Машинка для убийства

Глава 1 Фейерверк

Сидели мы как-то дружной компанией на клинической конференции и обсуждали терапию агрессивного поведения. Разговор зашел об одноименном фильме Такеши Китано.

Тем, кто, его не смотрел, как и я, напоминаю сюжет. Охранник банка узнает о смертельной болезни жены. Он грабит банк, в котором работает, и везет ее на море. Попутно, он решает помочь другу-инвалиду, который никогда не был в горах. И тащит его на инвалидной коляске в горы. Поскольку, в рамках неуклонной борьбы за добро, он уже перебил кучу народу, дело завершается расширенным суицидом.

Я не мог понять того очарования этим персонажем и его стремлением реагировать на все психопатически однообразно. Но мне рассказывали про эстетику постмодернизма, самурайскую этику и другие особенности современного японского кинематографа.

А затем у меня на приеме появился клиент. Был он низкоросл, рыжеволос и брит почти наголо. Оттопыренные уши мало украшали его физиономию с кривоватым носом. В общем, внешность маловыразительная. История, которую он рассказал, тоже начиналась довольно типично. Происходил он из семьи военных. Отец его погиб в Восточной Европе, во время усмирения бунта в одном из бараков социалистического лагеря. Нам много рассказывали о его миролюбивых обитателях, которые в советском фольклоре заменяли хоббитов. Но в реальности, оказались не столь миролюбивы. Дед, который его воспитывал, сгинул в Афганистане. Остался он жить с матерью, бабкой и дядей-инвалидом, тоже отставными военными. После школы он бездельничал, не пытаясь поступать в военное училище. Он дожидался срочной службы армии, как промежуточной ступеньки в карьерной лестнице, проторенной многими члена его семьи. А дождался совсем другого.

То лето не было необычно жарким. Но я хорошо его запомнил. Работать я тогда перебрался за город, в лесу. Есть в России такая примета. Ранние грибы, в июне месяце были и в 14 и в 41, и в том году тоже. Когда я рассказал о ней, надо мной стали тихо посмеиваться. И смеялись до самой зимы 1994, когда наши войска вошли в Чечню.

Наш герой в армию не попал. А попал на экспертизу, в ту самую больницу, откуда недавно перевелся я. И что-то его не пустило. То ли подозрительная энцефалограмма, то ли недолеченный ушиб мозга, который он получил в очередной драке. Подозреваю, что основную роль сыграло активно демонстрируемое желание идти в армию. Он объяснял врачу, что с белым билетом ему ни машину не водить, ни оружием не владеть. И очень просил признать его годным. Врача не могло это не насторожить. И он велел погулять ему еще полгодика.

Полгода он провел с толком. Устроился работать охранником в близлежащее общежитие Иняза. И вот, когда они дежурили в общаге, к нему и его напарнику прибежал арабский студент. Он был один из немногих, кто не нашел себе места в землячестве. Его недолюбливали за то, что его мать была европейкой. Путая слова всех известных ему языков, он что-то пытался объяснить охранникам:

- Чего ему от нас надо? - спросил тот у старшего товарища

- Да говорит, к его землякам, две наших абитуриентки в гости забрели.

- Ну и что?

- Видать до их деревни, ·черные? не добрались.

- А что за ·группен секс? такой?

- Да по имеют их гуртом.

- Ну, тогда пошли, разберемся.

- Куда? Их там человек 8. И есть у них дурная привычка, без ножа не ходить. А в помещении, твоя газовая пукалка нам не поможет.

- У нас так не принято, - ответил наш герой, поправляя самый большой из газовых пистолетов, которые ему удалось приобрести с рук. На работе он демонстративно носил его поверх формы, на самом виду.

Зайдя в комнату, он первым делом обматерил хныкающих девиц. Для большей доходчивости он расстегнул кобуру. Те выпорхнули из комнаты с невиданной быстротой, в направлении прямо противоположном тому, куда только что были посланы. Случилось это даже прежде, чем арабские хозяева откуда-то не подоставали свои тесаки. Предложив хозяевам своими ножикам выстрогать себе из дерева буратину, или иную подругу, охранник собрался удалиться с честью. Но в дверях его окликнули и сказали, что такой хлюпик без пистолета, не мужчина. Надо сказать, что отношения с женским полом были больным местом нашего героя. Сказать, что успехом у женщин он не пользовался, было все равно, что совсем ничего не сказать.

Поэтому, он тут же всучил своему собеседнику свой револьвер в правую руку. И предложил действовать. А через пару секунд, тот уже получил, своим же ножом, зажатым в его левой, плашмя по голове. Ударил охранник его столько раз, что бы его собеседник перестал проявлять всякий интерес к беседе. А нож забрал в качестве трофея.

После дежурства его уже ждали. Но нападать на него сразу не стали. А попросили вернуть нож. Или предложили выяснить отношения с их сенсэем, который занимался восточными единоборствами с ними в институтском спортзале. И он пришел туда.

Сенсэем оказался двухметровый красавец чеченец. Пока он принимал стойки и подбадривал себя гортанными выкриками, наш герой только почесывался. Так продолжая чесать лопоухую голову, он продемонстрировал собравшимся свой стиль. Он был ошибочно принят ими за киоку-шинкай. Но надо сказать, что специально драться наш герой не учился нигде. За исключением разве драк с соседями и подвыпившими родственниками. Последние правда, как вы должны помнить, были офицерами спецназа. Тем не менее, то что он сделал, относилось скорее к стилю ·пьяного мужика у пивного ларька. Он сильно пнул соперника куда-то в середину бедра. Когда тот упал на подломившуюся ногу, лягнул в грудь. Это хватило, что бы тот задохнулся и опрокинулся навзничь. И более не поднялся. Так кинжал остался у нашего героя. Но не надолго. Он продал его, что бы проставиться на проводы. В армию он ушел уже зимой. В декабре наши войска вошли в Чечню. Это ли повлияло на решение призывной комиссии, или очередное заявление от самого призывника с просьбой отправить его в боевые части, не знаю. Но комиссия проигнорировало заключение психиатра. Начало истории мне настолько понравилось, что, собираясь совершить очередную благородную глупость, я частенько повторяю, что у нас так не принято. Было у истории и продолжение ...

Глава 2 Машинка в Чечне

В армии он легко согласился добровольцем отправиться в Чечню. Про его службу рассказывать не буду. О многом скажет боевое прозвище, вынесенное в заглавие третьей главы. Ближе к концу службы с ним произошла неприятная история. «Машинка» ехал в бронемашине, которую выводили из Чечни. День был жарким, и он сидел на броне. Все были в хорошем настроении, так как по негласной договоренности выводимые части не атаковали. Но вдруг все изменилось. Раздался выстрел из гранатомета, подбив головную машину. Началась стрельба. Взрывной волной «Машинку» сбросило с брони, и он увидел, что их машина тоже горит. Чудом сумел вытащить товарища из машины и вместе с ним проломился сквозь кусты, под крики заживо сгорающих бойцов. Они вернулись к идиллической картине — на полянке сидел молодой чеченец и делал маникюр ножом, не обращая внимания на выстрелы, взрывы, крики раненных, гортанные чеченские и напевные команды украинских наемников. Через несколько секунд собственный нож оказался в глазнице чеченца. «Машинка» сказал, что даже не задумался в тот момент, что он делает. Он сбросил труп с мотоцикла, положил своего товарища в коляску и сел за руль.

Вскоре он оказался на блокпосту северо-кавказского ОМОНа. В комнате командира пересчитывали деньги. Командир без лишних слов предложил ему машину, чтобы добраться до бригады.

— У меня к тебе просьба. Не мог бы ты отвезти своих земляков-журналистов в часть? Они без аккредитации в зоне боевых действий, а этот человек за них поручился, — он указал на пожилого чеченца в углу.

— Спасибо вашему губернатору, что собирал подписи против войны. Мы всем лагерем беженцев скинулись, чтобы выкупить их, — мрачно сказал чеченец. Не думая о том, кто выкупил журналистов, «Машинка» отвел их к грузовику. Под жалобы на зверства и продажность милиции, но он подсадил их в кузов дружескими тычками.

Так он добрался до своей части, а оттуда в госпиталь, где узнал, что контужен и по ряду других болезней служить не может. Его срочно комиссовали. Я заинтересовался его травмами как физическими, но больше психическим. Я искал больше не психоорганический синдром, а признаки посттравматического стрессового расстройства. Поэтому «Машинка» не удивил меня, сказав, что его беспокоит одно навязчивое воспоминание о войне. В голове моей пронеслись мысли о гибели товарищей и угрозе его собственной жизни. Но, оказывается, он не мог забыть чеченца на мотоцикле, у которого, как он помнил, не было огнестрельного оружия. «Машинка» считал, что зря убил человека.

— Почему зря? Он же знал, куда едет, — недоумевал я, - намекая на то что засада явно была хорошо подготвлена.

Но «Машинка» стоял на своем. Остальные убитые были врагами, а этот — мирным человеком.

Мои попытки помочь ему не сработали. Он хотел не рефлексии или эмоционального отреагирования, а поступка, чтобы успокоить душу убитого.

— Лучше обратиться в церковь, — предложил я.

— Я был там. Священник говорил о моей душе, а не об этом человеке, — ответил «Машинка».

— Может, в мечеть? Там узнают, что можно сделать для души после смерти.

Эта идея понравилась «Машинке». Он выслушал мои предостережения, относительно не быть слишком прямолинейным в своих рассказах и просьбах, и отправился на разведку. На праздник жертвоприношения он подавал милостыню нищим у мечети. Это помогло ему избавиться от навязчивого воспоминания.

Я задумался. Даже для простого парня чеченцы оставались «нашими людьми», а не врагами. Но на ток-шоу я услышал, как борец за патриотическое воспитание предлагал формировать в отечественной массовой культуре образ непримиримых врагов. Я рассказал ему эту историю, показав, что она более патриотична. После этого ко мне подходили люди из числа зрителей и телевизионщиков, включая редактора, который вырезал эту часть из эфира. Видимо из-за моих слов, что окруженные врагами мы будем жить на постоянно уменьшающейся территории, размерами с Владимирскую Русь.

На телестудии я говорил со священником. Он рассказал, что регулярно исповедовал ветеранов Великой Отечественной перед операциями. Как те считали, первый и последний раз. Первым грехом, который они вспоминали, было убийство. И неважно, кто был врагом — немец, фашист или кто-то другой. Главное, что они убили человека.

Глава 3 Машинка для убийства

После побоища учиненного его части чеченцами, он сразу же захотел пойти на контрактную службу. Чтобы отомстить за погибших товарищей. Его желание было удовлетворено. Воевал он так хорошо, что получил прозвище «Машинка для убийства». Однако, как только боевые действия завершились, его комиссовали из армии по той же психиатрической статье, по которой призвали.

Вернувшись домой, он обнаружил, что его мать ушла к сожителю, а дед с бабкой переехали в пригород. «Машинка» чувствовал себя никому не нужным, кроме своих однокашников-собутыльников. Однажды, сидя с ними во дворе, он увидел, как во дворе появился сожитель матери — тоже отставной военный, как и все мужчины в их семье.

Этот человек оказался немолодым и вздорным. «Машинка» пригласил его за стол, но тот сразу начал читать мораль. Узнав, что его вещи, за которой он пришёл, были отчимом выброшены, как ненужные, он разозлился. Подозреваю, что отчим упрекнул «Машинку» в том, что тот никогда не поймёт, что значит быть ответственным женатым человеком. В результате «Машинка» ударил его в лоб. Тот упал вместе со стулом, а остальные бросились к нему, опасаясь за его жизнь. Они стали вызывать скорую помощь, но телефон был занят. В ярости «Машинка» выбежал во двор, где едва не подрался с другой приехавшей к соседям-наркоманам, бригадой. Токсикологи пытались объяснить, что по таким жалобам они не выезжают, но в итоге, чтобы напугать, сделали вид, что вызывают милицию по рации. Обрадованный «Машинка» вырвал трубку из рук врача и попросил прислать травматологов. С чувством выполненного долга он отправился домой. Но там выяснилось, что жертва родственных чувств очнулась и ушла в частный сектор, где её ждала мать. За время прогулки алкоголь выветрился, и он почувствовал себя виноватым. С чего он напал на старика? Правда, ничего хорошего в том, что случайные собутыльники выносили вещи и пропивали их, не было.

Он решил извиниться. Его рассказ был так убедителен, что я ему поверил. Какую роль сыграл газовый пистолет, понять не смог. Прихватив револьвер, он отправился к родственникам.

Те не теряли времени даром. Запершись в домике, они начали вызывать скорую помощь. Появление «Машинки» их почему-то не обрадовало: — Откройте, это я, — вежливо попросил он. — Что тебе надо? — раздался голос деда сквозь закрытую дверь. — С отчимом хочу поговорить. — Наговорились уже, — ответила бабка. — А вы не вмешивайтесь, мне лучше один на один с ним поговорить. — Давай иди домой, — сказал дед почти миролюбиво. — Нет, я должен ему сказать кое-что, — смущённо, но настойчиво сказал «Машинка». — Ну, хочешь, мне скажи, — продолжил дед.

Так они спорили достаточно долго, и дед уже приоткрыл дверь, но тут вмешался отчим. Он начал требовать вызвать милицию. «Машинка», не слушая его, схватился за дверь и потянул её на себя. Тут кто-то из родственников попытался ткнуть его отвёрткой и случайно порезал ему жилку на голове. Ослепнув от крови, «Машинка» выпустил дверь, но быстро опомнился и сунул между дверью и косяком свой газовый револьвер. Стерев кровь, он увидел в щели руку с отвёрткой и несколько раз нажал на курок. Но родственники, бывшие офицеры спецназа, не собирались сдаваться. Заткнув нос и рот смоченными в воде тряпками, они закрыли дверь и вызвали милицию.

Прибывшие милиционеры обнаружили окровавленного человека, который разбивал окна и кричал: «Пустите меня внутрь, мне извиниться надо».

Оценив ситуацию, они скрутили его. Жару добавила свежеизбитая бригада скорой помощи.

Потом был суд. Учитывая его боевые заслуги, ему дали три года условно. Нужно было приходить отмечаться 2 раза в месяц. Милиционеры так устали от его желания поговорить с ними по душам, что разрешили ходить отмечаться раз в два месяца. К какому-то государственному празднику его амнистировали.

Тогда он и пришёл ко мне. Выслушав его историю, я задумался. Он хотел изменить свою жизнь. Тогда в ходу был нейролептик, который называли корректором поведения и назначали направо и налево. Ещё один врач моего отделения со смехом описывал случай излечения пневмонии этим чудо-лекарством. Но назначить его я мог только через участкового психиатра, которой как раз и оказалась поклонница Таши Китано. Встреча с нашим отечественным самураем её не вдохновила, и она успешно сумела её избежать.

Оставшись без медикаментозного подкрепления, я попробовал несколько методов психотерапии. Но аналитические и процессуально-ориентированные методы буксовали в этой стальной психике. От отчаяния я вспомнил ещё одну терапевтическую ситуацию. С одним из таких резистентных социопатов я договорился о формате «исповеди». Он приходил ко мне и пересказывал всё, что происходило с ним за неделю. Это снизило стереотипность его саморазрушительного патологического поведения.

Но в этом случае «Машинка» без душевных волнений мог рассказать, как ударил на дискотеке девушку, которая отказала ему в танце. Её молодому человеку он сломал руку, а девушку, крикнувшую что-то оскорбительное, повозил лицом по асфальту. Дело было со студентами-медиками, и я заподозрил, что тут негативный перенос и агрессия к терапевту:

— А со мной ты почему не дерешься?

— Ну, мы с вами разговариваем...

— Я ведь тоже говорю тебе неприятные вещи.

— Я хочу, чтобы меня понимали.

— Я понимаю?

— Не знаю. Иногда, похоже.

— А кто ещё тебя понимает?

— Никто.

— Раньше был такой человек?

— Раньше мать понимала, но теперь...

Я решил встретиться с его матерью. Разговор с ней трудно назвать содержательным:

— Как я страдаю, что родила и воспитала бандита! — сказала она.

— Почему бандита, а не воина?

— Так где же я ему войну найду?

— Недалеко отсюда находится офис политической партии, которая сейчас переправляет добровольцев в очередную горячую точку.

Больше я не видел ни её, ни её сына. Но каждый раз, когда слышу новости с полей боевых действий, поворачиваюсь к экрану телевизора.