Марго и демиург. Роман

Часть 1. Мой Гумберт

Закладка:

Марго и демиург

Роман

Маргарита Минина

© Маргарита Минина, 2017

ISBN 978-5-4485-7808-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Должна сделать необычное признание – я испытываю мучительный стыд за книгу, подписанную моим именем. Нет, меня не волнует качество самого текста. Мне невыносимо от мысли, что кто-то прочтет этот «роман», в котором описаны грязь и смрад окружавшего меня еще недавно мира. Мира, частью которого была я сама и, как теперь понимаю, втайне смаковала его мерзость. Будь на то моя воля, эта книга была бы сожжена, чтобы ни один глаз не увидел ее.

Но воля не моя. Язнаю,что Господь по милосердию своему вырвал меня из тенет безблагодатного мира и привел в монастырь. Там я обрела духовную мать, велевшую мне опубликовать эту книгу в качестве подвига послушания и первого шага на пути моего очищения. Она не позволила вычеркнуть даже подлые слова, которыми я живописала свою жизнь и, не сознавая того, – собственное падение.

Я полагаюсь на мудрость наставницы и, несмотря на греховность этой книги, надеюсь, что она станет уроком и предостережением для тех, кто погряз в жалких соблазнах мира сего.

Я подчеркиваю, что этот текст был написан развращенной мирянкой, а не послушницей, которой скоро предстоит постриг.

И последнее – слухи о том, что под видом АМ в книге изображен известный и даже культовый писатель, не имеют под собой никаких оснований.

Когда, Марго, я вижу нашу фотку,

висящую меж полок на стене,

меня – пижона и тебя – красотку,

то что-то просыпается во мне.

– Скажите, Марго…

– А откуда вы знаете мое имя? И кто вы, вообще, такой?

– Можете звать меня просто Голос, если хотите.

– Я не привыкла разговаривать с незнакомцами. Тем паче, с Голосами. Я пока еще не совсем «ку-ку». И что за фамильярность? Для вас я не Марго, а Маргарита Александровна.

– Зачем же так официально? Я вас, между прочим, неплохо знаю. И уже давно. Желаете убедиться?

– Что ж, валяйте. Даже забавно.

– Вот, к примеру, 11 лет назад (вы тогда учились в 10 классе) в вашей школе появились два новых учителя. И оба с очень необычными именами, так ведь? И оба оказали на вас, гм-м… немалое влияние.

– Верно. Но откуда вам это известно?

– Мне это знать, скажем, так, по должности положено. Кстати, с кем вы сейчас беседуете, как по-вашему?

– Да не все ли равно? Может, сама с собой по вечной моей привычке. А то и со следователем.

– Со следователем? Вы что, совершили какое-то преступление?

– Кто ж его знает? Может, и совершила. Исключить не могу. Мало ли у каждого скелетов в шкафу?

– Это вы шутите, надо полагать.

– Шучу? Разве что отчасти. Родись я во времена инквизиции, уже давно бы сгорела на костре. А, положим, в Саудовской Аравии меня бы казнили за распутство.

– Кстати, Марго, а вы верите в ангелов-хранителей?

– Странный какой-то у нас разговор. Нет, не верю. Но если допустить такую возможность, то придется признать, что мой ангел-хранитель больно уж… ленивый. Когда он нужен, его никогда рядом нет. И тогда, в десятом классе, тоже не было.

– Может, хотите об этом поговорить?

– Нет, не хочу. Между мной и тогдашней Марго нет ничего общего. Кроме имени. Я теперь совершенно другой человек.

– Ну да, гусеница превратилась в бабочку.

– Разве что от слова «баба». На самом-то деле все было как раз наоборот – та Марго и была настоящей бабочкой, которая за эти 11 лет превратилась в гусеницу. Если бы ей тогда удалось заглянуть в будущее, то она пришла бы в неописуемый ужас при виде меня – тетки без семьи, без детей и без всяких перспектив.

– Не стоит преувеличивать. Да, она была прехорошенькой. Но вы и сейчас не хуже. Можно сказать, красавица.

– Спасибо за комплимент. Но вас, похоже, больше интересует та – прежняя – Марго. Верно?

– Пока да. Хотелось бы услышать вашу версию тех давних событий.

– Честно говоря, я мало что помню. Та милая, но глупенькая девчонка сейчас для меня не более реальна, чем воспоминания о когда-то виденном кино.

– Но вы все-таки попробуйте о ней рассказать. А лучше всего, если изложите эту историю, как говорится, в письменном виде.

– С какой стати? К тому же это заняло бы слишком много времени.

– Так мы никуда не спешим.

– Похоже, вы предлагаете мне написать повестушку в жанре «женской прозы»?

– Может быть, и так. Вы же еще и журналистка. С бойким, как говорят, пером. Но в этом случае неизбежно появятся ненужные красивости и длинноты. Будет лучше (и короче), если вы отнесетесь к вашему тексту, как к докладной записке, отосланной в неведомую, но «высокую» инстанцию.

– Допустим, хотя это и бред, я напишу эту вашу докладную записку. От имени той юной Марго. И куда же ее подавать? По какому адресу?

– Это совершенно не важно. У нас тут «умная» почта, так что пишите хоть на деревню дедушке, письмо всенепременно до адресата дойдет.

– Так не бывает!

– Бывает…

***

Настоящее счастье начиналось, когда шел град. Он случался редко и длился недолго, как и подобает счастью. Тогда вся малышня нашего двора, кто в чем был, пулей вылетала из квартир и с гиканьем, перепрыгивая ступеньки, мчалась на улицу. Скорей! Только бы успеть пока град не кончился! Градины как горох сыпались нам на головы и стучали по темечку, по лбу, по носу, словно серебряные молоточки. Иногда даже довольно больно. Но нам-то что?! Мы как безумные кричали, кружились, скакали и тянули свои ручонки вверх, к небу, навстречу этим градинам. И наши сердца были полны каким-то неописуемым и неистовым восторгом. Еще, еще, заклинали мы. Но град кончался, как и все хорошее. Почему-то всегда после него появлялось солнце, и еще не растаявшие градины, ковром покрывая землю, сверкали как сокровища в сказке про Али-Бабу. И только спустя несколько минут превращались в жидкую грязь. Тогда праздник кончался.

***

Еще в шестом классе, когда в мальчишках «взыграл гормон» и они стали напропалую лапать всех девчонок, мы с моей лучшей подругой Элькой были несколько озадачены. Даже встревожены. Ведь когда мальчишки нас лапали, мы ничегошеньки не чувствовали. Более продвинутые одноклассницы уверяли нас, что мы должны испытывать какие-то очень приятные ощущения. Элька даже всполошилась:

– Слушай Марго, может мы какие-то неправильные? Какие-то совсем бесчувственные? Ну, как там… нет, слово забыла. На «ф» начинается… Как ледышки. Что же будет? Ты только представь. Вот, допустим, мы выйдем замуж (что, конечно, вряд ли). Но все-таки теоретически такое возможно, так ведь? И вот представь – мужья начнут нас трахать.

– Фи, Элька! – запротестовала я.

– Ничего не «фи»! Надо смотреть правде в глаза. Так вот, они начнут нас трахать, а мы ничего, ну, совсем ничего не чувствуем. И как тогда быть? Во-первых, говорят, от траханья нормальные женщины получают самое большое в жизни удовольствие. А мы ничего не получим, так? А, во-вторых, если мы ничего не чувствуем, то нам придется изображать… ну, этот,.. слово забыла. На «о» начинается.

– Экстаз, что ли? – подсказала я.

– Ну да, похоже, только не экстаз. Я же говорю, на «о» начинается. Так что, нам всю жизнь придется что-то изображать, а то мужья будут недовольны и нас бросят. А ведь у нас же дети будут. И станем мы матерями-одиночками.

– А как это на «о» изображают?

– Я точно не знаю – честно призналась Элька, – но говорят, что надо ахать, охать и стонать. Ну, как если ты, представь, очень голодная, а тут тебе дают вкусное-превкусное пирожное. Ты же, поедая его, стонешь от удовольствия?

– Ну да, бывает, что и стоню. То есть, стону. Если очень уж голодная.

– Ну, вот видишь. Так это же очень трудно, если на самом деле никакого пирожного нет, а ты голодная, а удовольствие изображать все равно надо.

– Да ладно тебе, Элька, панику поднимать. Ведь еще сколько лет пройдет, прежде чем мы невинность потеряем.

– А, правда, Марго, сколько нам еще в девках ходить, ты как думаешь?

– Думаю, лет 5 или 6, не меньше.

– Значит, нам тогда будет 17, а то и все 18? Ох, долго еще, – разочарованно протянула Элька, но потом задорно тряхнула головой, и ее светло-каштановые волосы рассыпались по плечам: – Зато, может, к тому времени у нас все наладится, и мы тоже чувствовать начнем. Как другие. А вдруг?

Закладка:

Мы повздыхали и грустно похихикали над своей неизбежной тяжкой участью. Дескать, чему быть – того не миновать. Но это когда еще будет… Пять лет, которые мы себе определили, это же целая вечность!

Сейчас мне самой трудно поверить, что это вовсе не придуманный, а реальный разговор двух шестиклассниц из английской спецшколы в Москве. Я невольно улыбаюсь – все-таки какими же дурочками мы тогда были!

Мой прогноз сбылся наполовину. Элька была «откупорена», как мы тогда выражались, после выпускного вечера. А со мной это случилось раньше…

***

В конце 9 класса мы узнали, что наша учительница литературы и заодно классная руководительница Белла Соломоновна уходит на пенсию. Она была добрейшей, но пресной, как еврейская маца, которой она однажды на Пасху нас угощала. А когда начался новый учебный год, нас ждал приятный сюрприз – в школе появилось два новых учителя. Главное – оба мужчины, и оба молодые. И преподавать они будут у нас. Один – литературу и русский язык, а второй – историю и обществоведение. Ну чем не радость для нашего «женского монастыря», где еще не ступала мужская нога? Если не считать директора и невыразительного, практически бесполого учителя химии. Где даже физрук, и та – женщина?!

Я помню, как 1 сентября пробегала мимо учительской, спеша на первый урок. А из нее как раз выходил улыбчивый и чуть-чуть пижонистый красавец (так мне, во всяком случае, показалось) лет этак 30-и. Как писали в старину, был он хорошего среднего роста, худощавый и весь какой-то тонкий, чуть ли не хрупкий. И походка у него была в точности, как у Эльки, – летящая. Он был как бы весь устремлен вперед и ввысь. Густые темно-русые волосы по-мальчишечьи взъерошены, что очень ему шло. Слегка прищуренные серые глаза глянули на меня слегка насмешливо. Но насмешка эта была доброжелательной и располагающей. Главное же, что бросилось мне в глаза – это раздвоенный подбородок, как у Майкла Дугласа, от которого все девчонки нашего класса в тот год были без ума, и, кстати, как у Лешки Круглова, который, возможно, по этой причине считался одним из двух главных героев-любовников нашего класса. Вторым был Марик Хейфец. Он был гораздо красивее Лешки, но раздвоенного подбородка у него не было. Круглов к тому же был круглым отличником, так что эта фамилия ему была в самый раз.

Почему-то считается, что раздвоенный подбородок у мужчин – это «железный» признак твердости и сексуального темперамента, что, вообще говоря, странно. У меня, например, такой подбородок ассоциировался скорее с женским половым органом. Но я тоже поддалась влиянию нашей классной моды.

Да, первое беглое впечатление было более, чем положительным, и я даже подумала: «Вот будет здорово, если он окажется нашим учителем». Через несколько минут прозвенел звонок, дверь распахнулась и надо же – в класс вошел именно он – наш новый словесник.

***

Класс гудел. Девчонки возбужденно рассказывали друг дружке о своих летних приключениях – где, как, с кем? Как-никак мы не виделись почти три месяца. Но с его появлением воцарилась тишина. Прекрасная половина нашего класса стала оценивающе осматривать новенького, одобрительно и чуть смущенно переглядываться, иногда даже незаметно выставляя большой палец. Общее мнение, как всегда, выразила Ленка Павлова, самая насмешливая и острая на язык из наших девчонок и, пожалуй, главная наша с Элькой конкурентка в смысле внешности в классе: «Наконец-то хоть мужчина появился!»

Все захихикали, а новенький весело оглядел класс и сказал:

– Звать меня Амбруаз Михайлович, повторяю: – Амб-ру-аз. – При этом новенький подошел к доске и стремительным, как и его походка, почерком начертал на ней свое имя. – Кстати, по-гречески это имя означает «бессмертный». Вы же помните про амброзию – напиток бессмертных богов?

Кто-то негромко, но явственно, так, что все услышали, фыркнул: «Кащей! Кащей бессмертный!» и весь класс покатился со смеху, так что мне стало даже немного обидно за учителя. «Вот дураки», – подумала я.

«Новенький» тоже улыбнулся, а потом вдруг мгновенно стер улыбку и очень серьезно, даже с какой-то угрозой в голосе продолжил:

– Нетрудно догадаться, что в детстве я немало натерпелся из-за своего имени. Поэтому в память о тех своих детских муках сразу вам заявляю, что никаких смешочков и глупых прозвищ не потерплю. Я человек злопамятный, и если кто захочет поюморить, то горькими слезами обольется. Все поняли? Вопросы есть?

Мы притихли, так как не до конца понимали, шутит он или всерьез. Таких слов, тем более, угроз, мы из уст Беллы Соломоновны никогда не слышали.

Все-таки Ленка Павлова решилась спросить:

– А откуда у вас такое… редкое имя?

– Что ж, вопрос резонный, поэтому отвечу, – строго начал новенький, но тут же сменил тон на задушевный и доверительный (вообще, эта резкая и неожиданная смена интонаций, как мы вскоре поняли, была одним из излюбленных педагогических приемов Амбруаза Михайловича). – Моя матушка, царствие ей небесное, была довольно известной переводчицей с французского. В основном, поэзии. И у нее всегда было множество друзей-французов. А самым близким из них был переводчик (и сам при этом поэт) по имени Амбруаз. И вот как раз в тот период, когда матушка, как говорится, носила меня под сердцем, он трагически погиб в автокатастрофе. И она буквально настояла, несмотря на сопротивление моего отца (увы, ныне тоже покойного) назвать меня в честь этого своего друга. Так вот спустя пару месяцев и появился карапуз с нерусским именем Амбруаз. Думаю, один такой на всю Москву. И, как я уже говорил, это имя всегда поначалу вызывало среди моих дворовых приятелей, а потом и в младших классах, одинаково бурную реакцию. Так что мне приходилось драться, отстаивая свою честь. Но потом мои дружки к нему привыкли. Да я и сам привык. И даже научился извлекать из него определенную пользу. Ибо это необычное имя неизбежно обращало на меня внимание и как бы выделяло из общего ряда. Согласитесь, ведь звучит? Амб-ру-аз? – по слогам произнес свое имя учитель, как бы пробуя его на вкус.

– Звучит, – нестройно ответили мы.

– Вот то-то, – снова улыбнулся наш новый словесник. – Не то, что какой-нибудь Иван Иваныч, верно? Заранее прошу прощения, если кто-то из вас носит это гордое имя Иван.

В нашем классе Иванов не было, и Амбруаз Михайлович продолжал:

– Ведь услышав необычное имя, каждый неизбежно переносит эту якобы необычность на его носителя. Сразу возникают ожидания, что человек столь же оригинален, как и его имя. По большей части эти ожидания оказываются ложными. Правда, не в моем случае – я свое имя оправдываю, ха-ха. В чем вам, друзья мои, вскорости суждено убедиться.

***

После этого «нескромного» заявления мы окончательно запутались – шутит новенький или говорит всерьез?

– Кстати, в замечательной и самой смешной на свете книжке, которую вы, конечно, еще не читали, но, может быть, вам посчастливится прочитать ее в будущем… Я говорю о «Тристраме Шенди» великого, не побоюсь этого слова, Лоренса Стерна. Имя автора вам тоже пока ничего не говорит… Так вот, в этой книжке есть преуморительная глава, посвященная описанию имен, их значению и влиянию на судьбу их обладателей. А сам герой, Тристрам, получил свое имя по ошибке, вследствие целой цепочки несуразных происшествий и вопреки желанию своих родителей, из-за чего вся его последующая жизнь пошла наперекосяк. Но я отвлекся. Если я вдруг когда-нибудь в будущем начну говорить об этой книжке, вы меня тут же останавливайте. Иначе, если дать мне волю, то урок будет сорван. Усвоили?

Новенький тут же сделал самое серьезное лицо и как бы озабоченно произнес:

– Мы и так потратили на ерунду уйму времени. Но ничего, наверстаем. Думаю, мы поладим, но учтите – панибратства не потерплю. Ведь я не только злопамятный, но еще и диктатор по натуре. А это адское сочетание, доложу вам. Поэтому на моих уроках должно быть тихо, поняли? Внимайте каждому моему слову, как новобранцы речам старшины. Спрашивать можно, но только по теме урока.

Мы были несколько ошарашены. Но тут он снова улыбнулся, чем и смягчил (в который уж раз!) неожиданную жесткость предыдущей фразы:

– От нового учителя, как и от нового президента все ждут тронной речи. Что ж, не стану отступать от традиции. Моя тронная речь будет краткой. У меня для вас две новости – одна хорошая, а другая плохая. С какой начать?

– Давайте с плохой, – раздались голоса.

– Что ж, с плохой так с плохой. Мы начнем с ликвидации безграмотности. Поэтому в первой четверти, пока мы эту безграмотность не ликвидируем, я буду ставить вам оценки не от двух баллов до пяти, как вы привыкли, а по новой шкале – от +2 до -10. А начиная со второй или с третьей (это уж как пойдет), мы перейдем к обычной шкале. Потому что, и это я вам обещаю, через полгода вы все научитесь писать без ошибок.

Закладка:

– А с чего вы решили, что мы безграмотные? Вы же нас не знаете, – спросил явно обиженным тоном Лешка Круглов.

– А мне и не надо вас знать. Безграмотные, хотя и учитесь в «хорошей» школе. Хотите убедиться? Извольте. Сейчас я вам дам коротенький диктант. И, полагаю, меньше 10 ошибок никто не сделает. А кто добьется этого выдающегося результата, заслуженно получит высочайшую оценку в два балла. Зато у тех, у кого таких ошибок наберется больше 15-ти, получит оценку -10. Можем заключить пари.

– А на что пари?

– Как на что? На щелбан, конечно, – улыбнулся наш новенький. – Но учтите – рука у меня тяжелая, и бить буду крепко.

Для демонстрации своей «крепкой руки», АМ (буду отныне называть его так – для краткости) снял пиджак и повесил его на спинку стула. Рукава рубашки под ним были закатаны, и мы воочию убедились, что при всей тонкости и даже кажущейся хрупкости его фигуры, руки у него сильные и жилистые. Мужские руки, как говорила Анька Дронова. Он к тому же согнул одну руку в локте. Под рубашкой вздулись бицепсы, а он весело, но деловито добавил:

– Что-то не вижу желающих побиться об заклад? Что ж, тогда приступим к диктанту.

– Погодите. А хорошая новость? – спросил кто-то.

– О ней вы узнаете по окончании диктанта.

– Ну-у, это же очень долго, – недовольно загудел класс. – Пока вы проверите, пока поставите отметки – неделя пройдет, а то и больше.

– С чего вы решили, что я буду читать ваши тетрадки? Я этого дела не люблю, – как бы удивился АМ.

Тут уже удивились мы:

– А как же вы узнаете результаты?

– Очень просто. Когда диктант закончится, вы сами его проверите.

– Как это сами?

– Я просто зачитаю самые трудные места, а вы отметите, сколько ошибок сделали в каждом предложении. Учтите, что отсутствующая или лишняя запятая тоже считаются за ошибку. Зато я даже не буду объяснять вам, как пишется слово «корова». И если кто-нибудь допустит в нем хоть 3 ошибки, они останутся на его совести – засчитывать их мы не будем.

– А если мы вас захотим обмануть? То есть, просто исправим ошибки, если они вообще будут, а подчеркивать их не станем?

– Нет, все должно быть по-честному. Вы же не унизитесь до этого? У нас все будет строиться на доверии. Да и ради чего вам меня обманывать? Чтобы получить двойку, а не минус десять? Вам же самим должно быть интересно узнать свой настоящий уровень. Это эксперимент. Договорились?

***

Мы закивали и с азартом принялись за диктант. Он, действительно, оказался коротким – всего-то с десяток предложений. Не успел прозвенеть урок на перемену, как я уже обнаружила у себя 12 (!!!) ошибок и сама же, руководствуясь указаниями учителя, вывела себе оценку: +1. И это был, кстати, второй результат. Выше, получив +2, оказалась только эта зубрила Ленка Павлова, допустившая «всего лишь» 10. У остальных было больше 15 ошибок. Мы сами были поражены бездной открывшейся перед нами собственной неграмотности. Но всю перемену посвятили обсуждению вовсе не пробелов в нашем образовании, а нового учителя. И сошлись в осторожном мнении, что «он, похоже, ничего».

– В общем, скучно не будет, – подытожила Элька.

Прозвенел звонок, и мы дружно потянулись в класс, чтобы узнать «хорошую новость». Мы напомнили АМ, что с нетерпением ее ожидаем.

– Ах, да… – протянул он. – Что ж, начну издалека. Вы книжки читаете?

– Конечно, читаем! – хором ответили мы. И кто-то добавил: – По программе.

Все засмеялись.

– Понятно, по программе, – сказал АМ. – А для души? Поднимите руки, кто читает сверх программы?

Руки подняло гораздо более половины моих одноклассников.

– И что же вы читаете? – спросил АМ. – Я спрашиваю только о художественной литературе. Вернее, о том, что вы под нею понимаете. Бьюсь об заклад, что это детективы или низкопробная фантастика. Девочки, конечно, зачитываются еще любовными романами. Так ведь?

– Это как считать – низкопробное или нет? О вкусах не спорят, господин учитель, – съязвил Славик Скворцов, мой давний (еще с 7-го класса) воздыхатель.

– Э, батенька, тут вы не правы, о вкусах (и, может быть, только о них) – как раз и спорят! – АМ, как вскоре выяснилось, употребил одно из своих любимых словечек. Уже через месяц мы стали вплетать в свою речь, где ни попадя, этого «батеньку», добавив к нему еще и «маменьку» при обращении к особам женского пола.

АМ продолжал:

– Назовите своих любимых писателей. Только чур – не произносить при мне такие имена, как Дарья Одинцова или Сергей Ульяненко. Не будите во мне зверя. За такое буду беспощадно карать! Увижу у кого-нибудь в руках подобную литературу – считайте, что автоматом четвертные оценки будут снижены на балл.

При этих его словах я (и не одна я) покраснела, ибо как раз тогда с увлечением читала именно Одинцову.

– У нас, конечно, демократия, но помните, ребята, что несколько лет плохого чтения, и вы превратитесь навсегда в духовных калек. А это не-из-ле-чи-мо! Единственным противоядием этому являются школьные уроки литературы. Если, конечно, повезло с учителем. Вам – повезло! – тут АМ широко улыбнулся. – Поднимите руки, кто читал Лескова? (поднялось 2—3 руки) А Салтыкова-Щедрина? Только не сказки, хотя это тоже отличная штука, а скажем «Историю одного города?» (тут руку поднял только Лешка Круглов). А Бабеля? Платонова? (ни одной руки).

Мы были смущены нашей неразвитостью и духовной инвалидностью. Но тут АМ нас ободрил:

– Не читали? И прекрасно! Значит, вам можно только позавидовать. Я, например, завидую – вам еще только предстоит – впервые! – это прочесть. Вас ждет огромное счастье, ребята! Вообще, в мире написаны миллионы книг. Но тех, без которых человеку никак нельзя обойтись, не так уж много. Наверное, не больше пятисот. Всего пятьсот! И вот добрую часть из них вы с божьей (и моей) помощью прочтете года за два – за три.

Он говорил увлеченно, и глаза его при этом сверкали. Мы слушали, как зачарованные. С нами так никто и никогда не говорил о книгах. Только ехидная Элька, с которой мы, ясное дело, то и дело шушукались, обмениваясь впечатлениями, спросила: «Марго, а он часом не маньяк?» Я в ответ на нее шикнула.

Между тем, АМ продолжал упоенно токовать, как измученный страстью тетерев:

– Литература, вы потом поймете, хотя сейчас мне не поверите, – самый важный предмет в школе! Я это говорю вовсе не потому, что являюсь его фанатом. Просто это объективная истина. И хорошая новость состоит в том, что я обещаю сделать вам самый драгоценный подарок, на который только способен учитель – я научу вас читать НАСТОЯЩУЮ литературу. Не просто читать, но и разбираться в ней, понимать ее. В общем, любить это дело. Да-с, обещаю.

Мы условились, что на уроках литературы будем проходить школьную программу. Только не так, как водится, когда школа навеки отбивает у своих воспитанников всякую охоту к чтению таких книг, как «Мертвые души» или «Война и мир», а совсем даже наоборот. А по субботам после окончания уроков у нас будет факультатив по литературе, но уже не по программе. И на этих факультативах мы будем читать и обсуждать все самое интересное, что в школьную программу не вошло.

– Да, и вот еще что, – сказал АМ, подытоживая свою речь. – Есть еще одна новость. По-моему, тоже хорошая. Мы тут еще с одним «новеньким» вашим учителем подумываем, а не организовать ли нам школьный театр? Чтобы немного порастрясти ваши мозги и чувства.

– Театр?! – закричали мы радостно. – Вот здорово! А что за пьесы мы будем ставить? А как вы вдвоем будете работать? Ведь режиссер обычно «одинокий волк»?

– Как-как? Как Станиславский и Немирович-Данченко. Может, мы еще не вполне достигли их уровня. Но ведь и вы тоже не МХАТ, не так ли? Кстати, ребята, подумайте на досуге, как мы назовем наш театр?

– Может, «Шхат» – школьный художественный театр? – предложил кто-то.

Всем очень понравилось. Только Лешка Круглов сказал: «А, может, назовем его «Нечайка»? Не все сразу поняли, откуда он взял это название, но АМ весело зыркнул на него глазами, улыбнулся и сказал:

– Да, пожалуй, так еще лучше. Пусть будет «Нечайка».

***

Как только раздался звонок на урок, в класс вошел еще один новенький учитель и второй режиссер (так мы его потом не вполне справедливо называли – второй режиссер), ибо по расписанию в этот день после литературы следовала история. Первой моей мыслью было: «Да это же вылитый Пьер Безухов!». Историк был довольно тучным и одышливым. При этом выше и как-то массивнее словесника, шире в плечах. И уже начинал лысеть. В качестве компенсации он носил рыжеватую и довольно чахлую бородку. Зато усы у него были на редкость пышные. Улыбался он немного растерянной улыбкой. И, конечно, как и положено Пьеру Безухову, носил очки. Причем очки с толстыми и выпуклыми стеклами. Сквозь них его глаза казались большими и выпученными. Так что наш Пьер больше походил на какую-то глубоководную рыбу, что выглядело, вообще-то, не слишком приятно.

Закладка:

Он казался гораздо старше АМ, который рядом с ним гляделся совсем юношей. Хотя разница в возрасте между ними составляла, как мы вскоре выяснили, не более пяти лет.

Историк назвал свое имя, и весь класс буквально покатился от хохота. Его звали Кандидом. «Кандид Анатольевич», – именно так он представился и, похоже, был несколько озадачен столь дружным весельем:

– И что же такого смешного вы нашли в моем имени? – спросил историк чуть писклявым тенорком, который не очень-то вязался с его внушительной фигурой.

– Ну, как же, – сквозь не стихающий хохот, пытались объяснить мы. – На предыдущем уроке появился один новенький по имени Амбруаз. А теперь еще один новенький: вы – Кандид… Анатольевич. Разве не смешно?

– Да, действительно забавно, – на лице историка после этих наших объяснений внезапно проступила совершенно обезоруживающая улыбка, тут же скрасившая в наших глазах некоторые дефекты его внешности.

– Кстати, вы еще больше удивитесь, когда узнаете, что мы с Амбруазом Михайловичем – старые друзья. И, если вы хотите, я угадаю, с какими словами он к вам обратился?

– Конечно, хотим, – радостно загудели мы.

Кандид Анатольевич (а далее – КА) несколько мгновений стоял неподвижно, как бы задумавшись, а потом вдруг заговорил: «Вы, конечно, не поверите, но литература является самым важным предметом школьной программы. И если вы хотите вырасти интеллигентными людьми, то… и так далее…». Дело даже не в том, что он слово в слово воспроизвел фразы, обращенные к нам словесником. Куда больше нас поразило, что его голос и интонации вдруг стали в точности такими же, как у АМ. Но самое удивительное состояло в том, что и чисто внешне он преобразился настолько, что лицом и фигурой каким-то образом стал похож на своего приятеля. Это преображение было столь неожиданным, что почти граничило с чудом. Класс просто лег. А потом разразился аплодисментами.

КА развел руки, как бы раскланиваясь перед благодарными зрителями, а потом добавил уже своим обычным тенорком, диссонирующим с его обликом:

– Вот и я начну так же. Только заменю словолитературанаисторию. – Тут КА снова рассмеялся, да так заразительно, что еще больше нас к себе расположил.

– А про Кандида, кажется, Вольтер написал? – спросил кто-то.

– Да, Вольтер. Из него я, можно сказать, появился. Кстати, значение этого имени таково: чистый, искренний, простодушный. И оно мне идеально подходит. Я ведь тоже искренний и… простодушный. Иногда даже слишком, – добавил историк как бы про себя.

На большой перемене состоялся импровизированный слет девчонок. Мы единодушно постановили, что хотя словесник будет посимпатичнее, но историк тоже вполне ничего.

А когда начался школьный театр, выяснилось, что Пьер (так мы его называли промеж себя, а иногда, забывшись, и при нем) по завиральности режиссерских идей, если и не превосходил АМ, то ничуть ему не уступал. Тогда он понравился нам еще больше. Но про театр – отдельная история.

***

Так прошел первый день моего 10-го класса. А уже через месяц наш директор школы в шутку говорил: «Если вы видите толпу учеников из 10 „В“, и они о чем-то галдят, то можете быть уверены, что в самом центре обнаружите Амбруаза Михайлыча».

И это было именно так. Нам повезло больше других. АМ оказался еще и нашим классным руководителем. В общем, за несколько недель новый учитель превратился в безусловного кумира, несмотря на то, что мы по-прежнему получали минусовые отметки по русскому. Все девчонки были в него влюблены. Да и мальчишки в своей увлеченности от них не отставали, а, может быть, и превосходили. Когда он нам рекомендовал прочесть ту или иную книжку, уже на следующий день в руках у половины класса появлялась именно она. Мы все уши прожужжали нашим родителям. Ах, какой у нас учитель! Ах, какой у нас «классный» классный. Не учитель, а мечта! Можно сказать, старший брат. Так мы его и воспринимали.

Родители, конечно, подивились и посмеялись столь странным именам новых учителей, но, в общем, были в восторге – наконец-то, их чадам стало в школе интересно. И, главное, они начали читать. И помногу. Причем, что особенно важно, – читают не чепуху какую-нибудь, а действительно хорошие книги. Кстати, АМ, как классный руководитель, постепенно познакомился со всеми нашими родителями. И, конечно, всех их обаял.

Словом, все начиналось как нельзя лучше.

***

На первый субботний факультатив АМ заглянуло только человек десять. Но уже на третий или четвертый раз стала приходить, можно сказать, вся школа. Постоянно бывали ребята из параллельных классов, старшеклассники, а иногда даже появлялись двое или трое его бывших учеников, ныне уже студентов, которые казались нам совсем взрослыми, хотя им было лет по двадцать, не более.

АМ обычно читал вслух какой-нибудь рассказ, а потом мы его обсуждали. Если же текст был слишком длинным, АМ сообщал, что в следующую субботу мы будем говорить о нем, и предлагал прочесть самостоятельно. На самом первом факультативе он познакомил нас со своим любимым Бабелем. Как сейчас помню, это был рассказ «История одной лошади». Своей яркостью и живописностью он просто ослепил всех. Так что мы тут же бросились на поиски этого Бабеля. Кто раздобыл его в родительском шкафу, а кто и просто в интернете. Уже через несколько дней мы щеголяли по любому поводу самыми запомнившимися и, разумеется, самыми «затасканными» цитатами из него. Например, «Беня говорит мало, но он говорит смачно» или «Холоднокровней, Маня, вы не на работе».

Потом последовал удивительно смешной (и безумно грустный, как заметил АМ, хотя этой грусти мы тогда еще не почувствовали) рассказ Зощенко. На первых факультативах мы робели и отмалчивались, боясь при всех сморозить глупость, но АМ сумел создать на этих посиделках атмосферу настолько «поощрительную», что постепенно мы раскрепостились и стали тянуть руки, желая вставить свои две копейки. Поначалу солировали, в основном, мальчишки из числа записных краснобаев, тут же почувствовавшие возможность выпендриться. Особенно блистал Лешка Круглов, выступавший на каждом факультативе со своим «особым мнением» раз по пять. Девчонки по своему обыкновению предпочитали молчать в тряпочку. Все, кроме Ленки Павловой. Я даже ощутила укол зависти, слушая, как складно и умно она говорит. В конце концов, решилась и я что-то пискнуть. Разумеется, заикаясь и краснея при этом.

На третьем факультативе мы должны были обсуждать рассказ Владимира Набокова «Весна в Фиальте». Я этого писателя не читала, хотя имя слышала, конечно. Рассказ привел меня в восторг. Впрочем, сказать, что я была восхищена, значит – ничего не сказать. Этот коротенький текст вызвал в моей неразвитой, но тогда еще гибкой душе целое море совсем новых и необычных чувств. Я перечитала его несколько раз и запомнила чуть ли не наизусть. А когда в самом начале обсуждения Лешка Круглов презрительно заявил, что «рассказ ни о чем», я почувствовала, будто мне нанесли личную обиду. Потом выступило еще несколько дебилов, которые тоже сказали, что, в общем, рассказ пустой, хотя, конечно, написан неплохо.

Тут я не выдержала и выкрикнула: «Как вы не понимаете? Там же важно не что, а как!» И увидела, что АМ одобрительно на меня посмотрел. Не скрою, при этом его взгляде я ощутила прилив гордости. А АМ подхватил: «Вот именно. Абсолютно точное замечание. У Набокова „как?“ куда важнее, чем „что?“. В этом он, пожалуй, непревзойденный мастер. Там ведь ничего, собственно, не говорится прямо ни об отношениях, ни о самой героине – только словечки, произнесенные скороговоркой, только жесты, только мгновенно сменяющиеся гримаски, полуулыбки. И это все. Но она вдруг становится настолько живой и зримой, что никакими прямыми описаниями такого эффекта добиться невозможно. Вообще, ребятки, обращайте внимание на то, КАК сделано. Ибо в нем-то и заключается самая суть и тайна искусства. Больше полагайтесь не на мозги, а на непосредственные чувства. И тогда вам предстоит множество открытий чудных, как говаривал „наше все“. И это касается не только Набокова, но и, вообще, большой литературы».

Обсуждение шло бурно и вскоре соскользнуло на личность и биографию самого Набокова. И тут неизбежно всплыло название «Лолита».

– А что «Лолита»? – сказал кто-то. – Обыкновенная порнуха.

– Примерно то же самое писали о «Лолите» возмущенные критики и читатели-ханжи, когда роман только появился, – невозмутимо возразил АМ. – Кстати, его именно по этой причине отказались печатать в США и в Англии. Только задрипанное французское издательство решилось на публикацию. И разразился огромный скандал. На Набокова даже было подано несколько исков в суд. Можете не сомневаться, его бы непременно посадили, но, на его счастье, на следующий день после выхода «Лолиты» он проснулся знаменитым. А «Лолита» стала главным бестселлером года, если не десятилетия. Но за ним с тех пор тянулся скандальный шлейф. Поэтому-то он так и не получил Нобелевку. Да и до сих пор немало читателей все еще числят этот роман по разряду порнографических. А роман, безусловно, великий, хотя и… э-э, соблазнительный… для неокрепших душ. Так что я уподоблюсь тем самым ханжам и ответственно заявлю вам, судари мои и, особливо, сударыни, что вам его читать, пожалуй, преждевременно. Годика через два-три. Никак не раньше. И учтите, что это вовсе не моя рекомендация, а приказ. А то меня еще с работы выгонят за пропаганду порнографии. Так что намотайте это себе на ус, а дамы – на локоны.

Закладка:

***

Нетрудно догадаться, как я поступила (как позже выяснилось – не я одна) после этих слов АМ. Конечно же, вернувшись домой после факультатива, первым делом бросилась к книжному шкафу, где стоял Набоков, отыскала «Лолиту» и, даже не перекусив, стала с жадностью ее читать.

Я читала, не отрываясь, несколько часов. К счастью, родителей дома не было. Уже совсем стемнело, когда позвонила мама и сказала, что они вернутся из гостей через полчаса. Тогда я аккуратно поставила книжку на место, а про себя решила, что лучше найду ее потом в интернете, а из шкафа доставать не буду, подальше от греха. Потому что не могли же родители увидеть, что читает их дочь? Я бы, наверное, умерла со стыда.

Кстати, чем дольше я читала, тем больше внутренне соглашалась вовсе не с АМ, а с его оппонентами. Конечно же, это была порнуха. Да к тому же педофильская. И хотя она была волшебно написана, но от этого становилась как бы еще порнографичнее.

Впрочем, это никак не отвратило меня от дальнейшего чтения «Лолиты». В воскресенье родители снова куда-то ускакали, а я едва дождалась их ухода и прилипла к компьютеру, стараясь прочесть побольше за те несколько часов, пока они не вернутся домой. Я глотала за страницей страницу. Разумеется, я идентифицировала себя с Лолитой. Хотя она по книжке была на три года меня моложе, но зато несравнимо развитее в сексуальной сфере. Я, конечно, кое-что «про это» уже читала. Не без любопытства, но и не без отвращения… Помню, что довольно сильное впечатление на меня произвели «Опасные связи» Шадерло де Лакло. И некоторые страницы в «Отце Сергии».

Да, еще буквально за несколько месяцев до этого одна из одноклассниц показывала девчонкам грязный рассказ про баню, чьим автором якобы был Алексей Толстой. И зачитывала его вслух в свободном от занятий классе, подперев дверь шваброй, чтобы мальчишки ненароком не вошли и не увидели, чем мы там занимаемся. Девчонки, слушая чтицу, нервно хихикали и потели. И их лица при этом пылали. Я же через пару страниц демонстративно ушла, презрительно фыркнув, настолько мне претила эта порнография. И точно так же я отказывалась смотреть на фотографии, которые порой приносили мальчишки и показывали их краснеющим и прыскающим девчонкам из-под полы. Кстати, и в интернете я никогда до той поры не искала «специальных» сайтов. Хотите верьте – хотите нет!

***

Но и сейчас, спустя 11 лет, когда мой «культурный багаж» весьма расширился, благодаря куда более откровенным книжкам и фильмам, могу смело сказать, что ни один текст и ни один, так сказать, видеоряд«про это»не заводили меня так сильно, как «Лолита». Дочитала я ее в три приема. В тот день тоже пришлось спешно закрыть компьютер из-за появления родителей. Но я так была возбуждена, что долго не могла заснуть и все представляла себе первую ночь Гумберта Гумберта и Лолиты в гостиничном номере. И даже стала трогать себя в тех местах, где у нормальных женщин, говорят, расположены самые чувствительные точки. При этом воображала, что это не я себя трогаю, а, стыдно сказать, ни кто иной, как АМ. Да, я испытывала приятные ощущения – что-то вроде истомы, и одновременно презирала себя за свою неспособность совладать с «животными инстинктами». Разумеется, это не привело ни к чему, да я и не знала, каким эточто-тодолжно быть.

Но в ту же ночь мне приснился первый в моей жизни эротический сон. И в этом сне было всё, включая до этого ни разу не испытанный мною оргазм. Я, понятно, проснулась потрясенная и еще с четверть часа не могла понять – было ли то во сне или наяву. Но самым большим потрясением оказались вовсе не испытанные мною и ранее неведомые ощущения, а тот, кто столь сокрушительно (и упоительно, чего уж там) овладел мною в этом сне. И, как ни странно, это был вовсе не АМ, как можно было бы ожидать. Нет, еще страшнее и желаннее. Это был мой отец, мой дорогой папа, которого во сне я вожделела, как женщина. Ну, не ужас ли?

***

После прочтения набоковской книги я непрестанно задавала себе вопрос: «Нимфетка ли я?» Честно говоря, мне очень хотелось ею быть. Но так ли это? У моих родителей в спальне в рамочке висел фотопортрет любимой дочери в полный рост, запечатленной, когда мне было чуть больше одиннадцати лет. Я долго и придирчиво всматривалась в него, надеясь обнаружить сходство с нимфетками, которых так проникновенно воспевал этот педофил Набоков. Да, ладненькая, довольно длинненькая и по-мальчишески еще угловатая фигурка. Узкие бедра тесно обтянуты закатанными до колен и потрепанными джинсами. Под просторной клетчатой рубашкой никаких вздутий в области груди еще не просматривалось (хотя они уже были, и я помню, как стеснялась того, что папа их увидит). Из-под тоже закатанных выше локтей рукавов торчали загорелые (мы как раз тогда отдыхали в Коктебеле) и тонкие руки («изящной лепки», как выражались в старомодных романах), нежно прижимающие к животу моего любимого мишку. Он тоже будто позировал, вглядываясь своими черными бусинками в объектив.

Сходство с мальчишкой еще более подчеркивалось короткой стрижкой. Шея (предмет моей особой гордости) тонкая и тоже длинная: «Смотри, мама, какая у менялебединаяшея!». На лице выражение наивно-восторженного любопытства, мол, что там будет дальше, через несколько лет? Какое невероятное счастье меня поджидает? Ничего, кроме пока еще туманного, но совершенно полного счастья я себе и не мыслила. Вот это предчувствие и озаряло мое тогдашнее лицо. И, конечно же, внимание на фото сразу притягивали глаза. Их уголки были чуть приподняты, что создавало впечатление едва уловимой раскосости, как у японок, но сами глаза, опушенные густыми и нарядными ресницами, были большими и широко распахнутыми. В точности, как у мамы. С той же как бы раскосинкой. Только у меня они были карего цвета. А у нее – ярко-зеленые, что всегда в детстве служило поводом для моей зависти. Волосы на фото выглядели темными, но на самом деле они чуть отливали в медь.

Родители очень любили эту фотографию, не случайно именно она была помещена в рамочку. «Смотри, отец, какая девка у нас растет! – говорила мама, когда думала, что я ее не слышу. – Красавица-а!». – «Да уж, – как бы ворчливо, но с явной гордостью в голосе, отвечал папа. И добавлял: – Просто вылитая ты! Но, тем более, за ней нужен глаз да глаз, хм-м…»

Словом, если верить Набокову, то на фото я выглядела, как мечта педофила. Что ж, очень даже похоже, что была, а, может быть, и остаюсь нимфеткой. Хотя, конечно, 16 годков – это для нимфетки уже преклонный возраст.

***

Я и вправду была очень похожа на мать – те же тонкие черты лица, те же темные изогнутые брови, тот же небольшой и слегка вздернутый носик, который придавал лицу впечатление какой-то веселой задорности. Только мне казалось, что я ей по всем параметрам уступаю. Да, все похоже, но все ж таки чуть поплоше. Чуть меньше изящества, грации, да и аристократизма тоже. Не говоря уж о цвете глаз – «любовь моя, цвет зеленый!». Когда я впервые прочла это волшебное стихотворение, то была уверена, что оно – о глазах моей мамы. Своими сомнениями и опасениями по поводу моей заурядной внешности я делилась с ней. Она нежно обнимала меня и говорила: «Ну что за глупышка! Ты уже сейчас в сто раз лучше и красивее меня. А когда подрастешь – будешь в тысячу раз лучше!» Но я ей не очень-то верила, хотя и страшно хотела. Потому что, честно сказать, я в жизни не встречала более красивой, правильнее сказать,прекраснойженщины, чем моя мама.

Даже сейчас, когда она уже казалась мне почти старухой (как-никак, когда я пошла в 10 класс ей было аж 38 лет) разве что «со следами былой красоты», как пишут в тех же вековой давности романах. Но теперь-то, в свои нынешние 27, я понимаю, что и в том возрасте она была ослепительна. И ни один мужчина, полагаю, пройти мимо нее равнодушно не мог. А уж о том, какой она была до моего рождения, – и говорить нечего.

Моя мама была наполовину армянкой, и до своих 17 лет, то есть, до института, жила в Ереване. И воспитана была в строгости, как подобает «восточной женщине». Никаких тебе романов со сверстниками, ни, тем более, танцев-обжиманцев не было и в помине. Не чаявший в ней души отец ревновал ее и свирепствовал почище любого армянина, даром, что сам был русским. Когда дочка Жанна (так звали мою маму) решила поступать на биофак МГУ, дом буквально сотрясали скандалы. «Только через мой труп!» – кричал отец, ярый последователь Домостроя. Он смирился и уступил не раньше, чем получил сотню раз повторенные клятвенные заверения от своего брата, жившего в Москве, что «Жанночка будет жить у нас, как родная дочь. И никаких тебе общежитий. И пригляд за ней будет соответствующий. Если, конечно, поступит, а это еще бабушка надвое сказала. Так что зря ты, Слава, заранее беспокоишься».

Но «Жанночка» поступила. И произвела своим появлением среди мужской части населения факультета форменный фурор. За ней увивались (как со смехом рассказывал папа) чуть ли не все мало-мальски стоящие ребята с биофака. И студенты, и доценты. И даже один знаменитый профессор оказывал ей явные знаки внимания. Но восточное воспитание сказывалось, да и «пригляд» со стороны дяди был настолько пристальным (он почти каждый день после занятий заезжал за ней на собственном автомобиле и увозил домой, проталкиваясь сквозь стайку поклонников, чуть не бросавшихся под колеса), что ни о каком подобии романов и речи быть не могло.

Закладка:

Моя мама была наполовину армянкой, и до своих 17 лет, то есть, до института, жила в Ереване. И воспитана была в строгости, как подобает «восточной женщине». Никаких тебе романов со сверстниками, ни, тем более, танцев-обжиманцев не было и в помине. Не чаявший в ней души отец ревновал ее и свирепствовал почище любого армянина, даром, что сам был русским. Когда дочка Жанна (так звали мою маму) решила поступать на биофак МГУ, дом буквально сотрясали скандалы. «Только через мой труп!» – кричал отец, ярый последователь Домостроя. Он смирился и уступил не раньше, чем получил сотню раз повторенные клятвенные заверения от своего брата, жившего в Москве, что «Жанночка будет жить у нас, как родная дочь. И никаких тебе общежитий. И пригляд за ней будет соответствующий. Если, конечно, поступит, а это еще бабушка надвое сказала. Так что зря ты, Слава, заранее беспокоишься».

Но «Жанночка» поступила. И произвела своим появлением среди мужской части населения факультета форменный фурор. За ней увивались (как со смехом рассказывал папа) чуть ли не все мало-мальски стоящие ребята с биофака. И студенты, и доценты. И даже один знаменитый профессор оказывал ей явные знаки внимания. Но восточное воспитание сказывалось, да и «пригляд» со стороны дяди был настолько пристальным (он почти каждый день после занятий заезжал за ней на собственном автомобиле и увозил домой, проталкиваясь сквозь стайку поклонников, чуть не бросавшихся под колеса), что ни о каком подобии романов и речи быть не могло.

***

Так продолжалось до 3-го курса, когда ей каким-то чудом сумел вскружить голову подающий надежды молодой аспирант Александр Семенович, мой будущий отец. Но и тогда они чуть ли не целый год ходили исключительно «за ручку». И только потом, после очередных страшных скандалов, устроенных ее папой и моим дедом, который приезжал в Москву, чтобы «убить этого мерзавца», он все-таки вновь вынужден был смириться и разрешить, а заодно и устроить, свадьбу, на которую пригласил пол-Еревана.

Я безумно любила, когда мама рассказывала мне о своем ереванском детстве. О подругах, с которыми продолжала изредка видеться до сих пор или, что бывало чаще, – вела с ними долгие телефонные разговоры по-армянски. О бесчисленной родне со стороны ее матери. Но больше всего я любила, когда она на ночь пела мне тягучие и печальные армянские песни, мелодии которых я помню до сих пор. Однажды, когда я в очередной раз пристала к маме, требуя новой порции историй из сказочной армянской жизни, она предложила мне посмотреть кино о том, «как на самом-то деле мы тогда жили». Мне было лет 7 или 8, и кино показалось мне необыкновенно скучным. Потом-то я смотрела его, наверное, десятки раз, и оно вошло в коллекцию моих самых любимых кинолент.

Назывался фильм «Здравствуй, это я». Играли в нем молодые тогда Армен Джигарханян и Ролан Быков, изображавшие физиков, и совсем юная и дивная Маргарита Терехова (это была чуть ли не первая ее роль). Мой дед тоже был физиком, и я была уверена, что это кино – про него и его любовь. Тем более, что дедушка немного был похож на Джигарханяна в фильме. Самую малость, как я теперь понимаю. Мама тоже смотрела этот фильм бессчетное число раз. И каждый раз почему-то плакала. И была влюблена во всех главных актеров. Кстати, я не исключаю, что была названа Маргаритой в честь Тереховой. Хотя мама всегда это отрицала.

Мой папа был ее первым и, думаю, единственным мужчиной. По нынешним разнузданным временам это кажется совершенно невозможным и даже диким. Мне ее сексуальная жизнь всегда казалась тускловатой и пресной. Ну как это возможно – всю жизнь только с одним мужчиной? Да еще при таких внешних данных. Бедная моя мамочка! Но мама, похоже, никогда не страдала от ограниченности своего любовного опыта. И сегодня, когда я повзрослела и прошла через многое, как бы я хотела в этом быть похожей на нее тогда…

***

Принято считать, что девицы в возрасте 15—16 лет представляют собой одну сплошную эрогенную зону. Не знаю, может это и так, но мы с Элькой были в этом смысле какие-то замороженные. И, как я уже говорила, это вызывало в нас тревожные сомнения в нашей женской полноценности. Конечно, вопросы взаимоотношения полов меня интересовали, но как-то совсем платонически.

Откуда берутся дети? Над ответом на этот жгучий вопрос долго бился мой пытливый детский ум, пока передо мной не открылась, а, точнее, – не разверзлась, страшная и «неприличная» правда.

Будучи умным не по летам ребенком (так, во всяком случае, утверждает моя мама), я быстро отвергла, как маловероятные, версии о нахождении детей в капусте или об их покупке в специальном магазине. Зато я разработала собственную стройную теорию, которой придерживалась до середины второго класса. Она заключалась в том, что, вступив в законный брак (только так!), женщина начинает усиленно пить молоко. Результатом этого является раздувание ее живота, откуда впоследствии и появляется ребенок. Технические детали его появления на свет меня не интересовали.

При этом я уже знала, что существуют женщины, которые делаютэто, и называются они «проститутками». Эту страшную тайну мне открыл второгодник Булатов, описавший весь процесс, большинству читателей хорошо известный. Под тяжестью неопровержимых доказательств я вынуждена была признать, что в некоторых и даже, возможно, в большинстве случаев это так и происходит. Но далеко не всегда. Вот моя мама на это бы ни за что не пошла.

Разумеется, саму маму я спросить об этом не решилась. Зато задала этот вопрос своей бабушке по отцовской линии, которая тогда была еще жива. Объятая ужасом и отвращением, я кинулась к ней за объяснениями. Вернее, за немедленным и однозначным опровержением этой гнусной теории. Застигнутая врасплох, она смутилась, покраснела и не нашла ничего лучше, чем сказать, что, мол, ВСЕ так делают. И ТЫ тоже будешь, когда станешь взрослой.

«Неправда! Я – нет! Никогда!» – вскричала я и выбежала из комнаты вся в слезах. Светлый и гармоничный мир, окружавший меня в те блаженные годы, если и не рухнул навеки, то по нему прошла глубокая и уродливая трещина.

И только спустя много времени, после жарких споров с подружками, все, как одна утверждавшими то же, что и Булатов, пришлось смириться и как-то жить с этой открывшейся мне горькой правдой. Но еще в шестом классе (вот она – задержка в развитии!), когда у меня началось то, что в Библии называлось «обыкновенное женское», я так до конца и не могла в это поверить. А сам процесс соития казался мне глубоко отвратительным. И даже оскорбительным для девушки. Ведь как это можно представить, чтобы абсолютно чужой человек залезал на тебя??? И того хуже, грязнее, стократ ужаснее – ВЛЕЗАЛ в тебя!!!! Бр-р-р, какой кошмар! Я твердо была в этом уверена. Тем более, что нашла о ту пору авторитетнейшего единомышленника – самого графа Льва Николаевича Толстого. Я как раз незадолго до описываемых событий прочла его «Крейцерову сонату».

***

Но при этом мы с Элькой испытывали что-то похожее на зависть, наблюдая за своими более продвинутыми однокашницами, а, главное, слушая их рассказы о «курортных романах». У них было принято после летних каникул живописать свои приключения и обмениваться впечатлениями. И год от года эти любовные похождения в их пересказе выглядели все забористее. Выяснилось, что почти каждая этим летом «крутила роман» с мальчиком из семьи соседских отдыхающих. А иногда и вовсе не с мальчиком… В качестве доказательства истинности своих слов все предъявляли фотографию ухажера на фоне синего-синего моря.

Конечно, своей любовной историей более всего впечатлила Анька Дронова. Мы, впрочем, и не сомневались. Она все лето жила на даче в Калужской области, а по соседству, понимаете ли, жил студент. Вот он-то и стал с первого дня ее охмурять. И уже через неделю они вовсю целовались. «Взрослыми поцелуями», – уточнила Анька. «А потом? Что потом было?» – «Да все было» – снисходительно усмехнувшись, ответила Анька. – «Все-все?!!! Врешь!» – ахнули девчонки. – «Ну вот еще, стану я врать!..». Возникла пауза. Наконец, одна из девчонок, понимая, что «после такого» любая история безнадежно меркнет, все же начала: «А вот у меня тоже было… Конечно, доэтогоне дошло, но все-таки…». Постепенно все снова воодушевились и стали рассказывать о своих мнимых (или реальных?) победах.

Разумеется, романы были самого невиннейшего свойства и все как один завершались страстным поцелуем, запечатленным на губах рассказчиц в самый последний, по большей части, день перед отъездом восвояси. Но нам с Элькой даже и в этом смысле похвастаться было решительно нечем. В самом деле, не рассказывать же о красотах Крыма и Анталии или восторгаться архитектурными достоинствами миланского собора (Элька прошлым летом ездила с отцом в Италию)? Приходилось отмалчиваться, а на прямо поставленный вопрос: «А у тебя, Марго, что-нибудь было?», отвечать, мол, конечно, было. «Так давай, рассказывай!» – «Ну, знаешь, мне не хотелось бы сейчас об этом говорить…» И удаляться с загадочной улыбкой на устах.

Закладка:

***

Кстати, Анька Дронова – любопытнейший в своем роде персонаж. Она обладала, пожалуй, самой несчастливой внешностью среди девчонок в классе – простоватое лицо, жидкие пепельные волосы и в тон им – мышиного цвета глаза. Да еще и постоянные прыщи. Но зато формы!.. Она с шестого класса носила полупрозрачные блузки, сквозь которые просвечивал яркого цвета лифчик, не скрывавший, а лишь подчеркивающий ее уже тогда более чем развитую грудь. Короткая юбка так облегала ее пышные бедра, что казалось, вот-вот лопнет или расползется по швам под их давлением. Кроме того, она не только не противилась, когда мальчишки ее лапали, но позволяла и под юбку себе лезть. Даже во время уроков.

Словом, эта дурнушка пользовалась особой популярностью среди мальчишек. Посидеть с ней за одним столом считалось привилегией. Думаю, что они составляли список очередников на право сидеть с Анькой на том или ином уроке. Чуть ли не после каждой перемены к ней подсаживался кто-нибудь новый, а мы с возмущением, отчасти наигранным, и с интересом (неподдельным) воочию наблюдали за действиями этой «сладкой парочки», если сидели за соседними столами. Впрочем, все было понятно по их движениям, угадываемым даже издалека. Уже через пару минут после начала урока очередной соискатель придвигал свой стул вплотную и начинал тереться об ее бедро. А она при этом даже и не думала отодвигаться! Потом рука ложилась ей на колено и начинала забираться все выше и глубже по ляжке. Анька иногда для виду лениво смахивала эту руку, но через мгновение шкодливые пальчики оказывались там же и проникали все дальше, после чего «счастливец» начинал по-хозяйски шуровать совсем уж в запретной области, отчего она, похоже, явно испытывала удовольствие.

Так продолжалось весь урок. А после перемены на «вахту» заступал следующий. Девчонки при этом выразительно переглядывались и явно злились, особенно, если место рядом с Анькой («согласно расписанию») занимал тот, в кого они были в то время явно или тайно влюблены. Не раз и не два в таких случаях устраивались сцены «коварному изменщику». (Справедливости ради надо сказать, что мой верный воздыхатель Славик никогда к Аньке не подсаживался). Понятно, что Анька пользовалась среди девчонок не самой лучшей репутацией. Некоторые даже называли ее за глаза «конченой блядью».

Сейчас-то я понимаю, что Анькино провокативное поведение было вызвано вовсе не сексуальной распущенностью или, во всяком случае, не только ею. Да, она была дурнушка, но отнюдь не глупа. Я думаю, уже тогда она трезво оценила свои женские достоинства и пришла к горькому для себя выводу, что только «неконвенциональными» методами сможет урвать свое женское счастье. И пока мы, ее одноклассницы, витали в облаках, твердо рассчитывая в далеком и туманном будущем встретить неизбежного принца, Анька загодя стала готовить себя к тому, что своего «прынца» ей придется выгрызать всеми правдами и неправдами.

Словом, с ее стороны такое поведение уже тогда требовало холодного расчета и мужества для честной оценки самой себя и своих перспектив. И что же? Совсем недавно я после 10-летнего перерыва встретила Анну Дронову, счастливую супругу очччень крупного бизнесмена, саму успешную бизнес-вумен, мать двоих детей, разъезжающую на майбахе с личным шофером. Злые языки (язык принадлежит Эльке) поговаривают, что она наткнулась на «папика» и уже не выпустила его из своих цепких пальцев, заставив таки на себе жениться. Что ж, значит, все, что она делала, было не зря. Кстати, если уж речь зашла о детях, у Эльки тоже двое очаровательных малышей. А вот я, королева Марго, в свои 27 так и не познала, как говорится, «радости материнства» и очень сомневаюсь, что познаю. Впрочем, о себе нынешней у меня еще будет время рассказать поподробнее.

***

Считается, что красивые девочки выбирают себе подруг поплоше, чтобы те оттеняли их внешность. В нашем с Элькой случае это было совсем не так. Она перешла в нашу школу в начале третьего класса, когда с отцом переехала в Беляево из Лианозово. Элька в полном смысле этого слова была «папенькина дочка», потому что ее мать с ними не жила. Это была какая-то очень грустная история, о которой Элька даже мне не рассказывала – то ли сама мало что знала, то ли просто не хотела распространяться. Во всяком случае, с 5 или 6 лет Элька свою маму ни разу не видела. Хотя та и была жива-здорова. Зато ее отец души не чаял в своей принцессе и ни в чем не мог ей отказать. Он все эти годы пытался быть для нее и папой, и мамой. Иногда он внезапно срывался на дачу, где, как я теперь понимаю, встречался с женщинами. Наверняка так оно и было, но он ни разу никого не приводил в дом и не пытался Эльку познакомить «с новой мамой».

В нашу школу впервые ее привел, естественно, он. Еще в школьном дворе я обратила внимание на незнакомую девочку, ни на шаг не отходившую от отца. Она не отпускала его руку, но все время находилась в движении, вернее, порхала вокруг него. То повернется боком и сделает два грациозных шажка в сторону, потом поворачивается другим боком, перехватывает его руку и совершает такие же шажки в обратном направлении. Смотреть на это было странно, но занятно. Потом выяснилось, что она ходит в балетный кружок. Когда прозвучал звонок, к ним подошла наша учительница, и отец сдал ей дочку с рук на руки. Учительница повела ее в наш класс. Новенькая выглядела ужасно сконфуженной и одинокой. Она шмыгнула куда-то на камчатку и села там за единственный пустовавший стол.

На переменке я увидела, как она стоит у окна, испуганно вздрагивая, когда носящиеся по всему коридору мальчишки случайно толкали ее. Я решила к ней подойти. Рядом с ней на подоконнике стояла пластмассовая коробка с едой, откуда она как раз вытащила персик и уже поднесла его ко рту. Завидев меня, она протянула этот персик мне и сказала: «Бери…». В этом жесте, как выяснилось позже, была вся Элька. Она всегда была готова поделиться, а то и просто отдать другому все, что у нее было. Ее потом в шутку называли «Франциск Ассизский». Мне вдруг ужасно захотелось взять протянутый ею персик, но я колебалась. «Бери, у меня еще есть», – сказала она, указывая головой на коробку. Я взяла и тут же вонзилась зубами в сочную мякоть. Сок тут же брызнул на меня и на нее. Мы обе невольно прыснули. Как раз за неделю до Элькиного появления я навек разругалась со своей закадычной подружкой, которой, кстати, была Ленка Павлова. Ленка тогда демонстративно пересела к другой девочке, и место за моим столом пустовало. Поэтому я сказала новенькой: «Садись со мной. Меня зовут Рита». «Эля» – ответила она. Мы по-взрослому обменялись рукопожатиями и по-взрослому же сказали: «Очень приятно». После чего не удержались на надлежащем уровне серьезности и снова одновременно прыснули.

Когда прозвучал звонок на урок, Элька перенесла свой ранец за мой стол. С тех пор мы до самого конца школы сидели вместе. И я за все время ни разу не пожалела о своем приглашении. Вернее, не устаю благодарить бога или судьбу, что так вышло. Элька оказалась симпатичной во всех смыслах. Удивительно, но с первого дня знакомства и по сю пору (а прошло уже более 17 лет) мы с ней, по-моему, ни разу не поссорились. Хотя у нас обеих не самый простой характер.

***

Вот и теперь, соскучившись после каникул, я просто глаз не могла от Эльки отвести. От чуть скуластенького лица с широко расставленными (где-то я читала, что широко расставленные глаза делают их обладателя гораздо более привлекательным) и пронзительной синевы глазами. От задорной светло-каштановую челки, небрежно спадающей на лоб. От всего ее маленького изящного тела. Она всегда была похожа на какую-то драгоценную статуэтку. Словом, я откровенно ею любовалась. Любовалась без всякой тени ревнивого соперничества. А если добавить к этому заведомо ущербному и не передающему даже сотой доли ее обаяния описанию слегка угловатые, но удивительно грациозные движения, танцующую походку и тонкую, как бы подсвеченную изнутри, кожу (та же Ленка Павлова завистливо фыркала по нашему поводу: «блестят, как две начищенные никелевые таблички»), то не удивительно, что я часто ловила себя на мысли, что если бы была парнем, то без памяти влюбилась в нее. Влюбилась бы навеки.

А вот поди ж ты! У Эльки в классе никогда не было ни одного воздыхателя, никто на нее «глаз не положил». Может быть, потому, что в компании мальчишек (даже хорошо ей знакомых) она почему-то робела. Зажималась, закрывалась и вела себя, как настоящий синий чулок. Что называется, на контакт не шла. Возможно, на таком ее поведении тоже сказывалось отсутствие матери, ее личного примера, ее любви, ее советов а, если надо, то и утешений. К тому же я не исключаю, что бессознательно Элька ощущала, что сильные чувства с ее стороны к какому-нибудь мальчику будут в некотором роде предательством по отношению к горячо любимому отцу.

Закладка:

Правда, я никогда не сомневалась, что рано или поздно Элька свое возьмет. Не могут же парни вечно не замечать эту красоту, изящество и море доброты, которые она излучала. И точно – в институте она всегда была окружена целой свитой поклонников. Но свита возникла гораздо позже.

***

Мои родители Эльку очень любили. И очень жалели: «Такая чудная девочка, а растет без матери. Как ей, должно быть, нелегко приходится!». Поэтому они всегда старались приглашать ее на разные выставки, концерты, поэтические вечера, на которых «выгуливали» меня. Вот и на ближайшее воскресенье мама запланировала культурную программу – мы собирались всей семьей выбраться на выставку, где уже побывала «вся Москва». Гогена, кажется. Или Сезанна?.. Мама сказала: «Давай пригласим с собой Эльку. И пусть приходит в субботу. Переночует у нас, а с утра мы все вместе и отправимся. Чтобы времени зря не терять…» – «Отличная идея! —захлопала я в ладоши. – А то она у нас сто лет в гостях не была!» Элька тоже была в восторге от маминого предложения, и в субботу вечером мы принимали нашу дорогую гостью.

Мой папа всегда просто таял при виде Эльки и никак не мог налюбоваться. Вот и в ту субботу они с мамой прямо накинулись на нее, тут же усадили за стол, принялись угощать и расспрашивать о житье-бытье, о том, что она думает о новых учителях, не появился ли у нее «мальчик»? Услышав, что нет, не появился, папа всплеснул руками и сказал совершенно искренне: «Эх, был бы я лет этак на двадцать моложе, уж я бы такую красотку ни за что не упустил»!

Папа еще с удовольствием вел бы с Элькой куртуазную беседу, но в самом начале двенадцатого мама решительно сказала, что пора спать: «А то завтра не проснетесь, знаю я вас! Я могу тебе, Эля, постелить прямо тут в гостиной, но вы же, наверное, хотите еще пошептаться, посекретничать, верно? Так что, Саша, разложи диван у Риты в комнате, а вам, девочки, придется спать вдвоем, если вы, конечно, не возражаете».

Мы с Элькой быстренько приняли ванну и улеглись рядом, натянув на себя ночные рубашки.

***

Элька, вообще-то, страшная соня и вырубается иногда прямо на полуслове. Вот вроде бы только мы начинаем обсуждать что-то важное и интересное, и вдруг, оказывается, она уже заснула и сладко посапывает.

Но в тот вечер мы еще долго шептались о том о сем. Потом речь зашла о «Лолите». Оказалось, что Элька после того памятного факультатива поступила в точности, как и я – то есть, прежде всего бросилась читать «преждевременную книжку». И впечатление от романа было столь будоражащим, что она после этого просто оказалась выбита из привычной колеи.

– Да, Марго, буквально места себе не находила. И даже… стала трогать себя там, – призналась Элька.

– И я… – что ж, откровенность в обмен на откровенность.

– Ну и как? Почувствовала что-нибудь?

– Да не особенно…

– Вот и я тоже. Только еще больше распалилась. Даже пришлось стать под холодный душ.

Мы обменялись нашими очень похожими ощущениями. Я даже рассказала Эльке про сон, опустив, понятно, конкретные подробности.

– А потом? – спросила моя любопытная подружка. – На следующий день ты себя трогала?

– Нет, – честно ответила я. – Хотя и хотелось.

– А я вот трогала, не удержалась…

– Выходит, мы обе с тобой – законченные онанистки.

– Ты-то еще нет – один раз не считается. А вот я, похоже, да. И притом злостная.

Элька даже привскочила от мысли о своей развратности.

– Вот что «высокая литература» с нами, девушками, делает, – смущенно подытожила она.

– Ой, и не говори, подружка!

Мы обе фыркнули, сойдясь на том, что «Лолита» растлевает девичью душу почище любой порнухи. И чем лучше такие соблазнительные книжки написаны, тем для нашей сестры опаснее. На этом наш с Элькой стихийный и краткий литературный семинар вроде бы закончился. Но этой же ночью он привел к неожиданным последствиям, о которых мы и помыслить не могли.

***

Элька продолжала сидеть, уткнув голову в колени и обхватив их руками. Свет фонаря из окна падал на ее фигуру, и я видела, как все ее тонкие позвонки рельефно проступают сквозь ночную рубашку.

– В точности – «Флейта-позвоночник», – вспомнила я и, не удержавшись, пробежалась пальцами по этим позвонкам, как по клавишам.

– Ой, Марго, щекотно же, – взвизгнула Элька. Я тут же убрала руку, но она сказала: «Нет, не убирай. Щекотно, но зато как приятно…». Я снова стала гладить ее спину, а она только поеживалась и буквально мурлыкала от удовольствия, как котенок.

– Марго, у меня с самого детства так. Щекотно и приятно одновременно, когда мне папа «пересчитывал позвонки» – он это так называл. У меня там, похоже, находится, как это… эргогенная зона.

– Дурочка, эрогенная зона. От слова Эрос. Вечно ты слова путаешь… – улыбнулась я.

– Пусть эрогенная, – пробормотала Элька, – Ты, главное, продолжай ее гладить.

Потом она вдруг выгнулась, повернулась лицом ко мне и неловко чмокнула меня вслепую, угодив губами точно в нос.

– Промахнулась… – засмеялась я, и в ответ столь же неловко потянулась по направлению к ней плотно сжатыми губами. И тоже промахнулась, коснувшись ими ее щеки. Но продолжала скользить дальше, пока не нащупала Элькин рот, стиснутый так же крепко, как и мой.

– Ох, Марго, я совсем не умею целоваться, – то ли призналась, то ли пожаловалась она.

– И я не умею. А ведь нам уже больше шестнадцати. Стыд и позор! Прям как замшелые старые девы…

– Ты бы могла со Славиком. Он был бы счастлив.

– Еще чего… Я же его не люблю.

– Вот ты не хочешь, а мне – не с кем, даже если бы захотела.

– А я на что? – неожиданно для себя выпалила я. – Или тебе обязательно мальчик нужен?

– Нет, но…

– Но в качестве тренажера я сгожусь?

– А что? Д-давай п-поучимся, – слегка заикаясь от смущения предложила Элька. – Вон другие девчонки специально тренируются. Ты знаешь, что при этом положено рот открывать пошире и языком двигать? Анька Дронова рассказывала… Делилась опытом. Можно, я попробую?

Я кивнула, и она поцеловала меня, раскрыв губы.

– Ну вот, сразу обслюнявила, – прошептала я и стала утираться.

– Ой, тебе противно? – испугалась Элька.

– Нет, совсем не противно, но… нам вправду стоит потренироваться. А то, когда до дела дойдет, в смысле – до поцелуев с мальчишками, нам же будет стыдно, – с этими словами я тоже приоткрыла рот и попыталась поцеловать Эльку «по-взрослому». При этом я не переставала гладить ее спину вдоль позвонков, а она то выгибалась, то прогибалась, следуя навстречу моим пальцам. Коснуться Элькиной груди, не говоря уж о том, что ниже, я не решалась. И если в ходе нашей возни случайно дотрагивалась до других ее «эргогенных зон», то отдергивала руку, будто ошпарившись кипятком.

– Ах, эта ночнушка, эти оборочки, эти кружавчики… они только мешают! Ничего не чувствуешь из-за них, – неожиданно капризным тоном заворчала Элька и добавила: – Может, мы их снимем? А то я сквозь ткань почти ничегошеньки не чувствую.

И, не дожидаясь моего ответа, она быстро скинула с себя рубашку. Я подивилась ее решительности, но, краснея до корней волос, последовала ее примеру. При этом я невольно оглядела Элькино тело, смутно проступавшее благодаря отсвету фонаря из окна, но особо мой взгляд приковывала густая и казавшаяся темной поросль волос у нее на лобке. Ведь я прежде никогда не видела свою подружку голой.

Элька перехватила мой взгляд и сказала: – Ты знаешь, я даже хотела побритьсятамнаголо. Так многие девчонки делают. Но сама я не могу, а пойти в специальную парикмахерскую невозможно. Вдруг парикмахером окажется мужчина? Тогда я просто умру от стыда.

– Да и с женщиной-парикмахером ничуть не лучше, – зашептала я. – Ведь просто прийти туда, это как… признание, что тебя волнует, как ты там выглядишь.

– Точно, – утвердительно закивала головой Элька. – Ужас, правда? Нет, я туда ни за что не пойду.

Она поежилась и вдруг спросила:

– А ты знаешь, каким мерзким словом называет это Анька Дронова? «Чернобурка». Правда, противно?

Я кивнула, хотя мне вдруг очень захотелось погладить Элькину чернобурку. Но я не решилась.

***

– А знаешь, как надо ласкать? – вдруг спросила она, развернувшись ко мне лицом, и сама же себе ответила: – Конечно, не знаешь. Ты же такие фильмы не смотришь. А я вот видела. «Эммануэль», наверное, смотрела раз десять. Там, когда женщина с женщиной… Это так красиво, правда! Чистый балет. А все начинается с поцелуев и с «лапанья». Вот так… – с этими словами она коснулась моей груди и стала ее гладить. Я смутилась, но одновременно почувствовала удовольствие гораздо острее того, что испытывала, когда трогала свою грудь сама.

– А ты тоже должна… гладить мне грудь, – столь же смущенно зашептала Элька.

Закладка:

– А ты тоже должна… гладить мне грудь, – столь же смущенно зашептала Элька.

Я протянула руку и, замирая от стыда, коснулась сначала соска, а потом и всей груди и почувствовала, какая она горячая и как растет под моими пальцами.

– Теперь другую, – попросила Элька.

Вот так мы стояли на коленях, вытянув вперед руки, словно приклеившиеся к груди другой. И не решались даже пошевелиться. Эти переплетшиеся руки смутно напоминали какую-то забытую детскую игру. Я чувствовала, что оставаться в этих неудобных позах как-то глупо, но совершенно не знала, что делать.

Элька тоже хихикнула, осознав комизм ситуации, а потом сказала. – Ты можешь сжать их сильнее – они не оторвутся.

Я крепче стиснула обе ее грудки и начала осторожно их гладить. Это неожиданно оказалось удивительно приятно. «Начинаю понимать мальчишек!» – подумала я.

***

Элька вдруг сказала:

– Что мы стоим, как две дурочки! Давай хоть поцелуем друг дружку… в соски, что ли…

И она принялась целовать мою грудь и снова меня обслюнявила. Но одновременно мне стало как-то остро-сладко. Я даже застонала от удовольствия, хотя тут же прикусила губу от смущения, что не смогла это скрыть.

Но на груди Элька не остановилась, ее голова скользила все ниже и ниже, пока не уткнулась в мою «чернобурку», вообще-то скорее рыжеватую, вернее, медную. И стала там меня целовать.

– Элька, не надо!.. – я закрылась рукой, изо всех сил стиснула ноги и начала отчаянно отводить ее губы как можно дальше от моего самого потаенного места:

– Почему не надо? В «Эммануэль» именно так делают… – зашептала она.

– Ну, тебе будет неприятно… Там же у меня, э-э… сыро.

– А то я не знаю, – хмыкнула Элька. – Не бойся, не простужусь.

Я очень боялась, что Элька – известная чистюля и брезгливица – может почувствовать какой-то запах оттуда или, что еще хуже, вкус моих выделений, наверняка отвратительный. Но она все-таки оттолкнула мою руку и, довольно больно упершись локтем мне в живот, как-то сбоку все-таки пробралась туда.

– Ох, ну вот, – забормотала я. – Тебе же, наверное, противно… Скажи, ведь противно? Только не ври!..

– Какой там противно! Наоборот! Знаешь, какая ты там вкусная?

– Ты серьезно? – даже опешила я, хотя нисколечко ей не поверила.

Тут Элька приподняла голову и сказала, немного запыхавшись.

– Абсолютно! Я где-то читала, что у девственниц там всегда пахнет хорошо, и на вкус они сладкие. Это уже потом, когда женщины теряют девственность, запах становится кислым и даже горьким. Нет, правда, правда… Вот и я, как та пчела. Стараюсь добраться до твоего, как его… до сезама и вкусить нектар, пока ты еще не успела «прокиснуть». А ты мне только мешаешь…

Тут мы, несмотря на смущение, невольно засмеялись. Голос ее звучал совершенно искренне, так что я сказала:

– Ну, если ты не врешь, то я, так уж и быть, открою тебе свой сезам. Сдвигайся ниже, пока ты мне своим локотком дырку в животе не проделала… – я нерешительно убрала руку, откинулась на спину и слегка развела ноги, чтобы Эльке стало удобнее.

Она пристроилась между ними, стала снова там целовать и даже быстро-быстро заработала язычком.

***

Я продолжала гладить ее спину, «пересчитывая позвонки». Но очень скоро бросила это занятие, почувствовав, как стремительно нарастает во мне почти мучительное возбуждение, больше похожее на зуд. Я закрыла глаза, стараясь полностью сосредоточиться на своих ощущениях. Мне показалось, что вот-вот испытаю, как тогда во сне, то же сокрушительное наслаждение. Забыв про стыд и смущение, я заерзала бедрами, а потом приподняла их, зажав голову Эльки между своими ногами, так что она, бедная, не могла и шевельнуться. Моя подружка отчаянно застучала кулачком по моему бедру. Так (я однажды видела это по телевизору) стучат по татами борцы, когда сдаются после того как против них провели болевой прием.

– Марго! Отпусти сейчас же! Ты же меня задушишь! – чуть ли не завопила она, пытаясь высвободить свою голову, стиснутую моими ляжками.

– Ох, прости, Элька! Я совсем не хотела сделать тебе больно. Просто забылась на мгновение, – я тут же ослабила хватку.

– Она не хотела… – заворчала Элька, сделала несколько глубоких вдохов и постепенно отдышалась. А потом спросила: – Ты, наверное, все почувствовала? Да? Все-все?..

– Нет, не успела… – созналась я, с сожалением ощущая, как спадает возбуждение, только что бушевавшее во мне. Я пыталась его удержать. Но куда там! Оно уходило, как море от берега во время отлива.

– Марго, я сейчас передохну немного, а то губы и особенно язык устали, – пожаловалась Элька. – А потом снова все повторю, чтобы ты успела… Оказывается, это непростая работа…

– Из болота тащить бегемота, – подхватила я.

– Вот-вот, именно что… – подтвердила моя подруга.

– Нет уж, отдыхай, потому что теперь моя очередь попробовать… не прокисла ли там ты… – набравшись решимости, произнесла я и невольно улыбнулась.

– Хорошо, – прошептала Элька, – Только если тебе будет неприятно, ты так и скажи. Ладно?..

– Обещаю, – ответила я, выбралась из-под нее и уже сама устроилась между ее ног. И, пусть и неуклюже, но не чувствуя особого стыда, стала повторять то, что она только что проделывала надо мной. Я прильнула губами к шелковистой на ощупь поросли, таинственно темневшей в низу ее живота, и почувствовала, как Элька будто распахивается передо мной. Я стала скользить все дальше и дальше, пока мой язык не проник внутрь.

– Ты тоже вкусная, – удивленно, но искренне прошептала я, приподняв голову и смахивая с губ прилипший к ним волосок.

И снова прильнула к ней. При этом я ощущала себя буквально первопроходцем, каким-то Ермаком, перед которым распахнулось заповедное пространство. И по нему еще не ступала нога, а вернее, рука и язык ни одного человека.

Время от времени я приподнималась, оглядывая наши с ней тела. И вдруг поняла, на что это похоже – на очень медленный и грациозный танец. В нем начинали попеременно солировать разные части тела – я уже не различала – чьи: Элькины или мои. То вдруг бросался в глаза удивительный изгиб тонкого локтя, тянувшегося к груди – моей? ее? То расслаблено и бесстыдно отведенное колено, то круто вздымающееся прямо перед глазами бедро… А темп танца все ускорялся.

Я поняла, что имела в виду Элька, когда, вспоминая фильм, говорила, что это очень красиво…

– И вправду балет какой-то! – прошептала я.

***

Вдруг Элька дернулась, ухватила меня обеими руками за волосы и буквально вжала мою голову в себя. Она стала быстро вертеть бедрами, заставляя мой язык работать безостановочно. Своим коленом я ощущала, как задрожала и мелко забилась щиколотка на ее правой ноге, по ощущению напоминая мотылька, трепещущего в зажатом кулаке. Вдруг она протяжным и незнакомым мне низким голосом, чуть ли не баском завыла: «Ох, ма-моч-ка-а!» Мне этот крик показался столь оглушительным, что я зажала ей рот рукой и шикнула: «Тише! Родителей разбудишь!..» Наверное, Элька закусила губу, поскольку ее стоны стали гораздо тише, да и движение бедер замедлилось. Она все еще неровно и хрипло дышала, но отпустила наконец мою голову, так что и я смогла отдышаться. Потом она потянулась ко мне губами, свернулась калачиком, обхватив мою шею и прошептала мне в самое ухо: «Боже, Марго, какой же это кайф!..».

Мне показалось, что она вот-вот заснет. Я уже ожидала услышать ее сладкое сопенье. Но моя самоотверженная подруга взяла себя в руки и сказала:

– Сейчас, Марго, еще секунду… А потом я… снова начну тебя целовать.

– Совсем необязательно, – ответила я. – Можно и отложить до… следующего раза. Давай лучше спать. Сейчас уже, наверное, совсем поздно.

– Нет, так будет нечестно. – запротестовала Элька. – Как это говорится… Сделал сам – помоги товарищу? Хочу, чтобы ты меня «догнала». Все, я готова…

– К труду и обороне… – прошептала я невесть откуда всплывшую фразу.

– К нападению, – возразила Элька и чуть ли не с урчанием прильнула ко мне. Я даже подивилась прыти, с которой моя обычно застенчивая и легко на людях смущающаяся подружка, приступила к делу…

***

Я вновь закрыла глаза и стала представлять, что это вовсе не Элька, а АМ целует меня там. И я сжимаю в своих руках его русые волосы и управляю его движениями. Я вдруг «увидела», как он поднимает глаза и смотрит на меня снизу. И вдруг обмерла. В этот миг я почувствовала, что вот – сейчас начнется… Что-то томительно-сладкое рвалось из самых глубин. Я невольно пыталась затормозить, задержать этот рост, чтобы все не кончилось слишком быстро. Но куда там! Я лишь слышала свои участившиеся стоны и бессвязные восклицания: «Еще, еще!!!» Через минуту все было кончено. Я лежала чуть ли не в полуобмороке, чувствуя, как внутри у меня все дрожит. А захлестнувшая меня волна отступает, оставляя после себя ощущение странной удовлетворенности, чем-то напоминающей сытость. Хотя слово «сытость» в этом случае и не очень, вроде, подходит.

Закладка:

– Ну как, – спросила Элька, – почувствовала, наконец? Все-все почувствовала?

Я только кивнула и с благодарной нежностью обняла подругу.

– Вот и я тоже, – зашептала мне в самое ухо Элька.

– Всё-всё?

– Ну, не знаю, совсем ли всё… Но даже представить себе не могу, что может быть еще что-то больше и сильнее…

– А знаешь, у тебя, когда это началось, щиколотка дрожала…

– Да? А я и не заметила… – рассеяно ответила моя подруга, а потом торжественно изрекла: – Дрожание моей правой икры есть великий признак.

Да, Элька часто забывает или путает самые простые слова. Но чувства юмора у нее не отнимешь.

– И это признак… наступившего оргазма! – рассмеялась я.

– Фу, Марго! Какой оргазм? Слово ученое, но все равно неприличное… для наших нежных ушей, – расшалилась Элька. – Давай никогда-никогда не будем его употреблять. А заменим, ну, к примеру, на бегемота. Дрожание моей икры – это великий признак наступившего на меня бегемота. По-моему, смешно. Зато теперь, слава богу, мы знаем, что вовсе не эти, на «ф»…

– Не фригидные, – подсказала я.

– Ну да, а совсем даже нормальные. Может, даже… страстные. Уж ты так точно. Чуть ляжками своими меня не задушила… – произнесла Элька, зевая во весь рот. – Вот сейчас самое время соснуть.

– После трудов… неправедных, – улыбнулась я.

***

Элька тут же отключилась. А я еще долго вспоминала только что испытанные ощущения. Словно коллекционер, рассматривающий свое новое приобретение. И вдруг поняла, что все эти плотины, волны блаженства и прочие затертые образы, которыми в книгах описывают этот женский… этот невероятный сдвиг… Поняла, что все эти образы и слова – ни о чем. Что они совсем не передают то, что произошло со мной и во мне. Ну а с чем же это можно сравнить? – думала я. Только без физиологии – без всех этих спазмов и жжений…

Ну, конечно, с обмиранием. Словно летишь в самолете, а он вдруг проваливается в воздушную яму. А еще с чем? И вдруг вспомнила, что же в моем прежнем и совсем не сексуальном опыте напоминает только что пережитое. Что было так похоже наэто, но ускользало от меня, как ускользают остатки прекрасного сна после пробуждения? Во-первых, «Болеро» Равеля. С этой его тихой и вроде непритязательной мелодией. Но потом незаметно вступают новые инструменты, музыка все убыстряется, становится громче и, наконец, доходит до полного неистовства. И снова замирает, и опять начинается это завораживающее и почти мучительное карабканье, бесконечный подъем наверх – к кульминации или к экстазу. Я помню, как не выдерживала, слушая «Болеро». И уже на середине начинала крутиться в каком-то диком, похожем на шаманский, танце. Я вертела головой, мои волосы то закрывали мне глаза, то волной отбрасывались назад. А я при этом воображала себя почему-то Айседорой Дункан. И так вновь и вновь начинался этот подъем, буквально доводя меня уже ближе к вершине до исступления. Да, «Болеро» всегда гипнотизировал меня, вводил в состояние транса, зачарованности, наваждения. Но это музыка.

А вторым воспоминанием, конечно, был град и порожденное им ощущение полного счастья. Это уже было гораздо ближе к этому самому… что только что испытала я. Да, как и тогда, стоя под градинами, весело вонзавшимися в меня, я ощущала биение и звон таких же серебряных молоточков. Только они падали не с неба, а начинали постукивать снизу, пока не сливались в единую долгую и томительную дробь. И на нее одна за другой откликались и начинали в том же ритме вибрировать все жилки, все клеточки во мне. Пока из всего этого вдруг не возникал стремительный сверкающий поток, чтобы разлиться по всему телу, затопив его. Говорят, это – у каждого по-своему. Но для меня это было как град в детстве. И сейчас, когда я нашла точное описание испытанного мною чувства, когда серебряные молоточки звенели, сливаясь воедино, можно было, наконец, счастливо улыбнуться, зевнуть и упасть в сон. Что я и сделала.

***

Мы проснулись довольно поздно и в прекрасном настроении. Быстро отправились в ванную и уселись за стол, где нас уже поджидала пышная яичница и горгондзола – мой любимый итальянский сыр. Мы умяли все с огромным аппетитом, весело смеясь по любому поводу, а чаще – вообще, без повода. Так что папа даже спросил: «Что это с вами? Вы просто светитесь».

– Это все бегемот! – дружно прыснули мы и быстро между собой переглянулись, зная, что ему даже в голову не придет истинная причина нашего свечения.

Кстати, с тех пор так и повелось. Стоило нам или кому-то другому упомянуть в разговоре бегемота, как мы тут же принимались хихикать. И никто не мог понять, что же явилось причиной нашего глупого смеха.

Потом мы, как и планировалось мамой, отправились на выставку. Но для нас с Элькой «встреча с прекрасным» так и не состоялась. Нам было не до того. Мы каждую минуту отбегали от взрослых, чтобы обменяться подробностями наших ощущений в тщетных попытках выразить невыразимое. Зато мы договорились, что в следующую субботу я нанесу ей ответный визит, чтобы продолжить наши с ней «Египетские ночи».

***

После той субботы наши с Элькой отношения изменились. Мы стали намного ближе. Глядя на нее, я чувствовала порой почти невыносимые уколы нежности. Разумеется, о том, чтобы коснуться какой-либо интимной части тела, столь бесстыдно распахнувшегося в тот раз, и речи быть не могло. Но в удовольствии пожать подруге руку мы себе не отказывали. То я, то она просовывали свою ладонь под рукав кофточки или свитера и добирались до локтя. Это было страшно приятно. И я каждый раз удивлялась, что наяву Элькины руки оказывались гораздо тоньше и горячее, чем в моих ожиданиях, перед тем, как я заползала к ней в рукав.

– Марго, мы же теперь совсем, как сестры, правда? – сказала однажды Элька, заглядывая мне в глаза.

– Скажешь тоже, какие мы сестры?

– Но ведь не любовники же? То есть, не любовницы?..

– Нет, конечно… Просто немного тренируемся.

Суббота приближалась, и между нами был выработан шутливый ритуал:

– Ну как, ты готовишься? – спрашивала одна из нас.

– Еще как, и жду с нетерпением, – отвечала другая, и мы довольно улыбались.

***

Я уже предвкушала, хотя немного стыдилась этого, нашу повторную ночь у Эльки, наступлению которой, казалось, ничто не могло помешать. Но заметила, что она в последние дни выглядит немного рассеянной и явно обдумывает какую-то мысль. Я предполагала, что моя подружка задумала какое-то новое бесстыдство и была довольно сильно задета, когда она после долгих колебаний вдруг сказала:

– Знаешь, Марго, по-моему, нам надо с этим кончать.

Заметив мой удивленный взгляд, она поспешила добавить: -Нет, мне все это, конечно, очень нравится. Эти наши лесбианские игры…

– Лесбийские, – поправила я.

– Пусть лесбийские, – машинально повторила за мной она. – Так вот они мне очень нравятся. Даже больше, чем нравятся. Но вот именно поэтому… Ведь мы же провели эксперимент, так? И теперь знаем, что мы вполне нормальные. А если мы и дальше продолжим этим заниматься, то неизбежно станем лесбиянками. А я этого не хочу. Хочу, чтобы все было – по-настоящему. И до конца. А, значит, это возможно только с мужчинами. Я и так в тебя, можно сказать, почти по уши влюбилась. Ты мне даже снишься чуть ли не каждую ночь. И мы непрерывно ласкаем друг дружку. А что будет дальше, если мы не остановимся, даже страшно подумать.

Элька продолжала, еще больше смешавшись:

– Ну, то есть, ничего особо страшного, конечно, не произойдет. Но уж мальчиками мы тогда точно не будем интересоваться. Во всяком случае, я…

Видимо, Элька захотела слегка подсластить пилюлю своего демарша, потому что после паузы сказала:

– Нет, мы, конечно, иногда можем «это делать», если уж приспичит и станет совсем невмоготу. Но, главное, чтобы это не превратилось в систему. А ты что думаешь?

Я всегда чувствовала себя ведущей в нашем с Элькой тандеме. Можно сказать, как старшая сестра. Я и была старше ее на пару месяцев. Да и вообще… Но при этом знала, что она при всей ее наивности, порывистости и легкости на подъем часто проявляла себя очень рассудительной и даже практичной девчонкой. И, когда это требовалось, проявляла неожиданную твердость. И интуиция у нее работала отлично.

Я уверена, что именно отсутствие в ее детстве и отрочестве матери и сформировало эти ее черты, как проявление той женской и даже материнской ответственности за их с отцом маленькую семью. Ответственности, которую Элька взяла на себя.

Поэтому во всех не вполне очевидных случаях я привыкла на нее полагаться. Сейчас она явно почувствовала, что если мы заиграемся, это может завести нас черт знает куда. Хотя меня ее слова поначалу обидели, я понимала, что, в сущности, она совершенно права. Мы не должны с головой погружаться в этот, пусть и соблазнительнейший, но омут. Ну, разве что именно иногда. И именно – если уж совсем невмоготу. Я молчала, обдумывая сказанное Элькой.

Закладка:

Поэтому во всех не вполне очевидных случаях я привыкла на нее полагаться. Сейчас она явно почувствовала, что если мы заиграемся, это может завести нас черт знает куда. Хотя меня ее слова поначалу обидели, я понимала, что, в сущности, она совершенно права. Мы не должны с головой погружаться в этот, пусть и соблазнительнейший, но омут. Ну, разве что именно иногда. И именно – если уж совсем невмоготу. Я молчала, обдумывая сказанное Элькой.

А она, видимо, неправильно мое молчание расценила, потому что поспешила добавить:

– Я долго мучилась, как тебе это сказать. И все спрашивала себя: – А вдруг мы с тобой, Марго, из-за этой моей как бы «измены» раздружимся? Я ведь только этого боюсь.

– Да не раздружимся, – улыбнулась я. – Как можно раздружиться с такой разумницей? Я была бы последней дурой, если бы вдруг так поступила. Ведь мы с тобой, правда, почти как сестры. Разве нет? И, вообще, Элька ты у меня большая молодчина. Режешь правду-матку в лицо, если считаешь, что так правильно и лучше будет для нас обеих. Я бы так, наверное, не смогла. А ведь мне даже возразить тебе нечего, хотя немного жаль отказываться от… этого. Но ничего, пробьемся.

Действительно, больше мы с ней никогда за долгие годы нашей дружбы не занимались лесбийской любовью. Хотя иногда мне очень хотелось ее возобновить. И, как призналась мне Элька, ей тоже. Но по мере того, как проходили дни и недели, это желание начало понемногу меркнуть, пока не превратилось в яркое, но словно не вполне реальное воспоминание. К счастью, даже к временному охлаждению это нас не привело. Мы слишком ценили нашу дружбу, чтобы вдруг взять и раздружиться.

А в самом начале октября мы увидели объявление, что все желающие приглашаются на собрание театра «Нечайка» под руководством КА и АМ. Мы с Элькой, естественно, оказались в первых рядах. И вскоре театр настолько нас захватил, что нам стало не до «лесбийской любви», да и, вообще, не до чего.

***

– А ведь, похоже, только благодаря рассудительности Эльки вы, Марго, вместе с ней не стали «законченными лесбиянками», выражаясь ее же словами. Не так ли?

– О, это снова вы, неведомый мне Голос? Да, я думаю, вполне могли бы стать.

– Уверяю вас, вы «отскочили» в самый последний момент. Еще 3—4 встречи и все. И не было бы никаких отношений с АМ. Не было бы и многого другого. А вы сами не жалеете, что тогда отскочили?

– Раньше – нет, нисколько не жалела. И благодарила судьбу и Эльку за то, что мы тогда удержались. Бог миловал, как говорится… А сейчас мне кажется, что если бы мы с ней продолжили наши лесбийские игры, это было бы к лучшему. По крайней мере, для меня.

– Напрасно вы так думаете, Марго. Вы же знаете – «нам не дано предугадать»… Да, это была бы очень красивая и, наверное, прочная связь. Но кончилось бы все не очень хорошо. Во всяком случае, я не имел бы удовольствия сейчас с вами беседовать.

– А что бы случилось?

– Знаете, женская ревность – страшная вещь. Впрочем, это уже совсем другая история. Но не пора ли вернуться к школьному театру?

***

Я уверена, что на свете нет и, наверное, никогда не будет девчонки, которая ни разу не грезила, что станет великой актрисой. Как будет потрясать зрителей своей игрой (и внешностью), и исторгать из них благодарные слезы в момент э-э-э… как сказала бы Элька: – слово забыла, на «ка» начинается… ну да, катарсиса. И я, понятно, не была исключением.

В общем, «любите вы театр, как люблю его я?»

Когда прозвенел звонок с последнего урока, в актовом зале собралось человек двадцать, откликнувшихся на объявление. Попадались ребята из параллельных классов и даже несколько старшеклассников, но преобладал, конечно, наш 10 «В». Наши Станиславский и Немирович-Данченко уже сидели за столом и перебирали листы из пухлой папки, время от времени делая на них какие-то пометки, и о чем-то оживленно переговаривались.

– Присаживайтесь поближе, – как гостеприимный хозяин сделал приглашающий жест АМ и, обернувшись к КА, спросил: – Кто из нас начнет? Может быть, вы, КА?

– Нет, давайте уж вы, АМ, – сказал тот, отрицательно мотнув головой.

АМ не стал спорить, поднялся и стал ходить вдоль стола налево-направо, выдерживая многозначительную паузу. Наконец, он начал:

– Мне выпала честь произнести вступительное слово в этот торжественный день, когда рождается наш школьный театр. Хотя по старшинству, да и по статусу, начинать должен был уважаемый КА.

Выяснилось, что еще в девяностые, «на заре туманной юности» АМ и КА работали в знаменитом тогда студенческом театре, где впервые сверкнула целая россыпь знаменитых теперь актеров. АМ в этом театре выполнял скромную роль рабочего сцены. А вот КА был настоящим актером. Все мы, услышав это, были удивлены. Вот уж с кем- с кем, но с артистом наш грузный историк плохо ассоциировался.

Заметив наше недоумение, АМ продолжил, как ни в чем не бывало:

– Да, да, КА был одним из ведущих актеров в том студенческом театре. Но особую популярность он снискал, исполняя роли в «чеховских» спектаклях. Ведь Антон Палыч, наряду с Шекспиром, давно уже превратился в главного драматурга в современном театре. Вы только взгляните на КА, вылитый чеховский персонаж! Просто доктор из «Палаты №6», где он, кстати, и играл.

Тут мы с Элькой невольно переглянулись – мол, понятно теперь откуда взялось то его мгновенное и чудесное перевоплощение в АМ, которое он нам продемонстрировал на самом первом уроке. Талант! Действительно, талант!

КА протестующее замахал руками, а АМ, заметив это, продолжал:

– Впрочем, мы тут собрались не затем, чтобы утверждать культ личности КА. Хотя он того и заслуживает. Нет, мы хотели поговорить о том, что представляет собой нынешний театр, и о наших с вами общих творческих планах.

***

АМ снова выдержал театральную паузу, обводя лукавым взглядом наше собрание, и продолжил, воспользовавшись своим любимым риторическим приемчиком:

– В этой связи у меня для вас две новости. И обе плохие. Так что начну, пожалуй, с нынешнего состояния дел «на театре». Вы, конечно, слышали, что театр считается самым условным из всех жанров искусства.

Мы закивали головами.

– А что это означает? Хорошо это или плохо?

– Наверное, хорошо, – раздалось несколько не слишком уверенных голосов.

– Нет, плохо. Я бы даже сказал – ка-та-стро-фич-но! Ведь откуда взялся этот термин «условный»? Очень просто – от слова «условиться», договориться, или, используя умное словцо, достичь конвенции. Конвенции между кем и кем?

Мы молчали. Только вечный всезнайка Круглов вставил:

– Между актерами и зрителями?..

– Умница Леша, – улыбнулся АМ. – Только, пожалуй, еще шире – конвенция между зрителями и театром вообще. Включая, в первую очередь, автора пьесы и режиссера – нынче главной фигуры в театральном процессе. И суть этой конвенции состоит в том, что актеры как бы изображают, что на сцене все происходит, как в жизни. А зрители делают вид, что верят в то, что изображают лицедеи на сцене, что это все «взаправду», и они, зрители, мол, всячески этой «взаправде» сопереживают.

Вот это повальное стремление, чтобы все было, «как в жизни» – и есть главная беда современного театра. Актер нам изображает, что он Гамлет, принц датский, в одиночестве мучительно думающий свою думку. При этом он якобы не слышит сморкания, покашливаний, а то и храпа, доносящегося из зала. Или звонков мобильных телефонов. А зритель «не обращает внимания», что ус у актера приклеен плохо и вот-вот упадет, что загнулся уголок декорации, а, главное, что никакой это не Гамлет, а всем известный Иван Иваныч, народный артист. «Ах, как он вжился в роль, как он перевоплотился, – восторгаются добросердечные зрители. – Вот оно – мастерство великого актера!» А великий актер произносит с трудом заученный текст, и видно, что он страдает от тяжелого похмелья «после вчерашнего», и у него тяжелый насморк или зуб болит.

Да и зрители не лучше. Мысли их витают где угодно. Они думают об испорченном бачке в сортире, и что завтра с утра надо вызвать сантехника, о том, что премию на службе снова «зажали», что чадо приносит из школы двойки. Но при этом они все-таки силятся сосредоточиться, чтобы худо-бедно «включиться» в процесс и начать сопереживать («зазря, что ли, ухнули столько денег на билеты?»). Иногда им все-таки удается заставить себя, но на это уходит пол спектакля. И только зритель включится, как тут же наступает антракт. Все спешат в буфет за бутербродами и мороженым. А «настоящая жизнь» на сцене на полчаса обрывается. Ну, и так далее.

***

– Словом, братцы вы мои… и сестры, актеры и зрители безнадежно испорчены, чтобы порождать и воспринимать искусство театра. Все, кроме детей. Потому что они еще, как говорится, «жизни не знают», еще не сплющены и не обтесаны ею, как… как галька на берегу. Да, они еще не стали одинаковыми и плоскими. А потому готовы безоговорочно и самозабвенно верить в разную чепуху. Вспомните себя – как ваше сердце замирало в ужасе, что несчастная елочка так и не зажжется, если вы сами громко, изо всех сил, не закричите: «Елочка, зажгись!»? Как вы пускались в рев, видя, что какой-нибудь заблудившийся теленок тонет в луже. Не зря Иисус призывал: «Будьте как дети!». Увы, тщетно призывал, ибо это невозможно – нельзя родиться обратно. Конечно, случается, что в детство впадают. Но в вашем возрасте вам это пока не грозит.

Закладка:

***

– Словом, братцы вы мои… и сестры, актеры и зрители безнадежно испорчены, чтобы порождать и воспринимать искусство театра. Все, кроме детей. Потому что они еще, как говорится, «жизни не знают», еще не сплющены и не обтесаны ею, как… как галька на берегу. Да, они еще не стали одинаковыми и плоскими. А потому готовы безоговорочно и самозабвенно верить в разную чепуху. Вспомните себя – как ваше сердце замирало в ужасе, что несчастная елочка так и не зажжется, если вы сами громко, изо всех сил, не закричите: «Елочка, зажгись!»? Как вы пускались в рев, видя, что какой-нибудь заблудившийся теленок тонет в луже. Не зря Иисус призывал: «Будьте как дети!». Увы, тщетно призывал, ибо это невозможно – нельзя родиться обратно. Конечно, случается, что в детство впадают. Но в вашем возрасте вам это пока не грозит.

– Так что остается лишь соблюдать конвенцию, то есть, делать вид. Конечно, редко, но встречаются по-настоящему великие актеры. Им, действительно, иногда удается заставить зрителя забыть об условности. Порой даже в сугубо реалистических спектаклях. Кстати, чем дальше отстоит пьеса от реалий сегодняшнего дня, чем она «стариннее», тем легче это сделать. Но и это лишь исключения, подтверждающие правила. И они, в общем, не в счет.

Вот эти бесконечные и заведомо обреченные попытки подражать жизни и привели современный театр к полному краху.

– Но если театр умер, для чего вы нас тут собрали? К чему весь этот сыр-бор?! – раздался возмущенный голос какого-то старшеклассника.

– Совершенно справедливый вопрос, батенька, – одобрительно улыбнулся АМ: – Сейчас я попробую на него ответить…

Но тут встал до этого молчавший КА и начал своим тенорком:

– Я готов подписаться под каждым словом, которое произнес АМ. Да, театр мертв. Тогда зачем же мы все это затеваем, спрашиваете вы? Дело в том, что мы педагоги. И наша цель заключается не в том, чтобы возродить театр, а совсем в другом. В чем же? Вопреки тому, что уже было сказано, мы с АМ убеждены – тот, кто ни разу не вдохнул (извиняюсь за штамп) пыльный запах кулис, кто не ревновал, если заглавную роль получил не он, не впадал в отчаянье от собственной бездарности, не подглядывал сквозь дырочку в занавесе, сколько публики собралось и как она реагирует, – тот, не скажу, что не жил (это было бы преувеличением), но, во всяком случае, лишился того драгоценного опыта, который необходим, как воздух, для любой души. Особенно, для души юной. Мы с АМ знаем об этом как нельзя лучше, ибо не просто несколько лет отдали театру, но были навсегда отравлены им. И хотим этот яд впрыснуть вам, для вашей же вящей пользы. Мы, которые сами прошли через этот искус, просто не простим себе, если лишим вас этого, если хотите, целебного наркотика. Мы вовсе не собираемся делать из вас актеров, тем более, что это и невозможно. Но намерены дать вам шанс прикоснуться к этому, пусть и мертвому, но при всем при том – чудеснейшему из искусств. Такое вот кажущееся противоречие, можно сказать, антиномия, ребятки. Да-с…

***

– Да, – снова подхватил АМ, – мы хотим дать вам шанс. И если вы воспользуетесь им, то спустя многие годы сможете с ностальгической благодарностью сказать, мол, и у меня это было. И я это испытал. Но… при этом нам с КА вовсе не улыбается создавать просто обычный школьный театр для разыгрывания невразумительных «детских» пьес, а то и просто готовить «монтаж» к празднику, чтобы родители умилялись, как хорошо и похоже играет на сцене их сынок или дочка. Нет, наши амбиции простираются дальше. Мы с вами попробуем сделать что-то незаурядное, что-то, не побоюсь этого слова, выдающееся. Ибо труп современного театра можно если не оживить, то хотя бы гальванизировать.

И такие случаи бывали. Только они все без исключения были связаны не с попыткой воспроизводить «жизнь как она есть», а в точности наоборот. Превратить театр во что-то совсем непохожее, максимально отдалиться от правдоподобия, показать именно то, чего в жизни как раз никогда не бывает. Зато в душе человеческой порою случается. В душе и в голове. Если, конечно, повезет.

Вот только в уходе совсем уж в условность, удавалось, хоть и редко, достигнуть успеха, – вмешался КА. – Это как с кораблем в бурю. Если капитан пытается причалить к берегу, который – вон он, совсем близко, то корабль обязательно разобьется о скалы, а если направить его в открытое море, то можно и спастись. И примеры такого чудесного спасения были. Например, театр абсурда или брехтовский театр. А в роли капитанов, которые уводят корабль подальше от жизни в область полной условности выступают режиссеры. И тогда зритель может увидеть сценическое действо умытыми глазами. Ближе всего к изобретению этого лекарства для театра подошел Всеволод Мейерхольд. И мы с АМ являемся в каком-то смысле его горячими поклонниками и учениками.

– Словом, мы будем строить театр не абы как, а с этой высокой целью. Даже если нам и не суждено будет ее достичь. Вы готовы на такую авантюру?

Ну, конечно же, мы были на нее готовы и дружно закивали головами.

***

– И вот тут вас ждет еще одна плохая новость. Первая, как, надеюсь, вы еще помните, заключалась в том, что театр – мертвый жанр. А вторая – в том, что самодеятельности мы с КА не допустим.

– Так это же, скорее, хорошая новость? – удивился кто-то.

– Это как посмотреть, – рассмеялся АМ. – По-моему, для вас она плохая. Поскольку, если вы все-таки решитесь участвовать в нашем театре, придется тратить на это уйму времени в ущерб всему остальному. И даже, возможно, учебе. Родители ваши будут этим очень недовольны. Начнут на нас с КА жаловаться начальству. И, вообще, если это не самодеятельность, то мы вслед за Пастернаком будем «не читки требовать с актера, а полной гибели всерьез». Ну, если и не гибели, то хотя бы полной и безусловной самоотдачи. Так что решайте сами, предварительно хорошенько подумав.

– А что мы будем ставить? – спросил кто-то. – Какую пьесу?

Тут снова поднялся КА:

– Ну, с пьесой мы после жарких споров как раз определились. И благодарить за это вы должны прежде всего АМ. Именно он предложил поразительную режиссерскую трактовку. Да-с, именно он.

Тут я испытала прилив гордости за АМ и с трудом удержалась, чтобы не обвести всех собравшихся торжествующим взглядом. КА продолжал:

– Даю подсказку. Как говорилось в одной очень старой фильме (он всегда так говорил, как в старину – не фильм, а обязательно фильма, в женском роде, поскольку так выходит, как он объяснял, гораздо выразительнее) – «а не пора ли нам, друзья мои, замахнуться на Вильяма нашего Шекспира?»

– Неужели Гамлет? Гамлета будем ставить? – радостно ахнули мы.

– А вот и не угадали. Шекспир да, но вовсе на «Гамлет», а «Отелло».

– А-а, – загудели мы разочарованно.

– Хотя, уверен, что никто из вас этой пьесы не читал. Поднимите руки, если кто все-таки читал.

Ни одна рука не поднялась.

– А в театре или в кино кто-нибудь «Отелло» видел?

Оказалось, что только один из собравшихся видел когда-то старую американскую экранизацию.

– Вот видите, – сказал КА, – а туда же. Но сюжет-то вы, конечно, все знаете. Кто может пересказать?

– Ну, в общем, Отелло – это негр, который был большим военачальником. На Кипре, кажется. И женился на белой красавице. А потом задушил ее из-за платка. Вот и все.

Мы засмеялись, а вместе с нами и оба учителя.

– Допустим, – все еще посмеиваясь, сказал КА, – Отелло был не негр, а мавр, то есть, скорее, араб. Но это мелочи. А пересказали вы совершенно замечательно – коротко и емко. И хоть никто из вас саму пьесу не читал, но интуиция у вас работает. Ваше разочарование понятно и справедливо. Ибо «Отелло», по моему мнению, самая неудачная из шекспировских пьес, чудовищно длинная, а сюжет, прости Господи, настолько искусственный, что современному зрителю показывать ее в первозданном виде никак нельзя.

– А зачем тогда ее ставить?!

– Знаете что? Рассказывать я вам пока ничего не буду. Лучше вы почитайте или хотя бы пролистайте на досуге шекспировский текст. И подумайте, как увязать эту нелепую историю с удушением из-за платка с современной жизнью? Придумайте какое-нибудь оправдание этому безумству, найдите мотив, понятный нынешнему зрителю. Превратите этот устаревший текст в современную и высокую трагедию. Или в фарс. Как уж получится. А ровно через неделю вы изложите нам свои драматургические версии. А АМ расскажет вам про свой режиссерский замысел. Идет?

***

Вечером я раскрыла Шекспира и стала читать «Отелло», втайне примеряя на себя имеющиеся женские роли. Их оказалось всего три, а девчонок было втрое или даже вчетверо больше. «Конечно, мне ничего не достанется, – разочарованно вздыхала я, – Но интересно все-таки, кого они назначат Дездемоной? Неужели Ленку Павлову?». Хотя надежда: «А вдруг меня?» все-таки иногда заставляла учащенно биться сердце. Но сама пьеса показалась мне бесконечно длинной и, действительно, очень скучной. Так что я не дочитала и первой трети. А уж зачем все действие крутится вокруг носового платка, и как это кружение можно оправдать в глазах современного зрителя, мне и в голову не приходило, как я ее ни ломала.

Закладка:

Через пару дней мы с Элькой обменялись впечатлениями. Они совпали – длинно и скучно.

– А мотив ты придумала, с платком, то есть? – спросила Элька.

– Нет. Да это, мне кажется, невозможно.

– Вот и мне тоже так кажется. А вот мальчишки, наверняка, что-нибудь придумают. Как ни крути, но надо признать – в чем-чем, а в этой, как ее… на «к» начинается…

– В креативности, что ли? – предположила я.

– Вот-вот, именно в креативности они нас и превосходят. И тут уж ничего не поделаешь. Жаль, конечно, что мы не такие креативные. Зато… – тут Элька сделала паузу. – Зато… симпатичные!

– А вот я в этом совсем не уверена.

– В чем ты не уверена, в нашей симпатичности?

– Да нет, в их креативности.

– Сама увидишь. Когда мы снова соберемся, каждый выложит по варианту, а то и больше. Точно тебе говорю…

– Ну, посмотрим… – оборвала ее я, невольно чувствуя обиду за весь некреативный женский пол.

***

Когда мы собрались на втором собрании театра «Нечайка», то с некоторой грустью заметили, что наши ряды заметно поредели. То есть, девочек осталось столько же, а вот мальчишек – всего ничего. Человек шесть. Видимо, они решили, что не стоит тратить время по пустякам, да и пьеса их не воодушевила.

Мы не сомневались, что сначала АМ и, может, кто-нибудь из парней изложат нам свой режиссерский замысел, а потом начнется самое для нас, девчонок, интересное – распределение ролей.

– Ну-с, – откашлявшись, начал АМ: – Кто-нибудь придумал какой-нибудь мотив, чтобы нам было не стыдно показать эту историю современным зрителям? Хотя бы – вашим же родителям? Смелее поднимайте руки.

Все молчали и только отводили глаза, как всегда ведут себя школьники, не выучившие урок, чтобы не столкнуться взглядом с учителем и не быть вызванными к доске.

– Ага, далее молчание, как сказал бы Гамлет, – усмехнулся АМ. – Впрочем, я так и думал. Но вы не смущайтесь. Уж больно трудную задачу мы перед вами поставили.

– Да, АМ, – сказал КА, – похоже, придется вам одному за всех отдуваться. – А вы внимательно слушайте. И восхищайтесь. Потому что задумка АМ, как я уже говорил, поистине гениальна!

Я снова почувствовала укол гордости за АМ, а он уже начал говорить:

– Давайте, ребята, я не буду вам рассказывать. А задам наводящие вопросы, и скоро вы сами обо всем догадаетесь. Вот скажите, зачем Шекспиру понадобился Отелло – человек, ничем не похожий ни на остальных актеров, ни на зрителей?

– Очень просто, – немедленно откликнулся кто-то. – Для увеселения публики. Публика-то в те времена была непритязательная. Верно?

– Как, впрочем, и сейчас, – улыбнулся КА.

– Да, именно. А невзыскательной публике что нужно? Показать какую-нибудь диковинку, чтобы была на других не похожа. Вот мавр идеально для этого подходил. Тут все белые, а он будет черный, станет скалить зубы и сверкать ими, бешено вращать глазами, рычать – тут, глядишь, пол спектакля и прошло. И всем интересно. Ну, как в зоопарке – все часами смотрят, как обезьяна жрет за бананом банан. И ей вкусно, и зрители довольны. Верно ведь?

– Ну, это вы, батенька, загнули! Вы что – расист? – улыбнулся АМ. – Сравнить Отелло с обезьяной. Это, знаете ли…

– Никакой я не расист, – выступавший даже покраснел от возмущения. – А даже если и так? Ведь тогда все были расистами. И Шекспир тоже. Ровней себе они этого мавра считать не могли. Должны были его презирать, брезговать им, и уж точно относиться враждебно.

– А вот это, пожалуй, теплее.

– А, может, как раз наоборот? – выкрикнул кто-то. – И Шекспир хотел показать, что даже мавр – прежде всего человек? И он может оказаться намного лучше, добрее всех этих цивилизованных венецианцев.

– Возможно, добрый Шекспир и ставил перед собой подобную задачу, – задумчиво произнес КА. – Но нам-то сегодня это уже малоинтересно. Одобряю, мой друг, ваш гуманистический посыл, но здесь важнее слово, которое уже было произнесено – враждебность. Отелло наверняка чувствовал себя среди чужих очень неуютно. И должен был очень остро переживать эту враждебность и свое одиночество. Даже и среди тех, кто относился к нему хорошо. Он не мог верить в их добрые чувства. Он подозревал, что даже Кассио ведет себя так исключительно из карьерных соображений. То есть, он не сомневался, что даже те, кто его хвалит, на самом деле смеются над ним у него за спиной.

– Ага, и он стал параноиком? – воскликнул кто-то.

– Именно что параноиком. Как и любой из нас, окажись мы в похожей ситуации. Но, кстати, вы же помните эту шутку – даже если вы параноик, это не значит, что за вами не следят? Вот и за ним, конечно, следили. И как следили! Только и ждали, чтобы он допустил какую-нибудь промашку. Не только Яго ждал, но и все остальные. В общем, он чувствовал себя не просто одиноким, но и загнанным. И тут ему выпала неслыханная удача. Нашлась бо-о-ольшая оригиналка, которая его «за муки полюбила, а он ее – за состраданье к ним». Словом, он нашел (или думал, что нашел) единственного настоящего друга.

– Прямо как Чебурашка – крокодила Гену, – сказал кто-то, вызвав общий смех.

– Да! Точно Чебурашка! Но тут, ребята, возникает еще одна проблема. Вы ведь знаете, что китайцы нам кажутся все на одно лицо.

– Ну да, а мы им тоже одинаковыми кажемся. Ну и что?

– Как это что? Представьте себе, что среди враждебной толпы есть только один человек, который относится к вам хорошо, даже любит вас, и вы хотели бы быть с ним рядом. Но как вам его найти? Ведь этот человек неотличим для вас в окружении себе подобных. Понимаете?

– Постойте, постойте! – воскликнул тут Лешка Круглов. – То есть, вы хотите сказать, что платок… Платок – это особый знак на одном единственном, который в остальном ничем не отличается от врагов? И, выходит, без платка Отелло его даже найти не может? О, это круто! – Лешка даже захлопал в ладоши от полноты чувств.

– Молодец, Леша! – одобрительно улыбнулся АМ. Вслед за Кругловым мы тоже все поняли и восхищенно заахали, поражаясь простоте и точности идеи, которая нам и в голову не приходила. И стали наперебой крутить ее так и этак, открывая все новые возможности этой версии.

***

– Вот, «доперли», наконец, – облегченно выдохнул АМ, пытаясь навести хотя бы относительный порядок в зале. – Вот и я тоже, когда «допер», пришел в аналогичный восторг. И даже сказал себе: «Ай да Амбруаз! Ай да сукин сын!» Вот в этом-то и смысл драмы, понятной любому из нас. Это вызывает в нашей душе немедленный и безотказный отклик. И вот именно это мы попытаемся донести до зрителей в нашем спектакле. Если, конечно, получится.

Я представила себя на месте Отелло, его абсолютное одиночество, и меня внезапно охватила такая тоска и такая к нему жалость, что я невольно поежилась.

Между тем, будущие актеры театра «Нечайка» подхватили режиссерскую идею и продолжали вовсю ее развивать:

– А Дездемона никак не может понять, что за трагедия! Почему Отелло впадает в неистовство, если она просто не надела свой платок, а то и того хуже – потеряла или подарила кому-нибудь.

– Получается, что он, как слепой щенок, будет тыкаться и ластиться ко всякому, у кого в руках увидит этот платок.

– Да, именно так, – подтвердил АМ. – Только носовой платок, фигурировавший у Шекспира, мы для удобства современных зрителей заменим на шейный. Все-таки, согласитесь, в наше время дарить шейный платок или даже легкий газовый шарфик куда уместнее, чем носовой. Даже если он сшит из тончайшего батиста.

– Конечно, шейный! Так гораздо лучше, – согласились мы. – И Отелло без платка не может отличить Яго от Дездемоны!

– Еще хуже! Если Яго этот платок наденет, то превратится для него в Дездемону.

– А еще!..

– А еще!…

Мы продолжали выкрикивать приходящие нам в голову идеи, пока не раздался чей-то отрезвляющий голос:

– А как же мы сможем все это сыграть? Получается, что это совсем не шекспировский Отелло. И сам текст пьесы не просто лишний, а только мешает, отвлекает от главного – от самой идеи.

– Вот над этим-то вопросом мы с КА и бились несколько дней. И кое-что надумали. А то, что не додумали, надеемся, решим с вашей, братцы, помощью. Вот сейчас КА вам расскажет, что мы накумекали.

***

– Значит, так, – начал КА, обведя весь притихший зал внимательным взглядом. – Текст мы, можно сказать, радикально переработали. Большую часть просто выбросили. Кое-что, совсем чуть-чуть – добавили от себя. Так что, в общем, от Шекспира мало что осталось, кроме персонажей. Словом, наш спектакль будет в лучшем случае «по мотивам» пьесы. Но сначала немного о сценическом решении. Я знаю, многие из вас ждут распределения ролей. Это для актеров всегда самое главное и, как говорят на театре, «волнительное» мгновение. Но вынужден вас разочаровать. Потому что никакого распределения не будет. Все будут играть всех. Удивлены? Но вы уже из самой идеи должны были о многом догадаться. Вот представьте: спектакль начинается. На сцене протянута, скажем, обычная бельевая веревка. И на ней, держась на прищепках, висят разные части одежды, аксессуары, принадлежащие различным персонажам. А, может, и просто таблички с именами – ну, там, Яго, Дездемона, венецианский дож, Кассио и прочее. Конечно, главный или даже единственный (мы пока еще не решили) аксессуар – платок. А потом на сцену выходят актеры, все, но только совершенно неотличимые друг от друга.

Закладка:

– А как это возможно? Мы же все разные? – спросил кто-то.

– Вот тут мы и переходим к одному из главных пунктов предлагаемого сценического решения. Вы выходите друг за другом, и все – одинаковые. Для этого придется сшить и напялить на себя одинакового цвета, мне кажется, что лучше всего – серые, и просторные, даже бесформенные балахоны. Чтобы скрыть всякие там выпуклости, чтобы устранить по возможности различия между мужским и женским полом. А на лицах у вас с этой же целью будут одинаковые маски. На самом деле, масок не будет, да они и не нужны. Лица мы покрасим белилами. Всем нарисуем черные высоко поднятые брови, а ртам придадим с помощью ярко-красной помады одинаковые очертания и изгибы. На головах у всех будут одинакового покроя шапочки, под которые девочки спрячут свои волосы. Словом, после этого вас и родная мать не отличит, уверяю вас.

– Ох, в каких же уродин вы хотите нас превратить! – в шутливом ужасе завизжали девчонки хором.

– Что ж, искусство требует жертв. И эту старую, как мир, истину вам придется прочувствовать на себе. Если вы, конечно, согласитесь. У нас участие добровольное. Мы никого не держим. Но учтите – выход свободен только до начала репетиций. Дальше уж вам никуда не деться, чтобы не подводить товарищей.

***

Никто и не вздумал уходить, так что АМ после некоторой паузы продолжил:

– Правда, кроме внешности остается еще различие в голосе. Неповторимые, так сказать, интонации. Может быть, кто-то думает, что сможет выделиться, с особым чувством произнося свои монологи? Нет, и этой возможности вы будете лишены. Мы постараемся свести все различия к минимуму. Во-первых, монологов почти и не будет. А, во-вторых, свои реплики вы должны будете подавать максимально невыразительно, безучастно. В идеале – безлично, не выражая голосом никаких эмоций. Это, кстати, невероятно трудная актерская задача. И поверьте, я вовсе не пытаюсь подсластить пилюлю. В конце концов, наш театр – это новое слово в театральном искусстве или нет? Конечно же, новое. Так что извольте соответствовать!

Вот вы выходите на сцену, подходите к бельевой веревке и равнодушно и якобы случайно снимаете с нее таблички с именами. И тот актер или актриса (ибо это не имеет значения), который выберет табличку с именем Яго, будет играть Яго в первой сцене. А в следующей он (или она) превратится, скажем, в дожа или в Бианку, любовницу Кассио. Или в Дездемону. В Дездемону, кстати, превратится любой, у кого окажется этот самый пресловутый платок.

Словом, перед нами стоит очень сложная задача. Будет трудно, будет скучно, у многих начнут опускаться руки, кто-то впадет в отчаянье, но зато я обещаю – если у нас получится что-то мало-мальски толковое, мы все словим такой кайф, который с лихвой окупит наши огорчения и страдания.

Да, чуть не забыл, у нас же все по-честному, так ведь? Этой всеобщей одинаковостью мы убиваем сразу двух зайцев. Первый заяц – это необходимость точно следовать режиссерскому замыслу. А вторым выстрелом мы решаем проблему отсутствия у вас актерского мастерства. Да, вполне возможно, что в ком-то из вас таится и спит до поры новый Смоктуновский или Комиссаржевская. Но ни вы, ни мы об этом пока не догадываемся. Учить же вас сценическому мастерству с нуля – это, как говорится, дохлый номер. Времени на это у нас нет. А задачу, которую мы перед вами ставим, вы вполне способны решить даже без элементарных актерских навыков. И это, пожалуй, единственный, зато верный способ, чтобы вы выглядели на сцене натурально, и зрители вам поверили.

– А как же Отелло? Вы о нем ничего не сказали. Он же точно не может быть, как все?

– С Отелло у нас пока большая проблема. Красить его в черный или в белый цвет мы, конечно, не станем. Если он выйдет без грима, то по контрасту с белыми лицами остальных и так будет выглядеть черным. Но не в этом дело. Он единственный, кто в этом спектакле должен сыграть свою роль по-актерски. Пока мы не знаем, как будем выкручиваться. Мы даже думали пригласить кого-нибудь из прежнего студенческого театра, реального актера. А, может быть, мне с вашей помощью удастся уговорить сыграть Отелло нашего уважаемого КА.

– Точно! Это будет здорово! – закричали мы.

– Да, но покамест он наотрез отказывается.

– Ничего, мы его уговорим. А не уговорим, так уломаем, – заверили мы. – Ведь правда же, КА, вы же согласитесь?

– Посмотрим, – неопределенно ответил он и добавил: -Конечно, было бы правильнее и лучше, если бы Отелло отыскался среди вас. В общем, будем искать.

АМ обошел нас всех и вручил листки с текстом, в который они с КА превратили шекспировскую пьесу. Это была довольно тощая стопка – от силы страниц 20-ть.

– Вы должны прочесть это внимательно и, если возникнут замечания или дополнения, смело вносите их в текст. Да, и информирую вас, что мы переходим на встречи дважды в неделю – по вторникам и пятницам, и в следующий раз приступаем к репетициям.

***

После этого собрания театрального коллектива театра «Нечайка», большая и лучшая половина труппы в лице юных актрис пребывала в состоянии восторга и упоения. Мы были восхищены идеей, а, главное, нашими режиссерами, и наперебой восклицали:

– Какие они прекрасные!

– Какие талантливые!

– Да нет! Они просто святые!

Наш пыл несколько охладила Ленка Павлова, заявившая:

– Ага, знаем мы этих святых, особенно, если они в прошлом были «служителями Мельпомены».

– Да ты, Ленка, откуда о них знаешь?

– Да уж знаю.

– Но откуда все-таки?

– Так у меня тетушка режиссер в очень известном московском театре.

Когда Ленка назвала всем нам известную фамилию и театр, в котором тетушка работает, мы просто ахнули:

– Неужели она – твоя тетя?

– Представьте себе, тетя. И вот эта самая тетя много чего про них рассказывает, если выпьет.

– И что же она рассказывает?

– Да ничего особенного. Например, что все они без исключения целыми днями бухают и трахают всех молоденьких актрис. Так трахают, что просто пыль театральная висит столбом, как будто ковры выколачивают.

– И что?

– А то, девки, что вы тоже относитесь к категории молоденьких актрис. Даже чересчур молоденьких. Свежачок, можно сказать. Поэтому я вам настоятельно советую, а особенно тем, кто от них глаз не могут отвести (тут Ленка выразительно взглянула на меня) уши не развешивать от их речей, а поостеречься. А то как бы кого-то они под шумок не обрюхатили.

– Злюка ты, Ленка! – вспыхнула Элька, перехватившая ее брошенный на меня взгляд. – И язык как помело. Наши-то тут причем?

– Мое дело предупредить, – ухмыльнулась Ленка и величественно, как Комиссаржевская, удалилась.

***

В тот же вечер я рассказала родителям о режиссерском замысле АМ. Папа сказал: «Да, интересно. Но задача слишком трудная для самодеятельного театра. Боюсь, вам она окажется не по зубам». Мама с ним согласилась, но сказала: «Пусть попробуют. В любом случае, это будет здорово. Мне даже завидно. Я слишком поспешила родиться!.. Сама с удовольствием оказалась бы на их месте. Увы, у меня такой возможности не было. Ах, где мои семнадцать лет!»

А со вторника мы приступили к репетициям. Вопреки тому, что АМ сказал на последней встрече, они все-таки начали с «этюдов», чтобы лучше оценить актерские возможности каждого. Они просили нас разыграть какую-нибудь сценку – например, как мы собираемся, опаздывая в школу. Или как мы ведем себя при встрече с человеком, с которым находимся в ссоре. И так далее. Мы пытались что-то изображать. «Естественнее, естественнее себя ведите! Помните о руках!» – покрикивал на нас АМ. КА тоже делал нам замечания, а иногда сам поправлял нас и показывал, как выразительнее выполнить тот или иной не дававшийся нам жест. У него всегда это выходило гораздо лучше.

Мы старались, как могли, но у нас не очень-то получалось. Наши режиссеры были явно недовольны и с тоской, насупившись, наблюдали за нашими усилиями. АМ, как человек более темпераментный, то и дело начинал ругаться:

– Что вы стоите и ходите, как деревянные?! И руки не знаете куда девать!

– Спокойнее, коллега. От ваших криков они совсем зажмутся, – успокаивал его КА.

После этих слов АМ на какое-то время стихал, но потом забывался и снова начинал нас «зажимать».

В общем, мы чувствовали себя очень неуютно и нервничали, когда наступала наша очередь что-то изображать. Но на второй или третий раз дела пошли лучше. Во всяком случае, я чувствовала, что мне порой удается немного расковаться и вести себя естественно. К этому времени мы, будущие «звезды», постепенно перезнакомились друг с другом, и у нас стало зарождаться что-то вроде актерского братства, что, впрочем, происходит всегда, когда группа людей увлеченно занимается каким-то общим делом.

***

На каждой репетиции АМ продолжал критиковать всех напропалую. Всех, кроме меня. И даже пару раз ставил другим в пример:

Закладка:

Мы старались, как могли, но у нас не очень-то получалось. Наши режиссеры были явно недовольны и с тоской, насупившись, наблюдали за нашими усилиями. АМ, как человек более темпераментный, то и дело начинал ругаться:

– Что вы стоите и ходите, как деревянные?! И руки не знаете куда девать!

– Спокойнее, коллега. От ваших криков они совсем зажмутся, – успокаивал его КА.

После этих слов АМ на какое-то время стихал, но потом забывался и снова начинал нас «зажимать».

В общем, мы чувствовали себя очень неуютно и нервничали, когда наступала наша очередь что-то изображать. Но на второй или третий раз дела пошли лучше. Во всяком случае, я чувствовала, что мне порой удается немного расковаться и вести себя естественно. К этому времени мы, будущие «звезды», постепенно перезнакомились друг с другом, и у нас стало зарождаться что-то вроде актерского братства, что, впрочем, происходит всегда, когда группа людей увлеченно занимается каким-то общим делом.

***

На каждой репетиции АМ продолжал критиковать всех напропалую. Всех, кроме меня. И даже пару раз ставил другим в пример:

– Вы посмотрите на Марго, как она движется, и как управляется со своими руками. Они у нее, в отличие от остальных, никогда не висят, как плети.

Я при этом каждый раз вспыхивала от смущения, но чувствовала себя буквально на седьмом небе.

Как-то раз в ходе репетиции ко мне подсел КА и спросил:

– А куда ты собираешься идти после школы?

– Не знаю, я пока что об этом не думала. Наверное, в Иняз.

– А, может, тебе стоит подумать о театральном училище? Похоже, ты не без способностей. Даже жаль, что ты не парень, а то бы мы попробовали тебя на роль Отелло.

После этого разговора я была совершенно счастлива.

***

По мере того, как репетиции «Отелло» продолжались и усложнялись, КА смотрел на меня со все бОльшим интересом. АМ тоже порой задерживал на мне свой взгляд. Причем в его глазах читался не только интерес к «дебютантке не без способностей», но и что-то еще сверх того. Поймав этот взгляд, я рдела, как маков цвет, и тут же отводила глаза. И спрашивала себя: «Может, мне все это только кажется? Может, я просто выдаю желаемое за действительное?»

Оказалось, что нет – этот пристальный и «особый» взгляд заметили многие. Даже Элька однажды сказала:

– Слушай, Марго. А ведь АМ на тебя, похоже, глаз положил!.. Я вспыхнула и отмахнулась: «Ах, что за глупости!..» Другие «актрисы» ничего не говорили, но, похоже, начинали ревновать ко мне всеобщего любимца.

А АМ продолжал играть в эти гляделки, причем не только на репетициях, но и на своих уроках.

Вскоре тот факт, что АМ чуть чаще, чем на других, смотрел на меня и чуть дольше задерживал на мне свой взгляд, уже стало невозможно отрицать. И хотя я всячески отгоняла эти мысли, но особое внимание со стороны АМ очень мне льстило. Я, конечно, понимала всю безнадежность моей влюбленности в АМ. Но он мне снился чуть ли не каждую ночь. И, что греха таить, не всегда в этих снах представал передо мной в костюме и при галстуке.

***

Какое-то время гляделками все и ограничивалось. Потом я заболела ангиной и несколько дней не ходила в школу. На третий или четвертый день днем раздался телефонный звонок. Это был АМ.

– Как здоровье королевы Марго? – весело осведомился всеобщий кумир и добавил: – А почему бы мне тебя не проведать? Не возражаешь?

Я, разумеется, не возражала, а в душе так просто обрадовалась. Да и в его предложении не было ничего необычного – ведь наш классный наставник часто навещал ребят, которые надолго заболевали.

– Конечно, приходите, АМ. Я уже почти совсем выздоровела и угощу вас чаем.

Я тут же прибралась в квартире, поставила кипятиться чайник, достала из шкафа свое любимое малиновое варенье, конфеты, и стала с нетерпением ждать. Через полчаса раздался звонок в дверь. Я открыла, он стоял на пороге, а в руках у него были три гвоздички. Мне было очень приятно, потому что цветы я до этого момента получала только на свой день рождения и на 8 марта от одноклассников и от папы. АМ снял дубленку и несколько раз переспросил, не лучше ли будет, если я все-таки лягу в постель, а он посидит рядом. Но я сказала, что уже вполне здорова. И мы отправились на кухню пить чай.

Мы немножко поговорили о том, что за время моего отсутствия случилось в классе, о репетициях театра, по которым за эти несколько дней я успела соскучиться. А потом он завел очень странный и неожиданный для меня разговор, который заставил меня увидеть его в совсем новом свете. АМ вдруг сказал, что это ведь только кажется, что он такой пижон и весельчак. А на самом-то деле он часто грустит. И чувствует себя иногда совсем, как Отелло в нашем спектакле. Он стал жаловаться, что, в сущности, одинок. А ведь ему уже почти стукнул тридцатник. Жизнь проходит… И ничего, ничего еще не сделано для бессмертия. (Я тогда еще не знала, что это он цитирует Герцена – «Былое и думы»). А сколько было надежд и великих планов, оказавшихся пустыми мечтаниями. И сейчас, в середине жизненного пути, он чувствует, что оказался в тупике. Из которого не видит выхода…

Он сокрушенно поник головой, а я слушала его, и мое девичье сердце, которое, как известно, не камень, переполнялось жалостью. И нежностью. А еще гордостью, что этот замечательный человек именно передо мной и не перед кем другим раскрывает свою тоску-печаль. А он все говорил, все говорил…

Вдруг меня пронзила мысль, которая была сродни озарению: «Так вот откуда его Отелло!? Бедный, бедный АМ!» И я спросила:

– Это вы о себе? Ну, то есть, Отелло среди неразличимой, непонимающей и враждебной толпы – это вы так себя чувствуете?

При этих словах АМ поднял свою поникшую голову и, удивленно посмотрев на меня, сказал:

– Странно, Марго, но эта очевидная мысль мне самому в голову ни разу не приходила. Что ж, может быть. Очень даже может быть…

Он задумался, а я, вдохновленная его реакцией, продолжала – робко и сбивчиво:

– И вам просто необходимо найти хотя бы одного человека… Свою Дездемону, чтобы… отдать ей платок…

– Да, да… Конечно же! – воскликнул АМ, ударив себя кулаком по лбу. – Марго, ты гений! Теперь я все понял! Конечно, Дездемона! Конечно, платок! Только платок – это не платок в данном случае, а…

– А что же? – прошептала я пересохшими губами.

– Глаза!.. Глаза Дездемоны. Ее взгляд, в котором светится… интерес, скажем так… Единственная среди толпы, во взгляде которой я его вижу… И это ты, Марго!

Я вспыхнула от смущения и охватившей вдруг меня невероятной радости и пролепетала:

– Только это не интерес, а…

Я хотела продолжить: «Любовь! Я люблю вас, АМ!», но не смогла закончить, оборвала себя на полуслове и лишь еще сильнее зарделась. В голове лихорадочно сменялись мысли, вернее, какие-то их обрывки: «Но ведь это… это что? Его признание? В любви?.. Нет, не может быть! Но что же это я? Сижу, как сфинкс. Равнодушный ко всему на свете сфинкс! Дура ты, Марго! Бессердечная дура, холодное сердце! Ты же не можешь так сидеть. Сидеть и просто смотреть на него, бесконечно дорогого тебе человека. Ты хоть как-то должна откликнуться, что ли… Как-то его поддержать… Ведь он… Он же может прямо на твоих глазах… заплакать. И ты вместе с ним – тоже…»

Тогда я робко, едва касаясь, притронулась к его чуть вьющимся волосам дрожащей от смущения рукой. Я коснулась их, сгорая от страха и нежности, и почти против своей воли произнесла: «Мавр, мой мавр…»

Говорят, что душа, покидая тело, может видеть его со стороны. Вот так и я будто видела себя и его, АМ, со стороны. Только не как зритель из зала, а как душа – сбоку и сверху.

Да, вот моя рука. Она осмелилась гладить волосы АМ. Он, как оказалось, вовсе не тот победительный красавец, покоритель сердец моих одноклассниц и немножко пижон. Нет, он – страдающий и мятущийся человек. Мой одинокий, нопрекрасный и никем, кроме меня, по сю пору непонятый Отелло!Ах!.. мой венецианский мавр…

Но тут он перехватил мою руку, касавшуюся его кудрей, и вдруг стал ее… целовать (в первый раз за всю мою жизнь!). И за что-то бессвязно меня благодарить.

Не берусь описать, что я чувствовала в этот момент – и изумление, даже испуг, но и радость вперемешку с той же гордостью. Словом, я была на седьмом небе от счастья. И при этом бесконечно сопереживала ему, на чью голову, должно быть, обрушивается череда нескончаемых несчастий. И мое сердце замирало от жалости.

В тот момент я была ради АМ «готова на всё, на всё!» Хотя спроси меня кто тогда, что же такое это «всё», я бы, конечно, не смогла ответить. Впрочем, в тот день ничего за этим поцелуем руки не последовало. Он быстро допил свой чай, надел дубленку и был таков. Хотя в прихожей, прощаясь, он меня приобнял и даже поцеловал в лоб. Но все исключительно по-братски. Даже, можно сказать, по-отечески.

Закладка:

После ухода АМ я, понятное дело, разрыдалась и неожиданно для себя прижалась лицом к собственной руке, в том месте чуть ниже локтя, где все еще чувствовала (и продолжала чувствовать еще долго) прикосновение его губ…

***

Через два дня я вновь появилась в школе. И все пошло по-прежнему – уроки, репетиции, будто визита ко мне АМ не было и в помине. Вернее, кое-что как раз изменилось. Он явно стал реже смотреть на меня, как бы нарочито избегая возможного скрещения взглядов. Я, конечно, вся извелась и постоянно задавала себе вопросы: «Уж не обидела ли я его чем-то? Не разочаровала ли? Не следует ли мне извиниться (хотя и непонятно – за что)? А, может, он стыдится своей передо мной искренности? Считает ее слабостью и стыдится? Мой глупый, мой гордый мавр!»

Я терзалась, как простодушная дурочка, которой, в сущности, и была.

Мысль о том, чтобы самой проявить инициативу, мне и в голову не приходила. Поэтому мне оставалось лишь одно – глубоко, но молча страдать. Что я и делала.

АМ, конечно, все понял, разгадал, какая буря противоречивых чувств сотрясает меня, но что никакого шага и даже намека на него от меня ждать не приходится, ибо робость, и только она, управляет моим поведением. «Что ж, если гора не идет к Магомету», – вероятно, подумал он. И через неделю на перемене, как ни в чем не бывало, подошел ко мне сам. Я задохнулась от волнения и радости.

– Привет, королева Марго! – сказал он. – После уроков дождись меня. Я тебя провожу домой. Договорились?

Ну, еще бы не договорились! Внутри меня все пело. Сразу после последнего урока я стояла у дверей школы, поджидая АМ. Ждать пришлось долго, потому что у него был еще один урок. А тут как раз выпал первый снег, и я перетаптывалась с ноги на ногу, которые за время ожидания совершенно замерзли. Но вот АМ, наконец, появился, и мы побрели в направлении моего дома, а снег хрустел под нашими ногами.

Мы пару минут шли молча. Но потом АМ первым заговорил:

– Слушай, королева Марго, мне показалось или нет? Мне кажется, что с тех пор, как я тебя навестил, что-то случилось. Я тебя тогда ничем не обидел?

– Вы? Меня?! – Искренне удивилась я. – Конечно, ничем. Я как раз думала, что это вы на меня за что-то обиделись. И даже хотела попросить прощения, только не знала – за что.

– Прямо гора с плеч, – заулыбался АМ. – Значит, это было всего лишь обоюдное недоразумение. Так сказать, ошибка восприятия. Что ж, я очень рад.

Вскоре мы дошли до моего подъезда, и дружески распрощались.

– Значит, у нас все как прежде? И мы остаемся друзьями? – спросил АМ.

Я радостно закивала, а он приветственно вскинул руку и поспешил к метро.

***

Через два дня АМ опять напросился ко мне в гости. Родителей не было, и мы тихо мирно пили чай и болтали. Разговор почему-то зашел о книжках. И тут я призналась ему, что уже давно прочитала «запрещенную» им к чтению «Лолиту».

– И как? Понравилось? – оживился АМ.

– Да так… – промямлила я, стараясь казаться совершенно равнодушной. – В общем, ерунда какая-то…

– Вот уж ни за что не поверю! – решительно затряс головой АМ. – Так не бывает.

Внезапно он придвинул свой стул вплотную к моему и вдруг ставшим хриплым голосом спросил:

– Ну, и как мне теперь тебя называть – Марго или лучше… Лолита?

При этих словах он внезапно обнял мои плечи левой рукой, а правую положил мне на грудь.

Я не знала, что делать, и застыла, вся пунцовая от стыда и смущения. Боясь пошевелиться, боясь дышать. Я понимала, что должна «по правилам» оттолкнуть его руку, но как я могла на это решиться – а вдруг он обидится? И больше уже никогда не захочет повторить это действие? Уже никогда-никогда не прикоснется ко мне? Это было бы еще более ужасно. И потом… я же была в нашу прошлую встречу ради него готова на всё. А теперь? Если ему это приятно, если это может хоть на миг уменьшить его страдания, то разве от меня убудет? Ах, не то это слово – «убудет». Вульгарно, и совсем не то… Вот так я и сидела, как дурочка. И млела… ибо это его прикосновение было мне тоже необыкновенно приятно. Сидела, пока не почувствовала, что его рука стала настойчивее ласкать мою грудь.

Только тогда я начала вяло отбиваться, произнося какие-то бессвязные слова:

– Так нельзя… Ну что же это… что вы такое делаете, АМ…

Но он не обращал на эти мои робкие попытки сопротивления никакого внимания, а только шептал мне прямо в ухо:

– Тихо, тихо, Марго… Я же тебя не съем. Ведь не съем же?.. Если бы ты знала, как меня… возбуждает, влечет… твоя грудь, ты бы… тогда бы…

Его настойчивость все усиливалось, а вот мое сопротивление угасало с каждой минутой. Во-первых, эти прикосновения вызывали во мне все более острые ощущения. Во-вторых, и в главных, он был для меня полубогом, и я была в него влюблена (послетойвстречи я уже знала это точно!). А, в-третьих, мне необычайно льстило, что и я ему, кажется,нравлюсь. И что мы с ним вступили или вступаем в пусть и не совсем понятные, но в особые отношения, о которых я несколько недель назад и помыслить не могла.

Словом, он сжимал мою грудь все более по-хозяйски, а потом вдруг подхватил меня, усадил себе на колени и, довольно больно вывернув мою шею, поцеловал прямо в губы. Буквально – впился в них. И, не прерывая этого поцелуя, стал пробираться ко мне под кофточку. А я только мелко дрожала, повторяла свое автоматическое «нет, нет, нет», когда он отпускал мои губы, чтобы набрать воздуха и… таяла от его все менее нежных оглаживаний. Вдруг я почувствовало, как что-то твердое неприятно уперлось в одну из моих ягодиц. Мне даже в голову не пришло – чтоэтобыло на самом деле? Я решила, что это ключ или связка ключей в его кармане, и попросила куда-нибудь ее убрать.

– Вот именно ключ, – усмехнулся АМ и добавил фразу, показавшуюся мне бессмысленной, хотя это был ответ точно «по теме». – Ключ, подходящий к множеству дверей…

Тогда я, конечно, не знала ни процитированной им строки, ни самого стихотворения, ни его автора – Бродского. Но АМ, произнеся загадочные для меня слова, все-таки изменил позу, так что присутствия этого «ключа» я больше не чувствовала. Впрочем, он ни на миг не переставал целовать меня и крепко сжимать то одну, то другую мою грудь, залезая рукой под лифчик.

Он попытался полезть и ниже, но эти попытки я решительно пресекла, перехватив его руку, подняла ее на уровень своих губ и нежно поцеловала.

Мои родители могли вернуться в любую минуту, о чем я не замедлила ему сообщить.

– Ах, да, уже начало шестого. А я тут с тобой обо всем забыл… – спохватился он, и стал быстро собираться. В прихожей он еще раз поцеловал меня. И мои губы, до того момента холодные и неподатливые, впервые ответили ему.

***

Так началась моя двойная, вернее, даже тройная жизнь. В первой из них я была обычной школьницей – отсиживала положенное время на уроках и даже впопыхах выполняла домашние задания. Вторую мою жизнь полностью занимал театр. Хотя он и был школьным, но от самой школы я полностью его отделяла. А третья состояла из тайных встреч с АМ. И в этой жизни моя грудь уже полностью находилась в его власти. Я даже, превозмогая стыд, помогала ему расстегивать лифчик и, скажу честно, сама не могла дождаться того момента, когда он начнет целовать и покусывать мои соски, а я получу возможность (и право!) обхватить его голову, с нежностью перебирая русые пряди и до конца не веря, что все это происходит наяву.

Очень скоро выяснилось, что «визиты» АМ в мой дом были засечены. В один из не самых прекрасных дней ко мне неожиданно подошла Ленка Павлова и как бы мимоходом спросила с деланной небрежностью:

– Ну что, Марго, как продолжается твой рОман с «нашим всем»? – она явно имела в виду АМ.

Я несколько опешила: – Какой такой рОман? О чем ты?..

– Да ладно, брось. Все уже в курсе, что он к тебе домой шастает. Пока родители на службе. Скажи, ты ему уже «дала»?

Я вспыхнула и посоветовала ей заткнуть свою пасть. Но она в ответ только глумливо улыбнулась и пошла себе, прошипев на прощание: «Ага, все понятно – пока еще не блядь, а честная давалка».

Я едва сдержалась, чтобы не вцепиться ей в волосы, или того лучше – расквасить в кровь ее кукольную мордочку. И, конечно, при первой же встрече наедине рассказала все АМ. Не дословно, конечно, и даже не содержание разговора, а тот факт, что его визиты в мой дом стали уже достоянием общественности. Пусть даже нас заметила пока еще только одна Ленка, она уж не преминет рассказать об этом всем и каждому, да еще приврет от себя несуществующие детали (тут я покраснела, вспомнив – чем мы с АМ занимались всю предыдущую неделю).

– Да, дела… – нахмурился АМ. – Что ж, стены, как известно, имеют уши, а улица – глаза… Лены Павловой.

– Нет, АМ, я думаю, что это глаза не Ленки, а Славика Скворцова, – возразила я.

Закладка:

– Нет, АМ, я думаю, что это глаза не Ленки, а Славика Скворцова, – возразила я.

– Славика? Твоего верного оруженосца?..

– Вернее, портфеленосца, и то в прошлом, – неудачно и невесело попыталась пошутить я.

– А что, он все еще за тобой ходит? – удивился АМ.

– Да нет, сейчас уже не ходит. Но у дома стоит. Я замечаю его «на боевом посту» чуть ли не каждый день. Вот он-то, наверняка, и увидел, как вы в мой подъезд заходите.

– Надо же, какая верность. Это по нынешним временам – большая, скажу тебе, редкость. Но неважно, кто меня «застукал» на, можно сказать, месте преступления – Лена или Славик. В любом случае, думаю, нам стоит сменить место дислокации. А то я у вас весь чай выпью, – улыбнулся он. – Знаешь что, может, для разнообразия встретимся разок у меня? Я живу, так сказать, анахоретом. И у меня можно себя чувствовать совершенно свободно. Если, конечно, ты не возражаешь…

– А что я родителям скажу, если они спросят, куда я отправляюсь, на ночь глядя?

– Мало ли! Скажи, что на репетицию, или в кино.– АМ снова улыбнулся. – В общем, придумаешь что-нибудь. Вот, например, в среду на следующей неделе. Единственный, кстати, свободный от репетиций день. Как – годится? (Он произнес «годидзе», в шутку спародировав наш молодежный сленг).

– Попробую, – нерешительно сказала я. А потом спросила: «Как, только в среду?», но тут же прикусила язык. Ведь девушка не должна демонстрировать, что ожидание очередного свидания кажется ей слишком долгим, не так ли?

– К сожалению, раньше среды у меня никак не получится. Увы и ах! Для меня самого не видаться с тобой почти неделю – чистая пытка. Я ведь тоже уже соскучился… – сказал АМ, тем самым проявив галантность и, заодно, показав, что моя проговорка не ускользнула от его внимания.

Так наши встречи стали происходить уже у АМ. И надо сказать, что «на своем поле» он чувствовал себя увереннее. И процесс, что называется, пошел…

***

Самая первая встреча у АМ должна была состояться в шесть часов. Уже без десяти я стояла у его дома. Пришлось потоптаться еще минут двадцать, чтобы прийти не минута в минуту, ибо это невежливо – а вдруг хозяева еще не готовы? Не успела я нажать на звонок, как дверь распахнулась. АМ открыл почти сразу, как будто уже стоял в прихожей в ожидании меня. Может, так оно и было? Он помог мне снять верхнюю одежду и повел показывать «свои апартаменты», как сам же выразился.

В общем, ничего особенного – стандартная холостяцкая «двушка» в стандартной же шестнадцатиэтажке. В меру запущенная, но видно, что хозяин приложил усилия, чтобы привести ее в относительный порядок. Он предложил «похлебать чайку». Мне не хотелось, но для виду я выпила полчашки и пожевала эклер из коробки, явно купленной сегодня в ближайшей кулинарии. Потом широким жестом АМ предложил мне заглянуть в его «кабинет, он же спальня». Я потащилась за ним. Большой диван, стол, два разномастных кресла. Еще журнальный столик. Разве что очень много книг, половина из которых – стихи. «Вот так я и живу…» – АМ развел руками. Ага, вот сейчас приставать начнет, подумала я. Возникла пауза. Неловкая. Что называется, милиционер родился…

– Удивительное дело, – прерывая молчание, сказал АМ. —Какой бы ни был долгожданный гость, все равно возникает поначалу какая-то заминка. Трудно найти подходящую тему. Тем более, перейти от слов к делу. Ну, ничего. Мы же преодолеем эту неловкость, не так ли, Марго?

Я кивнула.

– А если так, то скидывай свои верхние причиндалы. Не замерзнешь, у меня дома тепло.

– Какие верхние причиндалы? – не поняла я.

– Как какие? Кофточка, лифчик. К чему нам они? Или тебе помочь их снять?

Я смутилась, покраснела и только сказала (довольно таки глупо):

– Нет, спасибо. Я сама.

Пока я снимала кофточку и расстегивала лифчик, вдруг к своему удивлению почувствовала, что, разоблачаясь перед АМ (перед своим, страшно сказать,учителем! Могла бы я представить такое месяц назад?), почти не испытываю робости и прилива стыдливости. И мне это даже нравится. И приятно будоражит. «Да, я становлюсь женщиной-вамп», – мелькнула озорная мысль.

В комнате, действительно, было тепло – даже жарко. АМ тут же принялся меня целовать, обнимать и тискать, непрерывно повторяя: «Ох, Марго, как же я по тебе соскучился!» Он поцеловал меня в губы, а потом долго, зажав мои соски между двумя пальцами, целовал их, из-за чего они стали темными и твердыми. «Ты очень красивая, Марго!» – то и дело вскрикивал он. А рука его в это время упорно клонилась к моему животу и ниже, будто она была стрелкой компаса, а мой низ – севером. Я пару раз храбро отбивала его атаки, но он все шептал: «Ну, чего ты боишься, дурочка? Эка невидаль. Хочешь, и я разденусь?»

– Нет, не хочу! – запаниковала я. И поняла, что готова на любой компромисс и даже капитуляцию, лишь бы только мой Учитель не предстал передо мною в голом виде (мне тогда казалось, что такого я не вынесу). Словом, мое сопротивление ослабло, и этот бастион – скрытая доселе от его рук и глаз нижняя часть моего тела – был им взят. Рука АМ прошлась по моему животу, скользнула к внутренней стороне бедер, а потом он расстегнул молнию на моих джинсах и стал водить рукой по трусикам, пытаясь проникнуть в них. Я рефлекторно сжала его руку своею, не пуская дальше. Даже сквозь трусики я ощущала исходящий от его ладони жар. Несколько минут мы так возились, но вдруг АМ сказал с укоризной: «Марго, просто жалко нашего времени. Ты же сама этого хочешь, ведь так? Если не хочешь, я тут же уберу руку. Просто скажи «нет». Он, действительно, убрал руку и несколько секунд ждал. Но я молчала.

Тогда, воодушевленный этим моим молчанием, он снова запустил руку мне в джинсы. И тут я решилась на неожиданный и меня саму поразивший шаг. Или, вернее, жест. Я отстранила его руку и сама сняла джинсы. После чего едва слышно прошептала: «Я и трусики, если хотите, могу снять. Только вы, АМ, обещайте, что ни за что не будете смотреть…» – «Обещаю, даже клянусь!» – воскликнул он.

– Нет, я серьезно, – снова прошептала я.

– И я серьезно, Марго…

– Но вы, АМ, отвернитесь!

– Уже отвернулся, – и он, действительно, повернулся спиной ко мне.

Я скинула свои трусики и чувствовала себя при этом, как парашютист, который летит вниз с огромной высоты, а парашют у него не раскрылся.

– Всё, я сняла, – прошептала я, пытаясь обеими руками закрыть свою промежность. – Но вы, пожалуйста, не смотрите. Закройте глаза.

– А я и не смотрю. Видишь, глаза зажмурил. – АМ повернулся ко мне. Глаза его были закрыты. Не открывая их, он стал гладить мои бедра, голени, низ живота. Я была распахнута, как… Я вдруг припомнила свои ощущения и жгучий стыд, пережитый когда-то на приеме у гинеколога, и вся передернулась. «Боже, как стыдно!» – мелькнула мысль, но тут же куда-то пропала. Ведь это же АМ, мой любимый человек, от которого у меня нет и не может быть тайн. А он, отстраняя мои руки, уже гладил темно-рыжую поросль на моем лобке, которую, как я еще вчера думала, никогда и никому на свете (кроме Эльки) не смогла бы открыть. Потом он хрипло прошептал:

– Видишь, Марго, я не открываю глаз. Смотреть я не буду. Но поцеловать-то тебя там можно?»

У меня перехватило дыхание, но я тихо-претихо выдавила из себя: «Поцеловать можно…»

***

Конечно, этот столь неожиданно вспыхнувший и упоительный роман отвлекал меня даже от театра, не говоря уже об учебе. Не помню, говорила ли я, что всегда была одной из лучших учениц, а тут у меня появились четверки, а то и тройки по большинству предметов. О русском я уж не говорю. АМ продолжал ставить всем не выше тройки, хотя, надо признать, что уровень грамотности в классе повысился настолько, что минусовые оценки почти исчезли. Но по остальным предметам, за исключением истории, где КА «по блату» ставил мне исключительно пятерки, и английскому, ибо я всегда была любимицей училки, дела обстояли довольно печально.

Меня это не слишком огорчало, чего нельзя сказать об АМ. В качестве нашего классного наставника он неодобрительно покачивал головой, просматривая мои оценки по разным, особенно – точным, «наукам», когда проводил летучки по поводу текущей успеваемости в классе. Однажды Ленка Павлова со своей вечной злорадной улыбочкой даже пошутила: «Да, у Мининой (такова моя фамилия) с учебой – просто Пожарский». Все, кроме меня, так и грохнули. Рассмеялся и АМ. Должна признать, что шутка получилась удачной. Но про себя подумала, тоже не без злорадства: «Ничего, пусть эта зубрила Ленка корпит над своими учебниками. У меня, слава богу, есть дела поинтереснее. И «магнит попритягательнее», – вспомнила я цитату из Гамлета, при этом покраснев. Ибо в этот самый момент «магнитом» для моего воображения служил даже не сам АМ, а вполне конкретный орган его тела.

Однажды, еще до начала моего романа с АМ, разговор между мною и Элькой зашел об относительных достоинствах и недостатках обнаженных женских и мужских тел. Тогда она сказала: – Все-таки у нас, девочек, все это выглядит в общем ничего себе. Не то, что у мальчишек. У них же выпирают эти их «сосиски». Отвратительно, правда?

Закладка:

Однажды, еще до начала моего романа с АМ, разговор между мною и Элькой зашел об относительных достоинствах и недостатках обнаженных женских и мужских тел. Тогда она сказала: – Все-таки у нас, девочек, все это выглядит в общем ничего себе. Не то, что у мальчишек. У них же выпирают эти их «сосиски». Отвратительно, правда?

Элька даже передернулась. Я тоже попыталась представить эти их ни разу не виденные «сосиски» и невольно поморщилась. Надо сказать, что мои представления о мужских детородных органах носили отчасти фантастический характер. Где-то я услышала или прочла, что у самцов тюленей, то ли у китов они представляют собою спрятанную в полости тела кость. И эту кость они выдвигают по мере надобности только во время спаривания. Примерно так – в виде кости – мне рисовались и мужские сосиски, хотя я, конечно, многократно наблюдала на морском пляже резвящихся маленьких мальчиков, чьи крошечные органчики ничем не напоминали кость.

Думала я об этих сосисках с пугливым омерзением, понимая, что они просто разворотят все внутри меня, если когда-нибудь туда проникнут (что, конечно, вряд ли, как выражалась Элька). Но если все-таки проникнут, думала я, приходя во все больший ужас, то в моей потаенной щелке навек воцарится запах казармы – запах пота и портянок самца, а то и нескольких самцов. Второе, правда, заведомо невозможно, потому что даже одного я допущу туда только по великой любви, то есть, единственной и вечной любви. И, кто знает, может быть, и смирюсь с его там пребыванием. Но несколько самцов – это уж явный перебор.

Но тогда ни мальчишки, ни их сосиски нам с Элькой не грозили. Я вспомнила тот наш с ней давний разговор сейчас, когда уже сосиска не какого-то сопливого юнца, а взрослого мужчины грозила мне. И даже начинала будоражить мое воображение.

***

АМ продолжал давать мне «уроки в тишине». Хотя из-за постоянной нехватки времени, чему виной были резко участившиеся репетиции, эти свидания происходили реже, чем мне того хотелось. Должна признаться, похоть, и без того вовсю бурлившая во мне, в ходе таких «индивидуальных занятий» разгоралась все сильней. Возможно, «похоть» – не самое приятное слово. Но я не могла найти для своих ощущений определения точнее.

Итак, бастионы сдавались, редуты рушились в ходе чуть ли не каждой нашей встречи, но у меня даже и мысли не возникало прервать этот наш восхитительный роман, для которого на языке холодных сердцем юристов существует иное определение: «Совращение (и даже растление) малолетней».

Вскоре наши с АМ отношения в ходе этих сеансов зашли уже так далеко, что зон, скрытых от глаз и прикосновений другого, уже не оставалось ни у меня, ни у него. Только моя девственность в физическом смысле оставалась нетронутой. И то лишь потому, что АМ упорно отказывался увенчать нашу близость этим завершающим аккордом. Я-то как раз была вполне не прочь, чтобы эта неизбежность случилась поскорей. Даже сама предлагала ему сделать «последний шаг». Но он был как кремень. Я даже стала тревожиться, вдруг что-то со мной не в порядке? А, может, он импотент? Ах, мой бедный и любимый АМ. Даже если это и так, я все равно его не брошу. Потому что он хороший…

Несмотря на грызшие меня сомнения в собственной или его сексуальной полноценности, я буквальнолетала. Я гордилась собой, как женщиной, и, если честно, поглядывала свысока на своих одноклассников и одноклассниц. Ведь Марго, еще пару месяцев назад столь сильно от них отстающая, теперь могла дать им сто очков форы по части сексуального опыта. Они, особенно, мальчики, казались мне очень маленькими и незрелыми. Я раскрепостилась настолько, что однажды на перемене, поймав очередную стрелу «безнадежной любви», пущенную из грустных глаз Славика, на глазах у всех подошла к нему, ласково потрепала его за волосы и вдруг, привстав на цыпочки, поцеловала в щеку совсем рядом с его запрыгавшими губами. Вокруг раздались смешки, а Славик потерял дар речи, покраснел, как рак и совсем «поплыл» – вылитый боксер, внезапно пропустивший сокрушительный удар. Я даже на мгновение испугалась, что он сейчас заплачет. То ли от радости, то ли от унижения, вызванного сознанием того, что вся долгие годы хранимая им верность совершенно бесперспективна и мне ни чуточки не нужна. Мне кажется, что тогда он почувствовал именно это. Ах, бедный милый Славик! Долго ли еще ты будешь бессловесной тенью следовать за своей, вернее, совсем не твоей, королевой Марго?

***

АМ уже давно мог целовать менявездеи под звон моих серебряных молоточков регулярно тащил из меня «бегемота» (ау, Элька!). А я впервые в жизни познакомилась с мужской «сосиской» (в случае АМ, наверное, правильнее было говорить о «сардельке») и научилась «делать ему хорошо» с помощью рук и рта.

Да, я научилась делать минет. И должна сказать, что этот способ доставлял мне особенное удовольствие. Я постоянно совершенствовалась и достигла в этом искусстве «степеней высоких», за что не раз удостаивалась от АМ благодарных похвал.

Однажды он признался, что минет в моем исполнении доводит его до умопомрачения. Сказал, что когда я «это» делаю, поглядывая на него снизу вверх, а он, работая чреслами и руками, сжимающими мою голову, управляет этим процессом, задавая нужный ему ритм и заставляя меня все глубже заглатыватьего, то… То к той палитре ощущений, которые сопровождают сексуальные действия, примешивается еще трудно выразимое чувство полной моей покорности и его всевластия надо мной. И главной причиной, порождающей это необыкновенно приятное ощущение, безусловно, является этот мой взгляд снизу вверх.

– А что испытываешь ты, Марго, когда так вот глядишь на меня снизу?

Я задумалась, а потом сказала:

– Наверное, испытываю что-то похожее. Только наоборот. Я действительно чувствую какое-то унижение, но только очень волнующее… и сладкое. Вашу, АМ, безусловную надо мной власть. И покорна в этот момент, как рабыня.

– А знаешь, Марго, я тут внезапно понял, что в песне «подмосковные вечера» описан тот же минет.

– ????

– Ну как же, вспомни – «Что ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня.»

Я засмеялась: – Да, и вправду похоже.

– И дальше – «Трудно высказать. Нет, не высказать, все что на сердце у меня-я-я» – последнюю строку АМ пропел, явно пародируя. – Автор чувствует в точности то же, что и я – в этот момент.

С тех пор и до сего времени, когда я слышу эту песню, в голове у меня невольно возникают образы один скабрезнее другого…

***

Иногда я со стыдом представляла себе, что бы почувствовали мои родители, узнав, какой огромный путь проделала их доченька за пару месяцев – от полной и, пожалуй, даже чрезмерной невинности до почти ничем не сдерживаемого бесстыдства (которое я предпочитала именовать раскрепощенностью), от неумения целоваться до оральных манипуляций с мужской сарделькой. Я сама поражалась и невольно ужасалась стремительности своего развития в сторону того, что еще недавно казалось мне грязным и неслыханным развратом. И старалась об этом не думать. А если и думала, то говорила себе: «Это же моя первая и наверняка последняя любовь. Единственная и главная в жизни! Понятно же, что я уже больше никогда и никого не полюблю. А разве можно запачкаться, если ты доставляешь радость и наслаждение самому любимому на свете человеку? Конечно, нет…»

Да, пусть он тянет с тем, чтобы меня «взять», и я все еще хожу в девственницах… Но ведь разрядку-то я ему, моему любимому, приношу? И он разряжается. Да еще как! Стало быть, не импотент? Ну, ничего, в следующий раз я его соблазню. А когда этот следующий раз? Ага, в ближайший вторник. Отлично, уж тогда ему не отвертеться.

***

– Марго, а почему вы решили не расписывать каждый этап вашего «совращения», как вы его называете, последовательно? Ведь такие описания – это «хлеб» для эротических историй, к которым явно тяготеет ваш текст.

– Просто не вижу смысла подробно останавливаться на каждом этапе той технологии совращения, которая и без меня каждому (и каждой) хорошо известна. Все без исключения рыцари и их более или менее прекрасные дамы проходили через это. Ведь этот самый первый и самый важный для девушки «раз» протекает примерно одинаково.

– Верно, эту технику издавна сравнивают с осадой крепости.

– Ага, избитое сравнение. Но довольно точно описывает весь процесс с начала и до того почти неизбежного хэппи-энда, когда запыхавшийся, но счастливый победитель водружает свой потрепанный и изрядно политый кровью и прочими выделениями флаг над поверженным «Рейхстагом».

– Что ж, образ яркий, но какой-то неаппетитный.

– А вы эстет?

– В некотором роде. Но дело не в этом. Вы уверены, что исход этой осады всегда предопределен?

Закладка:

– В некотором роде. Но дело не в этом. Вы уверены, что исход этой осады всегда предопределен?

– Уверена! Поэтому и сравнение с крепостью хромает в том смысле, что защитникам реальных крепостей иногда удается отбиться. В случае осады женского тела это не происходит практически никогда. И по очень веской причине – защитницы не меньше, чем осаждающие, желают, чтобы крепость пала. Не верите? Спросите милых дам! Им ли не знать, что мы боимся, стыдимся, стесняемся, но при этом тоже хотим, чтобы приступ «крепости» завершился не просто успехом, но ее полной и безоговорочной капитуляцией? И я тому живой пример.

– Эх, где же романтика? Получается, что все эти столь эмоционально насыщенные и полные пикантных подробностей вечные истории – всего лишь игра в поддавки?

***

Между тем, время премьеры нашего «Отелло», неуклонно приближалось. Вначале мы планировали его сыграть под Новый Год. Потом отложили на конец января. Несмотря на то, что к нам присоединилось несколько новеньких, которые не должны были выходить на сцену, зато вызвались шить костюмы (балахоны), рисовать декорации, работать гримерами и даже суфлировать в случае необходимости, работы еще оставался непочатый край. Мы уже давно репетировали без текста в руках, ибо каждый знал свою роль назубок. КА мы, в конце концов, уговорили, и он уже вовсю репетировал единственную заглавную роль.

Правда, по требованию АМ ему приходилось на сцене снимать очки. Оттого его движения тут же становились очень осторожными и неуверенными. Но АМ убедил его и нас всех, что так гораздо лучше. Ведь наш Отелло так и должен был себя держать – неуверенно – когда вокруг неразличимые, но враждебные маски. В тщетной попытке отыскать свою единственную он должен ощупывать лица всех встречных, как слепой. Мы, хотя уже десятки раз это наблюдали, не могли сдержать восхищения и разражались аплодисментами в тех сценах, которые особенно КА удавались.

Я уже давно чувствовала себя «примой» и часто сама подсмеивалась над собой: «Прима и, ха-ха, любовница главрежа. Ну, почти любовница…» И этот мой тайный статус мне, если честно, очень нравился. Словом, я все время норовила сыграть повыразительней, «тянула одеяло на себя», как с упреком выговаривал мне КА, несколько раз тщетно просивший меня не выпендриваться. Однако вскоре они нашли на меня окорот, пригрозив, что просто вычеркнут из числа исполнителей, ибо я, видите ли, «ломаю им концепцию». Угроза подействовала, и я тут же угомонилась и стала вести себя, как шелковая. То есть, перестала хоть чем-то выделяться из числа других, неотличимых друг от друга масок.

Единственное, что мне никак не удавалось, это – не замечать АМ. Я то и дело непроизвольно бросала на него долгие взгляды, в которых, боюсь, очень легко можно было прочитать мои чувства. Как бы я ни пыталась их скрыть. Дошло до того, что ко мне подкатилась Элька и сердито зашипела:

– Слушай, Марго, веди себя малость скромнее. Я не знаю, что там у тебя с АМ, да и знать не хочу. Мне-то что? Но ты так на него смотришь, что девчонки уже начинают шептаться. Тебе это надо?

Элька со мной в таком тоне никогда не говорила. Я отчаянно покраснела и замотала головой.

– Ну, вот то-то, – сказала она и отошла, а я с этих пор старалась смотреть на кого угодно, но только не на АМ, хотя мне это давалось с очень большим трудом.

«Ч-черт, черт! – думала я: – Если уж Элька сочла возможным мне сказать такое напрямую, значит, дело зашло слишком далеко. Веди себя осмотрительнее и приличнее, Марго!».

Я неотрывно думала об АМ и нетерпеливо ждала каждой новой встречи у него дома. Я даже злилась на репетиции, из-за которых эти встречи происходили все реже. Хотя, конечно, предложи мне кто тогда отказаться от театра ради встреч, я, не колеблясь, отвергла бы это.

***

Мои родители по-прежнему ничего не замечали. Кстати, через 2 дня после того, как я впервые в жизни практиковала минет, моя мама после родительского собрания «подробно и откровенно» поговорила с АМ о его воспитаннице и выразила обеспокоенность по поводу снижения моих отметок. АМ еще сильнее обаял ее и совершенно успокоил на мой счет. Он сказал, что я прекрасная девочка (ха, ему ли не знать?) и даже опережаю сверстниц в развитии (интеллектуальном, разумеется, а вовсе не в том, о котором читатель мог бы подумать). К тому же, он замечает, что ей (мне) удается успешно изживать некоторую чрезмерную робость, которая раньше мешала ей (мне) раскрыться. И сейчас я, по его мнению, веду и чувствую себя намного свободнее, чем прежде (и ведь ни слова не соврал, подлец!). И эти позитивные изменения явно идут мне на пользу.

Словом, родители могут лишь гордиться такой дочерью. А отметки? Что ж, отметки – дело наживное. Вы же не сомневаетесь, Жанна Вячеславовна, что она с легкостью наверстает возникшие пробелы? Про романы на стороне АМ не слышал, и ничего подобного не замечал. Славик? А что Славик. Милый хороший мальчуган, но, конечно, сугубо между нами, он ей, конечно, не пара. Он, АМ, конечно, будет с утроенной энергией наблюдать за Маргаритой, и если появится что-нибудь необычное и тревожащее, незамедлительно поставит в известность ее родителей. Но это вряд ли, так что им совершенно не о чем беспокоиться.

АМ подробно и, похохатывая, доложил мне об этом разговоре. Я даже немного обиделась, так как почувствовала в его словах скрытую издевку над моими горячо любимыми родителями. Но он заверил меня, что ничего, кроме глубочайшего уважения, к ним не испытывает. Тем более теперь, когда наши с ним отношения «зашли, э-э-э… довольно далеко. Но, согласись, Марго, это забавно, когда родители взрослой (ну, почти взрослой) дочери делятся своими тревогами с тем, кто в каком-то смысле знает ее намного ближе и… интимнее, чем они сами. И если бы они узнали об этом, вот тогда бы начали бить тревогу и подняли такой шум, что ни мне, ни тебе, Марго, не поздоровилось бы. Так что будь бдительна и не соверши случайно какого-нибудьпрокола».

Ну, разумеется, дорогой АМ, «оп чем речь». Я, вообще, в это время пребывала в прекрасном настроении. Особенно после того, как до тонкостей освоила процедуры, приносящие ему вожделенную сексуальную разрядку.

***

– Да, забавная выходит история. «Лолита» наоборот, рассказанная самой героиней, а не ее многоопытным соблазнителем.

– Вы шутите? Я как раз перечитала стопку уже исписанных страниц и пришла в отчаянье. Я прежде совсем не задумывалась о жанре моей рукописи. Но где-то в смутных грезах рассчитывала, что из-под моего пера выйдет…

– Неужто роман воспитания? Да, жанр нынче практически забытый. Цель едва ли достижимая, но делающая честь вашим амбициям и храбрости.

– Не смейтесь, пожалуйста…

– Я и не смеюсь. Разве что слегка… Современная Лолита сама пишет роман, проникнутый тонкой рефлексией и сдобренный по-женски мягким юмором. Благороднейшая задача!

– Голос, вы опять насмехаетесь? Впрочем, как говорится, «художника обидеть каждый может…» Боюсь, из-под моего пера выходит откровенная порнуха.

– Какая же тут порнуха?

– Однобоко как-то получается. Вместо развития души – ускоренное созревание всем известных эрогенных зон. Словом, если уж вам так нравится слово «воспитание», то это воспитание похоти.

– Не все сразу, Марго, не все сразу… Героине еще предстоит долгий путь.

– Ага, героине! С крошечным умишком и кругозором каракатицы! Ведь что обидно? Я ведь вовсе не претендую на создание высокой литературы, а всего лишь на написание женского романа (как говорится, почувствуйте разницу!).

– Ах уж мне эти вечные авторские терзания! По-моему, вы беззастенчиво напрашиваетесь на комплименты. Но от них я пока воздержусь. Замечу только, что для автора докладной записки вы пишете превосходно!

***

А сразу после зимних каникул АМ словно подменили. Он вдруг стал раздражительным, взвинченным, то и дело срывался на крик. Причем, не только во время репетиций, но и на уроках, чего раньше никогда не случалось. И внешне он был не похож сам на себя. Лицо опухшее, темные мешки под глазами, да и сам взгляд стал какой-то потухший. А на подбородке и на скулах впервые с момента его появления в школе стала заметна щетина. Куда-то исчезла летящая походка, шаг стал тяжелым и неуверенным, как будто он шел через болото, нащупывая кочку, на которую можно поставить ногу. По сторонам он не смотрел, а лишь себе под ноги. На наши приветствия не отвечал. Я тревожилась, что с ним (или с его близкими?) случилось какое-то страшное несчастье. Просто вся извелась. Дважды мне удалось подойти к нему, когда никто не видел, и спросить: «Что случилось, АМ? Вы не заболели?» Оба раза он сухо и недовольно отвечал, даже не взглянув на меня: «Все в порядке. Тебе показалось».

Закладка:

– А во вторник вечером мне… приходить? Как вы, э-э-э… назначили? – пискнула я. (Да, речь шла о том самом вторнике, когда я твердо решила стать его целиком).

– Приходи, раз назначено, – чуть ли не с издевкой ответил он, и прошел мимо меня, по-прежнему уставившись себе под ноги. А я стояла, как оплеванная, и изо всех сил боролась со слезами обиды и стыда, моментально навернувшимися на глаза.

Разумеется, не я одна заметила внезапную метаморфозу, случившуюся с АМ. В классе и на репетициях она стала чуть ли не главной темой, обсуждавшейся на все лады. Актеры были в недоумении и терялись в догадках. Все, кроме Ленки Павловой.

А чего тут непонятного? – громко спросила она, нагло уставившись на меня, так что я не выдержала и отвела глаза. – У столь любимого всеми, а особенно, НЕКОТОРЫМИ (это слово она выделила особо) АМ заурядный запой. Я же вас предупреждала о театральных нравах.

– С чего ты, Ленка, это взяла? – раздались удивленные голоса.

– С чего взяла? – победоносно выпалила Павлова, продолжая с нескрываемым злорадством смотреть только на меня. – Да посмотрите на него, он же ходит как пьяный. А особо к нему приближенные могут его и обнюхать, чтобы убедиться – от него разит за версту!

Я хотела ей «врезать», но не могла выдавить ни слова. За меня это сделала Элька:

– Ты, Ленка, лучше попридержи свой грязный язык! Самой же потом будет стыдно…

– Вот еще!.. – фыркнула Павлова и торжествующе удалилась, чувствуя себя победительницей. Это, вообще, был ее фирменный стиль – вылить как можно больше яда, а потом невозмутимо удалиться, оставив за собой последнее слово.

***

Действительно, именно эта ее, ничем вроде бы не подкрепленная, версия о запое АМ как-то незаметно стала господствующей. И очень скоро (а именно во вторник, когда после долгих колебаний я все-таки пришла к АМ) мне пришлось в полной мере ощутить и признать ее правоту. Впервые за все время нашего знакомства АМ предстал передо мной в несвежей майке, на которой проступало жирное и еще влажное пятно, и в мятых штанах. Я вспыхнула от неожиданности, впервые увидев в столь затрапезном виде моего всегда элегантного героя. Он сразу, едва я успела скинуть свою дубленку, потащил меня на кухню, где на столе, кроме пустой на две трети бутылки водки и большого граненого стакана, не было ничего. Нет, еще полузасохшие куски черного хлеба и кастрюля, из которой торчала щербатая деревянная ложка с почти неразличимым рисунком.

– Давай, Марго, выпьем за мое здоровье. Или за твое, а? – АМ суетливо полез в буфет и достал оттуда пустую стопку. Я отчаянно замотала головой.

– Не хочешь, как хочешь. А я вот выпью. Ты хоть супчика похлебай. Он еще теплый, – с этими словами АМ подтолкнул ко мне кастрюлю с мутной жижей, в которой я успела увидеть капустный лист и плохо очищенную картофелину.

Наверное, меня передернуло при виде «супчика». АМ заметил это, и тон его вдруг изменился:

– Ты что, брезгуешь, что ли?

– Нет, что вы. Просто не хочется.

– Ешь, а то обижусь! Сейчас же открой рот! – сказал он, зачерпнув той же щербатой ложкой гущу со дна, поднес ее к самому моему лицу и буквально насильно заставил меня глотнуть. Мне казалось, что я очутилась внутри какого-то кошмарного сна. Это никак не мог быть мой АМ.

Вот это правильно, – одобрил он, одним глотком опрокинув свой стакан, крякнул и дыхнул мне в лицо перегаром. Меня снова передернуло, и я отвернулась.

Тут он буквально рассвирепел.

– Ах, опять брезгуешь?! Вот и вся твоя любовь? Тошнит от запаха любимого человека, да? Тебе же хуже, проси сейчас же прощения, или… будешь наказана, – он снова, на этот раз намеренно, дыхнул на меня и, кажется, рыгнул. – Пора привыкать к настоящему… мужскому запаху.

Я молчала и с испугом смотрела на него, стараясь не отворачиваться, чтобы не вызвать новый приступ ярости. Ни разу в жизни я не испытывала такого унижения.

Но направление мысли АМ, а с ним и настроение, вновь резко изменилось.

– Червячка мы заморили… – слегка заплетающимся языком произнес он, – а теперь пора баиньки. Шагом марш в опочивальню! – И он силой потащил меня в свой «кабинет» и буквально бросил на диван. – Давай, разоблачайся!

– АМ, ну зачем вы со мной… так?

– Как так? Ну-ка договаривай!.. Как с последней девкой?

Я кивнула.

– Так ты и есть моя последняя по времени девка, разве нет? А сегодня станешь моей женщиной. По-настоящему и до конца. Возражения есть?

Да, я сама этого хотела. И именно сегодня. Но тут стала его умолять:

– АМ, нет! Давайте отложим на несколько дней. Я же не против, я же сама вам предлагала. Только не сегодня. Ну, пожалуйста. Я сегодня не готова.

– Нет, Марго, я так решил! Я хочу, чтобы сейчас. Значит, так и будет! Ты же меня любишь? Или уже нет?

– Люблю, конечно, люблю, – пробормотала я, не испытывая в этот момент ничего, кроме отвращения и страха.

– Тогда разоблачайся. Без долгих разговоров. И по-быстрому. Я дважды повторять не буду.

Что мне оставалось делать? Я его любила… и боялась. Я чувствовала себя, как внутри фильма ужасов, где в моего любимого АМ вселился какой-то монстр, какой-то чудовищный паук. И, если я попытаюсь сопротивляться, он высосет меня всю. И я стала раздеваться…

Нет, не так я представляла себе этот день – эту, как ни крути, памятную веху в жизни любой девушки. «Но ничего, думала я, ничего. Пусть сегодня не лучший день. Пусть АМ сегодня не… в настроении. Пусть он отвратительный. Но на самом-то деле, он не такой? Я же это знаю. Точно знаю… Рано или поздно все наладится. Не завтра, так через неделю. Ведь наладится же, несомненно? Просто сегодня надо немножко потерпеть».

Я разделась, залезла с ногами на диван и съежилась, вся скрючившись. В это время АМ, чертыхаясь, метался по комнате, открывал шкафы, выдвигал ящики, но, наконец, нашел то, что искал. Он принес три блестящих плоских пакетика, напоминающих чайные. «Вот, нашел, слава богу, а то пришлось бы еще тащиться в аптеку».

– А что это?

Наверное, впервые за этот день АМ улыбнулся:

– Ну да, ты этого еще не знаешь. Это презервативы, – он открыл один пакетик и достал нечто, похожее на воздушный шарик. – И сейчас ты мне его, Марго, собственноручно надуешь. То бишь, наденешь. На, держи!

– Но я не умею, АМ, – всполошилась я, густо покраснев.

– Ничего, научишься.

Сгорая от стыда, я стала натягивать презерватив на самый кончик его торчащей «сардельки», и, несмотря на все свое ошеломление, подивилась, как это похоже на натягивание чулка на женскую ногу. Презерватив скользил и разматывался все дальше, пока с легким чмоканьем резинка не охватила плотным кольцом само основание члена, оказавшегося в полностью «упакованном» виде (и готовым к употреблению, чуть было не сказала я).

Несмотря на весь предыдущий кошмар, надевая презерватив на напрягшийся член АМ, я все-таки немного возбудилась и готова была со смирением выдержать предстоящую «процедуру». Но он, как будто специально, припас для меня еще одно, может быть, самое большое в этот вечер унижение. АМ уже навалился на меня всей своей тяжестью и вовсю дышал перегаром, а я не отворачивалась, чтобы он снова не рассвирепел. Только старалась незаметно удерживать дыхание.

Но тут он снова чертыхнулся, вскочил с меня, а, заодно, и с дивана, чтобы достать с полки довольно большой и широкий кусок полиэтиленовой пленки. После чего велел мне «приподнять зад» и просунул эту пленку под меня. Ощущение от этой подстилки было не слишком приятным. Я удивленно взглянула на него, и он доходчиво, как и подобает учителю, объяснил, что «скорее всего после того, как я сломаю тебе целку (именно так он, наш словесник, выразился), появится кровь. И запачкает простыню, а то и сам диван. Потом фиг отстираешь». Вот поэтому, чтобы не отстирывать, он и подложил под меня эту пленку. «Практично и гигиенично!» – закончил он, а я почувствовала, что от этого очередного унижения у меня буквально прервалось дыхание.

Потом он, как принято выражаться, «грубо овладел мной». Ничего кроме боли и отвращения я в тот момент не чувствовала. Потом боль исчезла. Но не отвращение. И никакой, разумеется, разрядки, о которой тайком мечтала, я не испытала. Кстати, впервые за все время наших встреч. Когда все закончилось, я коснулась рукой пленки, лежавшей подо мной и убедилась, что ладонь оказалась измазана кровью.

– Ага, вот видишь? – расслабленно промычал АМ. – Ты тихонько полежи, только смотри – не ерзай! А когда будешь вставать, аккуратно подними пленку, сложи ее и брось в мусорное ведро. Нет, лучше захвати ее с собой и кинь в мусорный бак у подъезда. Я что-то устал, да и перебрал немного, поэтому провожать тебя сегодня не буду, ты уж прости». Это было впервые, что АМ не проводил меня до метро. И в такой день! Я чувствовала себя совсем раздавленной. Он лежал с полузакрытыми глазами, а я отправилась в ванную, подмылась (о, это ужасное слово!), быстро собралась и, захватив «использованный» полиэтилен, выскользнула из подъезда, чувствуя себя хуже побитой собаки. Я шла к метро, а слезы безостановочно капали из глаз. Вытирать их не имело никакого смысла. При этом в моей голове все крутились строчки из двух стихотворений Бродского. Первое было про тот самый «ключ, подходящий к множеству дверей», а второе – как раз про меня: «И пустота, благоухая мылом, ползла в нее еще через одно отверстие, знакомящее с миром». Вот эти-то строки и повторяла я, как заведенная, давясь слезами.

Закладка:

***

На следующий день в школу я не пошла, сказавшись больной, что было лишь отчасти неправдой. Я целый день провалялась в постели,тамнемного саднило, но, конечно, главное потрясение касалось души. Я никак не могла разобраться в своих смятенных чувствах, то и дело принималась рыдать, вспоминая ужасные подробности вчерашнего «свидания», и мучительно презирала себя за то, что оказалась способна вынести унижения, которые уготовил мне АМ. «Марго – обесчещенная и поруганная…» – повторяла я про себя. И почему-то именно при слове «поруганная» вновь и вновь начинала безудержно рыдать. А про самого АМ я так и не могла до конца решить – то ли он до бесконечности меня презирает, то ли сошел с ума. Может, он оказался алкоголиком, насильником и садистом? Или с непонятной целью разыграл передо мной эту роль? А вдруг он так «проверял» меня и мои чувства?

Противно, но ко всем этим терзаниям парадоксальным образом примешивалось чувство гордости от сознания того, что, как ни крути, но вчера я стала настоящей женщиной, а, вместе с тем, и легкая, я бы даже сказала – «светлая» грусть по поводу своего безвозвратно утраченного девичества. Впрочем, если быть до конца честной, то и в этом я была не вполне уверена, ибо еще несколько лет назад мне запомнился доверительный разговор между девчонками. Большинство из них склонялось к тому, что если невинность была потеряна в силу неблагоприятно сложившихся обстоятельств, то еще остается шанс, что там все постепенно восстановится, то есть, «зарастет», как было и раньше, если, конечно, не повторять вплоть до замужества новых попыток. Словом, все исправят воздержание и чистота!

Как бы там ни было, я была готова продолжать «болеть» и дальше, чтобы разобраться в том, что случилось с АМ и между нами, но такой возможности у меня как раз не было. Потому, что в четверг должна была состояться генеральная репетиция «Отелло». И, конечно, ее, несмотря на все свои страдания и потрясения, пропустить я не могла.

***

Все, кому приходилось когда-нибудь иметь дело с театром (неважно – на профессиональном или любительском уровне), прекрасно знают, что генеральная репетиция – совсем особый и «волнительный» момент. И мы, актеры театра «Нечайка», разумеется, не были исключением из этого правила.

Мы стянулись к актовому залу даже раньше установленных пяти часов. Никто не опоздал! Там уже вовсю кипела работа. В соответствии с традицией «бедного театра», который исповедовали наши режиссеры как по душевной склонности, так и ввиду суровой необходимости (ограниченности возможностей и средств), неизменные и несменяемые по ходу всего спектакля декорации были установлены. На протянутой бельевой веревке уже висели необходимые аксессуары. Режиссеры после долгих колебаний все-таки решили не ограничиваться только табличками с именами действующих лиц. Поэтому кроме них на веревке висели пурпурная хламида дожа, шляпа с пером и эполеты для Яго, детали одежды остальных персонажей и, разумеется, ярко-зеленый платок (именно такого цвета он должен быть, по мнению Мейерхольда).

Наши гримеры тут же начали хлопотать над актерами, не жалея белил и сурьмы для бровей и глаз, и ярко-красной помады для губ. Мы все были донельзя взвинчены в ожидании предстоящей репетиции, но после того, как очередной актер представал в своем сценическом обличье, следовали взрывы хохота. Мы хлопали в ладоши, держались за бока, уж больно уморительно было видеть это всеобщее преображение до полной (ну, почти полной) одинаковости. Впрочем, этот смех был последним в тот вечер, исторгнутым из нас. Да уж, чем-чем, но весельем на генеральной репетиции не пахло.

Когда настало время выходить на сцену, мы с ужасом почувствовали, что разом забыли собственные реплики, которые еще пару дней назад выскакивали из нас чуть ли не автоматически. Хуже того, мы забывали и жесты, которые с таким трудом затвердили на прошлых репетициях. А если и не забывали полностью, то совершали их с секундной заминкой, из-за чего весь рисунок сцены шел насмарку. Мы путались в движениях во время собственных «проходов» и даже порой натыкались друг на друга. Сам КА, которому передалась наша растущая неуверенность, стал путаться в репликах и даже пару раз споткнулся во время своих «метаний», с трудом удержав равновесие, чтобы не упасть. Словом, с каждой минутой в нас росло ощущение неизбежного провала.

***

А тут еще и АМ. Он сидел в зале, хмуро наблюдая за тем кошмаром, который происходил на сцене. Поначалу он еще требовал, чтобы мы переиграли тот или иной эпизод. Но потом все больше мрачнел и все чаще перебивал нас своими саркастическими и очень для нас обидными ремарками. Не щадил он даже КА. От этого у нас совсем опустились руки. Я с самого начала старалась его не замечать, но с каждой минутой делать это было все труднее. Он вошел в раж и начал почти без перерыва кричать на нас. Когда же первый (действительно, чудовищный) «прогон» подошел к концу, АМ выскочил на сцену и в полной тишине сказал: «Нет, это никуда не годится! Я еще ни разу в жизни не видел ничего хуже, нелепее и бездарнее. Показать спектакль сейчас – это выставить самих себя на полный позор! И за оставшуюся неделю поправить ничего нельзя. Так что остается единственное решение – отменить премьеру. Именно так мы и должны поступить, чтобы сохранить лицо. Хотя бы отчасти. В общем, расходимся! Как говорится, всем спасибо, все свободны…» Мы буквально застыли в полном молчании и в полном отчаянье. Только КА попытался что-то возразить:

– Да, все вышло плохо, но вы же, АМ, сами знаете, что на генеральной репетиции случается и не такое. Мы еще успеем пару раз собраться до премьеры и попытаемся что-то подтянуть. Чтобы выглядеть мало-мальски сносно.

– Да, так бывает иногда, – неумолимо ответил АМ, – но только не в этом случае. Тут исправить хоть что-то уже нельзя. Можно лишь ухудшить, хотя хуже некуда. Повторяю, нас всех ждет неминуемый позор. Я-то это переживу, а вот для вас, ребятки, это будет жестокий удар и разочарование. Я как учитель не могу позволить продолжать этот эксперимент.

– Но АМ, давайте еще раз попробуем, – загалдели мы. – Вдруг что-то получится…

– Нет, мы самораспускаемся, – твердо сказал АМ, и эти его слова прозвучали для нас окончательным приговором. – Вы, конечно, можете оставаться и пробовать снова и снова до одурения. Под водительством КА. Но я все-таки надеюсь, что он внемлет голосу разума и прекратит эти отнюдь небезобидные для ваших душ игры. В противном случае, КА, ваши дальнейшие усилия в этом направлении будут граничить с педагогическим преступлением. Словом, как знаете, но лично я ухожу.

***

С этими словами АМ спрыгнул со сцены, пробежал по проходу между пустыми рядами и выскочил за дверь, то ли случайно, то ли нет, со всей силы грохнув ею. Этот грохот еще долго звучал у нас в ушах. Некоторые актеры с поникшими лицами уже спустились в зал и стали собирать свои манатки. Но большинство продолжало стоять на сцене, пытаясь убедить себя и других:

– Никуда АМ не ушел. Он сейчас успокоится и вернется, вот увидите. Ведь правда, КА?

Тот только развел руками:

– Не знаю, вернется ли АМ. Но если вы хотите, можем попробовать еще разок. Только если и на этот раз ничего не получится, то придется признать, что разбежаться сейчас для нас лучший выход.

– Давайте попробуем, – загудели мы. —А АМ обязательно вернется.

Но АМ не вернулся. Ни через полчаса, ни через час. Он просто исчез. Мы несколько раз посылали «ходоков», чтобы найти его и уговорить сменить гнев на милость. Мы утратили надежду только когда нянечка сказала, что АМ давно ушел с вещами, запер учительскую и передал ей ключ.

– Ну да, ищите его, как же, – громко, на весь зал, прошипела Ленка Павлова. – Он уже давно небось сидит в ближайшем кабаке и в ус не дует!

Когда стало ясно, что АМ нас «кинул», труппа дала выход своему возмущению:

– Он просто трус и предатель! Он же нас утопил, как щенят в проруби…

Я бы и хотела, пусть про себя, сказать что-то в его защиту, но слов у меня не нашлось. Я была, увы, полностью согласна с другими ребятами, а оснований злиться на АМ у меня было больше, чем у любого из них.

Уход, чтобы не сказать – позорное бегство АМ, неожиданно подействовал на нас мобилизующе. Мы все вдруг почувствовали злость и собственную ответственность за судьбу спектакля и стали подбадривать друг друга возгласами:

– Ничего, мы ему еще покажем!

И эта злость заставила нас постепенно припомнить все наши реплики, жесты и позы, которые, казалось, безвозвратно утратили по мановению волшебной палочки злого волшебника. Этим злым волшебником, увы, оказался АМ. После его ухода на нас уже никто не кричал, никто над нами не издевался даже в самые неудачные моменты. И когда в одиннадцать КА буквально принудил нас разойтись, все выглядело уже не так безнадежно, а местами и вполне сносно. Сносно, хотя и не более того. Мы разошлись не раньше, чем КА пообещал, что мы соберемся еще пару раз и поработаем дополнительно, а генеральную репетицию проведем уже накануне спектакля. А за это время АМ, наверняка, успокоится, придет в себя и снова примкнет к нам на правах режиссера и автора идеи.

Закладка:

Уход, чтобы не сказать – позорное бегство АМ, неожиданно подействовал на нас мобилизующе. Мы все вдруг почувствовали злость и собственную ответственность за судьбу спектакля и стали подбадривать друг друга возгласами:

– Ничего, мы ему еще покажем!

И эта злость заставила нас постепенно припомнить все наши реплики, жесты и позы, которые, казалось, безвозвратно утратили по мановению волшебной палочки злого волшебника. Этим злым волшебником, увы, оказался АМ. После его ухода на нас уже никто не кричал, никто над нами не издевался даже в самые неудачные моменты. И когда в одиннадцать КА буквально принудил нас разойтись, все выглядело уже не так безнадежно, а местами и вполне сносно. Сносно, хотя и не более того. Мы разошлись не раньше, чем КА пообещал, что мы соберемся еще пару раз и поработаем дополнительно, а генеральную репетицию проведем уже накануне спектакля. А за это время АМ, наверняка, успокоится, придет в себя и снова примкнет к нам на правах режиссера и автора идеи.

Но АМ не примкнул. Более того, он не появлялся в школе всю оставшуюся до премьеры неделю. Не явился он и на сам спектакль. И за все это время ни разу мне не позвонил. Я не звонила тоже, хотя видит бог, каких трудов мне стоило от звонка удержаться.

***

И вот он наступил – день премьеры. Наш Аустерлиц. Или Ватерлоо? Мы все страшно волновались. Впрочем, сказать «волновались» – это ничего не сказать. Тут был и страх, и робкая надежда «а вдруг?» Да еще эти столь свежие воспоминания о той злополучной генеральной репетиции. КА подбадривал нас, как мог. Он говорил, что это волнение – вещь совершенно естественная и необходимая. И бороться с ней не нужно. Он по себе знает, что именно эта лихорадка, охватившая нас, заставляет актеров иногда прыгнуть выше головы. И именно поэтому подлинные знатоки театра стараются обязательно попасть на премьеру. Потому что только тогда и можно увидеть спектакль и игру актеров на самом пике. А потом, уже через 5 или 6 представлений, это волнение, кураж и ощущение новизны у актеров неизбежно утрачиваются., Спектакль постепенно превращается в рутину, актеры уже не живут своей ролью, а только автоматически ее воспроизводят.

Мы все собрались за два часа до спектакля, за полчаса до начала нас уже загримировали. Мы то и дело подбегали к занавесу, отделявшему нас от зрителей, заглядывали сквозь дырочку в нем, и с замиранием сердца следили за постепенно прибывающей публикой, без труда обнаруживая в ней наших родителей, которых волнение тоже заставило прийти и занять места загодя. Уже за четверть часа до начала мы могли бы, если бы так не волновались, с удовлетворением сказать: «Театр уж полон, ложи блещут», хотя, понятно, – никаких лож и в помине не было.

***

Но вот раздались 3 гулкие удара колокола, который на этот случай успешно заменило большое оцинкованное ведро, в которое с упоением бил медным пестиком кто-то из «рабочих сцены». Занавес распахнулся и представление началось.

Поначалу публика была настроена скептически, поскольку сам выбор пьесы для самодеятельного театра особых надежд породить не мог. Только наши родители с любопытством устремляли глаза на актеров в тщетной надежде отыскать свое чадо. Словом, какое-то время зрители пребывали в недоумении. Но постепенно смысл происходящего на сцене стал до них доходить. Тогда настроение в зале стало меняться, что мы, актеры, моментально почувствовали. Зримо нарастающий интерес публики подействовал на нас, как допинг, и мы с удивлением заметили, что волнение вдруг исчезло, а на смену почти полуобморочному состоянию, в котором мы недавно пребывали, пришел тот самый долгожданный кураж, о котором нам твердил КА.

Да, наша актерская игра была далека от совершенства. Это – мягко говоря. Но тем не менее, мы почувствовали ту легкость и даже озорство, на которые радостно откликался пристрастный зал. И это, по словам того же КА, было непременным и чуть ли не основным признаком грядущего успеха. Сам же КА был явно в ударе и простолеталпо сцене, так что несколько раз зрительный зал разражался аплодисментами, хотя разыгрывавшаяся на их глазах трагическая история этих аплодисментов вовсе не предполагала. А в финале спектакля в зале установилась та напряженная «благодарная» тишина, которая, если случается, то с лихвой окупает все жертвы, принесенные режиссером и актерами за долгие месяцы подготовки. И эта тишина стояла долго и нарушилась уже только после окончания спектакля, когда мы, актеры, по указанию КА вышли на первый поклон. Словом, это был триумф. Публика аплодировала стоя. То и дело кто-то из зрителей, сложив ладони рупором, гулко кричал «Браво!»., Мы выходили на поклоны снова и снова (кто-то посчитал, что их было 8 или 9). Предусмотрительные мамы участников выносили на сцену цветы, большая часть которых по праву досталась КА, но и на нашу долю кое-что выпало. Похоже, восторг зрителей был вполне искренним.

В какой-то момент КА жестом попросил тишины, поблагодарил публику и сказал, что львиную часть успеха, помимо, конечно, великолепной игры актеров (тут он поклонился в нашу сторону) нашему скромному спектаклю обеспечил превосходный режиссерский замысел. К сожалению, автор идеи и режиссер, внесший огромный вклад в создание спектакля, всеми нами любимый АМ не смог присутствовать при триумфе своего детища, но, конечно, он более чем заслуживает своей доли благодарности и аплодисментов зрителей.

После этих слов он сам начал энергично аплодировать, а мы, размягченные столь неожиданным, но несомненным успехом, проявили великодушие, свойственное юности, и поддержали его, пусть и без особого энтузиазма. А потом публика подхватила наши довольно жидкие аплодисменты и тоже захлопала в ладоши, ибо большинство ничего не знало о тех драматических перипетиях, которые предшествовали премьере. Я же испытала прилив благодарности к КА, за то, что он не забыл про АМ. Правда, и повздыхала про себя, сравнивая самого КА с «моим». Ибо сравнение радости мне не доставило, настолько КА оказался надежнее и повел себя достойнее своего приятеля.

Мы, актеры, еще долго не хотели расходиться, вновь и вновь вспоминали самые удачные или смешные моменты. И на наших лицах блуждала счастливая улыбка, подобная той, что вспыхивала на лице Деточкина, когда его сразу после премьеры «Гамлета» увозила доверху заваленная цветами милицейская машина. Увозила «в места не столь отдаленные». Но постепенно радостное возбуждение спадало, и кое-кто начал даже вздыхать – мол, вот все и закончилось. А жаль…

– Почему же кончилось? Ведь театр не закрылся. Будут же новые спектакли, еще лучше этого, – утешал нас в меру сил КА.

***

Когда я вернулась домой, то получила еще порцию похвал от самых авторитетных для меня рецензентов – моих родителей. Они сами не имели непосредственного отношения к искусству. «Мы, увы, не творцы, а в лучшем случае потребители», – не раз со вздохом некоторого сожаления говорил папа. Но я знала, что оба (особенно, он) обладают на редкость тонким художественным чутьем и превосходным вкусом, и привыкла полностью полагаться на их оценки. Я знала, что они весьма скупы на похвалы. И поначалу даже решила, что их восторги объясняются пристрастностью. Мол, ну как же, собственная дочка в театре играет – какая же умничка! Так взрослые всегда разражаются неумеренными и неискренними восторгами, глядя на «каляки-маляки» малышей.

Но в этом случае оказалось, что они вовсе не делают никаких скидок «на самодеятельность».

– Ритуля, это было ве-ли-ко-леп-но!!! Я и близко такого не ожидала! – воскликнула сияющая мама.

– Да, и я тоже. Большая и прекрасная работа. Вы молодцы! – поддержал папа.

Мои родители еще долго продолжали расточать свои восторги и никак не могли успокоиться. Я видела, что спектакль, действительно, произвел на них впечатление. И в другой ситуации чувствовала бы себя на седьмом небе от счастья. Мне и сейчас, конечно, было очень приятно это слышать, но я даже на секунду не могла забыть о том, что сделал АМ с нами и, особенно, со мной. Поэтому отвечала односложно, ограничиваясь, в основном, кивками и поддакиваниями.

Мама даже удивилась такому сдержанному поведению и спросила:

– Что с тобой, девочка? Устала? Или кто-то тебя обидел?

Эх, мама, мама! Если бы ты только могла предположить, кто и как меня обидел…

А спустя несколько дней выяснилось, что у нашего «Отелло» есть еще «порох в пороховницах». Оказалось, что среди восторженной публики, заполнившей в тот вечер наш школьный актовый зал, затесался и один весьма уважаемый театральный критик – отец мальчика из какого-то младшего класса. И, видимо, его стараниям мы обязаны тем, что неожиданно получили предложение принять участие в конкурсе молодежных театров. «Вещь на моей памяти небывалая, – не без гордости сообщил нам КА, – чтобы школьный театр был приглашен на подобный конкурс в числе взрослых, а иногда и вполне профессиональных трупп».

Закладка:

Через месяц мы уже показывали наш спектакль отборочной комиссии, которая отобрала нашу «Нечайку» для участия в главном конкурсе. И, хотя мы не стали победителями, но получили не только почетный диплом, но и очень теплую реакцию профессионального жюри. А дальше произошла совсем уж невероятная вещь. К нашим режиссерам официально обратился один очень известный театр с просьбой поставить «Отелло» на своей сцене. Из этого, правда, в результате ничего не вышло, но, как говорится, была бы честь предложена…

***

Нежданный, но несомненный успех премьерного спектакля окрылил всех его участников. В тот прекрасный и запомнившийся на всю жизнь вечер я радовалась не меньше других. Или все-таки меньше? Уже на следующее утро от моего воодушевления не осталось и следа. Я вспоминала растерянные лица моих сотоварищей – актеров после того, как АМ позорно сбежал, бросив нас как стадо баранов. И если бы не КА, то… «Трус и предатель!» – повторяла я, до бесконечности бередя свою рану, и каждый раз меня заново охватывала злость, но еще больше – стыд за него.

Я чувствовала, что уже одного этого бегства с лихвой бы хватило, чтобы вчерашний кумир был повержен навсегда. И я будто видела медленно раскачивающийся чудовищных размеров чугунный шар, подвешенный к подъемному крану. Видела, как неуклонно приближается этот шар к исполинскому (и тоже чугунному?) истукану с лицом АМ. И, наконец, с глухим стуком ударяет в него. Тогда вдруг по всему телу истукана начинают змеиться все более глубокие трещины. А после повторного удара он медленно, как во сне, заваливается и рушится, разбиваясь на множество осколков. «И восстановлению не подлежит», – крутилась в мозгу откуда-то всплывшая фраза.

Да, после бегства «нашего всего», как упорно твердит при каждом удобном и неудобном случае эта стервозная Ленка, мне казалось, что небо раскололось и обрушилось. Но обрушилось оно не на меня одну, а на плечи сразу многих, включая широкие плечи КА. А такой удар, распределенный на каждого поровну, все-таки можно как-то выдержать. Даже почувствовать себя одним из атлантов, пусть глубоко несчастных и оскорбленных. Тем более, что в конце концов все закончилось хорошо.

Но ведь то, что произошло за день до этого на квартире у АМ, было стократ хуже. И все это свалилось на меня одну. Бессчетное число раз я прокручивала в голове все грязные подробности того вечера и буквально корчилась от невыносимого стыда за него, но и за себя, за то, что допустила такое. «А чего ты ждала, дура?! Праздника ждала? Что он – такой весь из себя безукоризненный возлюбленный – окружит тебя тройной заботой и вниманием в преддверии этой „процедуры“? Ты думала, что заслуживаешь большего? Так получи то, что имеешь – запах перегара, скользкий презерватив в руках, такую же скользкую пленку, подсунутую тебе под зад, чтобы, не дай бог, не запачкать диван, а потом торопливое и грубое соитие, больше похожее на барахтанье свиней в грязной луже!»

***

Но чаще всего в памяти всплывало даже не это, а почему-то щербатая ложка, которую он силой запихивал мне в рот, заставляя проглотить остывшее мерзкое варево – «супчик». А когда после всего я пошла «подмываться» (ну и словцо!), то увидела, что губы мои еще лоснятся от жира, и пришлось соскребать ошметок капустного листа, прилипшего к подбородку. Когда я вспоминала об этой щербатой ложке, то ощущение стыда и несмываемого позора охватывало меня с особой силой. И я снова, уткнувшись в подушку, начинала рыдать.

«Зачем? Зачем он так?.. Ведь я же была готова безропотно и даже радостно отдаться ему. Я бы и сама „дала“?» – спрашивала я себя, намеренно употребив это гадкое слово. И не находила ответа. Ну, хорошо, пусть запой (я уже готова была принять и эту версию). Но ведь запой никак не может служить оправданием, а, скорее, отягчающим обстоятельством. Ведь так?

В такие мгновения я понимала, что ни за что и никогда не смогу забыть выпавших на мою долю унижений, ни, тем более, простить. Значит, все?! Разрыв?! Конечно, ни о каком продолжении… отношений и речи быть не может. Я понимала, что иных вариантов просто нет. Но тут же меня пронзала мысль: «А вдруг АМ больше уже никогда не вернется в школу? Ведь он же гордый, и он просто не сможет каждый день встречать своих учеников, которые стали свидетелями его позорного поведения. И уж тем более меня. Уволится, и все. А, может, уже и уволился. И я больше никогда, никогда его не увижу!..». Но тогда ведь… просто невозможно жить дальше? И, вообще, стоит ли дальше жить? И тут меня охватывал такой ужас, такая тоска, по сравнению с которой даже пережитые за последние дни потрясения и унижения начинали казаться мелочью. Вот и пойми после этого женщин, даже донельзя униженных и оскорбленных!

Словом, я пребывала в полном смятении. А, главное, что своими терзаниями мне было не с кем поделиться. Даже с Элькой, не говоря уже о родителях. «То ли дело в детстве…» думала я, хотя уже понимала, что детство только кажется с высоты отделяющих меня от него лет периодом полного блаженства, лишь прикидывается таковым. А на самом деле, когда я проживала его день за днем, оно состояло из почти сплошной череды несчастий – то любимая кукла сломалась («оторвали мишке лапу»), то с подружкой навеки поссоришься. Но зато тогда было можно забраться к маме, а чаще – к папе, на колени, уткнуться лицом в плечо и, дрожа всем тельцем и захлебываясь безудержным ревом и соплями, поведать о случившемся и непоправимом горе. А мама или папа начинали тебя утешать. И вдруг оказывалось, что горе-то, в общем, поправимо. И можно постепенно успокоиться, и прильнуть к мокрой от твоих слез папиной рубашке, лишь изредка, и то больше – по инерции, всхлипывая. А там, глядишь, и мишке лапу пришьют, и с подружкой наутро помиришься, и все снова хорошо – до следующего горя.

Но стоило мне отвлечься или на минуту забыться, как опять перед моими глазами вдруг всплывала все та же щербатая ложка, и опять все шло по кругу. И так продолжалось в течение всего уик-энда.

***

А в понедельник, спустя неделю после своего бегства с генеральной репетиции, АМ впервые вновь появился в школе. И выглядел он почти совсем, как прежде – никаких мешков под глазами, все та же летящая походка, все та же широкая улыбка, когда он сталкивался с брошенными им в самый трудный момент «актерами». Хотя некоторые из них предпочитали отвернуться, а другие на его приветствие отвечали лишь холодным и формальным кивком, он как будто этого не замечал. И продолжал улыбаться. Только вот глаза у него все время оставались грустными. Я издали наблюдала за ним, и при виде этих глаз мое сердце невольно сжалось. «Что-то все-таки случилось. Что-то нехорошее, – подумала я. – И дело не в запое. Или не только в нем». А на первой же перемене мы увидели на доске с расписанием объявление, в котором все участники труппы, включая гримеров, декораторов и «рабочих сцены» приглашались в актовый зал сразу же по окончании последнего урока для встречи с ним, с АМ.

Когда мы собрались в зале, я заметила, что явились далеко не все. Может быть, не заметили этого маленького и второпях написанного объявления? А, может, просто не захотели. Но все-таки большинство пришло. Был и КА. Все сидели молча и выжидающе поглядывали на АМ, который уселся не рядом с КА, а как-то на отшибе. «Словно на скамье подсудимых», – подумалось мне. Наконец, АМ поднялся со стула, шагнул на два метра вперед, развернулся к нам лицом и, явно волнуясь, начал говорить слегка севшим голосом:

– Ребята, спасибо что пришли. Не знаю, сколько продлится наше собрание – час или минуту. Я только хотел сказать вам всем и каждому в отдельности, – тут он обвел нас всех взглядом и прокашлялся, – что вел себя, как последняя скотина. И очень перед вами виноват. Вы вправе считать мое тогдашнее поведение предательством. Да оно таковым и было. Я мог бы назвать причину, которая, возможно, объясняет мое состояние. Но она ни в коем разе не может служить мне оправданием. Поэтому я даже не буду ее называть. Поверьте, мне сейчас говорить вам все это совсем непросто. Но поскольку тот свой мерзкий поступок я совершил на глазах у всех, то сейчас хочу за это столь же публично извиниться. Вы вправе не принять моих извинений и, так сказать, чистосердечного раскаянья. Я даже не знаю, как бы сам поступил, окажись я на вашем месте. Может быть, и не принял бы. Я могу рассчитывать только на ваше великодушие. Но каким бы ни было ваше решение, хочу, чтобы вы знали, что больше никогда ничего подобного не повторится. В общем, все…

И АМ направился к своему стулу. Но прежде, чем он его достиг, поднялся КА и протянул ему свою руку:

– Не знаю, как остальные, но лично я не только принял ваши, АМ, извинения за тот досадный, хм-м, поступок, но уже и полностью забыл о нем. Будем считать, что ничего и не было.

Закладка:

И АМ направился к своему стулу. Но прежде, чем он его достиг, поднялся КА и протянул ему свою руку:

– Не знаю, как остальные, но лично я не только принял ваши, АМ, извинения за тот досадный, хм-м, поступок, но уже и полностью забыл о нем. Будем считать, что ничего и не было.

Вздохов облегчения и аплодисментов после этих слов КА не последовало, но все-таки несколько человек тоже подошли к АМ и протянули ему руки. Так что можно сказать, что примирение, пусть неполное и отчасти формальное, состоялось.

***

Мы стали расходиться. На меня АМ за все это время так ни разу и не посмотрел. Мы с Элькой двинулись к перекрестку, после которого наши дороги расходились.

– Марго, я догадываюсь, что ты к нему неравнодушна, но все-таки согласись, что он повел себя тогда как подонок. Пусть он извинился, и тут вроде крыть нечем, и продолжать дуться на него вроде как глупо, но осадок у меня все равно остался. А у тебя?

– А у меня не просто осадок, а большущий зуб, – ответила я зло и вполне искренне. И еще подумала, что бы сказала Элька, если бы узнала, как он повел себя со мной за день до генеральной. Тут мы с Элькой распрощались.

***

А уже через пять минут зазвонил мой мобильник, и это был АМ. Сердце мое запрыгало где-то в животе. Я довольно долго колебалась, не пустить ли его в «игнор», но все-таки ответила.

– Алло, Марго! Я тебя почти не слышу, тут очень шумно.

– А я вас прекрасно слышу, уважаемый АМ. Что вам угодно?

– Марго, мне неудобно говорить, вокруг полно народу… Алло, алло!.. Я понимаю, что ты сейчас обо мне думаешь, но очень прошу тебя, приходи ко мне в гости – сегодня, завтра или когда сможешь.

– …

– Ты меня слышишь? Мне надо с тобой объясниться. Приходи, пожалуйста.

– А вы уже полиэтилен положили, чтобы диван не запачкать? Или мне с собой принести?

Могла ли я помыслить еще несколько дней назад, что осмелюсь сказать АМ подобное? Мне это не приснилось бы даже в страшном сне. АМ тоже, похоже, был ошарашен. Возникла длинная пауза. «Сейчас трубку повесит», – подумала я и, кажется, испугалась.

– …Марго, ну зачем ты так? Я понимаю, ты меня презираешь, может быть, даже ненавидишь. Я знаю, мне нет прощения. Но не можем же мы вот так… расстаться. Приходи, оставь мне хоть малюсенький шанс. Если хочешь, я сам к тебе подъеду. Прямо сейчас.

– Еще чего!..

– Тогда ты приезжай. Хотя бы на 5 минут. Пусть завтра, часов в шесть.

Я молчала.

– Так приедешь?

– Не знаю.

– Поступай, как хочешь, а я все равно буду тебя ждать…

Я ничего не ответила и закрыла мобильник.

«Неужели он всерьез думает, что я приеду? После всего, что было?» – удивилась я. И… поехала.

***

АМ открыл мне дверь, которую я до того, как решилась позвонить, долго обозревала снаружи. Хотя за время наших встреч успела выучить наизусть и рисунок на дерматине, которым она (дверь) была обита, и дырку в самом низу слева, из которой торчал кусок ваты, и даже число серебряных гвоздиков (один из них выпал). АМ был в пиджаке и даже при галстуке. Он помог мне снять дубленку, подхватил ее и бережно повесил на крючок. Словом, повел себя как галантный кавалер. «Прям какой-то куртуазный маньерист», – насмешливо подумала я, хотя не вполне понимала значение самого этого термина.

АМ жестом пригласил меня на кухню. На конфорке пыхтел, закипая, старомодный чайник. А в центре стола высился роскошный шоколадный торт, уже предусмотрительно порезанный. Как раз такой, как я люблю. Но я отказалась.

– Что ж, как тебе будет угодно, – сказал АМ, разливая бурлящий кипяток по чашкам. – Но от чая-то не откажешься? Лично я попью.

АМ начал отхлебывать обжигающий напиток. Тут я почувствовала, как у меня пересохло в горле, и тоже машинально сделала несколько глотков.

Мы оба молчали. В конце концов, я произнесла заранее заготовленную фразу, звучащую пусть и старомодно, зато вполне, как и подобает, официально:

– Я ненадолго… Так что вы имеете мне сказать?

***

Выяснилось, что он много чего имеет мне сказать. Он начал с бурных извинений, а потом я услышала такое, от чего все случившееся предстало передо мной совсем в ином свете.

– Марго, дело в том, что за два дня до нашей с тобой последней встречи, я узнал о смерти очень близкого мне человека, моей… жены.

– Так вы были женаты?

– Да, хотя и развелись почти три года назад. И тут мне ее мать вдруг сообщает о ее смерти. У нее оказалась какая-то страшно злокачественная опухоль. Она сгорела буквально за 3 месяца. А я ничего не знал. И тут же напился вдрызг. И продолжал вливать в себя алкоголь, все, что под руку попадет, до самого твоего прихода. Вообще-то я пью редко и очень понемногу. Потому что давно убедился – мне пить категорически нельзя! Стоит чуть-чуть перебрать, как я теряю всякий контроль и становлюсь агрессивен. И злость, невесть откуда взявшаяся, вдруг начинает лезть из меня, как джин из бутылки. Вот тут ты и попалась мне, что называется, под горячую руку. Хотя я был пьян в стельку, но все гадости, которыми тебя тогда облил, я, уж буду до конца честным, делал совершенно сознательно и… намеренно. При этом бесконечно презирал себя, презирал до дрожи. Корчился от отвращения к самому себе. И спрашивал: «Что же ты творишь, Амбруаз?! Ты же ее (то есть, тебя) буквально растаптываешь. Вытаптываешь все, что между вами возникло. Все, что было для тебя столь бесконечно дорого…» Но остановиться не мог. Наоборот, все изобретал, как ударить тебя побольнее. И испытывал при этом какое-то извращенное удовольствие, как будто ковыряешь до бесконечности пальцем какой-нибудь отвратительный нарыв. Мучаешься, и продолжаешь ковырять. Словом, готовый персонаж Федора Михайловича.

– Федора Михайловича? – не сразу поняла я.

– Ну, да, как персонаж Достоевского. Я понимал, что этого ты мне никогда не простишь. Но остановиться не мог. И когда ты ушла, вся убитая, я вскочил, чтобы бежать следом, чтобы молить о прощении, чтобы – на колени…. Но нет, так и остался на месте. И продолжал пить. В тот вечер, и весь следующий день. Остановился только в день генеральной репетиции. И то только потому, что был уже не в состоянии выпить ни капли. Зато, когда я явился на эту злосчастную репетицию, у меня в кармане уже лежал билет на самолет. Самый последний рейс, на котором я еще успевал приехать на похороны.

– Так почему же вы ни слова нам не сказали? – воскликнула я, с трудом переводя дыхание.

– А черт его знает! Я потом и сам до одурения задавал себе этот вопрос, но так и не смог на него ответить. Кажется, с пьяных-то глаз я сначала и твердо решил ничего не говорить, чтобы вас не расстраивать. Хотел улучить подходящий момент, чтобы исчезнуть «по-английски», незаметно. Так повести себя мне казалось очень правильным и даже «в высшей степени благородным». В общем, сам не знаю. А потом увидел ту вашу чудовищную игру и подумал – уж лучше сразу покончить со всем этим убожеством. Разогнать вас к чертовой матери (злость-то с похмелья не утихала), а потом уж «спокойно» отправиться «по своим делам». На похороны, то бишь. Я, конечно, был тогда не в себе и, можно сказать, безошибочно выбирал самый худший из всех возможных вариантов поведения.

Словом, я улетел в Ригу и успел-таки на похороны. Пережил и этот ужас. Дело не только в этой внезапной смерти. У меня же там сын. Андрейкой звать, хотя откликается он только на латышское «Андрис». Ему почти три года. И после смерти Инги, так ее звали, мою… бывшую уже во всех смыслах жену, я простодолжен, обязанвзять его к себе. Чтобы он не оказался полным сиротой при живом отце. Но как это будет, я даже представить себе не могу. Ну что я, бобыль бобылем, буду с ним делать? Тем более, ее родители даже слышать об этом не хотят. Мол, Андрис останется с нами. И точка. В общем, все как-то вдруг навалилось, что я даже не знаю, как быть. В общем, мое будущее покрыто мраком – попытался пошутить АМ, но вышло у него не слишком удачно…

АМ помолчал, а потом вдруг стал мне рассказывать об умершей жене и об их романе.

***

И вот к чему сводился этот рассказ:

АМ часто бывал в Риге. Еще в детстве он вместе с родителями почти каждый год летом прохлаждался в Юрмале. А в тот раз, четыре года назад, приехал поздно, уже в сентябре. И жил у своего друга, только не в самой Риге, а в каком-то рыбачьем поселке. У его приятеля, художника, был большой двухэтажный дом. Везде картины (и собственные, и его друзей). И портрет Хемингуэя. И ружье. И, конечно, рыбацкая сеть. Даже камин был. В общем, все, как полагается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Закладка: