Между двух столов

Глава 1

Вечером накрывали на стол. Праздник должен был быть организован в красивом ресторане с большими окнами, отделкой из цельных брёвен и множеством искусственных лиан. Официанты внесли в подсобку круглые столики, а потом вынесли поочерёдно два стола: один — из чистого дуба, с массивными резными ножками, узорчатыми краями и толстой перекладиной; а второй — уже ссохшийся, с одной ножкой, которая была сильно короче других.

Они поставили их друг к другу и присмотрелись. Первый стол под стать всему: и цветом подходит, и размерами, а второй стол хоть и старается соответствовать, но ничего у него не получается.

— Нет у нас другого стола? — спросил молодой парень, досадливо глядя перед собой.

— Нету, это я уже тебе точно говорю. Ну его, сейчас попросим скатерть подлиннее, под ножку положим что-нибудь, да и видно ничего не будет. А ещё бы его в самый конец передвинуть, от входа подальше, — отвечал мужчина постарше, который всё содержимое ресторана знал наизусть вплоть до пыли за плинтусом.

Взялись с двух сторон. Передвинули. Под короткую ножку подложили консервную банку. Только накрыли скатертью, вот уже и первые гости застенчиво смотрят в дверную щель:

— Можно заходить? — спросила старушка, перебирая в руках верёвочки подарочного пакета.

— Можно! Можно! Пожалуйста, — успокоил старший официант и указал на небольшой гардероб, — вот здесь можете одежду повесить.

Старушка Людмила Ивановна с мужем Александром Васильевичем и внучкой Катенькой прошли внутрь. Девочка быстренько сняла с себя не по размеру большой тулуп, помогла старикам и вжалась в угол. То ли от холода, то ли от чего другого, Катенька прятала пальцы в рукавах своей белой блузки и задумчиво перекручивала намотанную на мизинец красную нить.

Вот ещё раз открылась дверь. Широко открылась, но аккуратненько, не сильно коснулась стены. Первыми зал наполнили шарики. Потом внесли декорации, гирлянды, музыкальный проигрыватель и конфетти, а за ними вошла тётя Сара с двумя огромными тортами в прозрачных коробках, никому не дала себе помочь, ласково отмахнувшись: "Очень хрупкие торты. Очень".

Дядя Рома на руках принёс девочку Асю, которой сегодня исполняется два года. Она сидела спокойно, ещё не успев войти в азарт после дневного сна. Катеньке сказали завезти в зал коляску, и она была рада помочь, хоть и эту радость отобрал дядя Рома.

На официантов никто не обращал внимания, да и они старались не мешать. Тётя Сара разложила все вещи на единственном круглом столике, который стоял прямо у дверей рядом с мягкими креслами. Асю посадили между пакетов и начали переодевать в красивое светло-розовое платьице. Девочка дёргала ножками, сжимала кулачки и широко улыбалась, обнажая первые зубки.

Когда все вещи были разложены, появилась возможность разглядеть родственников именинницы. Тётя Сара — уже бабушка Асе. Волосы у неё белоснежные, словно взбитые сливки, но красиво завиты и просто распущены. За несколько метров можно было почувствовать доносящийся от неё запах шампуня и духов. Также заметно, как крест из драгоценных каменьев переливался на свету. Она, и только она, одевала девочку, выбирала ей сандалики, ободочек и слюнявчик. Именно она играла с Асей и ловила все вещи, сброшенные ею со стола. И сама девочка со своими пухлыми, словно надутыми щёчками, зелёными глазами и русыми волосами тянулась только к своей бабушке и как-то спокойно, блаженно замирала, прижавшись к её худым рукам.

Тётя Сара весело и искренне улыбалась, когда Ася начинала неуклюже танцевать, полуприседая на ножках. Она могла бы продолжать это хоть весь день и так бы и осталась в одном сандалике, если бы не падала; тогда тётя Сара подхватывала её и продолжала сборы.

Дядя Гоша стоял всё это время рядом, поглядывая на вход, и время от времени дразнил именинницу. Ему нравилось пощекотать её или испугать «рогатой козой» из пальцев. Ему часто звонили, и тогда он чесал свою пепельную бороду и уходил на улицу. В один из таких разов он вернулся уже с родителями Аси. Они зашли так задумчиво и буднично, будто бы просто проходили мимо. Будто бы и не были родителями. Кира держала в руках большого плюшевого медведя, а Влад нёс несколько пакетов. Они приняли поздравления. Влад отмахнулся от подарков своих стариков, раздражённо проговорив: «Хлама дома и так хватает». Бабушка Люда и дедушка Андрей погрустнели, а Катенька спрятала руки за спину, как будто бы её наругали. Брат здоровался с ней последней, и она боязливо обняла его, когда гости немного отошли в сторону.

Ася играла с шариками, танцевала и ползала по полу ещё час, и лишь тогда, когда она устала, Кира попросила у официанта вынести детский стул; его поставили во главе стола и привязали рядом шарики.

Первыми от скуки сели старший сын тёти Сары, его невеста и её подружка. Они расположились ближе всего к входу и родителям именинницы. После сел дядя Гоша. Он сразу принялся за еду и разговаривал о ней с сыном. Он говорил, что это блюдо вкусно, как в Грузии, а вон то надо немного дожарить.

Через несколько минут всем гостям сказали: «Присаживайтесь», — и они волной набежали на стол, а точнее — столы. Как бы ни были некоторые гости невнимательны, на места родителей именинницы они не садились. Катя села через два места от своего брата, но Людмила Ивановна сказала, что лучше пересесть, и расторопно помогла ей подвинуть тарелку и кружку. Так Катя оказалась на самой середине — между двумя столами. Когда Ася закинула какую-то игрушку под стол, Катя доставала её и увидела под скатертью то, что от неё скрыли официанты. Но сначала она не придала этому значения. Мало ли тонкостей в ресторанах, мало ли проблем? Может быть, действительно не было одинаковых подходящих столов. Не ей же судить, да и, впрочем, какое дело?

Справа от Кати сидели тётя Сара, Влад и Кира; на их половине — самые гордые и ухоженные люди. Девочка поняла это по тому, как беззаботно они сидят на лучших местах и как открыто и бодро разговаривают с ними в ответ. Слева сидели бабушка с дедушкой, перед ними — другие старики. Они тоже были здесь не пустым звуком, но их имена, само их присутствие расплывались в воздухе и лишь иногда заставляли молодых вздрогнуть и пробормотать: «Бабушке тоже надо предложить гарнир». Они не были совсем дряхлыми. Старики невесты мыслили бодро и разговаривали только о весёлом, о праздничном. А вот Катины старики — её любимые бабушка и дедушка, самые близкие ей люди, — смотрели на всех сквозь тяжёлую завесу лет. Дедушка сидел ближе к девочке, он всё время накладывал ей в тарелку всего: и мяса, и овощей, и всякой всячины, которую Катя никогда не пробовала и пробовать не хотела. Она так и говорила: «Дедушка, не надо. Я сама положу, если захочу», — а он отвечал коротким: «Ешь». И после этого Кате уже казалось, будто бы она действительно не права. Дедушка и сам ел, но только очень медленно и очень маленькими порциями.

Сейчас он больше не разговаривал о празднике. Он рассказывал дедушке Саше, седому старику с горящими глазами, о том, какие нынче морозы и с каким трудом приходится по утрам отогревать машину. Он говорил это с пылким чувством, с каким-то увлечением и призывал к тому же своего собеседника. Александр Васильевич сначала улыбался и говорил, что морозы мучают и его. Но этого не хватало. Дедушка всё продолжал и продолжал. Он говорил элементарные вещи, повторяя их вновь и вновь. Но как неприлично, как неправильно было бы прервать его! И поэтому понимающий, смеющийся Александр Васильевич слушал.

Бабушка Кати говорила сразу со всеми старушками, что сидели возле неё. Они почти не ели. Ела, наверное, только одна из них; она была в этом похожа на дядю Гошу, который тонко разбирался во всём, что лежит на столе, и ничего не ел просто так. Они либо пробовали и сравнивали, либо придвигали к себе любимое блюдо, уверенные в том, что оно не может быть испорчено. И не ошибались.

Людмила Ивановна говорила со всеми и про всех. Катя знала это, даже не вслушиваясь в их разговор. Она вообще ни в чьи разговоры не вслушивалась и настолько глубоко думала о своём, что иногда её приходилось окликать по несколько раз. Её бабушка сплетничала, сама того не подозревая. Она говорила о том и об этом с той же жадностью, с какой говорил и дедушка. В своих разговорах они не пересекались, хоть и сидели рядом, а если и пересекались, то перебивали друг друга и ссорились. Увлечённые каждый своим, они, наверное, и забыли, где находятся и что сейчас за день. И вот так, запросто, два человека увлекали за собой ещё семерых, которые говорили бы о погоде, если бы никто не заводил тему о ссорах или увеличении цен.

Со стороны — а может, так оно и было — казалось, будто за старым столом сидят только те, кого позвали ради приличия. Дань старикам, уважение к ним. Но, скорее, это была лишь формальность, сделка с совестью. Молодые звали их не задумываясь, просто потому что надо, но сами могли ругаться на стариков за любую мелочь.

Время шло. Катя считала отведённые ей минуты и пила фиолетовую воду. Возле неё стоял хрустальный графинчик, и она раз в полчаса доливала оттуда в свой длинный хрустальный бокал. Она несколько раз выходила из-за стола, чтобы поиграть и присмотреть за Асей. Катя радовалась такой возможности, старалась улыбаться и вести себя так же легко и свободно, как это делала тётушка Сара. Но у неё не получалось. Сами глаза Кати были грустными. Движения её были скованы, любой жест руки готов в любую секунду оборваться. Ася капризничала, раскидывала игрушки и просилась куда-то к шарикам. Никто не знал, куда именно. Пока Катя собирала разбросанные игрушки, бабушка Люда села рядом с именинницей и начала играть с ней. Она играла весело, со всей душой, не хуже тётушки Сары. Но, глядя на потускневшие слезящиеся глаза, на морщинистые руки и лицо, малышка плакала и ещё больше тянулась в сторону. Тётя Сара взяла её на руки и спокойно, уверенно начала кружиться на одном месте, улюлюкать и петь. Она унеслась далеко, словно была перистым облачком, которое выше дождя, выше серости и сырости. А бабушка Люда и сама Катенька невольно остались внизу, будучи прикованными к полу этим неосознанным детским капризом.

Ася уснула, и взрослые достали бутылочку шампанского. Одну, только одну на весь стол. Катин брат и его жена были людьми порядочными, серьёзными. Влад подошёл к ней, когда все блюда, кроме торта, были поданы. Он, как всегда, как все и всегда, спросил, почему она такая грустная. Спросил, что случилось. Катя отвечала, что всё у неё нормально, а Влад не верил и хмурился.

Они сели на мягкий зелёный диван позади стола. Катя была рада, что они сели. Она положила голову на плечо брату и устало смотрела перед собой. Взгляд её опять остекленел, как будто бы за день с него снимали слой за слоем чего-то важного, и сейчас осталась лишь одна блестящая тонкая плёночка. Глаза её действительно блестели. Катя хотела было рассказать о том, какую книгу читала, о том, как она понравилась ей, но брат перебил.

— Кино новое вышло, ты вроде таким жанром увлекаешься, тебе должно понравиться, — сказал он безучастно.

— Да, кино. Я видела афиши, — тихо ответила Катя, сразу смекнув, что за кино, но не думая даже о нём.

— Ты смотрела его? — Влад разочарованно всплеснул руками.

— Нет. Все говорят, что плохое. И мне кажется, что плохое. Потому что предыдущее кино тоже было плохим, — рассудила девочка, не вдаваясь во все подробности того, почему ей не понравился фильм.

— Лучше увидеть, с тебя же не убудет, — настойчиво говорил Влад, и Катя поняла, что он пытается сделать так, чтобы она попросила у него кино, а не он предложил ей.

— Я не хочу, — тихо, без всякого сопротивления ответила она, всё больше опуская голову на его плечо.

— Ну неужели так сложно попросить у меня? — воскликнул Влад, отстранившись, и от этого жеста Кате стало плохо.

— Ты занят. У тебя работа, жена, ребёнок. Зачем мне отвлекать тебя такой мелочью? — проговорила Катя, вспоминая все те разы, когда она звонила ему и получала в ответ лишь короткое «Я занят», а потом и вовсе лишь гудки.

— Разве я не найду для тебя времени?! Если я сам предлагаю тебе, значит, я могу позволить уделить тебе час! — воскликнул он снова. Катя промолчала, и Влад начал её дразнить: — Я хочу в кино. Влад, я хочу в кино.

— Ну поедем, поедем, — прошептала девочка, и по глазам её потекли слёзы. Оттого она говорила тихо, что пыталась сдержать их. «Господи. Ты взрослый, умный человек, зачем тебе это?» — горько подумала она.

— Это я тебя упросил? А сама-то ты что? Хочешь или нет? — продолжал Влад, не замечая её слёз. Он бы и не заметил, потому что Катя их скрывала, а тот секундный шёпот, который мог выдать её, он пропустил в порыве своих мыслей.

— Хочу, — проговорила девочка в последний раз, стараясь звучать громко, но от слёз её голос был дребезжащим, жалким.

— Вот и договорились, — сказал Влад без радости и вернулся обратно за стол, велев сестре сделать то же самое.

Катя понимала, что времени осталось немного, и невольно начала слушать, что происходит вокруг. До этого момента всё происходящее рано или поздно касалось её. Она в своей мягкой детской манере не позволяла бабушке громко восклицать и не давала дедушке ссориться со старушками. Но не могла и слова сказать тем, кто сидел справа от неё. Они тоже ссорились, иногда очень даже жестоко, но Катя поддерживала тех, кто прав, лишь взглядом, лишь мыслями. Сейчас она слушала всех и понимала, как далеки от неё разговоры о поездках на море и как далеки рассказы из чьей-то молодости.

Вечер продолжался, а Кате было уже пора. Её ждали дома. Вместе с девочкой начали собираться бабушка с дедушкой. Тётя Сара дала каждому с собой по кусочку торта, который испекла сама. Катя не могла не любить эту женщину, не восхищаться ею. Не было в ней ничего плохого, была лишь редкая печальная задумчивость, от которой становилось жалко и её, и себя, и всех вокруг. Катя робко обняла её — не так, как обнимала невеста её старшего сына, а с трепетом. Девочка в присутствии тёти Сары не любила сама себя. Она стеснялась себя, своих попыток выглядеть хорошо, своей белой блузки. Одежда тёти Сары стоила как сорок таких блузок, но всё же она была бы красива даже в такой.

Они попрощались со всеми, но никто не прощался с любовью, с переживанием. Никто не провожал до арки и не смотрел вслед сквозь стеклянную дверь. Катя приехала домой и перебирая на мизинце красную нить, сказала только одно: «Сегодня я сидела между двух столов».