МЭШ

Глава 1

Зарегистрировав падение их "коллеги", электронный мозг дрона мгновенно принял решение. Приоритетом было спасение жизни человека. И времени на поиски не оставалось. Дрон улетел к Окулусу, неся на борту потерявшего сознание Владимира Сергеевича.

...

МЭШ-058 не помнил момента удара — только бесконечное падение сквозь ярусы исполинского дерева, треск ветвей, мелькание зелёного и чёрного, и тяжесть комароида, намертво вцепившегося в его торс. Тварь не отпускала даже в полёте. Даже умирая.

Они врезались в землю вместе.

Какое-то время МЭШ просто лежал. Сенсоры докладывали о повреждениях монотонно и бесстрастно, как будто зачитывали скучный список покупок. Левый манипулятор — отказ. Оптический блок правого глаза — трещина в линзе. Гироскопический модуль — критическое смещение. Энергетический резерв — сорок один процент и падает.

Комароид лежал рядом, неподвижный и уже совершенно не опасный. Владимир Сергеевич был спасён. Это МЭШ знал точно — он успел вытолкнуть человека на гигантский лист ещё до того, как сам потерял равновесие. Задача выполнена. Это было главным.

Потом с высоты упала капсула.

Она рухнула в нескольких метрах от него, смяв папоротник и уйдя в мягкий грунт почти наполовину. МЭШ смотрел на неё долго — одним рабочим глазом, не двигаясь. В его процессорах что-то похожее на мрачную иронию зафиксировало факт: капсула тоже разбита. Они с ней теперь были квиты. Почему квиты - на этот вопрос ответить в данном случае было невозможно, учитывая форс-мажорное состояние "мозга" андроида.

Починка заняла очень много времени.

МЭШ не торопился — он не мог себе позволить торопиться. Каждое движение требовало расчёта, каждый шаг к капсуле давался с трудом. Он полз, когда не мог идти. Отдыхал, когда энергия падала до критического порога. Лес вокруг жил своей древней, равнодушной жизнью — что-то кричало в кронах, что-то шуршало в корнях, огромные споры медленно плыли в воздухе, оседая на его повреждённом корпусе.

Из капсулы он извлёк всё, что можно было извлечь. Сервоприводы, пучки оптоволокна, куски обшивки, которые пошли на замену сломанных пластин. Гироскоп он собрал заново из трёх разных компонентов, ни один из которых не предназначался для этого. Левый манипулятор так и не стал прежним — он двигался с небольшой задержкой и иногда подрагивал, как будто сомневался в собственных намерениях, а порой вообще зависал не слушаясь команд. МЭШ принял решение распрощаться с ним, и превратил себя в однорукого.

Но тем не менее, МЭШ встал. Ног пока было нормальное количество.

Он стоял на краю воронки, оставшейся от капсулы, и смотрел вперёд. Гигантский лес тянулся во все стороны, одинаковый и бесконечный. Где-то там, за невидимым горизонтом, по его расчётам, должен был находиться Окулус.

МЭШ пошёл.

Он шёл долго. Дольше, чем планировал. Лес менялся — редел, густел снова, сменялся болотистыми низинами, где приходилось прощупывать каждый шаг. Один раз он провалился по колено и потратил почти час, чтобы выбраться. Энергия убывала медленно, но неуклонно.

А потом его внутренние навигационные модули сообщили то, что он, если быть честным с собой, уже подозревал.

Окулус ушёл.

МЭШ остановился посреди поляны и несколько секунд стоял неподвижно. В его процессах не было ничего похожего на отчаяние — для этого требовалась другая архитектура. Но было нечто. Пауза. Долгая пауза, в которой он заново выстраивал модель своей ситуации.

Корабль улетел. У него были другие задачи. Так и должно быть — Окулус не ждал никого, это МЭШ знал лучше других. Корабль существовал в другом масштабе времени, где судьба одного андроида была величиной, которой можно пренебречь.

Следующее пробуждение Окулуса... МЭШ просчитал диапазон. Цифры были большими. Очень большими. Несколько тысяч лет — это не срок ожидания, это эпоха. За это время этот лес мог стать пустыней. Или океаном.

МЭШ посмотрел на индикатор энергии.

Ждать в активном режиме — невозможно. Это было очевидно и не требовало долгих размышлений.

Место он выбирал тщательно.

Небольшой холм с плотным каменистым основанием, достаточно высокий, чтобы его не затопило при разливе, достаточно укрытый, чтобы его не снесло ветром за тысячу лет. МЭШ копал медленно , но упорно. Земля поддавалась неохотно, корни исполинских деревьев уходили глубоко и переплетались, как старые споры.

Землянка получилась небольшой. Ровно по его размеру.

Он укрепил стены обломками капсульной обшивки, которые тащил с собой всё это время. Перекрыл потолок слоем камня и дёрна. Проверил конструкцию на прочность, насколько мог. Это была не та работа, которой он гордился, — но это была работа сделанная.

МЭШ зашёл внутрь. Сел, привалившись спиной к стене.

Перед тем как запустить протокол анабиоза, он ещё раз просчитал координаты. Зафиксировал в памяти звёздное положение этого мира. Внёс в архив всё, что помнил о Владимире Сергеевиче, о комароиде, о падении, о капсуле. Пусть лежит. Память ничего не весит.

Потом он закрыл единственный полностью рабочий глаз.

Лес снаружи продолжал жить. Кричало что-то в кронах. Шуршало что-то в корнях. Огромные споры медленно плыли в темнеющем воздухе.

МЭШ-058 этого уже не слышал.

Он спал. И впереди у него было очень, очень много времени.

...

Протокол анабиоза завершился тихо — без фанфар, без дрожи, без сигнала тревоги. Просто в какой-то момент МЭШ снова начал считать.

Темнота в землянке была полной. Он не знал, сколько прошло времени — внутренние часы сбились ещё при ударе о кроны. Он потянулся к звёздному архиву, сравнил с тем, что мог уловить сквозь слой дёрна. Звёзды немного съехали. Немного — это могло означать что угодно от десяти лет до нескольких тысяч.

Он решил, что это неважно. Важно — встать.

Манипуляторы отозвались с задержкой, как всегда после глубокого отключения. МЭШ потратил четыре минуты на диагностику, не найдя ничего нового, и выбрался наружу.

Лес изменился. Хотя он не знал достаточно об этом лесе, чтобы судить. Но по крайней мере, деревья уже были совсем не такие гигантские.

Он шёл.

Запах дыма он поймал на третьем часу. Не лесного пожара — бытового. Очаг. Готовка. Что-то смолистое и жирное. Он скорректировал маршрут, двигаясь осторожно, без лишнего шума, которого всё равно было достаточно — листва под ногами, треск ветки под левой ступнёй, которую он пожертвовал ради баланса ещё при посадке.

Деревня открылась на опушке.

МЭШ остановился за деревьями и смотрел долго — добросовестно, методично, как его учили. Строения из дерева и камня. Огороды. Загон с какими-то животными, которых он идентифицировал как «предположительно домашний скот». Дети, бегающие между постройками. Взрослые за работой.

Люди.

Он запустил сравнительный анализ. Соотношение роста, пропорции, характер движений. Результат: высокое сходство с Владимиром Сергеевичем и остальным спящим экипажем Окулуса. Не идентичное — но достаточное, чтобы выдвинуть гипотезу.

Гипотезу он пока отложил. Сначала — контакт.

Именно здесь он и вспомнил про глаз.

МЭШ опустил взгляд — единственный рабочий — в пустоту там, где должен был быть второй. Тёмная глазница, обгоревший край корпуса. Он запросил базу данных по поведению людей при виде увечий. База данных ответила: «реакция — испуг, отступление, враждебность».

Он полез в вещевой карман.

Син-ткань лежала там ещё с тех времён — обрывок, который он сохранил без особой причины, просто потому что выбрасывать было нерационально. Тёмно-серая, плотная. Он сложил её вдвое, затем ещё раз, нашёл в том же кармане зажим от крепёжного троса и соорудил конструкцию, которую его база данных классифицировала как «повязка на глаз».

Он посмотрел на своё отражение в экране нагрудного сенсора.

Приемлемо, — решил МЭШ. — Не пугающе. Просто странно.

Странным он и так был. Это не лечится.

Он вышел из леса.

Первые несколько секунд никто его не замечал. Потом девочка лет восьми подняла голову от какой-то своей работы — она плела что-то из прутьев — и уставилась. МЭШ остановился. Девочка не убежала. Это был хороший знак.

Он двинулся дальше, медленно, с намеренно открытым манипулятором — жест, который у людей означал «я без оружия», хотя он и сам прекрасно понимал, что технически это было неправдой.

Деревня замечала его постепенно. Люди останавливались. Смотрели. Перешёптывались.

Электронный мозг андроида обрабатывал звуки еле слышных голосов, сопоставлял, анализировал, расшифровывал пока неизвестный ему язык.

МЭШ уже прокручивал первую фразу. Что-то нейтральное, нетребовательное, не пугающее. «Я не причиню вам вреда» звучало подозрительно — так говорят только те, кто собирается причинить. «Я потерялся» — слишком жалобно и неточно. «Мне нужна информация» — слишком прямолинейно для первого—

— и тут из-за угла крайней избы вышла женщина.

Невысокая, плотная, с корзиной в одной руке и выражением абсолютного хозяйского спокойствия на лице. Она посмотрела на МЭШа так, как смотрят на незнакомого пса, зашедшего во двор — без страха, но с готовностью огреть, если понадобится.

— Ты чего припёрся? — спросила она деловито.

МЭШ остановился.

В его архиве не было имени этой женщины. Но интонация была ему знакома.

— Я . Ищу. Людей, — сказал МЭШ.

Женщина прищурилась, оглядела его с головы до ног, задержала взгляд на повязке, на манипуляторах, на эмблеме Окулуса на плече — потёртой, но читаемой.

— Баба Лариса я, — сказала она наконец, без особого пафоса. — А ты кто такой будешь? И чего у тебя рука такая... — она покрутила пальцем в воздухе, — ...железная?

МЭШ придумал что он инвалид, и у него ручной протез. Служебный рабочий костюм у него давно превратился в лохмотья, и вид был точно как у однорукого несчастного инвалида.

Лариса пожалела его и пригласила в дом.

МЭШ переступил порог аккуратно — так, чтобы не задеть дверной косяк манипулятором.

Лариса не задавала лишних вопросов, пока вела его через сени. Либо привыкла к тому, что с войны возвращают всякого, либо просто решила, что сначала человека надо накормить, а уже потом допрашивать. МЭШ склонялся ко второму варианту — судя по тому, как она деловито загремела заслонкой печи ещё до того, как усадила его на лавку.

Изба была небольшая, но живая. Не мёртвая, не брошенная. На подоконнике стояла банка с засохшими бессмертниками. На стене висела фотография — мужчина в форме, молодой, с серьёзным лицом, какое бывает у людей, когда они впервые надевают что-то важное.

МЭШ смотрел на фотографию и молчал.

— Это Коля, — сказала Лариса из-за занавески. — Муж. Под Псковом сейчас. Пишет редко.

Она вышла с охапкой одежды. Бросила на лавку рядом с МЭШем — ватник, штаны, рубаха. Всё выстиранное, аккуратно сложенное. Запах нафталина и чего-то деревенского, смоляного.

— Переодевайся. Твоё я на улице сожгу, не взыщи — там уже и ткани нет, одни дыры.

МЭШ посмотрел на одежду.

— Спасибо... — он сделал паузу.

Ватник сел немного широко в плечах — Коля был, видимо, меньше — но МЭШ впервые за многие дни не выглядел как ходячее предупреждение об опасности. Он выглядел как усталый, битый жизнью инвалид, каких в эти годы было немало.

Лариса отступила, оглядела его критически.

— Жить будешь, — вынесла она приговор. — Садись к столу. Картошка скоро.

МЭШ сел.

За окном шуршал мелкий ноябрьский дождь. В печи гудело. На стене молчал Коля в своей новой форме.

— Звать-то тебя как? — спросила Лариса, не оборачиваясь.

МЭШ смотрел на огонь сквозь щель в заслонке.

Имя. Ему нужно было имя.

— Миша, — сказал он.

Это было близко к правде. Достаточно близко.

На улице была поздняя осень 1943 года. Все мужское население было на войне. Впрочем, не всё. Многим не помогло название их родной деревни, и они мирно спали на деревенском кладбище. Деревня называлась - Удача.