Мертвоход

Глава 1

Прохор пребывал в полной темноте. Бесконечно долго не существовало ничего, кроме его сознания и окружающего липкого мрака. Затем появилось осязание, и он понял, что лежит на спине. Под ним было что-то влажное и холодное, а нечто легкое накрывало его сверху до самой шеи. Сознание Прохора заворочалось, медленно, неуклюже, словно древняя каменная мельница, простоявшая без движения целые эпохи, вновь ожила, с трудом перемалывая эти новые для него ощущения в грубые формы невыразимых пока мыслей.

Прохор понял, что дышит, и это новое откровение заставило жернов крутиться быстрее. Тотчас он осознал себя отдельно от окружающего мира, в обволакивающей легкой массе угадалось одеяло… Тут цепочка мыслей понеслась вперед уже неостановимо: он стал различать звуки и понял, что ритмичное тяжелое присвистывание и есть его собственное дыхание. Прохор судорожно втягивал в себя воздух, лежа на липких холодных простынях, будто ныряльщик после длительного погружения в бездну. В темноте его глаза едва различали дешевую люстру и потолок комнаты общежития.

Кошмара он не запомнил. Он вообще редко запоминал свои сны, даже считал когда-то, что они ему совсем не снятся. От ночных кошмаров, однако, оставалось общее ощущение бега по заброшенным подземельям, змеящихся тоннелей, наполненных гулкой тьмой, и рискованных прыжков, на которые боявшийся высоты Прохор никогда бы не решился. Этот кошмар за последний месяц был пятым.

Прохор родился и вырос недалеко от города, достаточно крупного, чтобы его рано или поздно вспоминали все, кому вздумается играть «в города», но достаточно скромного, чтобы это происходило, когда играющий уже начинает задумываться. Как озарение выскакивает тогда в памяти спасительное название, а у игрока мелькает в голове мысль: «Да, точно, есть ведь и такой!» Школу в родном поселке он закончил хорошо и весь последний год готовился к поступлению в городской технологический университет — не самое престижное, но крепкое учебное заведение с хорошей преподавательской школой и традициями. Родители замечали в сыне склонности к физике и рады были помочь с репетиторами, да и сам Прохор был не прочь переехать в город, пускай и в неказистое университетское общежитие, и окунуться во все тяготы и прелести самостоятельной жизни.

Общежитие было длинным и старым. Ряды узких окон с почерневшими от времени деревянными рамами поднимались до четвертого — последнего — этажа. Окна располагались нерегулярно — местами их заменяла сплошная кирпичная кладка: некоторые комнаты, находившиеся в еще более плачевном состоянии, чем само здание, были наглухо заперты изнутри и замурованы снаружи. Постройку венчала ржавая крыша. Кирпичи кое-где, выдаваясь, торчали из стен, а где-то осыпались, образуя ниши, из-за которых стены выглядели так, как если бы какие-то древние люди собрали их из криво подогнанных камней и красной глины. В некоторых местах прямо из кирпичной кладки росли зеленые побеги.

Внутреннее устройство здания более всего напоминало лабиринт. Узкие, едва освещенные лестницы вели от одного этажа к другому, но не всегда напрямик: иногда их перегораживали тяжелые двери, и чтобы пройти дальше, нужно было искать другую лестницу. Деловито снующие по этажам бывалые студенты, казалось, не замечали этих странностей, но Прохору его новое место обитания напоминало гонконгский район Колун, про который он вычитал в каком-то журнале в детстве.

Все считали, что Прохору очень повезло: ему выделили крохотную, зато отдельную комнатку на третьем этаже в конце коридора. Окно было грязным, что лишь усиливало унылое впечатление от мертвенно-серого света, пробивавшегося в комнату короткими осенними днями. Обстановка — самая простая: старая скрипучая кровать, стол, на который вскоре была водружена привезенная из дома лампа, люстра бутылочно-зеленого цвета да вешалка для одежды в углу. Паркет потемнел от времени и приобрел темно-коричневый, почти черный оттенок. Окна комнат над Прохоровой каморкой были замурованы как со стороны фасада, так и с торца здания. Когда-то там находился то ли филиал университетской библиотеки, то ли музей достижений тех немногих выпускников, что сумели привнести в этот мир нечто новое и выдающееся, — на этот счет слухи разнились.

Едва Прохор переехал в свой новый дом, зарядили почти не прекращавшиеся дожди, из-за которых и без того летаргическое настроение, в которое его ввергли серые университетские корпуса, только усилилось. Близких знакомств он так и не завел, на лекциях записывал то, что бубнили пожилые преподаватели, тщательно, но бездумно, будто автомат, на семинарах сидел тихо, в углу, погруженный в полудрему, а потом и вовсе перестал на них ходить. Пару раз он позвонил домой родителям, но, разговаривая с ними, мыслями пребывал в сонном нигде. Когда же садился в своей комнате за стол, чтобы разобраться в исписанных тетрадях и потрепанных учебниках, то неизбежно осознавал, что разум отказывается воспринимать написанное. Уравнения, казалось, складывались из нездешних иероглифов, а графики функций терялись в бесконечностях с противоположными знаками. Постепенно физика и основы математического анализа утратили для него всякий смысл.

Несмотря на неторопливую сонливость своего существования, Прохор сильно уставал. Порой ему казалось даже, что воздух вокруг густой, почти как вода, и не только мысли, но и самые простые действия в этом странном месте требуют дополнительных усилий. Поэтому вечерами он валился на кровать, едва успевая ее расстелить. Ложился рано и спал подолгу.

А потом начались кошмары.

…«Туум! Тум!» — раздалось сверху, как будто там передвигали невероятно громоздкую мебель. Прохор уставился в белесый прямоугольник потолка. Вновь послышался звук, но на этот раз он был другим: казалось, что-то тяжелое и длинное протащили по пыльному полу. Но что могло перемещаться в замурованном зале ночью? Боясь пошевелиться, он рассматривал потолок, словно при достаточном умственном усилии мог увидеть происходящее этажом выше. Впрочем, новых звуков не последовало, а всепобеждающая сонливость в конце концов сморила Прохора, и он снова провалился в небытие, на этот раз без сновидений. Проснулся поздно и проспал первую лекцию.

Кое-как собравшись, Прохор покинул свою комнатку и заторопился к одному из университетских корпусов, влекомый скорее чувством долга, нежели интересом к учебе или необходимостью подготовки к неизбежной сессии. Октябрьское небо было непроницаемо серым, однотонным; оно странным образом гармонировало с листвой берез, окружавших общежитие: в блеклом свете осеннего дня желтизна листьев казалась бледной и болезненной, как брюхо выброшенной на берег рыбы. Лишь общежитие цветом кирпичной кладки и не увядшей еще зелени прораставших сквозь нее сорняков вносило некоторое разнообразие в бесприютный пейзаж.

Впрочем, было еще кое-что: похожее на кляксу пятно краснело у самого угла здания, разбавляя унылую серость асфальта. Прохор признал в кляксе остатки одного из кирпичей, разлетевшегося при ударе на мелкие кусочки. Подняв глаза, он увидел окно своей каморки. Над ним другое окно — замурованное — щербато смотрело на него сверху вниз: в его кладке, относительно новой и аккуратной, теперь чернел изъян.

Вечерний разговор с комендантом общежития ничего не прояснил: конечно же, «зала» над Прохоровым жилищем закрыта, к тому же, как ему, несомненно, известно, уже почти начались работы по строительству нового современного здания для проживания студентов, а посему ремонта нынешних помещений, особенно заброшенных в силу крайней ветхости, не предполагается. Прохору казалось, что слова изливаются изо рта коменданта и пузырятся в густом воздухе полнейшей бессмыслицей. Он принял их как данность. До нового ночного пробуждения.

На этот раз кошмар запомнился куда отчетливее: он обрел плоть, четкость и, хотя и не лишился совершенно сумбурности, свойственной снам, стал достовернее. Пробуждение далось Прохору так же тяжело, как и всегда, однако и после осознания себя он какое-то время пребывал в комнате лишь наполовину, снова и снова переживая в памяти подробности недавнего сна. Затем Прохор понял, что рефреном к сонной ретроспективе опять звучали тяжелые... шаги? «Туум! Тум! Туум! Тум!» Окончательно проснувшись, Прохор сел в кровати. Все стихло.

Наскоро одевшись, он выглянул в коридор: в свете тусклых ламп тот был абсолютно пуст, а двери в другие комнаты — плотно закрыты. Соседей странные звуки, похоже, не потревожили. Будить их среди ночи и уточнять Прохор не решился. Да и слишком смутно он представлял себе, кто именно живет рядом. Возможно, ночной шум наверху — лишь продолжение сна, из которого он выныривает так медленно и мучительно.

Наутро по пути в университет Прохор обнаружил, что отверстие в замурованном окне стало шире еще на два кирпича.

Он обошел здание с торца, чтобы проверить и другие окна таинственного зала, но там кладка казалась прочной. Прохор подумал, что, будь отверстие над его окном пошире, можно бы было добраться до него по стене, но с содроганием отбросил эту абсурдную мысль. Лучше после занятий осмотреть дверь помещения на предмет взлома или чего-то подобного. Как-никак вполне вещественные свидетельства того, что в якобы запертой комнате что-то происходит, краснели перед ним на асфальте в виде двух разлетевшихся осколками клякс.

Вечером, однако, Прохору добраться до заветной двери не удалось: ближайшую лестницу на последний этаж перегораживала железная дверь, запертая на тяжелый замок, негостеприимно блестевший сталью в тусклом свете единственной лампочки. Подняться наверх можно было по соседней лестнице, но проход к заброшенному залу на четвертом этаже преграждала стена из все тех же кирпичей, только окрашенная, как и остальные стены общежития, в бледно-бежевый цвет. Расспрашивать об этом коменданта Прохору показалось бессмысленным. Он подумал, что хорошо бы поговорить с одногруппниками, с которыми до сих пор общался лишь по необходимости. Конечно, изолирована была не только эта часть здания, и вероятность того, что удастся узнать нечто большее, чем уже известные ему студенческие байки, представлялась незначительной, но почему бы не попытаться.

Ему казалось, что с тех пор, как он впервые услышал странный шум, кошмары стали как будтоматериальнее, а пробуждения — тяжелее. Слышал ли он что-то подобное раньше? Быть может, шаги в запертом помещении раздавались и до того, только гораздо более... легкие? Несложно было бы спутать их с треском рассохшегося паркета или иными ночными шорохами ветхого здания. Эту тайну определенно следовало разгадать. Вот только сначала надо хорошенько выспаться: этим вечером воздух казался Прохору особенно плотным, а усталость просто валила с ног. Даже сновавших тут и там студентов он видел нечетко, точно они были тенями, а звуки казались гулкими и приглушенными. Твердо решив лечь пораньше, он добрел до своей каморки и уснул, едва коснувшись головой подушки.

***

Он очнулся. Комната ходила ходуном. Сверху доносился низкий гул, с потолка сыпалась штукатурка, а люстра слетела с одного из крепежей и теперь раскачивалась из стороны в сторону. Прохор встал с кровати. Он знал, что нужно делать. Раскрыв окно, выглянул наружу: на улице не светили фонари, не было и луны, но он различал окружающий пейзаж, словно тот был нарисован тускло-серым пеплом по черному полотну. Прохор забрался на подоконник и развернулся лицом к комнате, затем встал на карниз, вцепившись руками в оконную раму. Примерившись, он встал ногой на кирпич, выступавший из кладки стены, подтянулся и переместился чуть выше. Где-то на уровне головы нашел удобную выемку над торчащими остатками старого кирпича. Кирпич сидел крепко, а держаться за него было куда удобнее, чем за раму. Прохор заметил рядом много удобных ниш и импровизированных ступенек. Он начал карабкаться, не обращая внимания на то, как дрожат стены старого здания. К счастью, путь был коротким — лишь до черного зева отверстия в окне четвертого этажа. Теперь оно стало шире — гораздо шире, так что Прохор смог проползти внутрь, сопровождаемый неумолчным гулом и колебаниями содрогающихся стен.

Вместо комнаты он попал почему-то в узкий коридор и пополз по нему на четвереньках. Несмотря на абсолютную тьму, он мог видеть лишенные цвета стены, как чуть раньше — пейзаж за окном. Что-то белесое и склизкое росло между кирпичами и иногда касалось Прохора. Гул стал громче, а проход и не думал заканчиваться: вместо этого уходил вправо, затем влево. Вскоре Прохор потерял счет времени и поворотам туннеля. Однажды лаз окончился провалом, и ему пришлось свеситься на руках и прыгнуть в ожидавшую внизу черноту; еще несколько раз он карабкался по нишам и выступам вверх. Порой по сторонам возникали боковые ходы, из них веяло холодным ветром, но гул все нарастал, а дрожь усиливалась, так что Прохор знал, что движется в правильном направлении. Наконец туннель плавно устремился вверх. Руки нащупали люк из чего-то, напоминавшего на ощупь кожу. Люк не был заперт. Прохор открыл его и оказался в огромном помещении без окон, и, хотя свету здесь взяться было неоткуда, он продолжал различать окружающее — тускло-серое на черном. Огромные стеллажи, заваленные какой-то массой, уходили вверх, к невидимому потолку, и, казалось, образовывали лабиринт, но пространства между ними было достаточно для чего-то очень большого. И Прохор увидел то, к чему шел.

Чудовищная фигура удалялась, обратив к нему шишковатую спину, грузно протаскивая огромную тушу по странному помещению, и при одном только взгляде на нее Прохор понял, что она была... мертва. Мертва настолько, что для такого состояния не существовало определения: это была воплощенная анти-жизнь, как если бы на координатной оси, где живое размещалось на половине со знаком плюс, а смерть была нулем, то, что предстало сейчас перед ним, уходило в минус бесконечность. Присутствие этого было несовместимо с самой природой жизни, и понимание того, что он находится рядом с чем-то бесконечно более чуждым, чем смерть, парализовало Прохора. Он не мог ни пошевелиться, ни отвести взгляда, будто падал в бездну иной, анти-вселенной, осознавая, что то, что находилось перед ним, просто не могло не почувствовать крохотную искорку жизни, проникшую в его владения.

Оно обернулось, и Прохор перестал существовать.

***

Прохор пребывал в полной темноте. Бесконечно долго не существовало ничего, кроме его сознания и окружающего липкого мрака. Затем появилось осязание, и он понял, что лежит на спине. Под ним было что-то влажное и холодное, а нечто легкое накрывало его сверху до самой шеи. Сознание Прохора заворочалось, медленно, неуклюже, словно древняя каменная мельница, простоявшая без движения целые эпохи, вновь ожила, с трудом перемалывая эти новые для него ощущения в грубые формы невыразимых пока мыслей...