Меня зовут Марта

Глава 1

Меня зовут Марта, и я жена оборотня — начинаю я очередной разговор с доктором. Я слушаю в сотый раз позитивную пургу про тех, кто справился. Не вылечился — нет, вылечиться невозможно (мы же с вами смотрим правде в глаза!) — но они приспособились жить с болезнью, как приспосабливаются диабетики к регулярным уколам инсулина.

— Марта, вам необходимо понять, что самое мучительное в ваших отношениях? Доктор Ван де Мортель глядит на меня, на его лице сочувствие и жалость.

—Давайте я вам помогу: наверное, ложь? Вы же постоянно верите ему, что это последний раз? Вы чувствуете себя преданной?

Я гляжу на полку с мелкими игрушками, я считаю зверушек, чтобы успокоиться, и не наговорить грубостей этому добряку-простофиле с густой седой шевелюрой, с прокуренными желтыми пальцами, которые вечно вертят карандаш.

Что мне ему ответить? Как я впервые осознала всю глубину катастрофы, увидев тебя в образе терразавра, выползающего из тёмно-багрового, полного ядовитых испарений водоёма, который в наших краях с издёвкой называют Чернильным Морем? Ты не знал, что я здесь, Кайдо, думал, я не посмею подойти к этому отравленному болоту, где собираются любители острых ощущений, отбросы всех мастей, ведь ни одному приличному зеанцу не придёт в голову добровольно пытаться активировать ген оборотня. Ты полз по суше, с трудом переставляя гигантские лапы. Полз, низко наклонив огромную голову. Ты приблизился ко мне вплотную и, наконец, заметил. Я не верила до последнего, что это ты. Не верила, пока не поймала твой взгляд, Кайдо, который я узнаю из миллиона других. Ты распластался передо мной, огромный ящер, а потом медленно уполз в мутную жижу в облаке ядовитых миазмов.

Ужас, омерзение, жалость, что вам ещё сказать доктор Ван де Мортель? Меня в детстве накормили супом из нашего домашнего кролика. Меня рвало неделю. А теперь разорвало всю мою жизнь. Что вы думаете услышать?

В пальцах доктора вертится карандаш.

— Марта, нужно всё прожить, проработать. Давайте ещё раз припомним самое начало?

…С детства у нас не было друг от друга тайн, но я всегда знала, что есть несколько дней в году, когда ты для меня потерян. Ты отговаривался какими-то семейными делами — у тебя ведь четверо братьев и сестёр, но забывал всегда, что я дружу с твоей матерью. А у неё вдруг пропадал голос в такие дни, именно это меня и убивало — что ж там за страшная тайна, раз даже твоя милейшая матушка проглатывает язык?

Накануне свадьбы, сгорая от тревоги, обиды, подозрений, я всё-таки прижала тебя к стенке. Тогда ты и признался мне, что началось всё лет с тринадцати — из глупого озорства. Один парень из нашего двора — конечно помню, кто ж его забудет — отвёл тебя к Чернильному Морю: якобы там бывают испарения, активирующие ген оборотней. У нас считают это дуростью, но Чернильное Море — мерзейший отравленный водоём, одну из немногих оставшихся зловонных луж ещё с эпохи ядерной войны, — зеанцы стараются обходить стороной.

Правительство постепенно ликвидирует эти помойки, но до Чернильного Моря никак не продвинется очередь, и оно остаётся местом сбора всяких бомжей, сомнительных личностей и глупых подростков, любителей острых ощущений.

Все знают, что на нашей планете Зеа проблемой оборотней занялись лет триста назад, а до того сосуществование с ними считалось нормой. У каждого коренного зеанца в роду найдётся предок-оборотень. Они нападали, могли даже убить, но в обществе к этому относились как к несчастному случаю. Если корова боднёт рогом пастуха — это же считается рабочим моментом, не более?

Но шло развитие, Зеа отходила от ядерной катастрофы, поднималась медицина. Триста лет назад приняли закон об обязательной вакцинации всех молодоженов — случаи рождения оборотней значительно уменьшились, а в наши дни и подавно.

Младенцам сейчас делают тест, чтобы выявлять носителей гена оборотней. Ген встречается часто, но ничего страшного не происходит — в девяноста процентах случаев он не активируется. Что приводит к активации гена — учёные спорят до сих пор, единого мнения нет: экология, семейная обстановка, стресс, условия жизни?

Если ген всё-таки запускается, то оборотень становится на учёт в медицинские и полицейские отделения, сдаёт регулярно анализы и принимает специальные сыворотки чтобы уменьшить тягу к превращению.

Да, это ограничения, но доктор Ван де Мортель прав — при желании можно вести полноценную жизнь: это считается болезнью, не преступлением, и оборотни живут как обычные люди. Пока не трогают других.

Того парня с нашего двора застрелили полицейские при попытке загрызть маленькую девочку. Он прожил пять лет после активации гена. Принимал сыворотки, но не справился. Мы жалели его.

…Я рассматривала твои линии на ладонях, пытаясь угадать нашу судьбу. Мне казалось иногда, что мы дети одних родителей, и я удивлялась, как ты не помнишь того или другого эпизода, забывая, что наши общие воспоминания начались только с седьмого класса.

Мы встретились нос к носу в заброшенном туннеле — искали с разных сторон старинный ход, построенный зеанцами ещё до ядерной войны. Ты показал мне лазерный луч для освещения самых тёмных уголков, а я отвела тебя в место, где сохранился настоящий кирпич старинных заводов. В тот вечер я не слышала вечных упрёков матери по поводу перепачканного платья и рваной обуви и только счастливо улыбалась. Я знала, что больше не одна. У меня есть ты, Кайдо. «Мы» — легло в основу жизни, это «мы» было так безмерно, что нам хватило бы черпать оттуда силы тысячу лет, нет, миллион лет.

И я, стоя перед алтарём, решила, что мы справимся. Что раз в год я отпущу тебя быть терразавром. Главное, мне этого больше никогда не видеть. Я буду думать, что ты где-то по важным делам находишься без меня — у братьев, у сестёр, у своей мамы, в конце концов. А тот страшный ящер пусть ползает далеко. Пару дней пережить — и мы будем снова счастливее всех зеанцев на свете.

Мы защитили дипломы — оба изучали цивилизации до ядерной катастрофы. Другой профессии ни ты, ни я не представляли. Началась работа в Центре исследований. Что в тринадцать лет, что в двадцать пять — мы не знали никакого другого счастья, кроме того, чтобы вдвоём, вооружившись лопатами, откапывать очередной лаз, искать сохранившиеся артефакты, плечом к плечу продвигаться вперёд, упоённо разгадывая замыслы довоенных зодчих.

Я стала ощущать, когда ты хочешь идти к Чернильному Морю. Ты делался беспричинно раздражённым, угрюмым. Синие глаза больше не светились. Твой точёный профиль с прямым носом (в своей черной толстовке с капюшоном ты всегда напоминал мне воина-монаха) вдруг, словно карикатурно, искривлялся — и ты становился похож на желчного торговца из базарных рядов Зеа. Ты кричал на меня, обидно придумывая идиотские поводы, чтобы хлопнуть дверью и убежать. Но самое ужасное — ты терял интерес к нашей работе.

Всего пару дней, — говорила я себе, глотая слёзы, горькие до спазмов в животе, — пару дней, и он снова будет моим Кайдо. Кайдо, самым смелым в азарте открытий. Моим ловким мужем, что взбирался по отвесной стене и бросал мне верёвку. Кайдо — с фантастической интуицией на открытия, с нежными и сильными руками, с узким мускулистым телом, с красивым, точёным лицом.

Да, чисто внешне мы были не пара: ты — слишком яркий, я — слишком серая. Очкастая, худая, мелкая. Одноклассницы ненавидели меня. Курицы. Они никак не могли понять, почему ты влюбился в такую неброскую мышку, что ты нашёл в девчонке, которая отроду не красилась, не носила каблуков, а за высшее счастье почитала провести выходной день, шатаясь по заброшенным подземным ходам.

Ты называл меня Мартик. Я была так уверена в тебе, как не бывают уверены в работе своего сердца.

Потом «раз в год» перешло в «два раза в год», а когда несколько лет назад всё началось почти раз в месяц, мы оба пришли к вам, доктор.

— Да, Марта. Продолжайте. Напомните, какой максимальный период ремиссии получался у Кайдо?

— После первого попадания в больницу, мы вырвали год спокойной жизни. Ровно год, доктор. Потом всё покатилось.

… Ты резко стал увлекаться гольфом, блошиными рынками, экологическими акциями, посиделками с друзьями — «тебе, дорогая, там будет неинтересно» — всей ерундой, которую раньше терпеть не мог, потому что она отвлекала от науки. Выходные мы всегда проводили в поисках новых «заброшек». Но теперь оказалось, что у тебя другие планы. Ещё в пятницу вечером мы валялись в постели, рассматривали карты, продумывали вылазки. Но уже в пять утра в субботу ты пытался улизнуть из дома, пока я сплю. Я вскакивала, повисала на тебе, но любые действия были бесполезны: твоя целеустремлённость сметала всё на своём пути.

Однажды я мучилась от колик в животе, наверное, жирная еда оказала воздействие. Я каталась по полу от боли. Ты просто переступил через меня и ушёл.

Скоро ты снова очутился в больнице — мне пришлось вызывать команду реаниматологов. Ты пропал на три дня, я опять придумывала отмазки на работе, а на четвёртый день, не стесняясь, так и припёрся домой: гигантский ящер, громящий квартиру своим хвостом. Ты пытался ползти за мной, выл, загребая огромными лапами все наши нехитрые пожитки. Твоя уродливая, монструозная голова стучала зубами.

Мне удалось сбежать к подруге, оттуда я позвонила в реанимацию. До полиции не дошло — я клялась, что ты был не агрессивен, просто четверо суток в обличье терразавра тебя немного выбили из колеи. Никто и не настаивал — к оборотням у нас относятся снисходительно, историческая память, знаете ли.

Тебя возвращали обратно неделю. Из больницы ты вернулся притихший. И снова ползал передо мной уже в зеанском обличье, умоляя простить. Рассказывал, какой страшный стресс ты испытываешь из-за работы, как убивает тебя зыбкость наших гипотез — мы никак тогда не могли найти надёжное доказательство существования Зеанской империи. Что это всё из-за боязни оказаться посмешищем в учёном мире, из-за бессонных ночей, бесконечной тревоги. Я жалела тебя, хотя работала в точно таких же условиях. Но я сочувствовала твоей обострённой ранимости и разрабатывала планы спасения.

Следующей стадией явились твои доказательства, что всё под контролем, что я себя накрутила, придумала чёрт знает что, а терразавр вообще вегетарианец и не опасен, и никому от этого превращения нет ущерба, и что ты бы никогда не тронул меня в любом обличье, а тот эпизод с разбитой комнатой — ну, то досадная случайность, и больше не повторится. Мы взялись за ремонт, но так и не закончили — последовал новый приступ.

Помнишь, Кайдо, мы ещё в школе проходили сказку? Там девушка должна была узнать своего парня в обличье ворона среди других воронов. Парня закабалил чёрный маг и заставил работать на мельнице. А если девушка ошибётся или не признает парня, то она умрёт, а парень останется дальше в неволе. Моя ошибка в том, что я долгие годы искала этого злого хозяина, готовилась к испытанию, мечтала освободить тебя от чар, пусть даже рискнув своей жизнью.

А злого волшебника не существовало — ты им и был. Ты сам себя заключил в рабство.

Года ушли чтобы это осознать, а тогда я настойчиво искала пути спасения, перебирая по кругу вариант за вариантом: медикаменты, психологи, отпуск. Не помогло, меняем последовательность: отпуск, психологи, медикаменты.

— Я понимаю, доктор, почему вы настаивали, чтобы и я проходила терапию. Вы хотели убедиться, что он дома в психологически комфортной обстановке, и я не довожу его до приступов. Я угадала?

— Марта, ну что вы, право.

Карандаш крутится в пальцах доктора, как пропеллер.

— Просто вам нужно понять, что ваша жизнь тоже ценна, и вы — отдельная личность. Вам нужно поднять свою самооценку, Марта.

Мне хочется убить доктора Ван де Мортеля. Конечно, где ж мне, девчонке из бедной семьи, добившейся всего самой, без пяти минут доктору наук, специалисту по древним цивилизациям, с зарплатой, позволяющей жить в шикарном квартале Зеа, — поднять самооценку. Конечно, мой муж превращается в монстра из-за моей самооценки, как всё просто у милейшего доктора.

— Знаете, господин Ван де Мортель, ни одна таблетка, ни один порошок, что вы выписывали, не помогла, — я говорю эти слова и хватаю плюшевого слоника, чтобы не схватить тяжёлое антикварное пресс-папье.

…Однажды мы поехали отдыхать в чудесный горный край: озёра, фантастические пейзажи, миллион пеших маршрутов. И две недели леденящей душу отчуждённости. Кажется, ты зачеркивал в календаре не дни, а часы. Ты! Который бы ещё лет семь назад задохнулся бы от счастья находиться в таком месте и вдвоём со мной!

Когда мы вернулись, я думала, что ты побежишь к Чернильному Морю прямо с вокзала. Но ты сумел зайти домой, снять рюкзак и улизнуть только через полчаса. У тебя хватило сил даже выдумать приличный предлог — якобы надо поехать к сестре чинить кран.

Потом ещё были: знаменитый гипнотизёр, знахарка из пещеры, потомственный мольфар и травник-отшельник. Ты не отказывался посещать все эти процедуры, напоминающие театральный фарс. Я могу представить, что на неискушенную публику действовали бубнящие нараспев заговоры и ручная пантомима с выкатыванием яйцом, но, скажу мягко, ты, ученый, не мог преодолеть скепсис. Однако польза от этого всё равно была — мы вместе проводили день: парк, кино, кофе, отвлеченные разговоры. Драгоценные минуты, а то и часы сближения. Я следила за приёмом сыворотки. Ты исправно пил таблетки, отмечая в блокноте даты. Мне кажется, что зубную боль лечить с помощью кино и то удалось бы эффективней.

Ты больше не говорил о разе в год. Вернуться к разу в год очевидно не выходило. Здесь вы, доктор, были правы — чуть-чуть нельзя. Или никогда или бездна.

Теперь ты твердил мне о последнем разе. Ты свято верил в свою ложь, убеждая меня, что я тоже должна, обязана в неё верить. О, как ты был красноречив! Ты говорил и говорил, увещевал меня, что самое главное — это верить, ведь известно, что каждому воздастся по вере. А я плохая и не верю — вот всё дурное и происходит. Ты изо всех сил старался внушить мне чувство вины: замучивал нравоучениями, убивал чудовищно абсурдной логикой. Я только крепче стискивала зубы и до боли раздирала кожу рук — ты мне был всё ещё дорог, я всё ещё хотела отвоевать тебя у монстра. Я не сдамся и сейчас.

Последний раз повторялся почти еженедельно. Больницы мелькали как цифры на счётчиках за тепло. Перерыв на два месяца теперь был подарком. В одну из пауз я спросила тебя, Кайдо:

— Зачем ты это делаешь? Ведь от тех первых эйфорий (ты всегда мне описывал свой восторг от перевоплощений как эйфорию) не осталось и следа. Давно исчез головокружительный кайф от обострённого, острого нюха, от слухового и цветового безумия нового животного мира. Осталась лишь тяжесть гигантского непослушного тела, шатающегося на неловких лапах. Остался непрекращающийся стыд, ложь, омерзение, вонь миазмов. Зачем же?

Ты не мог ответить ничего, Кайдо. Ты плакал. Ты повторял, чтобы я любила тебя, не покидала — и обязательно верила, что ты был у Чернильного Моря в последний раз. Самый-самый последний раз.

— Доктор, я перестала считать его попадания в больницы. Диссертация заброшена. На работе его терпят за прошлые достижения. В нашей квартире одна из комнат полностью разгромлена — он заползает туда и отходит в ней днями, неделями. Я жду, что соседи пожалуются на едкий смрад. Там бесполезно убирать — это логово зверя. Я прячусь в спальне, через окно сбегаю на работу. А как мне бывает страшно возвращаться! Господи, вы не представляете, как страшно, когда дома тебя караулит гигантский ящер! Моя жизнь превратилась в постоянное ожидание кошмара! Скажите, только честно: какой у него шанс? Или из этой стадии не возвращаются?

Ван де Мортель снова смотрит на меня с жалостью и состраданием. И снова повторяет всю эту пургу про ген, который невозможно убрать, а возможно лишь усыпить. Что постоянный медицинский контроль и любящая семья с интересной работой творят чудеса. И есть известный бизнесмен Н — ну его все знают — так вот, он почти двадцать лет живёт без превращений, а ведь уже попал на Остров оборотней, приют для безнадёжных, а смог вырваться, воспрял. Жена, двое детей, свой бизнес, дом в три этажа.

А нам надо ходить на групповую терапию: Кайдо — в группу оборотней, мне — в группу жён оборотней.

Я опять считаю игрушки на полке, чтоб не наговорить грубости милейшему Ван де Мортелю.

…Я стала прятаться в ванне — больше комнат с задвижками в нашей квартире не было. Начался новый кошмар: в образе ящера ты теперь хотел со мной поговорить. Ты открывал монструозной головой дверь спальни, распластывался на полу и выл. Твой хвост так бил об пол, что сотрясались стёкла.

Не помня себя, в порыве отчаяния я пришла в службу Спасения. Меня встретили, налили кофе. Я рассказала, что живу с оборотнем. Они деликатно расспрашивали почти час — не агрессивен ли он, готова ли я показать побои, следы насилия. А потом подлили ещё кофе и мягко, обтекаемо, витиевато дали понять, что быть оборотнем — частное дело; что если в отношении меня не совершаются противоправные действия, то повода для моей изоляции нет; а места в приюте службы Спасения ограничены — много женщин со следами укусов. Им приоритет.

Они тепло прощались со мной, проникновенно говорили о важности жить свою жизнь, искать маленькие радости каждый день и поднимать самооценку. В конце предложили групповую терапию. Прям как вы, доктор.

Но мне почему-то не до групповой терапии. Извините.

…Знаешь, Кайдо, не так давно ты всё-таки удивил меня.

Однажды я оказалась в городе в рабочее время — по каким-то делам. И вдруг увидела тебя на улице. Лёгкой походкой ты шёл в сторону Чернильного Моря. Я хотела выскочить навстречу, но передумала. Ты летел на крыльях, ты улыбался — я не видела тебя таким уже очень давно. Ты заговаривал с прохожими, помог старушке зайти в автобус, поднял велосипед ребёнка.

Ты был счастлив. Ты шёл превращаться.

Я вдруг вспомнила, как ты кричал мне недавно: отстань, что тебе ещё от меня надо, я же пью твою сыворотку, хожу к дурацким лекаришкам, чего ж ещё?

Ты шёл счастливый. Чего ж ещё? Я следила за тобой пару кварталов, а потом повернула домой.

Мы волновались перед концом года — намечался большой съезд в Центральном зале Зеа. Ждали всех исследователей довоенных эпох из разных уголков. Вечеринка, знакомства с коллегами из дальних филиалов, приятные разговоры, высокопоставленные гости. Я за год готовилась: платье, туфли, сумочка.

Ты должен был прочесть доклад — результат работы нашего отдела. Я — содокладчик: демонстрирую материалы, веду презентацию. Потом пресс-конференция с представителями СМИ. И, наконец, неформальный фуршет для избранных.

Съезд обещал стать нашим триумфом. Мы всё-таки доказали, что довоенные системы водоснабжения зеанцев на нашей планете аналогичны системам с некоторых других планет — это одни и те же технологии. Ergo, межгалактическая империя зеанцев всё-таки существовала!

За месяц до события шеф вызвал меня и спросил, смогу ли я заменить тебя, Кайдо. Просто спросил. Без комментариев. Ты думал, что никто ничего не знает. Знали все.

…Моё сердце колотится, я приглаживаю платье, фен дрожит в руке. Ты тих уже несколько недель — на какое-то время этот съезд пронял и тебя.

Я вдруг замечаю: ты сидишь у окна и смотришь в сторону Чернильного Моря. Перед тобой закрытая папка с докладом. Ты замер в ожидании.

Ты смотришь сквозь меня.

Ничего выше той мутной, багровой жижи для тебя уже нет.

Ничего выше счастья перевоплощения в омерзительную, неуклюжую, склизкую тварь — не существует.

Никакая работа, никакие исследования, ни успех, ни наша любовь.

Есть нечто большее.

Больше меня — и больше тебя.

Ты просто ждёшь, когда кончится эта никчёмная суета, чтобы скинуть зеанский облик

и поползти чешуйчатым монстром в необъятное чернильное болото. Я вижу твой пустой взгляд, Кайдо. И ты знаешь, что я знаю.

Я взрываюсь изнутри от боли. Мы кричим друг другу страшные, ехидные упрёки. Марта, ты не представляешь, какой огромный, безмерный голод я чувствую! Этот голод заполняет каждую мою клетку! Это тысячелетний голод, Марта, тебе не понять — никогда не понять!

Ты, в конце концов, подходишь, чтобы обнять меня, и снова клянёшься, что больше — никогда. Что ты устал от этого проклятия, ты контролируешь, ты не позволишь. Никогда, никогда, и вообще — Чернильное Море собираются вот-вот закопать, всё уйдёт, всё уйдёт. Мы оба плачем.

Первый раз за долгое время — мы вместе плачем.

Мы счастливы целых двадцать минут в такси. Потом мы вместе на сцене — сосредоточенные, деловые, сходу вникающие в суть, понимающие с полуслова друг друга. Такие, как мы всегда с тобой бывали, когда работали вместе — ещё со школьных лет, когда лазили по заброшенным подземным ходам. После официальной части я на седьмом небе — с откупоренным шампанским ищу тебя в толпе. Я поверила снова в тебя, Кайдо, и я хочу заявить это тебе, крикнуть — хоть при всех, но мне некому это ни крикнуть, ни сказать. Ты исчез. Ты на пути к Чернильному Морю. Я с жалкой улыбкой выдумываю для окружающих чушь про больную голову. Я смотрю на шикарный фуршет — на блестящем блюде грудой сложена рыба. Я вспоминаю зловонную чешую ящера, болотные миазмы. Меня рвёт в туалете.

***

Больничный двор не выглядит больничным — скорее ухоженный городской парк: цветущие деревья, подстриженные кусты с острыми листочками, клумбы, усеянные цветами. Я вижу Кайдо — в халате и тапочках, он похож на старика. Что-то неуловимое от облика ящера навсегда отпечаталось в его высокой фигуре: Кайдо стоит, будто опираясь сзади на хвост. Блуждающий взгляд останавливается на мне, и его лицо с жёлтым оттенком на миг становится прежним лицом мальчишки, которого я полюбила двадцать лет назад. На одну секунду отравленная игла надежды пронзает сердце.

Кайдо напичкан транквилизаторами, сонный, вялый, он берёт меня за руку. Мы сидим рядом в удобных мягких креслах.

— Мартик, любимая, я пройду лечение, и этот кошмар больше не повторится. Я тебе обещаю, Мартик. В новостях передали, что власти начали работы по ликвидации Чернильного Моря, всё решается само собой, — он говорит как заводная игрушка, скрипучим скучным голосом, слова даются ему с трудом, как будто он тащит по песку телегу.

Не вестись. Ни на долю секунды. Всё кончено. Чемодан я собрала ещё с утра. Мы сидим бок о бок, как старые добрые друзья. Кайдо моя часть тела, которую я утратила. Руку или ногу, а может, сердце — я не знаю, мне ещё предстоит это осознать.

Мы тихо говорим про наши исследования водных систем, я рассказываю, как закончился съезд, что, скорее всего, мы снова получим гранты — технологии довоенных устройств остаются под пристальным вниманием правительства. Он слушает вполуха, похоже, хочет спать. Мы молча сидим рядом, я изучаю цветы на клумбе, пока не замечаю, что Кайдо спит в своём кресле. Его лицо больше не красиво — оно расплылось, стало отёчным, огромные мешки под глазами напоминают сморщенную пенку от молока. Из угла губы течёт слюна. Что-то мокрое ниже пояса, я не буду уточнять, возможно, пролил воду. Сквозь густой запах лекарств пробивается звериный душок ящера.

Чернильное Море всегда будет предпоследним. Наивно думать, что с исчезновением этого болота что-то изменится. Засыпят его — появится другое. Все ядовитые моря для Кайдо будут предпоследними — найти способ как превратиться в монструозную тварь всегда можно, когда хочется. А хочется ему всегда. Я это знаю так же точно, как и то, что сегодня мы видимся в последний раз.

Я пришла попрощаться, доктор Ван де Мортель. Я, наконец, поняла суть вашего лечения. Нас нельзя вылечить, потому что понятия мы не существует. Вы правы. Теперь действительно не существует. Несколько минут назад я вколола Кайдо смертельную дозу снотворного. Он там, в больничном парке, в кресле. Его сердце перестало биться, я проверила. Вызывайте полицию. Прощайте.