Манеж

Глава 1

Театральрадостно..зование вперемешку с цирковым – это вам не погулять вышел! Как это – вперемешку? Да вот так! Хотел на сцену – попал на манеж. В том смысле, что не поступил, куда хотел, ни с первого, ни со второго раза. А в цирковом, с его-то разрядом по спортивной гимнастике и солидным опытом участия в школьной самодеятельности и прочих КВН-ах весёлых и находчивых, причём всегда на ведущих ролях - как раз пришёлся ко двору. А потом, тайком от Нахалыча, как звали за глаза любимого руководителя курса – старого, до сих пор практикующего ковёрного, до обморока ушатывавшего воспитанников на импровизированной поначалу – в центре составленных кругом стульев и парт в аудитории - арене ("На настоящую арену вам пока рано, сопляки! Там всё свято, там кровь гладиаторов по колено…"), год за годом бился лбом в двери театрального. Лоб делался с каждой новой попыткой крепче, мечтая в следующей жизни стать тараном. И, в конце концов, уже выступая на подхвате у того же Нахалыча и во всю репетируя сольный номер, добился таки, пробился – рухнули вожделенные ворота, придавив парочку самых ярых защитников.

В тот год как раз шла смена поколений на сцене – матёрые волки по причине возраста, пагубных привычек, свойственных известности, и ряду других, не менее веских обстоятельств, отходили на задний план, сходили на нет, спивались, гибли в автокатастрофах, прилюдно прощались с подмостками… Короче – дорогу молодым!

- Выхожу один я на дорогу!

И оценивающе косится Нахалыч, и щедро делит на двоих успех от совместных номеров, которые давно уже держатся не на нём, старом волке, а на…

А потом – сольные номера, гастроли, участие в телевизионных шоу – и первые роли в театре. Комедийные, конечно, но не было обидно – было радостно. И Хлестаков оказался душкой. И, поставленный таким же, как сам, молодым и талантливым, Дон Кихот из безумного зануды превратился в идеал остроумия. И мгновенно прогремевшие "Трое у рояля", где всех четверых – включая рояль! – изображал сам. И…

А потом – дерутся за твоё имя на афише ведущие цирки и театры, а критики сравнивают с… Да не сравнивают давно, беззастенчиво возведя в ранг совершенства, обозвав идеалом, заклеймив эталоном…

А потом – новый феерический номер, и дурацкое падение из-под купола, прямо туда, где гладиаторы... И не опилки из тысяч выпотрошенных винни-пухов, не кровь скромных тружеников Колизея, которая по колено, не уберегли. Сложные переломы, что-то там с позвоночником, черепно-мозговая из серии "и как ты только выжил? И зачем?.."

И кровавые слёзы в подушку, и попытки покончить с собой. И успокаивающие, обезболивающие, отупляющие инъекции. И бред обколотого забытья…

- Он не выберется… - услышать сквозь бред.

И на зло всем – выжить! Себе на зло! Стиснуть зубы – и выхромать себя на сцену, и улыбаться сквозь боль, и умирать за кулисами под присмотром обалдевающих от твоего упорства реаниматоров. А потом оживать – вопреки всех их усилиям! И – "сегодня на арене!.." И снова умирать, радостно слушая неудержимый хохот, срывающий купол со старого цирка.

- Он не протянет так долго…

А вот не дождётесь! Не переживайте! Я ещё всех вас пережую!

А вечером – зубы на полку, и с вожделением пялиться на иглу шприца, и орать от боли и от радости, что удержался, что не укололся.

Комик. Клоун. Калека. Тройное "К". Ку-Клукс-Клан…

Только белого балахона с остроконечным капюшоном не хватает.

А ещё – убийственное сочувствие коллег. Только Нахалыч понимает – не приносит поллитру, не советует отдохнуть. Потому что знает, там - на песке ли, опилках ли арены, - там кровь. Настоящая. Гладиаторов кровь.

"Идущие на смерть приветствуют тебя!"

***

Гость сосредоточенно изучал отполированные, по-дамски красивые ногти, старательно глядя мимо хозяина.

- Мимо мима… - так же в сторону бросил визитёр, прежде чем поднять взгляд на хозяина квартиры. – Ну что, мим? – подмигнул нахально. – Вмажемся? – и кивнул на шприц, терпеливо ждущий своего часа рядом с комплектом ампул.

Побороть всё одно неосуществимое желание размазать наглеца по стене.

- Ты как сюда попал?

- По билету, - ухмыльнулся нахал, и впрямь демонстрируя прямоугольник билета. – Вот, приобрёл по случаю, на вчерашнее вечернее представление… А вас-то и не было. Ну и думаю, не пропадать же – вот, решил по месту жительства посетить. Не возражаете?

Тон, каким был задан вопрос однозначно подразумевал "конечно, не возражаю" в ответ…

- Возражаю, - выдавить из себя с кровавым кашлем.

Гость недовольно скривился и стал теребить тугую петлю безобразно оранжевого галстука, стягивающего тонкую длинную шею. То ли выделывался, то ли и впрямь почувствовал себя неуютно.

- А у меня к вам предложение, Кирилл Константинович, - словно решившись на что-то, выдал, наконец, визитёр, которого Кирилл окрестил про себя Хлыщом. – Деловое, - добавил поспешно.

Есть такие предложения, от которых нельзя отказаться. А бессмертна не только мафия в кинобоевиках. Она-то как раз, если верить тем же тупосюжетным фильмам, очень даже смертна. А тут…

***

Клоун? Комик? Калека?

Шут.

И потрёпанное годами, но удивительно послушное тело, легко гнётся, не ломаясь, и спорит с законом всемирного тяготения, отрываясь от земли в потешном прыжке. И нет боли, и приторного, вызывающего душное отвращение сочувствия – нет.

- Не будет оваций и вызовов на бис, - оправдывался виновато так и не пожелавший представиться Хлыщ. – Будут обглоданные кости в лицо, пьяные морды, потная любовь с господской женой по вечерам, когда благородный муж на охоте, на войне, на приёме или просто в запое…

А что ты знаешь о боли и сочувствии, мелкий торгаш? Ты продал – я купил. Остальное – моя забота. Остальное – моя работа.

- Шут – это не клоун и не комик, Кирилл Константинович, - предупредил на прощание Хлыщ. – Забудьте свои театральные и цирковые привычки. Шут – это раб. Не рассмешил – убьют…

"На настоящую арену вам пока рано, сопляки! Там всё свято, там кровь гладиаторов по колено…"

И не важно, крови ли там по колено, или сами гладиаторы были невысокого роста и о себе мнения: не рассмешил – убьют.

- Рассмеши меня, шут!

И падать лицом в грязь – гордо, как иные взлетают к небесам! И шутить похабно и грязно, смешивая себя с той же грязью. Да что ты, шут? Не грязь – песок! Опилки! Арена.

И нет боли, и сочувствия нет. Ты – гладиатор!

Смешно?

- Идущие на смерть…

- Что ты там бормочешь, шут?

И падать, возносясь. Кто – грязь? Кто – князь?

***

Как он смеялся, вонзая каминные щипцы в безразмерное пузо хозяина! А когда тот подыхал, поддерживая вываливающиеся наружу жирные кишки, он падал, ходил колесом, кувыркался… А потом – выдал финал "Троих у рояля", заменив непонятный рояль клавесином – и умирающий смеялся до потери пульса, и просил ещё, и, размазывая по жирной роже кровь, плакал от смеха…

- Сука ты, шут! – плакал, корчась от боли и хохота. – Что ж ты раньше…

А что ж ты раньше ничего кроме пошлости и грязи видеть не хотел? Радуйся теперь – идущие на… приветствуют тебя!

- Ох… ха-ха-ха!.. Не… не надо! Х-х-ха…

***

Хозяйскую жену он залюбил пальцем, которым потом и засмешил её до смерти – в награду за потные объятия, жирные поцелуи, за жеманные "иди же в меня, а то мужу скажу, что ты меня…"

Идущие в… приветствуют тебя! Смешно?

Он показывал ей палец, и она, развратная и отвратительная самка, смеялась до упаду, до мокрых юбок, до…

А потом он работал перед ней их совместный с Нахылычем номер - и старик Нахалыч словно стоял рядом, вовремя приходя на помощь, солируя или отрабатывая "второго номера"… И женщину на зассанных простынях била истерика. В клочья била, вдребезги…

Его потом тошнило у её постели. Гладиатор хренов…

***

- Это не смешно, - заметил, досадливо кривя бледные губы, Хлыщ.

- А я не клоун и не комик, - пожал плечами Кирилл. – Я шут… Ку-клукс-клан – тройное "К". Третье "К" значит – калека. Калека по натуре. Всё, что можно – сломано, всё остальное уже не ломается.

- "Белый клоун, белый мученик…" – с издёвкой напел Хлыщ. – И как дальше жить думаете, Кирилл Константинович?

- Жить? – Кирилл засмеялся. – Идущие на смерть приветствуют тебя!..

И вскинул руку в шутовском салюте, до которого бесконечно далеко фашистам гитлеровской Германии, помешанным на символике, мистике и прочей пакости. Те тоже шли на смерть, но…

Кирилл смеялся – безумно и радостно.

***

И всё понимал седой Нахалыч, сидя у постели умирающего ученика, с трудом удерживая бьющееся в агонии, невозможно сильное в предсмертии тело.

На этот раз у Нахалыча с собой было. Но он пришёл не сопливо и пьяно сочувствовать, помогая залить тоску и боль. Он пришёл поминать.

Того парня, чьё тело билось сейчас в зассанных простынях, совершая последние кульбиты и сальто, чьи губы кривила весёлая и наглая усмешка, чей голос треснутым стеклом разбрасывал:

- Идущие на смерть приветствуют…

Нахалыч знал – там, на манеже, всё свято. Там кровь гладиаторов по колено…

Этот мальчик утонул в крови. Быть может, другой кто выплывет. Он же смог когда-то. А ведь помнил нервного, утончённого, даже скорее - худосочного, Хлыща в безобразном галстуке с его предложением, от которого нельзя отказаться. И обглоданные кости в лицо помнил. И многое другое…

Там, на манеже, всё свято. Или сам становись святым – или захлебывайся в крови. Но обязательно улыбайся и кричи:

- Идущие на смерть приветствуют тебя!..