что скрывается за ними. Хорошей идеей будет использование нулевой гипотезы: попытаться найти не только подтверждения интересующим взглядам, но и опровержения для них.

Будьте внимательны. Не принимайте цифры на веру. Сама статистика не врёт. Но те, кто применяет её неумело или намеренно искажает данные, — запросто.

1.5. Культ психотерапии

Лучший психотерапевт — тот,

кто делает себя ненужным.

Вадим Коженин

Никогда не думал, что я, профессиональный психолог, который зарабатывает психотерапией, буду недоволен модой на это занятие.

Сегодня во многих кругах прохождение терапии стало стандартом жизни. На сайтах знакомств «я в психотерапии» звучит как конкурентное преимущество. В спорах фразу «тебе надо к психологу» используют так же часто (и с тем же смыслом), как раньше говорили «ты дурак».

Психотерапия — дело хорошее. Я сам этим занимаюсь и верю в то, что делаю. Но вульгарные представления сделали из неё то ли божка, то ли элитный клуб. Хорошего в этом ничего нет.

Психотерапия — это инструмент. Ты приходишь с запросом: что-то болит, что-то не так, что-то хочется изменить. Работаешь. Получаешь результат. И всё — идёшь дальше. Иногда возвращаешься, когда снова нужна поддержка.

Культ же — когда терапия становится не средством, а целью, необходимым атрибутом жизни «достойного» человека. Когда кто-то ходит к психологу годами без видимого запроса, но не может остановиться, потому что «это же важно для моего развития». Психотерапия освобождает, а не привязывает.

Тот, кто попал в такую зависимость, перестаёт задавать себе простые вопросы: «Что я здесь делаю? Зачем прихожу? Что изменилось за последний год?»

Вместо этого он начинает коллекционировать терапевтические инсайты, говорить на психологическом языке, придавать большое значение «работе над собой». При этом основные проблемы остаются на месте, а иногда и усугубляются.

Есть такой тип клиентов. Я их боюсь. До меня они уже сменили десяток терапевтов. На первой же встрече выдают ворох интерпретаций о своём детстве, типах привязанности и способах психологических защит. Запросы формулируют так, что мне, чтобы их расшифровать, приходится лезть в словарь.

Они ведут себя как идеальные пациенты. Любую технику они выполняют так, как описано в учебниках. Любую мою гипотезу с удовольствием подтверждают. Рисунки таких людей можно размещать в методичках — настолько они соответствуют стандартным схемам.

Но всё это будет ненастоящим. Это будет не терапия, а игра в неё. Эти люди не приходят за изменениями. Они приходят за подтверждением своей идентичности. Настоящая работа всегда про правду. Двигаться дальше, не решив вопроса «зачем они тут», невозможно. Но как только я задаю этот вопрос — клиенты уходят, обвинив меня в непонимании. И отправляются искать следующего психотерапевта.

Я не осуждаю таких людей. Я их понимаю. Вульгарная психология сделала своё дело: она внушила, что терапия — это бесконечное путешествие вглубь себя, где главное — глубина, а не результат. И человек старается быть хорошим клиентом. Только вот от этого старания реальная жизнь не меняется.

Конечно, бывают ситуации, когда длительная поддержка действительно нужна. Есть состояния, требующие долгого сопровождения: хроническая депрессия, тяжёлые расстройства личности, психиатрические диагнозы, пограничные состояния. В этих случаях лечение может длиться годами, и это не культ, а необходимость.

Я не про эти ситуации. Я про те, когда психотерапия используется как способ избегать изменений. Тогда она становится не поддержкой, а костылём, на который опираются так долго, что мышцы атрофируются. Задача хорошего специалиста — не заменить собой жизнь клиента, а помочь ему вернуться в неё. Если посещения длятся годами без видимых изменений и без ясного понимания, зачем — это повод задуматься и клиенту, и психологу.

Хочу сказать ещё одну важную вещь. В вульгарной психологии часто звучит мысль: человеку, особенно с непростой судьбой или сложным внутренним миром, необходима терапия. Без неё он якобы не справится, не разберётся, не станет «достаточно хорошей версией себя».

Это неправда. У большинства людей — даже у тех, кто пережил травмы, потери, кризисы — есть мощные внутренние механизмы: способность к осмыслению, поиску опоры, восстановлению. Люди справлялись без психотерапии тысячелетиями. Она — не замена жизни, а дополнительный инструмент.

Я много лет в психологическом сообществе. Привык к высоким стандартам общения: к рефлексии, уважению чужих границ, умению говорить о чувствах, не разрушая отношения, вниманию к себе. Но при этом я вижу, что среди моих ровесников — людей за сорок — многие достигли этих стандартов без терапии, через собственный опыт: через ошибки и их осмысление, через книги, разговоры, работу над собой в реальной жизни, через боль, которую они не делегировали специалисту, а переварили сами.

Это не значит, что терапия не нужна. Это значит, что она — не единственный вариант. И что человек без неё — не «недоработанный». Он просто живёт своей жизнью. У всех свой путь. Здесь снова работает главное правило: универсальных правил не существует.

Если вы давно в терапии, вот несколько вопросов, которые стоит себе задать.

Первый: у меня есть понятный запрос? Я знаю, зачем прихожу? Что именно хочу изменить? Или хожу «для общего развития», потому что «так полезно»?

Второй: я вижу изменения? Не обязательно радикальные. Но за последние полгода что-то сдвинулось? Отношения улучшились? Легче принимать решения? Жизнь стала интереснее? Если ничего не меняется год — возможно, ритуал заменил реальную работу.

Третий: я могу остановиться? Если мысль о перерыве вызывает панику — это тревожный знак. Хороший специалист даёт опору, но не делает зависимым. Вы должны быть в состоянии взять паузу, чтобы пожить без терапевта и посмотреть, что из полученного осталось с вами.

Четвёртый: помогает ли мне это жить или заменяет жизнь? Стал ли я больше делать в реальности? Или только больше говорю о чувствах? Если главный результат — обида на детство и родителей, которая не двигает дальше, — это верный признак, что что-то пошло не так. Качественная терапия возвращает управление своей жизнью именно вам. Прямо сейчас.

Пятый: поддерживает ли мой терапевт мою самостоятельность? Хороший психолог радуется, когда вы делаете шаги без него. Он не держит за руку дольше, чем нужно. Если вы чувствуете, что он заинтересован в вашем бесконечном пребывании, — это повод насторожиться. В конце концов, психотерапия стоит денег.

Это, кстати, ещё один момент, который часто не принято обсуждать. Когда человек годами тратит на терапию сумму, сравнимую с хорошим отпуском или обучением — это как минимум выбор, который стоит делать очень осознанно.

Я не призываю экономить на себе. Я призываю задать себе вопрос: что ещё я мог бы сделать для своего развития, здоровья, жизни на эти деньги? Если терапия — лучший вариант, прекрасно. Но если это просто привычка, инерция или страх остановиться — возможно, ресурсы можно использовать эффективнее.

Психотерапия не должна быть единственным способом заботиться о себе. Это инвестиция в то, чтобы однажды вы могли обходиться без неё.

1.6. Не навреди

Ад полон добрых намерений и желаний

Бернард Клервоский

Психотерапия — дело обычно полезное. Но иногда навредить может и она. Я хочу рассказать историю. Она хорошо иллюстрирует, о чём я говорю. Персонаж вымышленный, это собирательный образ. Но похожие сюжеты, увы, иногда встречались.

Назовём женщину Марина. Она пришла к психологу с тревогой и недовольством своей жизнью. Внешне у неё всё было нормально: работа, семья, дети. Но радости не было.

Специалист быстро нашёл причину. Оказалось, что у Марины сложные отношения с родственниками. Гиперопекающая мать, супруг — абьюзер. В детстве происходило много всякого нехорошего, чего она раньше не замечала. Вся её жизнь — попытка заслужить любовь, которой женщина была лишена.

За полгода терапии Марина осознала, что тридцать лет прожила «неправильно». Что её брак — ошибка. Что работа — предательство себя. И что дети — тоже, наверное, результат травмы.

В итоге она впала в глубокую, затяжную и разрушительную депрессию — гораздо более тяжёлую, чем то состояние, с которым пришла.

Почему так вышло? Я не знаю. То ли психолог перестарался с интерпретациями, то ли Марина не вынесла из терапии самого главного посыла: своей жизнью управляешь ты сам, здесь и сейчас. Без этого посыла вся остальная психотерапия теряет смысл, любые инсайты, любые понимания оказываются бесполезными — а иногда и опасными.

1.7. Опасная глубина

Нырять — безопасно, нырять увлекательно, я не знаю другого

занятия, которое так вознаграждало бы человеческую любознательность.

Но есть люди, которые под водой попадают в беду только потому,

что не подготовились как следует к приключению.

Сборник «На суше и на море. 1989»

В начале перестройки в стране был очень популярен клуб «Синтон» Николая Козлова. При всём моём неоднозначном отношении к этому проекту — он бесспорно был значим для страны. Наверное, более успешного примера популяризации психологических знаний я не знаю.

К сожалению, эта глава не о нём. Может быть, когда-нибудь позже. Пока же я хочу рассказать об одном синтоновском правиле, которое тогда меня возмущало: в клубе не работают с подсознательным.

Я, начинающий психолог, списывал это ограничение на недооценку Козловым глубинной работы. Но сейчас я очень хорошо понимаю его причину.

Тут всё как в медицине. Есть знания, полезные каждому: здоровый образ жизни, гигиена, профилактика. А есть области, результаты проникновения в которые хорошо высмеял Джером К. Джером. Его герой после прочтения медицинской энциклопедии обнаружил у себя все описанные болезни, кроме родильной горячки.

Я рад, что психологические знания стали достоянием масс. Но только когда речь идёт о психологии сознательного — о том, на что мы можем влиять осознанно: мысли, установки, правила, нравственность. Старый добрый вопрос «А что — разве так можно было?». Книги Николая Козлова — очень кстати, рекомендую.

Но я категорически против попыток непрофессионалов лезть в сферу неосознаваемого. И вот почему.

В романе Стругацких «Попытка к бегству» описан инопланетный мир, где на каторгах местных диссидентов («хотящих странного») заставляют изучать машины, оставленные давно исчезнувшей цивилизацией. Заключённые тыкают пальцами в кнопочки и смотрят, что получается.

Это очень точная модель современного понимания неосознаваемого. Наша психика в значительной степени для нас — чёрный ящик. У нас нет о ней полного представления. Есть гипотезы, теории, практический опыт, накопленный за сто с лишним лет. Но этот опыт — именно практический. Он не сводится к книжным формулам.

Да, нейрофизиологи активно проводят исследования. Когда-нибудь их знания встретятся с психотерапевтическими, и психология наконец станет точной наукой. Но это случится ещё не скоро.

А пока в книги по психотерапии всё чаще попадают гипотезы, теории, а иногда и просто догадки их авторов. Прочитав такую книгу, вы не станете психотерапевтом. И даже не научитесь применять эти знания к себе безопасно. Просто потому, что у вас не будет инструмента, чтобы решить, что из этих материалов стоит брать на вооружение, а что нет. Вам останется лишь почти случайно принимать некоторые из них на веру. И вместо науки — вы получите эзотерику.

Психотерапии нельзя научиться только по книгам. Процесс подготовки психологов больше похож на обучение нейронной сети: на конкретных примерах, в реальной работе, через болезненную обратную связь будущий специалист набирает насмотренность, формирует не столько систему знаний, сколько интуицию. Я уже говорил, что психология — не только наука, но и ремесло, овладеть которым можно только на практике.

Зато книги могут дать иллюзию знания. Прочитанное часто превращается в интроекты — устойчивые, но непереваренные представления. Они кажутся истиной, но не выдерживают вопросов «почему?». И уж тем более не годятся для практического применения к себе или окружающим.

В итоге мы получаем «вечных клиентов»: людей, которые могут подробнейше, вплоть до пренатального опыта, рассказать о причинах своих проблем, тратят годы и огромные деньги на терапию — но при этом почти не видят перемен в жизни. Или получают диагнозы, которыми гордятся, но которые не помогают им стать счастливее.

Я вижу тревожную тенденцию: люди годами ищут «своего» специалиста, переходя от одного к другому. Доверие вызывает только тот, кто подтвердит их представления о себе. Это не имеет никакого отношения к психологическому здоровью.

Тут есть камень и в огород самих психотерапевтов. Излишние интерпретации, которые потом с удовольствием интроецируются клиентами. Желание копать глубже, забывая о том, что человеку нужна опора здесь и сейчас.

В этом смысле правило «Синтона» — не работать с неосознаваемым — было мудрым ограничением. Оно защищало людей от игр с тем, что без серьёзной подготовки бесполезно и опасно. И оставляло пространство для того, что действительно полезно каждому: осознанной работы с мыслями, установками, правилами жизни.

Психология сознательного — это огромное поле. И прежде чем лезть в глубины, может быть, стоит освоить то, что лежит на поверхности.

Часть 2. Ярлыки

Удивительное дело, как человек ещё верит в слова.

Достоевский Ф. М.

Один из способов, с помощью которого мозг пытается снизить свою нагрузку — это ярлыки. Ярлык — это слово, которое можно использовать, чтобы быстро, просто, а главное, стандартно охарактеризовать явление или человека. Увы, этот приём сильно искажает наше восприятие реальности, сводя сложные вещи к простой схеме и мешая видеть события и людей во всей их непростой полноте.

Далее в этой главе мы с вами познакомимся с наиболее распространёнными ярлыками вульгарной психологии, и постараемся вернуть им то значение, с каким они используются в психологической науке.

2.1. Манипулятор

Какое небо голубое,

Мы не поклонники разбоя…

Лиса Алиса и Кот Базилио

«Манипулятор» — возможно, один из самых популярных ярлыков, которыми мы награждаем друг друга. С манипуляциями мы и вправду встречаемся часто. Но самого главного в этой теме вульгарная психология не знает: даже опытному психологу бывает порой непросто вовремя распознать манипулятора… в себе самом. Но давайте по порядку. О чём, собственно, разговор?

Первое собрание для родителей будущей детсадовской группы. Подмосковные Большие Вязёмы. Заведующая Любовь Фёдоровна. Краткое путешествие по садику, беглый показ того, где что надо ремонтировать. Полчаса вкрадчивых разговоров: «это же нужно вашим детям». А дальше — невероятное. Родители по очереди записываются в журнале — кто какую часть работ будет финансировать. Речь не об одной-двух тысячах. 30, 45 тысяч рублей… Их дети ещё не переступали порог сада. Это первая встреча! Ещё неизвестно, будут ли дети вообще ходить. Но люди уже подписались делать ремонт за свой счёт.

Любовь Фёдоровна — один из самых талантливых манипуляторов, которых я встречал. Как ей удалось, по сути, ограбить тридцать человек, да так, что никто не заметил подвоха? Она использовала серию приёмов, заставивших родителей решить, что они обязаны отдать деньги, — и сделать это по своей воле.

Психологические манипуляции строятся на трёх компонентах в разных пропорциях.

Первый — ложь. Иногда совсем маленькая. Но именно скрыть её и навязать — цель всей конструкции. В данном примере правда в том, что это не обязанность родителей содержать бюджетное учреждение.

Второй — маскировка. И как ни парадоксально, прикрытием часто служит… правда. «Надо сделать ремонт. Ведь это нужно вашим деткам», — говорит Любовь Фёдоровна. Абсолютная истина. Ремонт нужен. Да, в первую очередь детям. Если б не ложь, которую покрывает эта правда, ситуация могла бы быть совсем иной.

Третий — мощный эмоциональный посыл. Он и добавляет мотивации, и «Ведь это нужно вашим детям!» — тут и игра на родительской заботе, и удар по чувству стыда: «Что ж я, совсем жмот, экономлю на своём ребёнке?»

Для меня осталось загадкой, где заведующая научилась своему искусству. Более того, допускаю, что не училась вообще. К сожалению, для таких приёмов не нужно специальное образование. Манипуляция — это естественный навык, пришедший из детства.

Манипуляция — это естественный навык, пришедший из детства. Маленький ребёнок почти не может влиять на мир напрямую: у него нет слов, нет возможности договориться. Плач в этом возрасте — не уловка, а единственный доступный сигнал о потребности. Но постепенно, по мере взросления, ребёнок начинает замечать связь между своим поведением и реакцией окружающих. Он может, например, обнаружить, что если расплакаться — взрослые уступят. И если в этот момент он не получит опыта, что прямой разговор не менее эффективен, эти приёмы могут остаться с ним на всю жизнь — и со временем отточиться до виртуозности.

Из этого не следует, что детские запросы надо игнорировать — и тем более наказывать ребёнка за манипулятивное поведение. Это не только жестоко, но и бесполезно. Гораздо эффективнее другое: создать среду, в которой просить напрямую безопасно и выгодно. Если взрослые слышат прямые обращения ребёнка и отвечают на них, у него просто не возникает нужды в обходных путях. Важно и то, чтобы взрослые сами не манипулировали — ни друг с другом, ни с ним: дети учатся прежде всего на том, что видят. Как и в большинстве других случаев, пример и безопасная среда работают несравнимо лучше, чем любые наказания.

Кроме того, взрослые сохраняют манипуляции ещё и потому, что они безопаснее прямого обращения. Когда я прошу открыто, я рискую получить отказ. А отказ бьёт по самооценке, заставляет чувствовать себя отвергнутым.

Манипуляция даёт иллюзию безопасности. Я не прошу, я намекаю. Я не требую, я ставлю тебя в позицию, где ты сам должен догадаться. Я не говорю, что мне нужно, я делаю так, чтобы тебе стало стыдно — и ты сам предложил. Если не сработало — я всегда могу сказать: «Я ничего такого не имел в виду, это ты сам так подумал».

Всех способов манипулирования не перечислить, их очень много. Но самые популярные я назову.

Игра на чувствах. «У меня болит голова, я не пойду в школу». Вот понимаешь, что ребёнок хитрит. Но как рискнуть проигнорировать? Вдруг и правда болит? Это явный вариант. А часто манипуляция — это просто грустный взгляд, слёзы, тяжёлый вздох.

Как отличить такое поведение от искренних чувств? Увы, это не так просто сделать. Главная идея — манипуляция всегда маскирует ложь или недосказанность. Когда вы делитесь переживаниями, не преследуя иных целей, — тут все нормально. А вот если вы говорите «Я устал» в расчёте, чтобы пожалели, — это уже манипуляция. Прямой запрос звучал бы иначе: «Я устал, пожалей меня». Так тонко? Да — об этом и разговор. Манипуляция не преступление, и время от времени такие ошибки совершает едва ли не каждый. Учиться замечать их у себя — очень хорошая идея. Но требовать той же строгости от других точно не стоит: граница между искренним чувством и манипуляцией порой настолько тонка, что её легко не увидеть.

Игра на многозначности слов. Механизм примерно такой. Берётся слово с несколькими значениями, среди которых есть вызывающие сильный эмоциональный отклик: свобода, любовь, доверие, ответственность и так далее. Дальше этот термин используется в другом контексте, вовсе не таком торжественном. Иногда даже недостойном. Вот только исходное эмоциональное звучание остаётся.

Начальник задерживает сотрудников каждый день на два часа без оплаты. «Надо ответственно относиться к своим обязанностям» — отвечает он на их робкие возражения.

Родственник просит у вас крупную сумму в долг (которую, как вы знаете, не вернёт). Вы отказываете. «Мы же семья! — укоряет он вас — В семье должны помогать друг другу».

Игра на слабостях — страхе, жадности, тщеславии. «Вы выиграли в лотерее! Чтобы получить приз, вам нужно заплатить…»

Манипуляция возможна даже через похвалу. «Все говорят, какой вы добрый, отзывчивый человек. Никому не отказываете, на вас можно положиться…». Приятно слышать, хочется соответствовать. Так что когда после этого попросят завтра в 4 утра отвезти в аэропорт, посоветовать такси будет ужасно не хотеться.

Быть жертвой манипуляции очень неприятно. Даже если вы распознали манёвр и не поддались, осадок остаётся. Если же поддались — вы не только сделаете то, что вам не нужно, но ещё и ощутите дискомфорт. Пострадавший чувствует, что его обманывают, даже если ему непонятно, как именно.

Поэтому манипуляция вредит и самому манипулятору. Да, он, возможно, добивается своего, но люди, которым приходится иметь с ним дело, чувствуют, что их использовали. И чтобы избежать повторения, они будут избегать встреч. Манипулятор — насильник. А насильников не любят.

Кстати, есть характерный признак: если человек жалуется, что все вокруг ненадёжные и не держат слово, — есть основание заподозрить в нём манипулятора. Жертва может давать под давлением обещание, но ощущение насилия остаётся, и выполнять обещанное она не спешит.

Как же противостоять манипуляторам?

Первое: научиться их определять. Главное правило: если вам кажется, что вас разводят, — скорее всего, так и есть. Если есть ощущение обмана, но вы не понимаете, в чём он, — остановитесь, успокойтесь и подумайте. Часто этого достаточно, чтобы понять происходящее.

Манипуляторы знают об этом, поэтому опытные мошенники не дают вам возможности остановиться. Меня однажды атаковали телефонные мошенники: звонили с поддельного номера, требовали всё время быть на связи, перезванивали мгновенно, как только я пытался положить трубку. Только когда я наконец выключил телефон и успокоился, пелена с глаз спала, их схема стала очевидной. А ведь я уже почти оделся, чтобы бежать в банк.

Второе: не спорить. С манипулятором препираться бесполезно — с большой вероятностью проиграете:

— Одолжи денег.

— У меня нет сейчас.

— Хорошо, подойду, когда будет зарплата.

И вы попались. Правильным поведением было бы честно назвать причину отказа: «Я не хочу».

На этом основана одна из самых мощных техник противодействия — «заезженная пластинка». Вы не спорите, а из раза в раз повторяете, чего хотите (или не хотите).

Мой диалог с заведующей выглядел как-то так:

Когда собираетесь платить за ремонт?

Я не дам вам денег.

Как это? Все сдают.

Я видел, что все сдают. Но я не дам никаких денег.

Ну как вы можете? От чиновников ничего не дождешься!

Да, вытрясти из чиновников, наверное, непросто. Но я не дам вам денег.

Пробить такую защиту трудно.

В последней фразе дополнительно работала техника «наведения тумана». Она хороша, когда давят или оскорбляют. Не надо вовлекаться и отвечать тем же. Находите в словах оппонента то, с чем можно согласиться. И соглашайтесь:

Ты жмот. Тебе для лучшего друга жалко какой-то десятки…

Ну да… Десятки мне действительно жалко. Но денег я тебе не дам.

В общем, манипуляция — вещь достаточно неприятная. Почему же тогда мне не нравятся часто звучащие в адрес друг друга обвинения в подобном поведении?

Главное в том, что такие приёмы часто видят там, где их нет. Как уже говорилось, человек имеет право рассказывать о своих чувствах. Более того, это здорово, когда близкие люди делятся переживаниями. Если эти рассказы не содержат скрытого желания добиться от вас чего-то, они — не манипуляция. И обвинения в такой ситуации могут крепко задеть и отдалить человека.

Вообще грань между манипуляцией и прямым диалогом очень тонка. Одна и та же фраза может восприниматься по-разному, в зависимости от контекста и отношений.

Я приехал в чужой город. Мне негде остановиться. У меня есть друг. Я прошусь на ночлег и описываю сложности, которые будут, если он откажет. Это манипуляция? Зависит от того, что я о нём знаю. Если он — уверенный в себе человек, умеющий отказывать, то описание моих затруднений поможет ему принять взвешенное решение. Это не манипуляция. А если я знаю, что для друга отказать мне по какой-либо причине проблема, тогда однозначно да.

Я к тому, что в той или иной степени манипулируем мы все. Такие приёмы однозначно надо пресекать, если человек применяет их осознанно, или если это обычный, частый способ его поведения. Когда же речь идёт просто об ошибке — я не думаю, что тут стоит проявлять принципиальность. Для человека, умеющего замечать манипуляции, они уже не представляют большой опасности. И мне кажется, гораздо круче будет, если вы сами исправите ошибку, переведя общение в прямой диалог, и не сделаете проблемы из чужой оплошности.

Например, сказала подруга: «Я устала». Я понял, что она хочет обнимашек. Если я настроен и могу — не обязательно заострять внимание на том, что это было чуть-чуть некорректно. А если я не могу сейчас — занят или сам устал, — я перевожу беседу в область прямой коммуникации сам: «Ты хочешь посидеть, обняться? Извини, не могу сейчас».

Повторюсь, речь о мелких, случайных ошибках. Системных же или профессиональных манипуляторов в своём кругу я предпочитаю не держать.

Вторая проблема — я ещё не раз буду говорить о ней, обсуждая различные ярлыки. Когда мы вешаем на человека какую-нибудь такую бирочку — манипулятор, абьюзер, нарцисс, — наш мозг как бы ставит где-то у себя внутри галочку: этот вопрос решён. И больше можно к нему не возвращаться. В итоге мы уменьшаем для себя шансы по-настоящему понять другого человека.

Так что не торопитесь видеть манипуляторов в других. Гораздо полезнее сместить немного фокус внимания на себя. Учитесь отслеживать то, как манипулируете вы сами. А то ведь иногда даже обвинение в манипуляции может оказаться на самом деле манипуляцией.

2.2. Нарциссы

Здоровый нарциссизм — это способность

радоваться себе, патологический —

неспособность радоваться другим.

Хайнц Кохут, вольное обобщение

В интернете невероятно много нарциссов: Не поздравил с днём рождения? Нарцисс. Слишком много фото в зеркало? Нарцисс. Бросил и ушёл к другой? Классический нарцисс.

Любое неприятное поведение человека часто объясняют этим словом. Чем это плохо — мы уже обсуждали в прошлой главе. Ярлыки не способствуют пониманию. Останавливаться на этом не буду. Просто познакомлю вас с настоящим нарциссом.

А сделать это не так просто. Потому что в разных психотерапевтических подходах указанный термин означает разное: я же говорил, что в психологии бывает бардак с терминологией.

В некоторых направлениях (например, в современном психоанализе) говорят не о нарциссизме как диагнозе, а о нарциссических проявлениях. Там это даже не ругательство, а обычное проявление. Такие черты есть у всех — и это нормально. Они не про зависимость от чужого мнения и не про любование собой. Всякий раз, когда человек проявляет социальные амбиции, хочет чего-то добиться, он показывает свою нарциссическую сторону. Совсем не страшно.

Но когда в обычной речи или в соцсетях говорят «нарцисс», чаще всего имеют в виду другое значение — очень близкое к тому, что подразумевают под этим словом врачи-психиатры.

Да, да, нарциссическое расстройство личности (НРЛ) — это строгий клинический диагноз. В международных классификациях (МКБ-11, DSM-5) для него нужно устойчивое сочетание нескольких признаков. Вот основные из них:

— Грандиозное чувство собственной важности — человек преувеличивает свои достижения и таланты, ожидает признания превосходства без оснований.

— Поглощённость фантазиями о безграничном успехе, власти, блеске, красоте или идеальной любви.

— Вера в свою «особенность» — общается только с избранными или высокостатусными людьми.

— Потребность в чрезмерном восхищении — без поклонения задыхается, как рыба без воды.

— Чувство права — необоснованные ожидания особого обращения.

— Эксплуатация других — использует окружающих для достижения своих целей.

— Отсутствие эмпатии — неспособность распознавать чувства и потребности ближних.

— Зависть к другим или убеждённость, что завидуют ему.

— Высокомерие и надменность в поведении.

Для постановки диагноза необходимо минимум пять из перечисленных признаков. И главное: они должны проявляться в разных сферах жизни, а не только когда мы на человека рассердились.

Классические примеры таких личностей — Гастон из «Красавицы и чудовища» или Расс Хэннеман из сериала «Кремниевая долина».

Людей с настоящим НРЛ — не так уж много. Так что вероятность встретить клинического нарцисса в быту невелика. За двадцать лет психотерапевтической практики я встречал людей с нарциссическими чертами, но с полным диагнозом — ни одного. И, честно говоря, не жалею: работать с ними, говорят, очень трудно.

Строить здоровые, равные отношения с человеком, у которого обнаружено нарциссическое расстройство, крайне сложно, а часто и невозможно. Но давайте не будем забывать: настоящий клинический случай — это большая редкость. А тот, кто просто не поздравил с днём рождения или любит селфи, скорее всего, обычный человек со своими недостатками. И ярлык «нарцисс» не поможет ни ему измениться, ни вам понять его.

2.3. Абьюз и газлайтинг

Потому что каждая вещь прячется в своем имени… И узнать настоящее имя —

значит понять её смысл. Стоит только его назвать — и получишь над ней власть

Урсула Ле Гуин

Термины «абьюз» и «газлайтинг» пришли из серьёзной психиатрии и юриспруденции. Однако по какой-то причине они пришлись очень по вкусу вульгарному сознанию, которое сделало из них популярный и часто используемый ярлык. Давайте посмотрим, что эти слова значат на самом деле и стоит ли разбрасываться ими так, как это принято сегодня.

Абьюз (от англ. abuse — жестокое обращение) — поведение, направленное на установление власти и контроля над другим человеком. Речь, как правило, идёт о систематическом паттерне, а не о единичном поступке (хотя в случае тяжёлого физического насилия и одного эпизода может хватить, чтобы он был признан абьюзом). Главный признак — подавление жертвы.

Слово «газлайтинг» пришло из фильма 1944 года «Газовый свет» (откуда и название), где муж убеждал жену, что она сходит с ума: менял вещи, прикручивал газовую горелку, а потом отрицал любые изменения. В итоге жертва теряла доверие к собственному восприятию.

Классический газлайтинг — систематическое внушение человеку, что его реальность неверна, его чувства не имеют значения, а память даёт сбои. Это жестокий, долгий и, к счастью, довольно редкий процесс.

Теперь посмотрим, что с этими словами произошло. Следите, что называется, за пальцами. Есть два слова — «газлайтинг» и «абьюз» — с очень сильной негативной окраской. Конкретное значение их многие плохо понимают, но знают: это очень плохие слова. Чем это опасно? Вспоминайте прошлую главу. У таких слов очень высокий манипулятивный потенциал.

Муж не хочет ехать на выходные к тёще. Жена в ответ: «Ты абьюзер. Ты не считаешься с моими чувствами, ты меня контролируешь, не даёшь видеться с мамой».

Слово «абьюзер» используется здесь как манипуляция — чтобы вызвать у мужа чувство вины.

Ну или наоборот:

— Мы же договорились поехать на выходные к маме.

— Ни о чём мы не договаривались. Это газлайтинг

Не знаю, кто у них что и почему перепутал. Ясно только, что ситуация требует, чтобы с ней разобрались. И манипулирование чувством вины — не лучший способ это сделать.

Хуже того, такие ярлыки обманывают самого говорящего. Когда мозг вешает ярлык, он считает свою работу законченной — и мы сами начинаем верить в сказанное нами слово, а вместе с ним — в собственную правоту… А ведь любые отношения — сложная конструкция, и упрощённые схемы редко идут им на пользу.

При этом реальное насилие, безусловно, существует. И очень важно знать признаки, когда необходимо бить тревогу. Ниже я приведу их.

1. Единичный случай или система?

Партнёр накричал один раз за год — это не абьюз, а срыв. Повод всерьёз задуматься, что не так: то ли невысказанные обиды копятся, то ли нагрузка велика и мало отдыха. Но это вряд ли абьюз.

Если же партнёр кричит регулярно, а потом делает вид, что всё нормально, — вот это плохо. Абьюз обычно проявляется систематически.

А вот рукоприкладство — я бы предложил считать, что это всегда серьёзный сигнал. В здоровых отношениях физическое насилие недопустимо в принципе. Оно опасно физически, и унизительно для обоих.

2. Проявляется ли власть и контроль?

Абьюз — всегда про установление власти. Один человек систематически подавляет другого, лишает ресурсов, свободы, права голоса. Если этого нет, если конфликты происходят на равных или власть переходит от одного к другому в зависимости от ситуации, — это может быть неприятно и болезненно, но это не абьюз. Хотя, возможно, и повод разобраться, что происходит в паре.

3. Можете ли вы выйти из отношений?

Абьюзивные отношения часто держатся на изоляции, страхе, экономической зависимости. Человек не может уйти, даже если хочет. В здоровых (пусть и сложных) отношениях выход есть — даже если он требует усилий. Люди остаются вместе не потому, что не могут расстаться, а потому, что хотят быть вместе.

4. Обесцениваются ли ваши чувства систематически?

Классический газлайтинг — это не «я с тобой не согласен». Это «твои чувства — бред, твоя память врёт, ты сходишь с ума, никто другой с тобой не будет». И так — годами.

5. Вы боитесь партнёра?

Пожалуй, самый важный маркер. Если вы боитесь человека — не разрыва, а именно его самого, физического или психологического насилия, — это очень плохой знак. Из таких отношений почти всегда необходимо выходить.

Если в ваших отношениях эти признаки не проявлены, не торопитесь вешать ярлыки. Наши слова тесно связаны с мышлением. Не упрощайте ситуацию простыми формулировками. Если партнёр вас обидел, не поленитесь разобраться в случившемся. Назовите своими именами всё: его и ваши слова, чувства, причины конфликта и их результат. Мозгу придётся потрудиться, но оно того стоит.

И да, если вы столкнулись с реальным систематическим насилием — тоже называйте вещи своими именами.

2.4. Виктимблейминг: ответственность жертвы

Объяснить — не значит обвинить; понять причину — не значит оправдать преступника

Приписывают Виктору Франклу

Виктимблейминг — это красивое иностранное слово, которое описывает нелицеприятное явление: когда жертву преступления или насилия обвиняют в случившемся, а преступника оправдывают тем, что пострадавший его спровоцировал.

Сталкивались когда-нибудь? Например, на форумах обманутых дольщиков или в других местах, где пострадавшие от мошенников рассказывают о своей беде. Обычно довольно громко звучит: «А вы сами-то куда смотрели…» Особенно болезненно это проявляется в темах, где речь идёт о жертвах физического насилия. Вот это и есть виктимблейминг.

Но как ни странно, разговор сейчас пойдёт не столько об этом явлении, сколько о борьбе с ним. Потому что именно в данной теме вульгарный подход особенно отчётливо демонстрирует свои самые неприятные стороны — и умудряется превратить правильную идею в её противоположность.

Итак, давайте разбираться.

Первое, с чем действительно нужно бороться, — это травля пострадавшего. Когда интернетная толпа, заботливые родственники или просто любопытные прохожие накидываются на человека, которому и так плохо, и пытаются его застыдить: «сама спровоцировала», «сам виноват».

Травля отвратительна всегда. А если человек и так пострадал, то вдвойне. Казалось бы, куда проще: не можешь поддержать — не лезь. Совершенно правильно, что это нелицеприятное явление получило специальное название — пусть и труднопроизносимое — и подвергается общественному порицанию.

Вдвойне достойны осуждения оправдания насильника: «не виноватый я — это она сама спровоцировала меня, бедного». Отвратительная позиция. Наш мир держится на том, что у каждого человека — своя ответственность. Каждый отвечает за свою жизнь и за свои поступки. И когда кто-то пытается переложить на другого вину за свою подлость — это требует не просто порицания, а самого жёсткого осуждения.

На этом тема могла бы быть исчерпана. Но вульгарное сознание идёт дальше. В нём борьба с виктимблеймингом распространяется гораздо шире — вплоть до утверждения, что разговор об ответственности жертвы в принципе неправомочен.

И вот это начинает создавать проблемы. Потому что говорить об этом не только можно, но и нужно. Собственно, именно этим — неспособностью взять на себя управление своей жизнью — жертва часто и отличается от не-жертвы.

Важно понимать: слово «ответственность» очень неудачное. Настолько, что, несмотря на его центральное место в психотерапии, я стараюсь вообще не употреблять его в работе. Дело в том, что оно многозначное, и его смысл даже из контекста не всегда понятен.

Возьмём фразу: «Я ответственен за управление своим автомобилем». Что она может означать?

- Я рулю, а значит, я определяю, куда поедет машина.

- Я отвечаю перед законом за возможные проблемы.

- Я осознаю возможные последствия своих действий.

- Это разные смыслы, а фраза одна.

И беда в том, что контекст, в котором этот термин используется в психологии, и контекст бытового употребления — часто принципиально не совпадают. В обычном понимании «ответственность» часто означает вину. «Он ответственен за ДТП» — значит, он виноват.

В психологии же это слово обычно не имеет такого значения. Здесь оно означает: я управляю, мои действия определяют, куда движется моя жизнь.

Поэтому, когда речь заходит об ответственности жертвы, разговор идёт не о её вине. Разговор о том, что в её власти сделать так, чтобы в следующий раз она уже не оказалась жертвой.

Здесь важен принцип разделения зон контроля. У насильника — своя зона контроля. У потенциальной жертвы — своя.

Разговор о том, что пострадавший спровоцировал преступника, недопустим, когда его ведёт сам агрессор или когда речь идёт об оправдании его действий. Это классический виктимблейминг, и он отвратителен.

Но разговор о том, как жертве избежать подобного в будущем, — нормальная тема. Разумеется, он возможен лишь потом, когда человек переживёт первую боль. И нужен он не для того, чтобы обвинить, а для того, чтобы помочь.

Тот факт, что для насильника не может быть оправданием поведение пострадавшего, вовсе не значит, что пострадавшему стоит делать то, что способно спровоцировать нападение. Жертве вряд ли станет легче от того, что преступник потом понесёт наказание. Легче ей будет в том случае, если насилие вообще не случится.

Представьте: девушка пережила нападение в тёмном переулке. Ей уже оказали поддержку, она пришла в себя. В спокойном разговоре можно мягко предложить: «Давай подумаем, что можно сделать, чтобы снизить риски в следующий раз. Может, договориться с подругой провожать друг друга, установить приложение с геолокацией или носить с собой свисток? Это не гарантия, но шанс снизить риск».

Другой пример. Женщина годами терпела психологическое насилие от партнёра, но наконец вышла из этих отношений. Когда её состояние стабилизировалось, можно сказать: «Ты не обязана была это терпеть. А теперь, когда ты свободна, давай просто перечислим ранние признаки, на которые стоит обращать внимание в будущем, — чрезмерная ревность, контроль, обесценивание. Если увидишь их на старте, уйти будет легче и безопаснее».

И третий случай: мужчину обокрали, когда он оставил машину открытой в плохом районе. Ему не нужно говорить «сам виноват», но вполне уместно: «Вор виноват, это очевидно. Но в следующий раз, если будешь проверять замки и выбирать более безопасные места для парковки, риск станет ниже. Не потому, что ты виноват, а потому, что преступники ищут лёгкую цель».

А бывает и так: человек регулярно попадает в неприятности. Его обманывают, используют, втягивают в тяжёлые, унизительные отношения — причём он сам не понимает, как так выходит. Часто за этим стоит нечувствительность к грубым нарушениям границ, привычка быть удобным для других, неумение сказать «нет» без чувства вины. Это уже не про единичную ситуацию, а про устойчивый образ действий — то, что в психологии называют виктимностью. В таком случае обычного разговора недостаточно — здесь нужна работа с психологом, которая поможет изменить внутренние установки и научиться иначе выстраивать отношения с людьми.

Итак, виктимблейминг — это когда пострадавшего обвиняют в случившемся. Это недопустимо. Но разговор о том, как ему избежать такой ситуации в следующий раз, — не виктимблейминг. Это забота о безопасности. Это признание того, что жертва — не беспомощный объект, а человек, который может влиять на свою жизнь. Вульгарная психология не умеет проводить эту границу. И в результате борьба с виктимблеймингом превращается в запрет на любые обсуждения ответственности жертвы — что по иронии лишь закрепляет в человеке ту самую беспомощность, с которой боролись.

2.5. Энергетический вампир

Монстры не прячутся под кроватью. Они живут в голове

Стивен Кинг

Термин «психологический вампиризм» ввёл в оборот ростовский психиатр и психотерапевт Михаил Литвак. В 1990-е годы он выпустил книгу с таким названием, которая стала бестселлером.

Что предлагал автор? Он описал типы людей, которые в межличностном общении ведут себя деструктивно: провоцируют, жалуются, обвиняют, требуют внимания. И назвал их «психологическими вампирами». По его мысли, они «высасывают» из других эмоциональную энергию, потому что сами не умеют её производить.

Литвак опирался на транзактный анализ Эрика Берна — научный подход, изучающий сценарии и игры, в которые играют люди. Берн действительно описал множество способов, которыми человек манипулирует окружающими и получает психологические «дивиденды».

Литвак использовал метафору вампиризма, чтобы сделать свои идеи доступными и запоминающимися. Увы, в народном сознании метафора стала реальностью.

Теперь «энерговампиры» — это не люди с определёнными особенностями поведения, влияющие на нас в силу наших и их психологических характеристик. Это буквально существа, которые питаются чужой энергией. Про них пишут в эзотерических пабликах. Им ставят «энергетическую защиту». От них «закрываются коконом» и «ставят блоки». Хотя сам Литвак говорил всего лишь о психологических приёмах, которые могли бы научить человека не становиться жертвой психологических же атак.

И в этом, собственно, и заключается проблема. Вместо того чтобы звучать как необходимость учиться распознавать токсичное по отношению к себе поведение и противостоять ему (более того — видеть черты «психологического вампира» в самом себе), тема была переведена в мистический разрез.

Понятия не имею, существуют ли в реальности энергетические вампиры в эзотерическом понимании этого слова. Я не встречал.

Но вот то, что научная по сути метафора оторвалась от своей основы, обросла мистическими смыслами и начала жить собственной жизнью, в значительной степени скрыв те простые, понятные и главное практические вещи, о которых и писал Литвак… Вот это действительно обидно. Книга-то хорошая. Рекомендую.

2.6. Мода на диагнозы

Диагноз — это псевдоним, за

которым мы прячем страх.

Ирвин Ялом

«Не дай мне бог сойти с ума», — писал Александр Сергеевич Пушкин. Всего-то каких-то двести лет назад. Что же произошло за это время, что сегодня психиатрические диагнозы стали чем-то желанным? Кажется, на них даже мода.

Без шуток: мы наблюдаем настоящую эпидемию необычных психиатрических заболеваний. В лидерах — биполярное расстройство, КПТСР (комплексное посттравматическое стрессовое расстройство), аутизм. Подойдёт и СДВГ. Диагноз чаще всего поставлен самостоятельно, по результатам интернет-исследований. Но бывает, что он подтверждён психиатром или психологом. Правда, перед этим нередко случается череда смены специалистов — пока не найдётся тот, кто согласится с уже готовым выводом.

У этого явления есть свои симптомы. Главный — горящие глаза, когда человек рассказывает о своей «болезни». И ещё более верный признак — гнев и обида, если кто-то рискнёт в диагнозе усомниться.

Отчасти здесь работают механизмы, о которых я писал в прошлых главах. Ярлык на себе так же удобен, как и на другом. Всю сложность собственных проявлений можно свести к набору черт, описанных в интернете. Понятно, просто, а главное — если какие-то сложности действительно есть, появляется иллюзия контроля. Это приносит облегчение. Вот только сами трудности от этого редко уходят.

Срабатывает и синдром родильной горячки. Только её надо заменить постродовой депрессией, а так в остальном всё как у Джерома К. Джерома. Всё, что прочитано в психотерапевтической литературе, идеально натягивается на себя самого.

Но я подозреваю, что всё-таки главное в этой теме — то, что диагноз даёт самоидентичность. А вместе с нею появляются новые друзья, единомышленники. Товарищи по несчастью. Заболевание превращается в пропуск в закрытый элитный клуб.

Я не шучу и не издеваюсь. Я понимаю, как это важно. Когда в жизни хаос, когда не понимаешь, что с тобой происходит, когда больно и страшно, чёткий диагноз становится островком безопасности. Это лучше, чем ничего. Это успокаивает. Да и соратников всегда не хватает.

Я, кстати, знаю людей, которые сумели использовать диагноз как опору для дальнейших изменений. Поэтому не надо повторять ошибки вульгарной психологии и воспринимать мои слова как непреложное правило. Бывает по-разному.

Главное помнить: диагноз, ставший любимой частью себя, может консервировать проблему. Как же её лечить, если она — твоя любимая часть? Как расставаться с тем, что даёт тебе идентичность, друзей, чувство общности? С тем, что, по сути, стало смыслом?

В итоге диагноз превращается в тюрьму, из которой очень сложно захотеть выйти. Если это так — то лучше бы поискать себе другие опоры.

2.7. Ребёнок, Родитель и Взрослый

Территория больше не предшествует карте…

Отныне карта предшествует территории.

Жан Бодрийяр

Однажды на консультацию ко мне пришла женщина — назовём её Ольгой. Тридцать лет, успешная, умная, с хорошей работой. Но последние полгода она… превратилась в подростка. Перестала следить за собой, начала огрызаться с начальством, требовала от парня «понимания без слов» и обижалась, как девочка-подросток.

— Мой прошлый психолог сказал, что у меня не поддержан Внутренний Ребёнок. Тогда я поняла: раньше всё делала не так. Теперь разрешаю себе быть Ребёнком и жить, как чувствую.

Я вздохнул. Впереди ждала очень непростая работа.

Психолог, который до меня вёл Ольгу, использовал модель транзактного анализа Эрика Берна — полезного и рабочего инструмента. Но он забыл предупредить: это лишь модель, а не реальность. Женщина восприняла слова «Внутренний Ребёнок» буквально. В её голове поселился человечек, требующий внимания, и она послушно отдала ему бразды правления.

Это не единичный случай, а настоящая беда клиентов терапии (а иногда, увы, и самих психотерапевтов): путать модели с реальностью. В итоге женщина, узнав от консультанта о плохо поддержанной детской части, начинает идентифицировать себя с этим образом и впадает в настоящее подростничество.

Что такое модель? Помните задачи по физике? «Материальная точка движется со скоростью V…» Что такое материальная точка? Не бывает материальных точек. Просто для расчётов в механике многие свойства объекта не важны. Самолёт, ракету, машину и даже черепаху для удобства принимают за одну точку — этого достаточно для данной задачи.

Или возьмём комплексные числа. Математический аппарат, который сегодня используют и в квантовой физике, и в электронике. Напомню: комплексное число — выражение с квадратным корнем из -1. Можете придумать величину, дающую при возведении в квадрат отрицательное значение? Нет. Таких величин не существует. Но при этом корень из минус единицы отлично работает во многих расчётах.

Подобное называется моделью. Мы накладываем на действительность фильтр, искажающий многие её свойства, но позволяющий точно отразить те, что важны для конкретной задачи. Автомобиль невозможно представить точкой, если нужно оценить качество салона. А для расчёта пройденного пути — самое то.

В психологии тоже используются модели. Большая часть психологических теорий — в той или иной степени такие вот упрощённые схемы. Нет у нас в голове никакого Ребёнка и никакого Взрослого. Но для выделения определённых паттернов поведения они вполне работают.

Проблема в том, что слова «Ребёнок», «Взрослый» и «Родитель» очень конкретны и сильно заряжены эмоционально. Эти субличности (в психологии такие модели называют этим словом) давят на чувства, как заправские манипуляторы. Мы умиляемся Ребёнком (чего в случае взрослого инфантилизма делать не стоит). Или признаём власть Родителя — что тоже нехорошо. Но как же иначе? Голос Родителя! Нас ведь воспитывали быть послушными…

Так как же стоит понимать эту концепцию? Главное: нет у нас в голове никаких человечков. Ребёнок, Взрослый и Родитель — это удобные обозначения для разных типов реакций психики. Части не автономные, а сильно связанные друг с другом. Это конкурирующие процессы возбуждения и торможения. Каждый из них отвечает за определённые проявления (из-за чего и возможно такое разделение).

Ребёнок — это реакции на естественные порывы организма до того, как они столкнутся с противодействием. Чистое возбуждение. Сюда относится значительная часть эмоций, большая доля порывов, желаний и стремлений. За этими психическими явлениями стоит очень много энергии — в том смысле, который психологи вкладывают в это слово.

Родитель — правила, принятые на веру без осмысления. Их называют интроекты. Эта часть пытается командовать нами и осуждать окружающих, сама не понимая, зачем и почему. Так надо — и всё тут.

Взрослый — разум. Продуманные решения. Сочетание осознанной части личности, а также Родителя с Ребёнком. Если человек сильно интроективен, Взрослый может очень прислушиваться к Родителю. Но это — не Родитель.

Рассмотрим пример. Утро, надо вставать на работу. «Не хочу», — скажет Ребёнок. «Вставай, ленивое ничтожество», — произнесёт Родитель. «Если не встанешь, начальник будет ругаться, и тебе станет стыдно», — ответит Взрослый и заставит подняться.

Голос Ребёнка очень громок, он часто истеричен. В нём много жизни. Родительская интонация ворчлива и тяжеловесна. А звучание Взрослого может вообще не быть слышно. Но, в идеале, именно он будет сдерживать первого и не давать разойтись второму.

Ребёнок делает нас счастливыми и удовлетворёнными жизнью. За ним стоят большие энергии, поэтому при постоянном сдерживании его обеспечена психосоматика. Но и бесконтрольно давать ему волю до добра тоже не доводит. Идеал — научиться отпускать эту часть везде, где можно, и легко останавливать там, где нельзя.

Родителя надо уметь слышать. Не для послушного повиновения, а чтобы не забывать задавать ему вопросы: «зачем и кому это надо?», «почему нельзя?» и так далее. Тогда интроекты постепенно перестанут быть интроектами, а голоса Родителя превратятся в голоса Взрослого.

С которым проблем у нас обычно не возникает. Если, конечно, мы умеем отличать его от Ребёнка или Родителя.

Часть 3. Концепции

В психологии не так уж много сложных концепций. Обычно это простые, понятные, логичные, даже житейские вещи. Правда, не всегда привычные.

В этой главе я хочу пройтись по наиболее популярным идеям. Не углубляясь в дебри, показать, как они работают, что они объясняют, а что — нет.

И конечно, мы сравним их с сопутствующими им мифами. Мы рассмотрим, как вульгарное представление исказило исходные концепции, и какие в этом могут крыться проблемы.

3.1. Психосоматика: все болезни от нервов

Психосоматика — это язык тела, на котором говорит душа, когда её не слышат.

Карл Юнг

Психосоматика — связь между нашими переживаниями и физическим здоровьем — одна из тем в современной медицине, вызывающих активные дискуссии. Понятно в ней далеко не всё.

То, что психологическое состояние может влиять на течение болезни, а в некоторых случаях даже выступать её причиной, сегодня уже доказано. Споры идут о другом: о масштабах этого явления. Насколько сильно человек способен управлять недугом через свои мысли и эмоции? Какие заболевания действительно имеют психосоматическую природу, а какие — нет?

На эту тему есть много исследований, вопросов, мнений. А истина, как обычно, в итоге окажется где-то посередине.

Это нормальный научный процесс. Однако, как мы уже не раз видели, вульгарное мышление не выносит неопределённости. Поэтому вместо того чтобы признать открытость темы и необходимость осторожного подхода, оно кидается в две крайности

Первая — полное отрицание. Психосоматики не существует. Как ни странно, эта позиция чаще встречается не в популярной литературе, а в медицинской среде. Можно понять: зачем отвлекаться на нервы и эмоции, с которыми непонятно, что делать, когда есть анализы, рентген и проверенные протоколы?

Проблема в том, что такой подход игнорирует реальные клинические наблюдения. Люди с хроническим стрессом действительно чаще болеют. Сердце, желудок, иммунитет — всё это реагирует на тревогу и депрессию. Отрицать данную связь так же наивно, как верить, что достаточно просто «не нервничать», чтобы вылечить рак.

Вторая крайность — «все болезни от нервов». Это обратная сторона. Здесь психосоматика превращается в универсальное объяснение всего. Мигрень? От подавленного гнева. Гастрит? От непрожитых обид. Онкология? От многолетней обиды на мир или непринятия себя. Такие теории звучат убедительно и дают иллюзию контроля: если недуг от мыслей, значит, поменяв их, можно вылечить что угодно. Подобный взгляд снижает тревогу и даёт надежду там, где пасует стандартная медицина.

И всё-таки эта крайность таит в себе серьёзные опасности.

Первая опасность — обесценивание медицины. Человек с болью в груди вместо кардиолога идёт к психологу или, хуже того, к «целителю». Ему внушают: «Это у тебя блоки в сердечной чакре, проработай обиды — и всё пройдёт». Время идёт. Болезнь прогрессирует. А когда наконец доходит до врача, оказывается, что это была стенокардия, которая уже перешла в инфаркт.

Стандартный протокол при обсуждении психосоматического статуса звучит так: прежде чем говорить о психологических причинах, пройдите полное медицинское обследование. Только если врачи разводят руками и говорят: «Органически всё в порядке, причин не находим» — тогда можно сконцентрироваться на психосоматических версиях. И даже в этом случае психотерапия — не замена лекарствам, а дополнение к ним.

Вульгарная психология этот протокол игнорирует. Она обесценивает стандартную медицину. Иногда с очень тяжелыми последствиями.

Вторая опасность — чувство вины за болезнь. Это серьёзная проблема. Представьте: у человека обнаружили рак. Он и так в ужасе, в растерянности. И тут он читает в интернете: «Рак возникает от непрожитых обид, от подавленной агрессии, от нелюбви к себе». Ему говорят: «Ты сам создал свою болезнь. Если бы ты был более позитивным — ничего бы не было».

В итоге к вызванным недугом страху и боли добавляется вина. Пациент начинает корить себя: «Где же я не додумал? Почему не справился со своими мыслями?» А это, в свою очередь, только усугубляет его состояние и добавляет мучений. Поддерживать в человеке такое чувство — одна из самых жестоких форм виктимблейминга.

Чтобы не впадать ни в одну из крайностей, давайте разберём факты. Чем располагает современная наука.

Доказано:

— Хронический стресс ослабляет иммунитет. Люди в состоянии длительного напряжения чаще подхватывают вирусы, у них медленнее заживают раны.

— Стресс может провоцировать или усиливать такие состояния, как язвенная болезнь желудка (но в первую очередь надо проверяться на бактерию H. pylori), гипертония, мигрень, синдром раздражённого кишечника, бронхиальная астма (у предрасположенных людей).

— Психологическая поддержка и психотерапия улучшают течение многих заболеваний, снижают частоту рецидивов, повышают качество жизни.

Не доказано:

— Что какая-либо болезнь имеет строго психологическую причину.

— Что изменение мыслей может заменить хирургию или медикаментозное лечение.

— Что конкретная эмоция (например, обида) ведёт к конкретному заболеванию (скажем, раку груди).

Самый научно поддержанный подход сегодня — это биопсихосоциальная модель. Она признаёт, что на здоровье влияют три группы факторов: биологические (гены, вирусы, травмы), психологические (стресс, характер, образ жизни) и социальные (поддержка, бытовые и рабочие условия). Все они переплетены. Неверно игнорировать влияние какого-то из них.

Так что если вы столкнулись с болезнью или хроническим симптомом, идите к врачу. Не к психологу, не к остеопату, не к рейки-мастеру. К врачу. Пройдите обследование. Получите диагноз. Если вам прописали лечение — пройдите его. Не отказывайтесь от официальной медицины в пользу «проработки обид».

Но если вы чувствуете, что стресс, тревога, депрессия усугубляют ваше состояние, — обратитесь к психотерапевту. Как к дополнению, а не как к замене лечения. Хороший специалист никогда не скажет: «Анализы не нужны, давай копать психосоматику».

И очень важно — не вините себя. Вы не притянули свою болезнь негативными мыслями. Вы не наказаны за непрожитые эмоции. Недуг случился с вами — так же, как с любым другим человеком. Ваша задача сейчас — лечиться и восстанавливаться, а не корить себя за то, что вы «недостаточно позитивно мыслили».

Психосоматика — реальность. Но она не магия и не панацея от всех болезней. Это сложная, многогранная область, где у учёных больше вопросов, чем ответов.

3.2. Разум и чувства

— Тебе больно, когда в тебя попадают?

— Я чувствую ущерб. Эти данные можно назвать болью.

Терминатор

В вульгарной психологии тема чувств выглядит примерно так: «Чувства — это ваш компас, они никогда не ошибаются». «Если чувствуешь гнев — значит, твои границы нарушены». «Нельзя подавлять эмоции, от этого можно заболеть». И главное: «Я так чувствую, значит, так и есть».

Звучит красиво и удобно. Особенно последний пункт: чувства как будто оправдывают всё, их нельзя оспаривать. К сожалению, такое отношение идёт вразрез с современным научным представлением. Вульгарная психология снова возводит в абсолют идеи, так и не разобравшись в них.

Прежде чем продолжить, должен предупредить: в психологии нет чёткой терминологии в этой области. В 1981 году исследователи Пол и Энн Клейнгинна проанализировали литературу и насчитали 92 определения слова «эмоция» — и это только в научных источниках. Эмоции, чувства, ощущения встречаются в разных местах с очень разными трактовками. Мне не хотелось бы застревать в терминологическом споре, поэтому я буду говорить о чувствах, объединяя этим словом все внутренние переживания, не оформленные в мысль.

Итак, что же это такое? Сознание получает информацию о мире из разных источников. Первый — мысли. Это результаты работы мозга, которые тот считает нужным сообщить сознанию. С ними можно что-то делать: соглашаться, игнорировать, оспаривать.

Второй механизм — чувства. И они бывают разными. Первая группа — телесные ощущения. Они приходят от тела. Мозг отдаёт команду: «выбрось адреналин», «напряги мышцы». А мы, краем сознания, ловим эти импульсы и переводим на человеческий: «мне страшно». Такие сигналы не предназначались для нас — они для тела, для действия. Мы их просто подслушиваем.

Здесь есть важный момент. Если игнорировать телесные послания — зажимать, игнорировать — мы сильно рискуем. Импульс в теле остался: адреналин выработался, мышцы напряглись. Не давать им выхода — рано или поздно аукнется психосоматикой, неврозами, вечной усталостью. Подобные ощущения требуют внимания и разрядки.

Вторая группа — чувства-сообщения. Их мозг создаёт специально для нас. Вероятно, это древняя система коммуникации сознания и мозга — гораздо древнее мышления, быстрая и простая замена мыслям. Мозг сам оценивает ситуацию, определяет отношение к происходящему — хорошо оно или плохо, опасно или нет — и принимает решение. Результат доводится до нас в весьма категоричной форме: болезненными неприятными ощущениями, заставляющими подчиниться, или, наоборот, соблазняя радостью и удовольствием.

В отличие от мыслей, эти чувства настойчивы. С мыслями можно спорить, а чувства-сообщения врываются без спроса и требуют: беги, ревнуй, злись, обижайся. Они пытаются отобрать у нас право выбора. Такая система сформировалась давно, когда у организмов ещё не было развитого мышления, и жёсткое управление было эффективным. Для человека же с его высшими нервными функциями этот механизм часто оказывается скорее мешающим, чем полезным. Так что придавать чувствам то исключительное значение, какое иногда принято сегодня, едва ли стоит. Быть рабом собственного мозга — сомнительная тактика.

Существует миф, что чувства — это истина, гораздо достовернее мыслей. Но правда в том, что и те и другие — продукт одной нейронной сети. И те и другие могут ошибаться и даже откровенно врать.

Представьте: женщина счастлива в отношениях, муж никогда не давал повода для сомнений. Но однажды он задерживается на работе на два часа, и её вдруг накрывает жгучая, иррациональная ревность и паника. Сердце колотится, в голове всплывают картины измены. Реальных поводов никаких. Просто по какой-то причине случайно активировалось что-то из детства (когда мама надолго ушла и не возвращалась) или из прошлых отношений, где её обманывали. Чувства кричат «опасность!», но реальная опасность отсутствует.

Мысли и чувства — это просто разные форматы упаковки одних и тех же данных. Искажения одинаково возможны и в мыслях, и в чувствах. И так же, как мысли, чувства подвержены обучению. Измените установку и взгляд на события — изменятся и те и другие.

Почему же психологи уделяют чувствам так много внимания? Именно потому, что через них иногда приходит то, что не удаётся оформить как мысль. Любое наше решение, любое знание формируется на основании всего нашего опыта, это результат огромного количества составляющих и взаимодействий. Любой из миллиардов нейронов в той или иной степени может оказать своё влияние — одни больше, другие почти незаметно. Поэтому мозг не всегда способен объяснить собственные заключения. А для мысли нужна структура и обоснование: она требует понимания, из чего решение или знание сделаны, на чём основаны. Если такое понимание невозможно, к нам приходит либо интуиция — знание без объяснения, откуда оно взялось, — либо чувство. Сухой остаток анализа: «да» или «нет», «хорошо» или «плохо».

Например, ситуация отбора сотрудника:

— Мысль: «Я проанализировал его резюме — пять лет опыта, три рекомендации, тесты пройдены на 90%. Образование профильное. На собеседовании он чётко отвечал на вопросы. Логический вывод — подходит».

— Интуиция: «При этом не могу объяснить, в чём дело, но брать его почему-то не хочется. Что-то вызывает сомнения».

— Чувство: «Этот человек мне не нравится».

В отличие от чувств-сообщений, телесные ощущения могут быть несколько достовернее. Они позволяют получить информацию о том, что на самом деле думает мозг, — ведь они не проходят через цензуру, которой он подвергает всё передаваемое сознанию. Поэтому такие сигналы порой оказываются более правдивыми. Например, человек говорит: «Я совсем не злюсь, всё нормально». Но тело напряжено, кулаки сжаты, голос дрожит. Телесные сигналы сообщают правду, которую сознание отрицает. Это и есть та самая «правда тела», которую психологи учатся распознавать.

Однако и телесные чувства подвержены влиянию искренних заблуждений мозга. Возьмём фобию: если я боюсь собак, мой мозг выдаст ту же реакцию при виде маленькой болонки, что предназначалась для встречи с саблезубым тигром. Страх будет настоящим, он просто ошибётся.

А теперь, опираясь на эти представления, рассмотрим основные мифы, связанные с чувствами.

Миф первый: «Чувства — это ваш компас, они никогда не ошибаются».

В вульгарной психологии это преподносится так: переживания — внутренний компас, который выведет куда надо, если просто ему довериться. Они знают лучше, они мудрее ума. Доля правды тут есть: люди, отрезанные от чувств, действительно теряют ориентацию. Но проблема в том, что для использования компаса нужна карта. Чувства показывают направление, но не говорят: «иди туда, там клад». Они сообщают: «там что-то есть, разберись». Компас может указывать на магнитную аномалию и врать, если рядом лежит большой кусок железа. Так же и ваши переживания могут указывать на старую детскую травму, внушённую родителями установку или просто усталость после бессонной ночи. К чувствам стоит прислушиваться, но интерпретировать их «показания» всё равно придётся головой. И проверять тоже. Компасом пользуются, глядя на карту.

Миф второй: «Если чувствуешь гнев — значит, твои границы нарушены».

Вульгарная психология учит: злость — маркер, который никогда не врёт. Чувствуешь её — значит, кто-то вторгся на твою территорию, защищайся! Гнев действительно может сигнализировать о нарушении границ. А может — о том, что вы не выспались, у вас повышен сахар, собеседник случайно наступил на больную мозоль (о которой вы сами забыли, а он не знал). Или вы просто привыкли злиться, когда что-то идёт не по плану. Представьте человека, который убеждён: «гнев — это всегда нарушенные границы». Он будет постоянно воевать, обижаться, тратить силы, обзаводиться врагами и, что ещё хуже, терять друзей. А ему, возможно, надо было просто поесть и поспать. Злость — повод спросить себя: «Что со мной происходит?» Возможно, границы действительно нарушены. А возможно, вы голодны, устали или переносите на человека старые обиды.

Миф третий: «Нельзя подавлять эмоции — заболеешь».

Любое сдерживание якобы недопустимо. Эмоции надо «выпускать», иначе они застрянут в теле и превратятся в болезни. Чувствуешь злость — бей, грусть — рыдай навзрыд. Здесь перепутаны два разных процесса: подавление и регуляция. Подавление — это когда чувство уже бушует, а вы его заталкиваете внутрь, делаете вид, что ничего не происходит, улыбаетесь, хотя внутри всё кипит. Это действительно вредно и напоминает закрытый кипящий чайник: рано или поздно рванёт. Регуляция — это когда вы замечаете, что начинает накрывать, и включаете взрослые механизмы: дыхательные техники, переключение внимания, выход из ситуации, самоуспокоение. Это не подавление, а управление. Вы останавливаете чувство в идеале раньше, чем оно начнёт управлять телом и гормонами. В итоге вы не подавляете, но и не выплёскиваете всё подряд на окружающих.

Это в первую очередь относится к чувствам-сообщениям, которые надо расшифровать, понять, о чём они, после чего они, по большому счёту, вам больше не нужны. Телесные же импульсы в любом случае стоит безопасно разряжать — в крайнем случае побить подушку. Или отправиться рубить дрова.

Универсального рецепта нет, люди разные. Если для кого-то главная проблема — научиться замечать свои чувства, а не глушить их, то для другого — найти способы управления ими, чтобы не позволять им разрушать жизнь и отношения. Важно понимать, что сейчас нужнее именно вам: разрешение чувствовать или умение вовремя остановиться.

Миф четвёртый: «Побудь с этим».

Вульгарная психология учит: если чувство пришло, надо в него погрузиться, разрешить себе его переживать, прожить полностью — пока не уйдёт само. Здравое зерно тут есть: с пришедшими ощущениями стоит познакомиться. Если их сразу гнать, можно так и не узнать, что они хотели сказать. А наш мозг настырен и от своего не отступит — вряд ли разумно ждать, когда то же самое попытаются объяснить вам болезнью или неуправляемой истерикой.

Однако во всём нужна мера. Важно, чтобы проживание не затягивалось и не превращалось в культивирование. Можно «проживать» обиду годами, перебирая её каждый вечер. Можно «разрешать себе» злиться на весь мир и ходить вечно недовольным. Но это уже не проживание, а образ жизни — и он ужасно нездоров. Прожил — и пошёл дальше. Если чувство не проходит неделями и месяцами, значит, вы не проживаете, а кормите его. Разбирайтесь, зачем держитесь за это состояние. Причина найдётся всегда.

Миф пятый: «Я так чувствую, значит, так и есть».

Мои переживания — моя правда, и ты не можешь их оспаривать. С одной стороны, да: какое чувство пришло, такое уж пришло, и человек не может это контролировать. Но он властен решать, что с чувствами делать и как к ним относиться. Переживания — не факты. Если страшно в тёмной комнате, это не значит, что там монстр. Если кажется, что партнёр разлюбил, это не значит, что он действительно разлюбил. А если я злюсь, это не значит, что он делает что-то не так. «Я так чувствую» — это начало разговора, а не его конец. Дальше должно быть: «Давай разберёмся, почему я так чувствую. Помоги мне понять. И я хочу понять тебя». Чувства — индикатор того, что с вами происходит, а не доказательство вашей правоты.

Миф шестой: «Плохих чувств не бывает».

Не бывает — в том смысле, что любое чувство, даже боль, страх, обида, о чём-то говорит. Оно часть нашего внутреннего мира. И требовать от себя или другого «не чувствовать» — идея плохая и нездоровая: это не работает, только загоняет переживания внутрь, где они тихо пакостят. Но из этого не следует, что испытывать любые чувства — всегда лучшее, что мы можем сделать. И уж точно не следует, что на них нельзя влиять.

Влиять можно и часто нужно — не только приёмами саморегуляции (хотя и ими тоже), но и разбираясь с тем, что происходит у нас внутри. Чувства отражают наш внутренний мир, в том числе травмы, предрассудки, старые установки. Поменяйте установку — и чувство, которое раньше захлёстывало, ослабнет. Вылечите травму — и острая боль уйдёт. Чувства не перестанут приходить совсем, но станут тише, понятнее, а главное — перестанут управлять вами.

У женщины есть старший брат. Два года назад он не позвал её на день рождения, сказав, что празднует с друзьями, а она бы заскучала. И она до сих пор с ним не разговаривает. Каждый семейный ужин — ледяное молчание. Муж пытается осторожно:

— Может, вы уже поговорите? Два года прошло. Он же извинялся. Он очень хорошо к тебе относится.

— Ты обесцениваешь мою обиду! Он меня отверг. Он не любит меня. Он всегда пренебрегал мною. Я чувствую боль, а ты говоришь «прошло»!

Обида эта, конечно, не из-за дня рождения. Случай с днём рождения просто напомнил детские переживания, когда ей казалось, что её любят меньше, чем брата, что он успешнее (это не так, но родители действительно часто ставили брата в пример). Детская обида не позволяет женщине построить новые взрослые отношения. Она рискует потерять человека, который мог бы быть близким. Брат на самом деле любит её, и только её постоянная холодность и обиды препятствуют их сближению. В её власти пересмотреть ситуацию, изменить своё видение — и справиться с обидой.

Поскольку тема обращения с чувствами очень важна, давайте в качестве резюме сформулируем краткие правила:

— В остром состоянии — только поддержка.

— Учитесь различать, чего хотят ваши чувства. Телесные ощущения хотят действия — им надо дать выход. Чувства-сообщения хотят, чтобы вы что-то поняли, — они несут информацию. Задача — не отыграть, а расшифровать. И не забывайте: чувства не знают ничего, чего не знаете вы, и они могут ошибаться.

— Если вы уже поняли, что хотело сказать чувство, а оно продолжает приносить дискомфорт, его можно и нужно снимать саморегуляцией. Помните: привычка — вторая натура. Привыкнете страдать — отвыкнуть будет непросто.

— Используйте чувства в отношениях, чтобы лучше понять себя и другого, а не как оружие в борьбе за власть.

И самое главное — не забывайте, что у вашего партнёра тоже есть чувства. И они такие же важные, как и ваши.

3.3. Типы привязанности

Стиль привязанности — это не клеймо,

а компас, указывающий, куда расти

Сью Джонсон

Понятие «типы привязанности» пришло из исследований Джона Боулби и Мэри Эйнсворт. В середине прошлого века учёные изучали, как дети привязываются к матери и как этот ранний опыт сказывается на взрослых отношениях. Теория привлекла значительное внимание и породила множество обсуждений и проверок. Дальнейшие исследования частично её подтвердили, а частично поставили под сомнение в отдельных аспектах.

Изначально предполагалась сильная связь между поведением матери, реакцией маленького ребёнка и тем, как уже взрослые люди строят близкие отношения. Выделяли три основных типа привязанности.

— Надёжный тип: человеку комфортно в близости, он доверяет, не боится зависимости, но спокойно остаётся один.

— Тревожно-амбивалентный: сильный страх отвержения, потребность в постоянных подтверждениях любви, ревность, навязчивость.

— Избегающий: обесценивание близких отношений, дистанцирование, нежелание говорить о чувствах, предпочтение одиночества или поверхностных связей.

Позже Мэри Мэйн добавила дезорганизованный вариант (часто связанный с травмой или противоречивым поведением ухаживающего лица).

Дальнейшие исследования показали, что прямая и жёсткая связь между детскими реакциями и взрослым поведением не подтвердилась — она оказалась гораздо более сложной и неоднозначной, к тому же варьировалась в разных культурах. Критике также подверглась изначальная сосредоточенность почти исключительно на материнской фигуре (хотя уже в 1980–90-е годы теория стала учитывать отца и других значимых взрослых).

В целом это добротная рабочая модель, достойная часть научного процесса. Практикующие психологи часто применяют её, помня об ограничениях: тип привязанности — лишь один из многих факторов, влияющих на поведение, и схема, усвоенная в детстве, способна меняться со временем.

Ранее, в предыдущих главах, я рассказывал, во что превращаются хорошие теории, становясь мифом. Думаю, вы уже догадались: в упрощённом, обывательском сознании тип привязанности превратился в главный и неизменный фактор поведения в отношениях — в ярлык, оправдывающий отсутствие перемен.

Не буду повторять всё, что уже писал о вреде таких ярлыков. Скажу главное.

Теория привязанности не утверждает: «твое поведение предопределено навсегда». Она даёт ключ к тому, чтобы детские паттерны не мешали сегодняшней жизни. Концепция показывает, на что обратить внимание, чтобы не повторять ошибок.

Она говорит примерно следующее: ваши страхи когда-то имели причину, но сегодняшняя ситуация не та, что в детстве. Поэтому эти переживания можно приглушить, сделать менее острыми. Для исцеления важно выстроить безопасные отношения — и самим становиться надёжным партнёром для другого.

3.4. Все проблемы из детства

Травма детства объясняет, но не

оправдывает бездействие взрослого

Виктор Франкл

Идея о том, что все наши проблемы родом из детства, принадлежит Зигмунду Фрейду. Он считал: ранние годы — ключ ко всей последующей жизни, а неврозы, привычки, страхи и даже выбор партнёра предопределены событиями первых пяти-семи лет.

В его времена ещё не существовало школ психотерапии, не накопили огромного опыта практикующие психологи, да и сама наука психология только зарождалась. Он мог опираться в основном на собственные интуиции и догадки. Многие из них со временем были существенно доработаны или пересмотрены.

Уже ближайшие его последователи — Юнг, Адлер, Хорни — начали спорить с ним, полагая, что он слишком всё упростил. Они расширили список факторов, влияющих на личность: добавили социальную среду, культуру, стремление к саморазвитию. Современная психология пошла ещё дальше, признавая, что наше поведение — сложная комбинация из генетики, воспитания, текущего окружения, осознанных выборов и, да, детства (но лишь как одного из слагаемых). Детерминизм Фрейда (жёсткое предопределение) в науке давно уступил место более гибким подходам.

Тем не менее именно вульгарная интерпретация его идеи о фатальном влиянии ранних лет прочно укрепилась в массовом сознании. «Все проблемы из детства!» — довольно распространённое заблуждение, и не всегда безвредное.

Я не могу спорить с тем, что ранний период — важный. Он и правда во многом определяет, какими мы вырастаем. В те годы закладываются фундаменты: базовое доверие к миру, способы справляться со стрессом, первые представления о себе и о том, как устроены люди. При этом детская психика вынуждена работать в условиях острого дефицита информации. Ребёнок очень мало знает об окружающем. Потому он, например, не понимает: мама кричит, потому что устала или потому что он плохой? У него нет данных для правильных выводов. Поэтому малыш делает те, которые может. Часто ошибочные. И потом на них, как на фундаменте, нередко выстраивается вся последующая структура личности.

Всё это правда. Однако из сказанного не следует, что любые неурядицы в детстве обязательно ведут к тяжёлым психологическим последствиям, что для решения сегодняшней проблемы нужно непременно копать прошлое, и что осознание детской травмы само по себе уже лечит. Подобные упрощения довольно сильно расходятся с реальностью.

Исследования подтверждают: ранние годы — важный фактор, влияющий на нашу жизнь. Но они же показывают: есть и другие, не менее значимые. Травмы, способные искалечить психику и изменить всю жизнь, люди могут получить и в более позднем возрасте. Не зря говорят «сломлен бедою». С возрастом человек может не только становиться всё более адекватным, избавляясь от приобретённых в детстве искажений, но и запросто обретать новые (вы слышали о профессиональных деформациях? Как пример).

Ну и вообще, давайте честно: многие наши трудности родом не из детства, а из сегодняшнего (или вчерашнего) дня. Из усталости. Из неумения сказать «нет». Из привычки сравнивать себя с другими. Из того, что мы выбрали не ту работу или не того партнёра. Из боязни перемен. Все перечисленные факторы могут быть связаны с наследием ранних лет. Но чем старше становится человек, тем большее влияние на него оказывает более поздний опыт и тем меньшее — заложенное в детстве. Да, фундамент может быть из того периода. Но не один только фундамент определяет архитектуру всей постройки. А главное — если надо поправить крышу (извините за каламбур), обычно не требуется перестройка основания. Обычно есть более дешёвые и простые методы.

Исследования показывают: многие люди с тяжёлым детством вырастают вполне благополучными. А многие с благополучным — несчастными. Почему же сложился миф, что любые ранние проблемы непременно ведут к тяжёлым последствиям? Здесь работает та же ошибка, о которой я писал в главе про статистику — ошибка выжившего. На психологические форумы, в кабинеты к психологам редко приходят те, кому повезло справиться самостоятельно с тяжёлым опытом. Приходят обычно люди, у которых прошлое действительно оставило след. Отсюда иллюзия, что психика не в состоянии преодолеть последствия детских трудностей. В состоянии. Она очень крепкая и защищённая. Она умеет адаптироваться, компенсировать негативные влияния, находить опоры там, где, казалось бы, их нет. Далеко не всегда даже самое трудное детство оборачивается проблемами у взрослого. И не каждая травма определяет всю жизнь.

Ещё одно заблуждение, доставшееся от вульгарной интерпретации Фрейда, — вера, что достаточно вспомнить, с чего всё началось, и всё сразу встанет на свои места. Будто если осознать корни беды, она сама рассосётся. Увы. Со времён основателя психоанализа у специалистов набралось достаточно опыта, чтобы поставить это утверждение под сомнение. Само по себе осознание прошлого ничего не меняет. Я могу сто раз понять, что моя тревога родом от отца-алкоголика. Но это понимание не уберёт тревогу. Оно лишь даст знание, которое я, возможно, смогу использовать для дальнейшего движения вперёд. А возможно, не смогу. В любом случае всё равно потребуется большая работа.

И, конечно, детство невозможно перепрожить. Оно уже состоялось. Мы не можем вернуться туда и сделать всё заново. Время не повернуть вспять. Да, сегодня есть методы, которые работают с прошлым. Но и они не пытаются «перепрожить» былое — меняется не прошлое, а сегодняшняя реакция на него. Это целенаправленная работа, гораздо более сложная, чем просто «вспомнить и понять». А многие современные подходы вообще не требуют глубокого копания в детстве.

Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) работает с мыслями и убеждениями здесь и сейчас. Экзистенциальное направление — с вопросами смысла, свободы, смерти. Гештальт-подход — с тем, что происходит в настоящий момент. Исследование ранних лет — лишь одно из направлений, которое изучает и использует современная психотерапия. И сегодня оно даже не является основным. Значительная часть усилий сейчас направлена на управление сегодняшней реакцией на прошлые события.

Уверенность, что все проблемы из детства, что только глубокий анализ способен помочь и что он целебен сам по себе, — это заблуждение. Оно не так уж невинно, как может показаться. Велик соблазн спрятаться в объяснениях детскими травмами от необходимости решать трудности сегодня. Как и многие другие мифы, этот не способствует активному отношению человека к жизни, а наоборот — препятствует ему.

Детство — это важно. Но это не приговор. Вы не обязаны всю жизнь расплачиваться за то, что случилось (или не случилось) в пять лет. Вы можете меняться. И для этого не всегда нужно годами копаться в прошлом. Иногда достаточно начать делать что-то по-другому уже сегодня. Не дайте вульгарной психологии убедить вас, что вы — заложник своего детства. Это неправда.

3.5. Травма предков и родовые сценарии

Я — страшный человек: тиран-деспот, коварен, капризен, злопамятен… И самое обидное, что я в этом не виноват! Предки виноваты!

Король (из к/ф «Обыкновенное чудо»)

Впрочем, искать причины сегодняшних проблем можно не только в детстве. Можно копать ещё глубже. До прабабушек, которых раскулачили. До дедов, прошедших войну. До родовых проклятий и сценариев, передающихся по крови и определяющих нашу судьбу.

«У тебя финансовые трудности, потому что твоего прадеда раскулачили — родовая память блокирует изобилие». «Ты не можешь построить отношения, ведь бабушка пережила предательство, и ты несёшь этот сценарий». «В твоём роду были потери, поэтому подсознательно не позволяешь себе быть счастливым». Правда это или нет? И как такое возможно? Давайте разбираться.

То, что опыт предков способен влиять на потомков, — факт. Данное явление действительно изучается в психологии. Существует специальное направление под названием «трансгенерационная передача травмы». Исследования показывают: дети и внуки людей, переживших тяжёлые события (войну, геноцид, репрессии), могут иметь повышенную тревожность и определённые модели поведения, даже если сами тех событий не застали. Эти модели не будут единственными, влияющими на жизнь человека, но определённые проблемы создавать способны.

Как это может работать? Когда я планировал эту главу, то собирался категорично написать, что информация о пережитых событиях никак не передаётся через геном. В своё время в вузе я проходил именно такую концепцию. Однако — век живи, век учись. Оказалось, что известные мне данные устарели. Сегодня существует раздел науки эпигенетика, который как раз рассматривает возможности подобной передачи. Поэтому категорично написать не получилось. Биологический механизм наследования опыта — пусть не непосредственных воспоминаний, но отпечатков среды — теоретически возможен. Ведутся исследования. И очень может быть, что за часть трансгенерационных эффектов ответственен именно он.

Но при этом важную роль играют и социальные механизмы. Например, передать опыт через поколения можно через молчание и запретные темы. В семьях, где случилось горе, часто не принято говорить о произошедшем. Ребёнок чувствует напряжение, но не понимает его причины — это формирует тревогу. Другой путь — воспитание. Родитель, выросший в голодные времена, транслирует ребёнку стратегию выживания, которая в новых условиях перестаёт быть полезной (например, привычка экономить на всём, даже когда деньги есть). Ещё вариант — взрослый, не справившийся со своей травмой, может быть холодным, тревожным, агрессивным. И ребёнок вырастает, считая такой эмоциональный фон «нормой». Словом, вопрос очень непростой, но важно, что науке удаётся находить объективные объяснения.

Работа с семейной историей в психологии действительно существует. Она может быть направлена на сепарацию от непрожитых родительских чувств, пересмотр унаследованных убеждений. Помогает заметить повторяющиеся модели поведения. Но здесь есть существенное «но». Как обычно, важно не осознание ради осознания — оно окажется полезным, только если на его основе последуют реальные изменения. Несмотря на особенности поведения, пронесённые через поколения, человек именно сегодня ответственен за свою жизнь, а изменения требуют конкретных действий сейчас.

Здесь научный подход кардинально расходится с вульгарной версией. По второй именно семейная история определяет судьбу, и для налаживания жизни необходимо «проработать» род. Человек, по сути, объявляется жертвой своих родовых программ, освобождение от которых возможно лишь в результате определённых психотерапевтических ритуалов и не требует никаких реальных поступков. В такой трактовке травма предков обычно предстаёт как магическое объяснение всех проблем. Почему я беден? Из-за раскулаченных предков. Почему одинок? Потому что бабушку муж бросил. Отчего боюсь успеха? Потому что в роду всех успешных убивали. И так далее.

Чем это плохо? Как и в других случаях, первый и самый главный риск — бегство от ответственности. Человек получает мощное оправдание ничего реально не менять в своей жизни. Вместо того чтобы спросить: «Что я делаю не так? Что могу изменить?» — он углубляется в изучение семейной хроники. Действия подменяются поиском виноватых, а выбор — фатализмом.

У родовой травмы есть и вторичная выгода. Я не просто неудачник, а носитель глубокой семейной истории. Я не просто тревожный, а продолжатель рода, пережившего репрессии. Это может даже стать гордостью. Отказаться от того, чем гордишься, очень непросто.

При этом изучать память предков можно бесконечно. Если проблема в прабабушке, почему бы не копнуть ещё глубже? А может, в прапрадедушке — участнике войны 1812 года? А может, в генетической памяти о крепостном праве? Границы нет. Можно годами ходить по специалистам, «прорабатывать род», раскладывать фигурки на расстановках — и так и не сделать ни одного реального шага в собственной жизни.

Изучать семейную историю можно. Нет ничего плохого в стремлении понимать свои корни. Знакомство со своими трансгенерационными травмами бывает полезным. Но помните: вы не обязаны повторять сценарии прошлого. Автор вашей жизни — вы и только вы. Напомню ещё раз: именно этот посыл является главным в научной психологии.

3.6. Таинственное подсознание

Путаница в том, что самые непостижимые вещи мы считаем простыми, а простые — непостижимыми.

Быть первопроходцем — круто. Но немного досадно, когда спустя столетие потомки посмеиваются над твоими наивными взглядами. Легко им, обученным на твоих книгах и трудах последователей.

Мне иногда обидно за Фрейда. Его представления во многом уже не соответствуют современным научным данным. Но он сделал главное и самое трудное — проложил тропу. Этот человек заставил звучать тему: о том, как много в нашей жизни происходит неосознаваемо.

В те времена подобная мысль вызвала шок. Люди привыкли, что они принимают решения, всё контролируют, думают. Когда оказалось: многое случается без их участия, — принять и понять это было непросто.

А выяснилось, что такого «неосознаваемого» очень много. Попробуйте понять, как вы думаете? Не зря в языке существует оборот «пришла в голову мысль». Так оно и ощущается. Идея приходит. Я давно привык, что сложные задачи решаются таким образом: стараешься сконцентрироваться на проблеме и просто ждёшь. Пока решение не появится само. Появится — откуда?

В прежние времена люди не знали ни о нейронных сетях, ни даже о компьютерах. Страшно подумать, какие объяснения приходили им в голову. Вполне естественно, что это таинственное «нечто», подбрасывающее нам мысли и чувства, показалось вместилищем всевозможных загадок. Сознание же, к которому мы привыкли, казалось чем-то понятным и обыденным.

Комизм ситуации в том, что сегодня наука знает о неосознаваемом гораздо больше, чем о сознании. И если какая-то наша часть и претендует на звание загадочного — то это именно второе.

В основе психики лежит мозг — абсолютно материальное устройство. Мы пока не составили полную карту этого органа, не знаем, какую именно роль играет каждый участок. Но основные принципы известны. Мы понимаем, как нейроны обмениваются сигналами, формируются связи, запоминается информация. Настолько хорошо, что смогли даже создать модели, имитирующие некоторые его функции, — искусственный интеллект.

Подсознание (неосознаваемое) — не мистическая сущность. Это просто все процессы, которые мозг выполняет, не сообщая о них нашему сознанию. Привычки, установки, автоматизмы, интуитивные догадки, память, мысли — всё это результат работы нейронных сетей, сформировавшихся в процессе опыта.

С сознанием всё гораздо сложнее. Оно и есть наше «я». Это не мышление, не память, а то, как мы ощущаем собственные мысли и воспоминания. Это не чувства — это способ их переживания. Сознание — способность субъективно воспринимать. И ничего больше.

Существует психофизиологическая проблема, ставящая под сомнение даже факт нашей свободы воли. Есть гипотеза, что всё наше поведение полностью управляется мозгом, который показывает нам «кино» о том, как он проживает нашу жизнь. Сознание в этой картине — лишь пассивный наблюдатель, а свобода воли — иллюзия, также создаваемая мозгом. Если довести эту логику до предела: сумей мы полностью воссоздать геном Шекспира, вырастить из него человека и наносекунда за наносекундой воспроизвести все обстоятельства жизни писателя, то в какой-то момент он с абсолютной неизбежностью напишет трагедию «Ромео и Джульетта».

Принять такую концепцию трудно. Ведь из неё следует, что мы — всего лишь роботы, каждый шаг которых предопределён прошлым и средой. Но оспорить её непросто. Основной контраргумент — ссылка на субъективное ощущение свободы — легко опровергается примером сновидений. Во сне мы можем быть уверены, что действуем и принимаем решения, хотя на самом деле ничего не происходит. Если такая иллюзия возможна во сне, почему бы ей не воспроизводиться и наяву?

Иными словами, даже о столь фундаментальной вещи мы не можем сказать ничего конкретного. О сознании мы не знаем практически ничего. Непонятно, какова его природа и из чего оно «сделано». Этот феномен, безусловно, связан с мозгом, но каким именно образом — остаётся загадкой. Существуют разные гипотезы: от предположения Дэвида Чалмерса о том, что сознание является фундаментальным свойством реальности (таким же, как пространство или время), до идей о его квантовой природе. Однако пока все эти построения — лишь гипотезы. Вопрос остаётся открытым.

3.7. Защита границ

Всё подлинное живое — это встреча.

Мартин Бубер

Тема границ — пожалуй, визитная карточка сегодняшней вульгарной психологии. Коллега сделал замечание — нарушил границы. Партнёр попросил побыть одному — нарушил. Ребёнок не хочет делать уроки — тоже, кажется, нарушает. В интернете полно инструкций: «Как защитить свои границы», «10 признаков, что ваши границы нарушают» и т. д.

В вульгарной психологии это понятие обрело почти религиозный смысл. Границы — святое. Их надо защищать любой ценой. Любое посягательство — насилие. И главное: если мои рубежи нарушили, я всегда прав.

Звучит убедительно. Но давайте разберёмся, откуда пришла эта идея и что она означает на самом деле.

Термин «границы» в современном психологическом смысле во многом восходит к гештальт-психологии. Там они означают место, где человек встречается с миром и другими людьми. Через них мы впускаем что-то в себя и выпускаем наружу. Это не стена, а зона контакта. Здесь мы получаем любовь, поддержку, информацию — и здесь же выражаем себя, делимся чувствами, влияем на окружение.

Главная ценность в гештальт-психологии — не защита, а гибкость этих рубежей. Чем больше разных контактов мы можем вынести, не разрушаясь и не ранясь, тем богаче наша жизнь. Иногда полезно открыться, иногда — закрыться. В каких-то случаях стоит настоять на своём, в каких-то — уступить.

Вульгарная психология взяла эту мысль и поступила с ней, как и со всем остальным: довела до абсурда. Вместо гибкости — жёсткость. Вместо контакта — пограничные вышки с автоматчиками. Вместо выбора — автоматическая реакция: огонь из всех стволов на поражение.

Ирония в том, что, чрезмерно охраняя свои рубежи, человек практически теряет возможность ими пользоваться.

Есть ещё один аспект. Вульгарное понимание часто игнорирует простую истину: мои границы не единственные. У других людей они тоже есть. Отстаивая свои, я почти неизбежно задеваю чужие. И очень часто в пограничных конфликтах нет ни жертвы, ни агрессора. Есть два человека с разными потребностями.

В этом смысле фраза «твоя свобода кончается там, где начинается свобода другого» — не нравоучение, а правда жизни. Мы постоянно соприкасаемся друг с другом. И отстаивая собственные границы, мы неизбежно кого-то тесним. Вопрос не в том, чтобы этого избежать, а в том, чтобы делать это с наименьшими потерями для обеих сторон.

И совсем нехорошо, когда защита осуществляется с единственной целью — отстоять принцип. Отстаивание границ — всего лишь инструмент. Технология, позволяющая сохранять в целостности важные для нас области внутреннего пространства. Делать святыню из инструмента — очень неразумная трата ресурсов.

3.8. Мысли материальны

Бойтесь своих желаний — они

имеют свойство сбываться.

«Ты не должен так думать! Тебе и не везёт, потому что ты мыслишь негативно. Мысли материальны!»

Об этом утверждении нельзя сказать однозначно: верно оно или нет. Оно может оказаться правильным — если не делать из него догму и понимать, что именно имеется в виду.

То, что мысли влияют на жизнь, — правда. Только мистики тут нет. Мысли воздействуют на поступки. А действия уже меняют реальность.

Если я думаю: «Я ни на что не способен» — скорее всего, я даже не попробую что-то сделать. И действительно ничего не добьюсь. Вот, мысль сбылась. Если думаю: «Я справлюсь» — вероятно, предприму какие-то шаги. Возможно, у меня получится. Тогда мысль снова окажется верной.

У современной науки нет оснований считать, будто мысль сама по себе притягивает деньги. Но она точно может вызывать действия, которые в итоге приводят к ним. Воздействие наших представлений на реальность действительно мощно. Не замечали?

Например, есть женщины, способные рожать в обычных роддомах. У них оказываются хорошие соседи по палате, заботливые врачи. Они прекрасно производят на свет здоровых детей, не платят ни копейки (они обычно не умеют предлагать деньги в конверте — не от жадности, просто боятся обидеть. Да и не считают нужным). А есть те, кому для нормальных родов нужна дорогая клиника и куча денег. И это объективно: если они окажутся в обычном роддоме, соседкой станет шизофреничка в обострении, им достанется пьяный врач, при операции в ране забудут инструмент, ребёнок родится больным, но они об этом не узнают, потому что детей перепутают.

Или взять поступление в вузы. Одни уверены, что все учебные заведения коррумпированы, на бесплатное место нужна огромная взятка, а подготовиться можно только с помощью дорогих репетиторов. Другие же в мае решают, что хотят учиться, за месяц готовятся сами к поступлению в Первый медицинский в Москве и спокойно поступают (реальная история). Дело не в уме или таланте. Просто у вторых как-то так получается.

Здесь работает всё тот же психологический механизм: мы склонны находить подтверждения своей картине мира и не замечать того, что в неё не вписывается. Если человек убеждён, что «все вокруг враги», он будет замечать только недобрые взгляды и игнорировать улыбки. Если верит, что «поступить без блата невозможно», не увидит истории тех, кто сделал это честно. А если и увидит — решит, что им просто повезло. Мозг экономит энергию и подтверждает уже готовые убеждения. «Везучие» ожидают удачу, потому замечают возможности. «Невезучие» ищут препятствия. Ну и находят их.

Так что мы действительно в значительной степени живём в мире, каким его видим. Повторюсь: это скорее не мистика, а работа психики. Логичное объяснение удалось найти уже многим таким феноменам. И есть надежда, что найдётся оно и для остальных. Просто оно не очевидно — его нужно поискать.

Одним из приёмов, использующих влияние мыслей на жизнь, является аффирмация. Это повторение позитивных утверждений: «Я богат», «Я успешен», «Меня любят». Их можно использовать как аутотренинг, который несколько повышает веру в себя. Но важно понимать: если сто раз на дню повторять «я богат», при этом сидя на диване и ничего не делая, богатство не материализуется.

Идея пассивных аффирмаций очень популярна. Полагаю, тут дело в иллюзии, будто я что-то делаю. Ну как же — работаю над собой. «Притягиваю». А на самом деле заменяю реальные шаги магическим ритуалом. Тем самым лишая себя своего шанса на удачу.

Впрочем, у культа позитивного мышления есть и более серьёзные последствия. Он не просто предлагает «думать о хорошем». Культ запрещает думать о плохом. В этой логике грусть, злость, страх, обида — «негативные вибрации», притягивающие неудачи. Их нельзя чувствовать. Их нужно подавлять, заменять позитивом, «трансформировать». О чувствах я уже писал. Игнорировать их — плохая идея. Жизнь состоит не только из радости. В ней есть боль, потери, разочарования. Нормальная психика устроена так, что эти переживания иногда приходят. Установка «Не смей грустить, притянешь ещё больше проблем» не помогает. Наоборот, она заставляет человека врать себе, мешает слышать себя. А подавленные чувства никуда не деваются. Они уходят в тело, в напряжение, в тревогу, в депрессию.

Самое страшное последствие культа позитивности — логика «ты сам притянул». Если мысли материальны и я создаю свою реальность, то за всё плохое отвечаю только я. Сам надумал. Сам виноват. Помните, я писал про виктимблейминг? Вот где стоит однозначно применить этот термин. Это та же самая история, только на внутреннем уровне. Человек не просто сталкивается с обвинением извне — он начинает обвинять себя сам. В изнасиловании, в болезни, в смерти близкого.

Подводя итог этой главы: я не против позитивного мышления как такового. Оптимизм полезен. Уверенность в себе помогает. Но важно понимать, где заканчивается психология и начинается магия. Позитивное мышление работает, когда ведёт к действиям. И оно перестаёт работать, начиная вредить, когда заменяет их собою.

3.9. Никто никому ничего не должен

Счастлив тот, кто ничего не ждёт, —

ибо он никогда не будет разочарован.

Александр Поуп

Формула «никто никому ничего не должен» сегодня достаточно популярна и неизменно вызывает жаркие споры. Диапазон мнений — от провозглашения, что все мы обязаны жить ради других, до утверждения абсолютного эгоизма единственной верной стратегией.

По сравнению с предыдущими темами эта — сложнее. Раньше я старался опираться на общепринятые представления современной науки. Здесь же тема иного рода — морально-нравственная. Она плохо поддаётся научному изучению, потому что в ней, скорее всего, нет единственно правильного ответа. То, что я пишу, — мои личные представления и убеждения.

В этом смысле я предлагаю рассматривать эту главу как практическое упражнение к теме критического мышления. Надеюсь, мои рассуждения будут понятны и логичны — но не принимайте их на веру. Постарайтесь услышать и понять, что я хочу донести. А затем, объединив с тем, что говорят на эту тему ваш разум и чувства, составьте собственное взвешенное отношение.

Я родился в советские времена. Советский человек должен был жить и трудиться ради счастья будущих поколений. Уже тогда мне это казалось странным. Если мы будем жить ради счастья потомков, а наши потомки — ради счастья своих, то счастливым-то кто же будет?

Кстати, много ли вы знаете по-настоящему счастливых людей? Я вот не могу таким похвастаться. Все мечтают о счастье, стремятся к нему — и мало кто рано или поздно не отчаивается, утопая в болоте повседневных долгов и обязанностей: ради близких, ради семьи, ради общества. Потому что так надо.

Неужели не возникает ощущения, что старые схемы не работают? Что, возможно, стоит попробовать иначе? Что, если убрать долженствование — не совсем, но хотя бы там, где оно, возможно, и не нужно? Если сделать так, чтобы в отношениях люди давали друг другу столько, сколько хотят и могут, а не столько, сколько должны? Если убрать правила и ожидания?

Подумайте, в вашей жизни наверняка есть люди, о которых вы заботитесь. Если убрать все правила о том, что вы что-то кому-то должны — что будет?

Не знаю, каким будет ваш ответ. Но когда я честно ответил себе на этот вопрос и решил перестать заботиться о тех, о ком заботиться не хочу, — мир не рухнул. Пара человек обиделись: как так, ты раньше никогда не отказывал! Но в целом отношение ко мне практически не изменилось — даже когда я перестал быть таким удобным и полезным, как раньше. Из жизни ушло большое количество неинтересных дел. Стал меньше общаться с людьми, общаться с которыми мне трудно или неприятно. Но главное — я не перестал думать о других. Я просто отчётливее понял, что в моей жизни есть люди, для которых я готов сделать многое — потому что это нужно мне самому. И меня не надо принуждать к этому правилами и долженствованиями.

Универсального правила не получается. «Никто никому ничего» — слишком категоричная формулировка. Конечно, есть ситуации, когда я могу сказать, что должен. Например, в обсуждениях на форумах часто звучит сильный аргумент: родители должны заботиться о своих маленьких детях. И я ничего не могу тут возразить — по моим отцовским ощущениям, да, должны. Но и в этом случае мне видится разумным своевременно снимать с себя родительские обязанности по мере взросления детей.

Разумное отношение — вот что мне кажется главным в этой теме. Я бы сформулировал её менее категорично: человек имеет право сам выбирать, кому и что он должен. Но давайте по порядку.

Идея долженствования неэффективна. Мир, в котором все заботятся друг о друге, жертвуя своими интересами, — это не мир, в котором всем легче. Я бы скорее предположил, что это мир, в котором всем тяжелее. Когда я сам решаю свои проблемы, я знаю свои силы и могу их рассчитать. Я понимаю, с какими ситуациями нужно разобраться, а какие рассосутся сами. И кроме того, расхлёбывать-то придётся мне самому — значит, я приложу достаточно усилий, чтобы проблемы не возникли. Чужие же проблемы приходят неожиданно: на них сложно заблаговременно выделить ресурсы, они нарушают мои планы, и обычно я гораздо хуже в них ориентируюсь. И повлиять на их возникновение я, как правило, никак не могу.

Знаю семью, где все могут полностью рассчитывать друг на друга. Ну, они и рассчитывают. Нужна крупная покупка — всегда можно занять у сестры, даже если у неё самой не очень: всё равно не откажет. Нужно встретить подругу в аэропорту рано утром — всегда можно попросить брата. Стараются не отказывать: ведь тогда и мне потом не откажут. И вроде всё хорошо. Только вот они как-то очень уж вздрагивают, когда слышат звонок кого-то из родственников.

Во-вторых, у этого подхода есть другой изъян. Обычно люди хотят друг от друга любви.

«Ты должна меня выслушать, ты же моя жена». «Ты обязан мне помочь, мы же друзья». «Я на тебя столько потратил, ты теперь мне должна». Знакомо? В этих фразах нет ни любви, ни дружбы, ни заботы — одни долги. Скажите: вы очень любите банк, в котором у вас ипотека? И неужели вы хотите, чтобы близкие относились к вам как к кредитору?

В-третьих. Взрослому человеку не стоит полагать, что кто-то что-то ему должен. У всех своя жизнь — даже у родителей, детей, жён и мужей. В какой-то момент любому, даже самому близкому человеку может оказаться не до нас. Что тогда — обижаться?

Однажды ко мне на приём пришла женщина — жаловалась на мужа. Вроде бы всем хороший: заботливый, зарабатывает, содержит, организовывает отпуска за границей. Но — недодаёт. Заботится недостаточно, зарабатывает меньше, чем должен по её представлениям, отпуска организовывает неидеально. Бракованный такой муж. Она ему лучшие годы жизни отдала — а он вот такой попался. Тоска и тяжёлое разочарование.

В чём смысл этой истории? В том, что эта женщина могла бы быть счастливой — ей просто нужно поменять отношение. Перестать считать, что муж ей должен. Как только она это сделает, она увидит и его заботу, и всё, что он для неё делает. И вместо раздражения и разочарования в душе поселятся любовь и благодарность. Жить с ними несравнимо приятнее.

Помните тему о том, что мысли материальны? Вот так это и работает. Считаешь, что другие тебе должны, — и мир наполняется безответственными, незаботливыми, эгоистичными людьми. Стоит отказаться от такого взгляда — и оказывается, что люди добры, внимательны и готовы многое для тебя сделать, хотя вроде бы и не должны. Мир без этой установки становится заметно лучше.

Понятно, что отказаться от неё страшновато. А вдруг никто ничего не будет делать для меня — если не заставлять? Не потому, что так принято и он должен, а просто так?

Чтобы этого не бояться, нужно научиться независимости. Если я знаю, что не пропаду без партнёра, что смогу сам решать свои проблемы, — тогда окажется, что мне не так уж нужна уверенность в том, что окружающие не подведут. И ненадёжные костыли долженствования мне больше не нужны.

Какой сухой остаток у этой темы? Я бы выделил два главных вывода.

Первый. Это нормально — считать, что я что-то должен делать для кого-то. Но важно, чтобы я сам это понимал: кому должен, почему и зачем мне это нужно. Моя любовь или симпатия к человеку — вполне достаточная причина.

Второй. Чем меньше мы ждём от других людей, тем лучше наша жизнь. Мы можем с благодарностью принимать помощь и заботу — но важно, чтобы мы легко могли без них обходиться и не считали, что кто-то обязан нам их давать.

Часть 4. Хозяин жизни

Мы не можем управлять ветром,

но можем поставить паруса

Аристотель

Эта глава, пожалуй, самая главная в книге. Как я уже писал, посыл, что мы сами управляем своей жизнью, является, наверное, ключевым в современной психологии. Он не очевиден — часто наш опыт говорит об обратном. Ведь вокруг столько всяких случайностей, неудач… Нужно быть очень удачливым человеком, чтобы всё получилось, как хочется…

Что нужно для того, чтобы, несмотря ни на что, быть хозяином своей жизни, мы и рассмотрим в этой главе. Я познакомлю вас со стратегией, которая помогает человеку быть везучим. А остальное удача сделает сама.

4.1. Управление удачей

Жизнь — это то, что случается с вами,

пока вы строите совсем другие планы

Джон Леннон

В прошлой главе мы уже обсудили бесплодность попыток управлять жизнью, ничего не делая и лишь меняя мысли. Однако сегодня популярна другая крайность. «Чтобы стать хозяином своей жизни, надо поставить цель, разбить её на шаги и идти. Жёсткое планирование, графики, обязательства. Только целеустремлённый человек способен добиться успеха». Звучит убедительно. Более того, современная наука готова подтвердить: грамотное планирование — вещь полезная. Но в этой теме всё как обычно: нет правил, работающих всегда и во всех ситуациях.

В чём ограниченность идеи целеполагания? Помните разговор Воланда с Берлиозом в «Мастере и Маргарите»?

«…Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишён возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день?»

Если задуматься, — действительно, как? Жизнь принципиально непредсказуема. За последние годы многие убедились в этом, порой очень болезненно. Планы рушились, а вместе с ними — надежды. Вера в способность управлять всем превращалась в иллюзию. Кто же оказывается прав? Истина, как обычно, посередине. Планирование и целеполагание — лишь один аспект управления. Они организуют жизнь и минимизируют влияние случайностей.

Но наука знает, что и случайностями можно управлять — в определённых, конечно, пределах. Этот способ мы подсмотрели, как часто бывает, у природы. Помните, как работает эволюция? Мутации случайны. Никто не планирует появление нового признака. Однако действует отбор: качества, повышающие выживаемость, имеют больше шансов передаться потомкам — просто потому, что у родительской особи выше вероятность дожить до размножения. Так случайные изменения закрепляются в популяции. Совокупность случайных событий привела к тому, что из бесформенной слизи с молекулами РНК получился венец эволюции (моя кошка).

Этот же инструмент — отбор вариантов — можно использовать осознанно. Нельзя управлять самими случайностями, они происходят независимо от нас, но можно управлять своей реакцией на них: уклоняясь от одних или, наоборот, принимая другие. Психолог Ричард Вайзман в книге «Фактор удачи» провёл любопытное исследование. Он отобрал людей, считавших себя везучими, и тех, кто жаловался на хроническое невезение. Различия обнаружились не в том, что кому-то «везёт по жизни», а в поведении.

Везучие чаще пробовали новое (расширяли «случайную выборку» событий), замечали неожиданные возможности (у них был ниже уровень тревожности, сужающий внимание), общались с разными людьми (увеличивая число случайных контактов). После неудачи они не останавливались, а пробовали дальше. Невезучие, напротив, были более закрыты, ригидны и тревожны.

Что даёт это исследование? Оно говорит о корреляции между везучестью и определённым поведением. Мы это уже обсуждали: корреляция ничего не сообщает о причинно-следственных связях. Подобные работы лишь задают вопрос. Если между активностью, открытостью и удачей есть связь, чем она могла бы объясняться? Теория, о которой мы будем говорить дальше, и попытается найти ответ.

Итак, как это может работать. Вокруг происходит множество случайных событий. Проходят люди, случаются интересные происшествия. Среди них есть и те, что способны изменить вашу жизнь к лучшему, иногда самым неожиданным образом. Но они проходят мимо, даже не замеченные вами. А что, если не прятаться от происходящего, а наоборот — подставиться под поток: идти навстречу приключениям, общаться, знакомиться, быть активным? Тогда теоретически вы сумеете взять из потока то, что захочется, и отсеять ненужное.

Если с этим справиться, заработает положительная обратная связь: чем лучше становится жизнь, тем больше интересных возможностей возникает — и тем быстрее она улучшается. В социологии это известно как «эффект Матфея», или кумулятивное преимущество.

Никакого жёсткого плана не нужно — достаточно следовать за потоком случайностей, подруливая — иногда очень активно — в ту сторону, которая кажется наиболее симпатичной. Не зацикливайтесь на единственной узкой цели — так вы сохраняете возможность выбирать из большего количества направлений.

Человек — существо многогранное. Чем большая часть наших разнообразных потребностей удовлетворена, тем выше шансы стать счастливыми. Вот перед нами поток, ведущий к деньгам, — немного поплыли с ним. Потом свернули в сторону любви и крепкой семьи. А тут видим течение, обещающее интересное дело. А тем временем — опять быстрое денежное течение. Самое сложное в этом подходе — научиться выбирать направление. Страхи, представления о том, «как надо», стереотипы, общественные установки, воля других людей — всё это мешает слышать себя. Часто вместо того чтобы плыть к своему счастью, мы попадаем в водовороты рутинных дел, опасные омуты рискованных предприятий, изматывающие потоки ненужных обязанностей и долгов.

И здесь очень кстати психотерапия. Она помогает натренировать умение слышать себя: научиться различать страх и интуицию, привычку и потребность, свои настоящие желания — и представления о том, что я «должен желать». Но и без психотерапии, в обычной жизни, человек сам способен натренировать навык выбирать верное направление.

Как же быть с целеполаганием и планированием? Получается, они не работают никогда? Вовсе нет. Снова напоминаю главное правило психологии: не существует универсальных рецептов на все случаи жизни. У целеполагания и управления случайностями разные сферы применения. Когда есть конкретная задача, цель, которую мы хотим достичь, планирование работает прекрасно. Главное — не слишком увлекаться и помнить, что ни одна цель не заменит всего разнообразия жизни. А управление случайностями просто поможет вам быть везучим.

4.2. Зона комфорта и зона ближайшего развития

Мы любим свои привычки, даже если они

вредны, — как любят старые туфли.

Уильям Теккерей

Примечательно, что изначально эти два понятия не были связаны между собой.

Зона ближайшего развития — идея советского психолога Льва Выготского. В оригинале она звучала так: существует область знаний или умений, которыми человек ещё не владеет самостоятельно, но способен овладеть с помощью учителя. Это следующий шаг в развитии и обучении.

Зона комфорта — более поздняя концепция. Её предложила американский консультант по персоналу Джудит М. Бардвик в книге «The Plateauing Trap» (1986). Речь идёт о сфере привычных действий, где мы чувствуем себя уверенно и можем функционировать без напряжения. Однако вместе эти представления складываются в новую и очень интересную концепцию.

Термин «зона комфорта» неудачен. Известны случаи, когда человек, проведший всю жизнь в тюрьме, совершает новое преступление, лишь бы не оказаться на воле. Его «зоной комфорта» оказалась тюрьма, хотя ничего общего с тем, что мы обычно называем комфортом, там не было.

Данное понятие — не про удовольствие. Оно про привычное. Про то, что мы хорошо научились делать. Уютно нам в этой сфере или нет, но мы можем успешно там находиться, не развиваясь, — имеется в виду отсутствие принципиально новых навыков. Нашему мозгу такое очень нравится.

Другой пример. Распространена ситуация: человек многого достиг в профессиональной сфере и приходит к психологу с жалобой: «Мне неинтересно жить. Всё надоело». Так или иначе, речь на консультации пойдёт о необходимости перемен. Первое, что приходит в голову такому посетителю: «Расширить бизнес», «Занять новую должность», «Продолжить профессиональный рост». Но очень часто эти варианты по-прежнему остаются в его привычной зоне комфорта и не решают проблем. Потому что это не выход на новую территорию, а та же самая территория, просто чуть дальше по знакомой дороге.

В зоне комфорта мы можем находиться, не напрягая мозг непривычной деятельностью. Поэтому, пребывая там, можно до совершенства отточить профессиональное мастерство и получить радость от достижений. Зона комфорта — хорошая вещь. Беда лишь в том, что чем дольше мы в ней остаёмся, тем меньше она способна нам дать.

Даже самая счастливая жизнь приедается. Профессиональный рост, который изначально двигал человека вперёд, приносил удовлетворение, повышал нейропластичность (способность мозга меняться под решаемые задачи), со временем начинает давать очень мало — и в плане развития, и в плане удовлетворённости, становясь рутиной.

Человек начинает нуждаться в переменах. Увы, наш мозг устроен так, что они страшат. Решиться на кардинальные изменения трудно. И вот тут на помощь приходит слегка модифицированная теория Выготского.

Учёный изначально говорил о помощи другого, более опытного лица. Я понимаю эту идею расширительно: в роли «учителя» может выступать не только человек, но и сама жизнь, дающая обратную связь. Личность способна учиться, не опираясь на наставников в традиционном смысле. Для этого достаточно обратной связи от внешнего мира. Я что-то делаю и могу определить: хорошо получается или плохо? То ли, что хотел, или нет? На основании этих сигналов я корректирую свои действия. Такого механизма для обучения достаточно.

Что даёт нам представление о зоне ближайшего развития? Самое главное, это возможность двигаться маленькими шагами, к которым мы более-менее готовы. Не надо кардинально ломать свою жизнь, если хочется изменений. Поменяйте что-то простое и посмотрите, что выйдет. Не понравится — всегда есть куда возвращаться. И в этом главное преимущество объединения этих концепций. Зона ближайшего развития и зона комфорта — не антагонисты. Двигаясь вперёд, мы можем отступить назад и отдохнуть. Привычная зона комфорта даст нам надежное убежище, чтобы восстановить силы для новой попытки. Зона комфорта — наша база, опора, на которую можно рассчитывать всегда. Хороший тыл для дальнейшего расширения.

А речь именно об этом: о расширении. Сделав шаг в область ближайшего развития и сумев закрепиться там, мы расширяем свою зону комфорта. То, что вчера было лишь зоной роста, сегодня становится частью зоны комфорта. И мы идём дальше.

Здесь рождается стратегия счастливой и безопасной жизни. У нас есть зона комфорта — освоенные территории. В ней существовать просто и привычно. Она даёт покой, защиту, возможность восстановить силы. Чем больше эта зона, тем больше мест, где мы можем укрыться от невзгод. Там хорошо и спокойно.

Но счастливы мы бываем только на новых, только на вновь освоенных границах. Новизна, рост, преодоление — вот что даёт ощущение полноты жизни. Поэтому лучшая стратегия — постоянно расширять свою зону комфорта, делая маленькие шаги в зоны ближайшего развития.

Для этого важно уметь три вещи. Первое: понимать, где сегодня проходят границы моей зоны комфорта, что для меня уже привычно, а что ещё нет. Второе: видеть, в каких направлениях лежат мои зоны ближайшего развития, а в какие лучше пока не соваться. Третье, самое главное — научиться отличать зону ближайшего развития от всё той же зоны комфорта. Самая коварная ловушка — это когда человек уверен, что развивается, а по сути просто перебирается из одного привычного места в другое, не выходя на новую территорию.

Зона комфорта — не враг. Это база, дающая силы для новых шагов. Зона ближайшего развития — не подвиг. Это маленькие шаги, доступные уже сегодня. Счастливая жизнь — когда есть и то и другое. Когда можно отдохнуть на освоенной территории и радостно ступить на новую. Когда не застреваешь в привычном и не прыгаешь в пропасть. А просто потихоньку делаешь небольшое движение туда, где ещё незнакомо. С каждым таким шагом мир становится шире, а мы — свободнее.

4.3. Принятие себя. Теория парадоксальных изменений

Боже, дай мне разум и душевный покой

принять то, что я не в силах изменить,

мужество изменить то, что могу,

и мудрость отличить одно от другого.

Приписывается Нибуру

Молодой человек чуть младше тридцати пришёл на приём с жалобой на затянувшуюся депрессию. Знакомимся. Хорошее образование, нормальная внешность. Живёт с родителями. Работы нет, интересов нет, личной жизни нет.

— Я такой, как есть. Давно принял себя таким. Не всем дано быть успешными…

Или другая история. Ольге 35 лет. Она ходит к психологу второй год и гордится работой над собой. Главное достижение — она «наконец-то приняла себя».

Ольга всегда была вспыльчивой. Раньше сдерживалась. Теперь говорит: «Я принимаю свою раздражительность. Это часть меня. Если кто-то не готов меня терпеть — их проблема».

Она искренне верит, что «принятие себя» — признак психологической зрелости. И искренне не понимает, почему муж подаёт на развод.

В обеих ситуациях «принятие себя» работает против героев. Безусловное принятие собственной личности — одна из самых важных и базовых идей в психологии. На ней держится большая часть других концепций. Давайте разбираться, что происходит.

Эта идея перекликается с теорией парадоксальных изменений Арнольда Бейссера. Концепция непростая и неочевидная, но очень красивая и важная.

1949 год. Арнольд Бейссер — блестящий молодой человек, выпускник Стэнфордской медицинской школы, красавец, один из сильнейших теннисистов Америки. Впереди — прекрасные перспективы. За несколько дней до 25-летия он заболел полиомиелитом. Паралич сковал практически всё тело ниже шеи.

Арнольд обладал сильной волей и не сдавался несколько лет. Он разработал систему упражнений и ежедневно тренировался. Чтобы лучше понимать болезнь, поступил в медицинский институт. Он сделал всё возможное, чтобы встать на ноги… И проиграл. Тело не слушалось. В какой-то момент пришлось признать: он бессилен. Он останется прикованным к постели навсегда.

Сначала Арнольд впал в депрессию. Были даже попытки покончить с собой.

Тогда семья обратилась к уже известному психологу и психиатру Фредерику Перлзу — основателю гештальт-терапии. Состоялось несколько встреч, и они изменили жизнь пациента. Бейссер принял ситуацию, смирился с тем, что он инвалид, — и начал строить новое существование, опираясь на оставшиеся возможности.

Спустя годы профессор психологии, глава психиатрического госпиталя, счастливо женатый отец двоих детей (так и не вставший на ноги), он переработал собственный опыт в стройную теорию. Так родилась теория парадоксальных изменений. Она гласит: только когда человек принимает себя таким, какой он есть, со всеми недостатками и достоинствами, и перестаёт пытаться сделать из себя то, чем не является, — только тогда ему удаётся достичь перемен к лучшему и начать жить, используя все свои свойства.

Пока Бейссер боролся и пытался вернуть прежнюю жизнь, ничего не менялось. Возврат к прошлому был невозможен. Он тратил силы на недостижимое. И лишь когда мужчина принял себя как парализованного человека, он начал адаптироваться к новой ситуации. Дела пошли на лад.

Принять — не значит сдаться и опустить руки. Это значит перестать тратить энергию на отрицание реальности и направить освободившиеся силы на реальные изменения.

Принятие себя позволяет отказаться от стремления к недостижимым идеалам, навеянным книгами, обществом, воспитанием. Но оно не означает, что человек перестаёт расти и развиваться. Просто развивать он будет те особенности, которые у него уже есть, — укрепляя сильные стороны и учась находить силу в слабостях.

Важно понимать: принятие себя — не ценность, которую можно выставить на витрину и которой нужно гордиться. Это инструмент. Чтобы он принёс пользу, им надо умело пользоваться для изменений в жизни. Без такой цели он превращается лишь в удобное оправдание бездействию и неудачам.

У принятия себя есть и вторая функция. Человек обладает удивительным свойством — самооценкой, иногда ее называют самоценностью.. Нам почему-то очень важно знать, что мы хоть что-то значим. Это желание очень глубоко и каким-то образом связано с энергетикой. От проблем с самооценкой можно заболеть даже физически. Не случайно, чтобы покорить человека, его пытаются сперва унизить…

Так вот, принятие себя укрепляет самооценку. Я не должен доказывать миру своё право на существование. Невозможно мерить людей — кто лучше, кто хуже. Таких критериев нет. Моя ценность для себя измеряется не тем, насколько я соответствую внешним правилам, и не тем, насколько хорошо что-то делаю. Я ценен для себя просто тем, что я есть, тем, что живу свою уникальную, такую значимую для меня жизнь. Для себя я самый важный. А моя ценность для других? Но разве я вещь, значимость которой измеряют потребительской пользой?

Но и тут важно не увлекаться. Да, я рассчитываю, что близкие люди будут принимать какие-то мои важные особенности и даже недостатки. Но я не могу требовать терпения к себе. Я отдаю себе отчёт: если принимать меня окружающим будет слишком сложно, я останусь один.

Поэтому я готов подстраиваться под человека рядом — до той степени, пока не приходится жертвовать чем-то по-настоящему важным. Готов именно ради того, чтобы сохранить в близких людях запас терпения и готовность принимать меня в тех аспектах, в которых принятие действительно необходимо.

4.4. Хозяин жизни

Будет тебе и заход солнца. Я потребую,чтобы солнце зашло. Но сперва

дождусь благоприятных условий, ибо в этом и состоит мудрость правителя.

Антуан де Сент-Экзюпери,

«Маленький принц»

В предыдущих разделах мы рассмотрели основные принципы управления жизнью. Теперь давайте объединим их.

«Управление удачей» говорит: не зацикливайся на жёстких планах. Мир непредсказуем. Ты можешь управлять не результатами, а собственным движением: будь активен, пробуй новое, отбирай то, что откликается, — управляй случайностями через выбор реакции на них.

«Зона комфорта и зона ближайшего развития» утверждает: не надо подвигов. Делай маленькие шаги в ту область, где тебе уже чуть-чуть знакомо. Зона комфорта — база для отдыха и стартовая площадка. Расширяй её постепенно, и мир станет шире, а ты — свободнее.

«Теория парадоксальных изменений» напоминает: не пытайся перестать быть собой. Прими свои страхи, слабости, особенности: используй их как отправную точку. Именно из принятия рождаются настоящие перемены, а не из борьбы с собой.

Эти три подхода не противоречат, а дополняют друг друга. Прими себя (парадоксальные изменения) — чтобы перестать тратить энергию на отрицание реальности и направить её на движение. Делай маленькие шаги (зона ближайшего развития) — чтобы движение оказалось устойчивым, без срывов и выгорания. Будь активен и доверяй потоку (управление случайностями) — чтобы не застревать в привычном и замечать возможности, которые подбрасывает жизнь.

Вместе они дают не жёсткий план, а образ действия. Признай, кто ты есть. Сделай маленький шаг туда, где интересно. Будь открыт к тому, что придёт в ответ. Эта стратегия способна привести к удаче в мире, который не подчиняется полностью ни нашим планам, ни нашим желаниям.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге