Мамкина дьяволиада

Мамкина дьяволиада

Глава 1. Исте… Исторический фон.

Мне хотелось бы отразить свою жизнь в контексте юнгианства, перемешав в единый забористый коктейль низкое и высокое, умное и глупое, типичное и нетипичное… Что-то вроде Гессе, но чуть менее занудно — то есть с большим, нежели у него, преобладанием низкого, глупого и типичного. Я не стремлюсь создать впечатление, будто бы все мои реальные действия и простые человеческие свойства являются лишь легким символическим прикрытием некоей глобальной религиозно-философской системы.

Как бы выразиться точнее? Это не притча и не басня. Это самая, что ни наесть, реальная реальность, которая может принести немало удовольствия сплетникам и немало беспокойства тем людям, которые и в страшном сне не мыслили стать героями подобного повествования. Чтобы слегка оправдать себя перед последними, я изменю некоторые (но не все) имена и буду держать кулачки за то, что большинство невольных героев и вовсе никогда не узнают о существовании этих мемуаров.

С другой стороны, я уже сейчас, не успев написать и трех абзацев, уверена, что притча в форме архетипов, синхроний, метафор и прочих вещей, милых сердцу каждого юнгианца, невольно пробьется между строк и наполнит текст совершенно непредвиденными глубинными смыслами. Символизм не в виде легкого вуального покрова, а в виде неконтролируемой природной силы, сказочного леса, самостоятельно пробивающего себе дорогу через унылый перегной «простой человеческой биографии». Так оно всегда и бывает… По крайней мере, у меня. Не знаю, может быть, это уже сфера интереса психиатрии, но не будем углубляться в эти нюансы: я хотела бы сохранить за собой водительские права.

Помимо Гессе, вдохновителем для этой книги выступил Джон Голсуорси. С одной стороны, странно, что классик семейного романа подвигнул на самоанализ меня, в детстве фактически лишенную семьи в ее стандартном понимании. А с другой стороны — разве «Сага о Форсайтах», как, впрочем, и романы Гессе, не описывают именно последний излет семейственности накануне ее краха? Разве не являются они предсказанием огнедышащего двадцатого века, проехавшегося по родной для нас европейско-российской цивилизации хуже, нежели извержение Везувия по Помпеям? Мы вчитываемся в эти антикварные строки точно с таким же интересом, с каким вглядываемся в фотографии с раскопок, часто забывая, что представшие перед нами люди и вещи завершили свой путь в высшей степени трагически, не оставив продолжения и потомства.

Много сотен и даже тысяч лет то, что называется «личной жизнью», не могло считаться тем, что принято разуметь под словом «личный» сейчас. Выбор супруга, решение о рождении детей, способы и цели воспитания этих детей, — все то, с чем ныне считается нормой сталкиваться исключительно в полном одиночестве, — было общим делом рода и клана. Да, тебе могло хотеться или не хотеться секса, ты мог чувствовать большую или меньшую симпатию к тем или иным людям внутри рода и клана или за их пределами… Но одним из ключевых признаков взрослого разумного человека было умение ставить все эти импульсы далеко не на первый план в системе приоритетов.

И только в двадцатом веке человек внезапно превратился из «рабочего муравья» своей семьи в совершенно автономную боевую единицу. На днях я слушала подкаст о науке, автор которого придерживается самых модных и актуальных ныне либерально-толерантных взглядов. Я с удивлением вникла в его рассуждения о том, что суперсоциальность голых землекопов, подобная социальности пчел или термитов, — возможно, будущее человечества. Автор с восторгом мечтал о том, как люди научатся максимально терпеливо относиться друг к другу и отдавать все, включая собственную способность к размножению, на благо единого «организма» во главе с маткой. Для меня же очевидно, что это «роение» для человека — отнюдь не будущее, а прошлое. Мы утратили его в момент, когда перестали считать семью чем-то более важным, нежели отдельная личность.

А может быть, речь не обо всем человечестве, а лишь об одной из цивилизаций, циклически сменяющих друг друга уже много тысяч лет… Это тоже популярная мысль: якобы гибнет лишь нынешний успешный и безнадежно устаревший «Рим», а где-то на задворках Египта, Индии и Судана медленно вызревает икра нового, молодого человечества. На самом деле эта идея мне близка, но не будем так уж сильно расширять границы повествования.

В течение двадцатого века мы прошли путь от упрощения процедуры разводов, переводящего их из категории исключительного краха в разряд стандартных элементов биографии, — к модной идее касательно того, что само по себе предложение «позаботиться о сохранении брака» в сложной жизненной ситуации звучит неприлично и по-старушечьи. Средний современный человек может с кем-то спать, может даже жить вместе, но он вкладывает в эту совместную жизнь меньше сил и эмоций, нежели дошкольники в игру в «мужа и жену» (и это не шутка: дети вообще дольше и лучше взрослых представителей нации хранят в себе архетипичное). Как только что-то кого-то всерьез перестало устраивать — супруги-одиночки обязаны немедленно перестать друг другу докучать. Разбежаться в разные стороны — то, что им посоветует любой, начиная с анонимного комментатора в интернете и кончая профессиональным психологом.

Но ты по определению не можешь относиться серьезно к тому, от чего легко можешь отказаться! Соответственно, семья как исключительно серьезное дело вот уже несколько десятилетий как канула в Лету (по крайней мере, в контексте западной цивилизации). Я не оспариваю ряда преимуществ, которые дало современному западному человеку зацикливание на ценности отдельной личности. Однако глупо отрицать, что, обретя личность, мы утратили семью — со всеми преимуществами, которые она тоже имела. Под «преимуществами» я разумею не только бытовую пользу, но и некие интересные пути развития и возможности получения специфического опыта. Наивно было бы утверждать, что от «тотальной автономизации» человек только приобрел, но ничего не утратил. Так не бывает. Ты всегда что-нибудь да утрачиваешь.

В качестве примера можно привести дилемму глобального и локального интернета. На сегодняшний день фактически весь существующий интернет глобален, и те же либералы голову дадут на отсечение, доказывая, что это хорошо. Как только какая-нибудь страна вроде Северной Кореи пытается создать совершенно автономное информационное пространство, аборигены глобальной сети поднимают вой касательно убожества и отсталости таких проектов. Но тогда почему автономная личность по умолчанию считается более совершенной, нежели такая сложная и многоуровневая система, как семья? Каким образом нечто, существующее несколько изолированных десятилетий в весьма ограниченных обстоятельствах и чаще всего даже толком само себя не понимающее, может быть интереснее и перспективнее многочисленных щупалец, раскинутых во все стороны как во времени и пространстве, так и в социальных, возрастных, профессиональных, иных значимых группах?

Следующая навязчивая идея современного общества — это равноправие полов. Ты не только не можешь объединиться с подходящим мужчиной или женщиной в подсистему сложной родовой структуры. Если ты даже объединился, то ваша связь не должна быть сколько-нибудь иерархческой, а обязанности распределенными. Вы должны все время помнить о том, что юридически и психологически никакой разницы между вами не признается, и каждый из вас должен быть готов в любой момент заменить другого хоть у станка, хоть у детской кроватки.

Если есть какие-то объективные проблемы, то ученые, промышленность и рынок предоставят в помощь механизмы, компенсирующие нехватку физической силы; или смеси для искусственного вскармливания; или антидепрессанты. Все, что угодно, только не ересь касательно какой бы то ни было врожденной разницы между носителями хромосом ХХ и ХУ. Признание этой разницы на самом деле неудобно тоталитарным подвидам современных обществ точно так же, как либеральным. Универсальный солдат — лучший вариант для любого из нынешних государств, независимо от идеологической окраски.

А дальше выясняется интересное… Сами по себе долгосрочные прочные отношения женщины с мужчиной, как бы их ни пытались сохранить в качестве элемента той самой идеологии (читай — мифологии), оказываются неудобными и ненужными в новой реальности. Если уж на то пошло, то женщинам оказывается объективно проще уживаться друг с другом, нежели терпеть в доме чрезмерно агрессивного и импульсивного самца. Чуете, откуда растут ноги у грустных анекдотов про «однополые семьи из мам и бабушек»? В свою очередь, самцы начинают чувствовать свою ненужность и, с одной стороны, пытаются самоутвердиться за счет поставки «в семью» материальных благ, а с другой стороны — панически боятся, что от них силой потребуют такого самоутверждения. А затем (и в этом ключевое отличие от предыдущих эпох) — выкинут за ненадобностью. Да-да, еще один мотив современной классики: «отняла квартиру и развела на алименты».

Кстати, я недавно узнала, что современная Россия и другие постсоветские страны унаследовали от СССР едва ли не самое равнодушное отношение к разводам в мире. Да-да, «развратная Европа» отменяла юридическую неприкосновенность брака куда медленнее и тяжелее, нежели молодая советская держава, руководствовавшаяся трудами неудавшейся полиаморки Александры Коллонтай. И сегодня в странах Европы развод — это сложная и муторная процедура, а не «мы просто больше не хотим жить вместе». Может быть, именно поэтому там ребром встал вопрос гей-браков: в новых реалиях имеет смысл побороться за то, что сохранило реальный социальный и психологический смысл. В России же идея гей-браков озвучивается лишь как пример чего-то абсолютно чуждого и непонятного. Но может быть, проблема в отношении не к геям, а к институту брака?

Данная ситуация по определению корежит и травмирует абсолютно всех. Стариков, наблюдающих, что новое поколение действительно совершенно полностью отказалось от всего того, что было для них ценно и мило. То есть не изменило форму, как в прошлые века, не дало повод для легкого стариковского ворчания, — а вот прямо реально уничтожило самые основы мироздания. Трудно быть человеком, выросшим в семье и обнаружившим, что от этой семьи за несколько десятилетий ничего и близко не осталось.

Травмированы оказываются и главные акторы, представители зрелых «бумерских» поколений. Как ни крути, а разводы, одинокое материнство, изгнанное отцовство, конфликты с родителями и детьми все еще значили для них куда больше, нежели сегодня считается пристойным признавать. Соответственно, практически каждый представитель этих поколений субъективно воспринимает собственную биографию как трагедию и драму. Всех их кто-то недолюбил, кто-то обидел, кто-то обманул, кто-то остался неблагодарен… При этом в головах почти каждого из них, иногда против воли, остается жив идеал «долженствования», образ той семьи, которую имели их родители и которую по определению не могли создать они сами. Иными словами, они почти неизбежно чувствуют себя неудачниками.

Ну и наконец, мы, дети этих несчастных «бумеров»… Могут ли несчастные люди воспитать счастливых людей? Вроде бы, по определению, не могут. Но тут мне хотелось бы вспомнить военное стихотворение Вероники Тушновой (по биографии, кстати, яркой «бумерши» с разрушенной семьей и неразделенной любовью):

Не прозвучит ни слово, ни гудок

в развалинах, задохшихся от дыма.

Лежит убитый русский городок,

и кажется — ничто непоправимо.

Еще в тревожном зареве закат

и различимы голоса орудий,

а в городок уже приходят люди.

Из горсти пьют, на дне воронки спят.

И снова дым. Но дым уже другой —

теперь он пахнет теплотой и пищей.

И первый сруб, как первый лист тугой,

из черного выходит корневища.

И медленная светлая смола,

как слезы встречи, катится по стенам.

И верят люди: жизнь благословенна,

как бы она сурова ни была!

…Вот именно этот первый сруб лично я представляю, когда думаю о нашем поколении. О детях восьмидесятых и девяностых.

Глава 2. Батрачка, извозчик и немножко Льва Толстого.

Но для начала обратимся к образам тех моих предков, которым повезло завершить свой жизненный путь на излете былой общественной модели. К современникам Форсайтов, обитавшим на рубеже XIX и XX веков в уютной подмосковной глуши. Звали их Степан и Пелагея, и я думаю, что они умерли достаточно давно, чтобы передо мною не стояла необходимость изменять их имена.

Степан обитал в деревне, которая до отмены крепостного права, состоявшейся за пару десятков лет до его рождения, принадлежала двум сестрам-графиням Волковым. Их родовая усадьба располагалась на соседнем берегу реки на здоровенном живописном холме и, соответственно, носила название Высокое.

Как впоследствии рассказывала одна из их дочерей, а моя бабушка, во времена молодости Степана и Пелагеи жизнь в том глухом уголке била ключом благодаря… отсутствию общественного транспорта. У местной молодежи была традиция вечерами садиться в телегу и ехать в деревню, где отмечался так называемый престольный праздник — день святого покровителя этого населенного пункта. Там проходили гуляния, парни и девушки знакомились, веселились, образовывали пары… Таким образом, активная общественная жизнь и многоуровневые родственные связи охватывали диаметр 20-30 километров. Лет через 50, когда лошадей ни у кого не стало, а к райцентру запустили автобусы, этот диаметр ментально «вымер». Ты мог жить в пяти-шести километрах от соседней деревни, но тебе казалось, что ее не существует, потому что она ложилась на другой автобусный маршрут. Впрочем, об этом мы поговорим ниже…

Пока же Степан в ходе одного из таких «престольных» гуляний познакомился с Пелагеей, жившей километрах в 15 от него, женился и перевез ее к себе. Пелагея начала батрачить на высоковских графинь и бесконечно рожать.

«Полинька, вы опять беременны… Надо же себя поберечь», — как-то раз заметила одна из старых дев. Ну или якобы старых дев… Ибо она проявила немалую осведомленность в женской анатомии и подарила Пелагее особый кувшинчик, предназначенный для подмывания после полового акта. После этого в родах последовал перерыв. Но через несколько лет Полинькину тайну узнали сестры мужа. Как гласит семейное предание, они из вредности разбили кувшинчик, благодаря чему на свет появилась вторая партия детей, включая и мою бабушку Ирину, рожденную в 1918 году.

Степан же летом занимался обычным крестьянским трудом, а зимой ездил за сто километров в Москву, чтобы работать извозчиком. Да-да, кто знает! Может быть, это мой прадед мимоходом мелькнул в «Мастере и Маргарите» в сцене: «Рядом лихач горячил лошадь, бил ее по крупу сиреневыми вожжами, кричал: — А вот на беговой! Я возил в психическую!».

Впоследствии прабабушка говорила, что если бы ее супруг в Москве не пил, то в революцию их семью точно раскулачили бы. Потому что в общем и целом дела у них шли хорошо и хозяйство было крепким. Но Степан, хорошо потрудившись летом и много заработав зимой, в конечном счете всегда не выдерживал столичных соблазнов и уходил в запой, после чего возвращался домой не то что без денег, а часто и без лошади, и без пролетки. Благодаря этому в новых советских реалиях семья без труда смогла доказать, что она не верблюд, и с легкостью, без каких-либо репрессивных моментов, проскочила в игольное ушко социалистических идеалов.

Кстати, я впоследствии пыталась выяснить, куда делись те самые графини Волковы, благосклонно взиравшие на деревню моих предков с усадебного холма, на котором и я потом не раз сиживала в задумчивости. Определенный след в истории графское семейство оставило: мне удалось разыскать письма их прародительницы Марии Волковой, которые, как оказалось, использовались даже Львом Толстым при написании «Войны и мира». Там и усадьба Высокое упоминается… Не правда ли, приятно быть родом из мест, косвенно вдохновивших Толстого?

Но вот куда делись те самые последние сестры-графини, которые помогли моей прабабке с «волшебным» кувшинчиком, мне узнать не удалось. Я расспрашивала об этом местную пенсионерку-краеведа. По ее словам, она в середине XX века тоже тщательно копала информацию, но ничего не нашла. Сгинули в революцию, и точка. То ли сбежали, то ли убили. Тогда со многими так получалось…

Всего у Степана и Пелагеи родились, если я не ошибаюсь, десять детей. Двое из них, первый и последний мальчики, умерли в младенчестве. Одна, девочка Раечка, — примерно в пятилетнем возрасте от менингита.

«Я спала с Раечкой, просыпаюсь, а она холодненькая», — рассказывала мне бабушка Ира. Я, как человек уже совсем другого поколения и другой закалки, в шоке поинтересовалась, что же она сделала. «Ничего, пошла и маме сказала», — простодушно пожала плечами бабуля. Бабуля была молодец.

Вообще по этому семейству интересно делать расклад на выживаемость… Я обратила на это внимание в одной дискуссии, когда оппонент отметила, что «люди старых времен» якобы отличались лучшим здоровьем, нежели наши современники. Мол, посмотрите на этих крепких, двужильных стариков и сравните с нынешними мозгляками… Однако нельзя не замечать, что речь в данном случае идет о банальном естественном отборе.

О троих бабушкиных сиблингах, не доживших до взрослого возраста, я уже сказала. Идем дальше…

Одного бабушкиного брата убили на Великой Отечественной войне. Второй попал в плен и вернулся домой сумасшедшим. Это тоже интересная история… Этот мой двоюродный дедушка после плена заимел нехорошую привычку писать письма Сталину. Благо, бабушка еще с военных времен работала почтальоном, и всю эту политически опасную корреспонденцию своевременно изымала и сжигала. Тем не менее, семье регулярно намекали, что если молодой человек в плену отучился держать язык за зубами, то было бы неплохо отправить его куда следует, во избежание более серьезных проблем. В итоге его отдали в интернат, где он, по свидетельству бабушки, дружил с персоналом, помогал по хозяйству и в целом жил весьма неплохо… Пока не помер.

Что именно было в тех письмах и грозило ли бабушкиной семье что-то в реальности? Я не знаю… Знаю лишь, что бабушка в целом была весьма осторожной в этом плане. Уже в начале 1990-х я, будучи маленькой, целый день упрашивала ее нарисовать свастику. Мне просто хотелось знать: в войну у русских были звезды, а у немцев — что? Как это выглядело? Бабушка долго отказывалась, но наконец нарисовала. И тут в комнату вошел кто-то из домашних и пошутил: мол, что это ты рисуешь, старуха? Посадят! Он-то пошутил, а вот бабушка перепугалась по-настоящему. Рассердилась, отмахнулась, суетливо уничтожила бумажку. Прямо как те письма брата.

Итак, у нас уже минус пять сиблингов из десяти? Еще один бабушкин брат, самый младший, к которому она до старости питала нежные чувства, как к «малютке Ванечке», — тот просто умер довольно рано, лет в 60. О судьбах еще двоих я не помню, но до моего рождения они не дожили.

А в число тех самых «великих долгожителей», «людей старого века и необыкновенной закалки» в итоге вошли лишь, собственно, моя бабушка и ее самая старшая сестра. Причем последняя довольно рано лишилась зрения. В мои времена ее уже знали в округе исключительно как «слепую бабу Настю». Я ее видела мельком, будучи совсем маленькой. Помню, она показалась мне очень страшной, кем-то вроде бабы Яги. А вот чего я не знала — так это того, что этой «бабе Яге» лично я обязана жизнью, потому что именно она когда-то отговорила бабушку абортировать мою маму… Но обо всем по порядку.

Глава 3. Занимайся войною, а не любовью!

Лично я знала бабушку Иру как человека грубого, сухого и холодного. Впрочем, именно этим она вызывала уважение: всегда подтянутая, строгая, аскетически упакованная в отлично выглаженное цветастое платье, синий рабочий халат и сапоги «прощай, молодость». Все в ее доме выглядело под стать хозяйке: отдраенные углы, отполированные столы, тщательно уложенные друг на друга подушки с кружевными накидками. Что называется, «бедненько, но чистенько».

Ирина окончила семилетку едва ли не в первый год ее существования и до конца жизни гордилась, что у нее было не четыре класса образования, как у всех ровесников, а целых семь. Трудовой путь она начала, как я уже говорила, на почте. После войны она хотела поступить в профильный техникум, но внезапно там ее отвергли из-за былого проживания на оккупированной территории. Это очень обидело бабушку и навсегда определило ее отношение к советской власти как молчаливо-негативное. Она считала, что опыт жизни «под немцами» и рискованная работа военным почтальоном, наоборот, должны были открыть перед нею все дороги.

Бойтесь обманывать людей, не склонных обманываться! Люди, подобные бабушке, очень редко надеются на что-то хорошее и верят в чью-то порядочность. Но в данной ситуации она искренне полагала, что в техникуме ее ждут с распростертыми объятиями. А когда стало ясно, что она ошибалась… Представляю, какой дурой она себя ощутила и как сильно разозлилась. Такие люди подобного не забывают и не прощают.

Впрочем, впереди Ирину ждали еще худшие испытания. Дело в том, что, несмотря на всю свою жесткость, до войны она успела полюбить. Жениха забрали на фронт, он исправно писал ей письма, а потом погиб. Так что перед нею встала еще и весьма реальная перспектива остаться в старых девах.

Тем временем на месте усадьбы Высокое был основан одноименный дом отдыха. Название довольно быстро лингвистически утянуло за собой родовое наименование, и местные привыкли произносить в среднем роде — «домотдыхо». Ирина, погоревав о несостоявшейся карьере связистки, окончила бухгалтерские курсы и стала работать в этом самом «домотдыхе» счетоводом. А вскоре туда же прибыл демобилизовавшийся из армии украинец Семен…

Он родился в том же 1918 году, что Ирина, на территории нынешней Курской области, но в документах был записан именно украинцем, и говорил на суржике, который сам называл «украинским языком» (на то, что ныне зовется официальным украинским, это было совсем не похоже). Семья Семена жила в ужасающей бедности: он был единственным братом восьмерых сестер. Это был тот уровень нищеты, когда недоедание и прочие невзгоды уже начинали сказываться на физическом развитии детей. Семен был маленьким, тощим, лопоухим.

Определяющим в его жизни стал призыв в армию, состоявшийся еще до войны — в 1939, кажется, году. Дело в том, что у себя дома Семен привык спать на соломе, а в казарме ему немедленно выдали белоснежное белье. Это поразило его в самое сердце: ранее он даже помыслить не мог, что его грязные холопьи ноги когда-нибудь удостоятся понежиться на белой простыне. Пожалуй, сегодня так могла бы себя чувствовать дворовая собака, которую вдруг впустили в дом и уложили на шелковую подушку. Семен навсегда стал яростным коммунистом, готовым убивать и умирать во славу Советского Союза.

В армии он почему-то задержался на пару лет после победы, а затем был возвращен не в родную станицу, а в подмосковное «домотдыхо Высокое». Там он стал пасечником и вскоре без памяти влюбился в симпатичную строгую бухгалтершу… Та на тот момент являла собой нечто вроде «госпожи Евы» из Гессе. Статная молчаливая красавица, героиня древнего эпоса и олицетворение грузной земной стихии. В семейном альбоме сохранилась единственная бабушкина фотография из тех времен. Элегантный наклон головы, четко очерченные (помадой?) губы, белая беретка вместо платка, в котором я привыкла видеть ее в свои времена…

Ирине совсем не понравился маленький лопоухий жених. Однако она понимала, что ей уже под тридцать, и надо выбирать: либо навсегда остаться верной погибшему солдату, либо использовать этот последний шанс… И она выбрала второе. Семен не питал на этот счет иллюзий. Осознание того факта, что за него вышли из безысходности, вылилось у него в патологическую ревность. Все фронтовые письма Ирининого жениха он немедленно отобрал и сжег… Ирина поджала губы и промолчала. Она вообще молчала всю последующую их совместную жизнь. Лишь перед самой смертью в 2005 году вдруг попросила родных не подзахоранивать ее в могилу мужа, «потому что он и на том свете меня своей ревностью замучает».

Проблема была не только в отсутствии любви и наличии ревности. Политические взгляды супругов, как нетрудно догадаться из вышеизложенного, тоже категорически расходились. Ирина не любила и презирала советскую власть. Семен был от нее в восторге, и сетовал только на свою «неправильную» национальность, которая, как он полагал, мешала ему сделать действительно мощную партийную карьеру (как такие мысли могли сохраниться при Хрущеве, я не знаю). От суржика он довольно быстро отучился, но вычеркнуть «клеймо» «украинец» из партбилета и других документов был не в силах.

Семен окончил четырех-, а не семилетку, и кажется, где-то глубоко внутри бабушка не считала своего мужа особенно умным. А возможно, к этому прибавлялось и низменное презрение девушки изначально зажиточной к «нищеброду». Но Ирина направила все силы своего интеллекта на то, чтобы никто и никогда не догадался об этом «страшном позоре»: о том, что она живет с мужчиной, не соответствующем ей по уровню развития. На самом деле это судьба и жизненная стратегия очень многих советских женщин…

Первая дочь родилась у пары в 1949 году, и вот тут я, пожалуй, впервые использую вымышленное имя, поскольку на момент написания этих строк она еще жива… Пусть будет Люба. Все равно в те времена, кажется, примерно половина советских женщин звалась Любами (а вторая половина Людами). В 1953 году Ирина вновь забеременела и было решилась использовать самый популярный в те годы способ контрацепции… То есть отправилась в больницу на аборт. Но чтобы посидеть с маленькой Любочкой, пригласила вышеупомянутую старшую сестру Настю. А та взяла и отговорила ее «от греха». Так на свет появилась моя будущая мама Нина.

И как будто бы двух собственных дочек и жены было мало для образования настоящего «бабского царства»… Чтобы помочь своим родителям, Семен забрал из Курской области двух из восьми сестер. Одна из них вскоре вышла замуж и поселилась в одной из соседних деревень. У нее родился сын одновременно с моей мамой, но молока у нее не было. Бабушка Ира выкормила обоих, и моя мама до конца жизни называла этого двоюродного брата «молочным».

А другая сестра деда, бабушка Оля, навсегда осталась при семье Ирины и Семена. Она нянчила всех их детей и внуков, включая меня. В отличие от Семена, Ольга так до конца жизни и говорила на суржике. А еще она не умела читать и писать, что в ее поколении уже было редким. Зато бабушка Оля умела гадать на картах, и к ней всю жизнь до глубокой старости захаживали соседки с самыми грубыми вопросами вроде «разродится ли у меня телка». На самом деле я иногда думаю о том, как интересно было бы представить себе восприятие мира таким архаичным, темным сознанием, в котором нет букв, но зато есть «пиковые дамы» и «червоные короли».

Жили пасечник и бухгалтерша поначалу в небольшом домике в стороне от дома отдыха. Да, кстати, главным корпусом пансионата на тот момент считалось старинное здание бывшей усадьбы сестер Волковых. То самое, на холме. А вокруг него налепили фанерных домиков для отдыхающих и работников. В 1960-е в пансионате провели реорганизацию: был построен огромный новый пятиэтажный корпус, а рядом — пятиэтажка поменьше, с квартирами для сотрудников. Бабушке и деду дали двухкомнатную квартиру, но с условием обязательного сноса их старого дома. Ибо у советского человека двух домов быть не может. А бабушка Оля получила в той же пятиэтажке комнату в коммуналке.

Супруги восприняли переезд в полном соответствии со своими взглядами. Дед восторгался возможностью жить теперь не просто с бельем на кровати, но еще и с газом и водопроводом. А бабушка тихонько оплакивала «родную хату», в которой она, как-никак, пережила первые годы своей супружеской жизни и родила двух дочерей.

Глава 4. Лимита

Пожалуй, уже тогда неосознанно была заложена та модель «однополой семьи», которая в будущем стала проклятием для дочерей Ирины. Сама Ирина негласно отдала ревнивому мужу все права на собственную эмоциональную сферу, как бы обязавшись, не любя его, не проявлять ни грана тепла и ни к кому другому (включая и дочерей). Но при этом она сохранила за собой власть во всех иных сферах жизни и довольно быстро превратилась в «истинную главу семьи», которая в большинстве случаев решает, кто, что и как будет делать, будь то трата денег в магазине или расстановка посуды на кухне.

В свою очередь, золовка Ольга, будучи старой девой и вроде бы имея больше шансов на холодность и жесткость, парадоксальным образом до глубокой старости сохранила необыкновенную мягкость характера. Ежеминутно помня о своем статусе «приживалки» (даже в ту пору, когда ей уже выделили комнату в коммуналке), она предусмотрительно выполняла все требования брата и невестки и с превеликой нежностью заботилась о детях, хотя сама матерью так и не стала. Вообще Ольга, наверное, являла собой отмиравший в ту пору типаж служанки или горничной: безграмотной, доброй и расторопной.

И вот в этой семье, имея перед глазами этих двух женщин, подрастали две девочки. На самом деле обе они успели взять что-то и от матери, и от тетки. Но все-таки в большей степени старшая, Люба, выросла похожей на Ольгу, а младшая, Нина, — на Ирину. На Ирину, а также на многочисленных звезд советского кинематографа, от своей тезки, героини «Кавказской пленницы», до Кати из «Москвы слезам не верит».

И вот тут необходимо вернуться к дилемме общественного транспорта, упомянутой во второй главе. Если для Ирины и Семена, несмотря на все их жизненные сложности, «домотдыхо Высокое» все же было райским уголком тихого послевоенного счастья, то Нина уже начинала видеть в своей малой родине тюрьму. В отличие от своих предков, она уже не могла в любой момент сесть на коня и отправиться куда-нибудь подальше от повседневных пейзажей… Но и мечтать о личном (или хотя бы семейном) автомобиле простой советской девушке не приходилось.Соответственно, даже до соседнего крупного поселка, где располагались школа, больница, почта и прочие блага цивилизации, она должна была пять километров идти пешком.

Впоследствии до этого поселка запустили автобус, но стало ли лучше? Я не уверена, потому что автобусный маршрут, как стрела, указывал сначала на крупный поселок, потом на райцентр… А далее, преобразуясь в рельсы электричек, упирался в пресловутую Москву, не верящую слезам. Понимаете? Автобусное сообщение, в отличие от развивавшегося в США автомобильного движения, не оживляло окружающую среду, не стимулировало кого-то открыть в одной деревеньке мастерскую по пошиву шляп, а в другой — салон красоты. Даже продуктовый магазин имел шансы на выживание лишь в том случае, если располагался вблизи от животворящего автобусного маршрута. Хотя какие шляпы, если в СССР в принципе не было частного бизнеса…

Ну так вот. Если в рассказах моей мамы о раннем детстве еще слышалась какая-то трогательная ностальгия, нечто нежное и солнечное, то ближе к отрочеству ее взгляды радикально переменились. В своем родном поселке она отныне видела исключительно черную дыру, окруженную глухим лесом. Первостепенной задачей для любой комсомолки-спортсменки-красавицы становилось бегство из этой тюрьмы по прочерченному маршруту в Москву. Впоследствии я нашла дневник Нины за десятый класс… Обычный школьный дневник, не личный. Там на полях, видимо, в преддверии выпускного вечера было написано что-то пафосное насчет того, что она «обязательно выберется отсюда», в отличие от «всех этих тупых одноклассников».

В общем и целом мама сохранила этот взгляд если не до старости, то как минимум до глубокой зрелости. Москва — рай на земле и высшее мерило жизненного успеха. Жить за пределами Москвы — невозможно, там «нет вообще ничего», за МКАДом обитают исключительно алкаши и неудачники. Тем любопытнее отметить, что в мамином свидетельстве о смерти в качестве мест рождения и смерти обозначен один и тот же населенный пункт: «Поселок д.о. Высокое».

Я мало слышала о том, как к Москве относилась тетя Люба, однако она покинула малую родину примерно одновременно с младшей сестрой. Обе они «куда-то поступили» (конкретная профессия не имела для них значения), после чего постарались как-нибудь устроить личную жизнь. Мягкая и фигуристая блондиночка Люба быстро вытянула счастливый билет в виде отпрыска богатого семейства, в котором интеллигентные евреи к концу XX века успели перемешаться с недобитыми русскими дворянами. Отпрыску этому давно уже подобрали невесту из своих кругов, но… Любины чары оказались сильнее. Родня жениха была шокирована женитьбой на «деревне», но со вздохом «сделала» молодой семье трехкомнатную квартиру в одном из гетто для лимиты, возводившихся в те годы у самого МКАДа, но пока за него не вышедших.

Так Люба выхватила несколько лет простого женского счастья. Родившиеся с разницей в четыре года две дочери более-менее примирили ее со свекровью, а мысли о какой-либо учебе и карьере, если они и имелись, навсегда были забыты ради лучшего исполнения роли домохозяйки. И почему сразу гетто, а? Светлые панельные девятиэтажки, улыбчивые новые соседи, очаровательные клумбы и дружные субботники… Можно на это смотреть и с такой социалистическо-плакатной стороны.

Нина тем временем тоже не зевала и вышла замуж за чуть менее, но все-таки достаточно пафосного москвича. В числе его предков имелись мелкопоместные дворяне, плесские купцы и какой-то средней руки архитектор. Свекровь была гидрометеорологом и удачно сочетала научные экспедиции с простыми туристическими походами. Сын Андрей вроде как пошел по ее стопам — по крайней мере, в части походов (по профессии он был ювелиром). Молодая пара на несколько лет окунулась в романтический мир палаток, байдарок и прочих изгибов гитары желтой.

Но вот о карьере Нина, в отличие от Любы, думать не забывала. Она окончила институт и в подражание своей матери стала бухгалтером. Постепенно «девочки в бухгалтерии» стали в ее жизни ничуть не менее важными людьми, нежели муж, а кокетство с руководством (впрочем, по определению не идущее дальше платонических намеков) и вовсе далеко опередило по значимости супружеские отношения. Если Андрей, насколько я понимаю, страдал от необходимости возвращаться из байдарочных походов в суровый мир московского чистогана, то Нина против этих возвращений ничего не имела. Для нее туристическая романтика была пускай веселым, но все же не более чем отдыхом, а вот в мире чистогана она видела для себя весьма заманчивые профессиональные перспективы.

И вот настали 1985-1986 годы, когда в жизни обеих сестер произошло нечто шокирующее. А точнее, много чего шокирующего.

Глава 5. Все наперекосяк.

Для начала, муж Любы скоропостижно скончался от инсульта в возрасте всего-навсего 36 лет. Когда мне рассказывали об этом в детстве, я равнодушно пожимала плечами: все эти старики, ясное дело, когда-нибудь обязательно умирают. И только теперь, сама отметив 36-летие, я понимаю, насколько это ранняя смерть и как она поразила вдову-домохозяйку, на руках у которой остались дочери 13 и 10 лет. И все один к одному: рассчитывать на помощь собственных родителей тоже не приходилось. Как раз тогда дед Семен уже тяжело болел, а Ирина за ним ухаживала. Он всего лишь на несколько месяцев пережил зятя…

А с Ниной в ту пору случилось нечто противоположное. После нескольких лет бездетного брака она забеременела. Как я понимаю, забеременела случайно… В связи с чем ребром встал вопрос о различиях в их с Андреем взглядах на жизнь.

Мне никто и никогда ничего не рассказывал о том, что произошло между матерью и отцом. Но, насколько я могу судить, он попытался надавить в сторону «необходимости большей женственности», а она сочла, что материнство — отнюдь не повод начинать зависеть от мужчины… В общем, их брак с треском развалился. Андрей уехал в город Плес, родом откуда были его предки-купцы, и больше не появлялся в наших с мамой жизнях. В Москве осталась лишь его мать, с которой мы пару раз в году виделись, но особенно теплых отношений так и не развили.

Если говорить начистоту, то Нина с большим удовольствием избавилась от Андрея и, я думаю, могла бы не с меньшим облегчением избавиться и от ребенка… Но то ли сроки были упущены, то ли она (как она называла это позднее) «захотела ощутить себя женщиной»… В общем, было решено, что родам и вашей покорной слуге — быть.

«По классике» в таких случаях мужчина лишается имущества и надолго становится должником по алиментам. Но Нина очень не хотела, чтобы в ней видели такого рода «классику». На тот момент она уже была уверена в том, что легко заработает денег и для себя, и для ребенка… Что же касается жилья… Да вот же есть квартира сестры! Овдовевшей, нуждающейся в деньгах сестры!

Так 6 февраля 1986 года начался кошмар моего детства. Они поселились в этой окраинной трешке всем кагалом: тетя, две ее дочери, моя мама… После смерти деда туда же переехала и бабушка. До сих пор помню, как я в детстве загибала пальчики, считая, сколько людей живет у нас в квартире… Получалось шесть.

Мама в мои полгода вышла на работу, предоставив младенца матери и сестре. И нет, это была не стандартная работа «несчастной матери-одиночки, разрывающейся между необходимостью добычи денег и нереализованной любовью к малышу». Никаких «поближе к дому», никаких «пораньше заканчивать». Мама уходила рано утром и возвращалась за полночь, чувствуя себя совершенно счастливой: никакой муж больше не капал ей по этому поводу на мозги. Веселая столичная жизнь била ключом. «Девочки»! Командировки! Любовники (о наличии которых я узнала лишь много позднее)! Что же касается меня, то я, наверное, рада была бы покапать ей на мозги, но кого интересовало мое нытье?

Впрочем, не стану настаивать, что именно я в данной ситуации являлась самой главной и самой несчастной жертвой. Представьте себя хотя бы на месте моих двоюродных сестер. На месте двух девочек, вдруг в одночасье лишившихся отца и заполучивших в дом младенца — событие, которое подростки травматично переживают и в тех случаях, когда это просто запланированное рождение обычного брата или сестры. Или на месте той же Любы, которая, будучи еще совсем не старой и психологически идеально подходящей для брака, теоретически имела все шансы заново устроить личную жизнь… Но вместо этого раз и навсегда получила на место «мужа» хваткую сестру.

Пожалуй, наиболее ярко от произошедших событий пострадала младшая из моих двоюродных сестер, назовем ее Еленой. Еще до смерти отца ее характер был существенно подпорчен бабушкой с его стороны. Та выбрала ее в качестве любимицы и всячески демонстрировала, что невестка, конечно, «деревня», но вот Леночка — истинная прелесть и голубая кровь. А вот после смерти сына бабушка не сочла возможным или необходимым поддерживать столь же значимую связь с внучкой. То есть «голубая кровь» десяти лет от роду с ужасом поняла, что ее, по сути, бросили на произвол судьбы с матерью-«деревней»… и не только с «деревней», но еще и с каким-то орущим куском говна в моем лице.

Думаю, сейчас то, что переживала Елена, назвали бы клинической депрессией. Тогда же мы видели просто, что она практически забила на учебу, лежит на диване перед телевизором, болтает по телефону с оставшимися со школы подружками, жрет как не в себя и до неприличия жиреет. Никто из домашних ей не сочувствовал, поскольку она быстро обрела привычку орать на всех матом и кидаться вещами. А если кто-то пробовал предъявлять ей претензии, она начинала жаловаться на адские головные боли. Очень быстро эта несчастная совершенно утратила человеческий облик, однако нельзя не признать, что ее состояние лишь служило симптомом критического неблагополучия всего нашего так называемого «семейства». Однако никто из взрослых людей, ответственных в том числе и за психическое здоровье этой девочки-подростка, не счел нужным обратить должное внимание на этот симптом.

Вторая двоюродная сестра, назовем ее Светлана, быстро воспользовалась преимуществами своего старшего возраста для того, чтобы как можно меньше времени проводить в стенах этого несчастного дома. В 21 год она, будучи на пятом месяце беременности, вышла замуж и переехала… в квартиру, унаследованную от той самой бабушки по отцу, которая вроде бы «больше всех любила Елену». Постфактум выяснилось, что любовь любовью, а квартиру бабуля сочла нужным завещать другой внучке, что, я полагаю, нанесло дополнительный удар по психике «младшенькой».

Мне на момент отъезда Светланы было девять лет, и до избавления от персонального домашнего ада было еще далеко. Обстановка ухудшалась с каждым днем. Елена превратилась в моего личного врага, день за днем вымещавшего на мне злобу за свою разрушенную личность и судьбу. Я пыталась жаловаться маме, но та не была готова променять все удобства своего московского существования на необходимость самостоятельно заботиться о дочери. «Таня, будь умнее», — говорила она маленькому ребенку, травимому совершеннолетней коровой.

В теплое время года меня с бабушкой отвозили на Высокое, и я умоляла маму оставить меня там навсегда… Мне действительно было бы там лучше, там были мои друзья, там была великолепная сельская свобода, и там никто не говорил, что я — ничтожество, смеющее занимать место в квартире чьего-то покойного папочки… Но для мамы этот вопрос даже близко не мог быть поставлен. Она считала, что раз и навсегда исполнила все мыслимые и немыслимые обязательства передо мною, хотя бы тушкой или чучелком поселив меня в благословенной столице. Так как же можно мне позволить оттуда уехать? Вы ведь еще не забыли, что за МКАДом жизни нет?

Ко всему прочему я должна признать, что как минимум в дошкольные, а может быть, и в младшие школьные годы любила свою мать. Да, летняя жизнь на Высоком была великолепной… Но если в Москве я считанные минуты ежедневно видела Ее, то на Высоком эти минуты и вовсе выпадали лишь на выходных. Я хорошо помню один вечер, когда я сидела у двери и рыдала, проводив маму в ее возлюбленную Москву… Я обнимала нашу собаку, и никто, кроме собаки, меня не понимал… А потом меня вдруг отпустило. И много позже, уже во взрослом возрасте, когда мама умерла, я с некоторой тревогой размышляла о том, почему не пролила по этому поводу ни слезинки. И до меня дошло: наверное, я выплакала все слезы тогда, в тот памятный вечер. Она умерла и была оплакана тогда, а все дальнейшие наши отношения значения уже не имели.

Глава 6. Странная девочка.

К сожалению, и за пределами «семьи» моя социальная жизнь не была безоблачной. Постфактум я могу сделать вывод, что изначально во мне был очень высок потенциал социализации. В условиях, в которых многие другие дети оказались бы совершенно раздавлены и затравлены, я еще умудрялась как-то осваиваться и с кем-то дружить. Однако мне приходилось очень нелегко…

Начнем с того, что моя мать, с полугода не проявлявшая никакого интереса к родительству, была необыкновенно далека от общения с другими матерями, а значит — от плетения косичек и выбора кружевных платьиц. Фактически она оставалась бездетной женщиной, круг общения которой составляли тетки из бухгалтерии. Поэтому, когда она вдруг вспоминала о моем существовании и решала меня принарядить, я неизменно оказывалась одета в какие-то мешковатые серо-коричневые тряпки в лучших бухгалтерских традициях. А потом, вдруг все-таки вспоминая, что я ребенок, мамуля от души лепила в этот облик что-нибудь яркое и нелепое, типа ободка с рожками или свитерка с помпонами. Дело в том, что слова «ребенок» и «клоун» являлись в ее сознании синонимичными.

Отдельный круг ада составляли очки. Зрение у меня испортилось уже в первом классе, и лет эдак до 13-14 я не могла убедить маму купить мне оправу, не превращавшую меня в стремную престарелую бухгалтершу.

Но мало одного только внешнего вида! Психологически мама также всегда была готова вселить в меня, как бы это выразиться, предельную уверенность в себе. Единственные ласковые слова, которые я от нее слышала, это «дурочка», «чучелко», «чудо в перьях»… В общем, складывалось впечатление, что я страдаю тяжелой умственной отсталостью, и любое мое действие следует рассматривать исключительно в контексте «ну ты как всегда!» (негатив) или «как! у тебя да получилось!» (типа-позитивная реакция).

Хотя на поверку я была более чем умной. Я много читала и очень неплохо училась — как минимум по гуманитарным предметам и как минимум до средней школы. Думаю, если бы у меня была возможность думать об учебе, а не о семейных проблемах, я и в дальнейшем добилась бы серьезных успехов в формальном образовании.

С каждым годом у меня накапливалось все больше вопросов. Я не могла не замечать, что наша семейная модель выглядит не так, как в книжках или в семьях моих друзей. Более того! Эта модель не была похожа даже на типаж «разведенная мать с отчимом или без», в те годы уже достаточно распространенный. Нет. Наша «семья» не была похожа вообще ни на что, и это не могло меня не беспокоить…

Но, увы, казалось, что беспокоит это только меня. И мама, и бабушка, и тетя, если я пыталась с ними поговорить, вставали в глухую оборону: «А что такое? Тебе кажется, у нас что-то не нормально? Ты в чем-то обвинить нас хочешь?». Мне приходилось помалкивать и делать вид, будто бы я настолько тупа, что не вижу во всем этом ничего необычного.

Ко всему прочему, для мамы критическое значение имело осознание собственной «успешной успешности». Ей важно было слышать, что она «не только сделала великолепную карьеру в сложные девяностые годы, но и вырастила такую замечательную, талантливую, умненькую дочку». И если у кого-то, пусть даже у самой дочки, возникали хоть какие-то вопросы на этот счет, — это рассматривалось исключительно как жестокое оскорбление. Мама была органически неспособна увидеть тут повод для разговора или, смешно говорить о таком, для признания собственных ошибок.

По счастью, окружавшие ее люди давно знали, что регулярное повторение вышеозначенной похвалы смягчает жестокое сердце главного бухгалтера. А ведь сорок тысяч леммингов не могут ошибаться, не так ли? К чему прислушиваться к этой глупой дочке, смеющей ставить под сомнение то, что хором утверждают вообще все?

На Высоком я плотно общалась с соседской девочкой Юлькой, которая была моей классической «лучшей подругой». Мы все время сидели в гостях друг у друга, играли в куклы, вечерами высовывались в окна и, с наслаждением вдыхая теплый ночной воздух, под пение птиц и стрекот кузнечиков болтали на сон грядущий (не знаю, что на этот счет думали соседи, становившиеся невольными слушателями девичьих секретов).

Юльке повезло родиться в обстановке «мама, папа, я — счастливая семья», и у меня порой возникал вопрос касательно того, как они умудряются жить за МКАДом и не быть «страшными алкашами». Но, конечно, моей маме задавать такие вопросы не надлежало. Один раз я попыталась, и она очень обиделась на меня. Не как на девочку, а как будто на взрослую женщину. Меня это поразило. Несмотря на всю ненормальность наших отношений, такой маму я еще не видела, и конечно, пока я даже близко не могла «держать удар» в такой ситуации.

Когда я уезжала в Москву, мы с Юлькой вели переписку устаревшим бумажным способом. Поначалу у подруги просто не было домашнего телефона, а когда его все-таки установили — подолгу говорить не могла я из-за давления Елены. Вообще бумага имела в моей жизни очень большое значение. Я с ранних лет вела личные дневники. Моя мама с гордостью говорила, что знает, где они лежат, но, в отличие от «некоторых неправильных мам», никогда не нарушит мое личное пространство и их не прочитает. А я ни о чем не мечтала так сильно, как о том, чтобы она все-таки это все прочла… Ведь я и писала-то только для нее. Думаю, общая склонность к духовному эксгибиционизму, проявлением которой являются и эти мемуары, зародилась во мне именно в эти годы.

Примерно в шестом-седьмом классе я соорудила так называемую «анкету» — тетрадку, в которой одноклассникам предлагалось ответить на вопросы и поиграться в разные вложения. Забавные стишки, конвертики-секретики, вот это все. И вот тут я впервые поняла, в какой области у меня имеются таланты. Моя «анкета» оказалась на голову выше подобных тетрадок, принадлежавших другим одноклассницам. Все гонялись за ней и стремились ее заполнить. Как не очень популярной и страшненькой девочке, мне это очень льстило.

Наверное, примерно тогда же я начала писать первые стихи. Почти ничто из них не сохранилось… Наизусть я могу вспомнить разве что один из стихов цикла, который я озаглавила «Белые и пушистые стишата, навеянные восточной поэзией»:

Что это: сок от травы, что косит газонокосильщик,

Или упали с небес капли грибного дождя?

Я до сих пор помню момент написания этого стиха… Это было возле пруда, являвшегося центром притяжения гуляющих в нашем московском гетто… И все действительно было так, как описано: газонокосильщик и дождь.

Ах да, и конечно, вот это:

Я овчарка. Работаю на Колыме. Я стеречь должна и убивать.

Зек, ты брат мой. Оба мы обитаем в тюрьме. Нам с тобою здесь умирать…

Что солдаты? Им боли моей не понять. Срок их службы здесь мал, он ничтожен.

(А дальше не помню).

С этим стихом вышла интересная история. Как-то раз Нина Васильевна — пожилая русичка с протезом вместо руки, одна из немногих хороших учителей в нашей школе, — устроила так называемую «Литературную гостиную». Детям предлагалось представить одноклассникам свои произведения. Настоящих талантов в школе нашлось двое: я и один мальчик, певший свои песни под гитару. Я до сих пор помню, как Нина Васильевна, захлебываясь от восторга, разбирала перед учениками «Овчарку». Как будто говоря о настоящем поэте, о каком-нибудь Пушкине или Лермонтове, она рассказывала о глубоком смысле этого стихотворения.

Мальчишки из нашего класса тем временем угорали, медленно сползая под парты. Когда тебе 11-12 лет, ты не можешь спокойно видеть, как твоя одноклассница, стоя у доски, на голубом глазу заявляет: «Я овчарка». Ахахахаха! Она овчарка! Нет, ну вы слышали? Она себя собакой назвала! Однако я не обиделась. Доза похвал от Нины Васильевны в разы превышала совокупный объем всех добрых слов, которые я до этого слышала в жизни. Я просто ошалела, и мне было не до чьих-то насмешек. Тем более… Ведь те самые мальчишки выстраивались в очередь, чтобы заполнить мою «анкету», а кое-кто из них стеснительно выпрашивал ее хотя бы на один вечер домой. «Смейтесь-смейтесь, — думала я со снисходительной улыбкой. — Все равно я, кажется, нашла способ держать вас всех за яйца».

В общем, именно тогда я кое-что поняла о своем жизненном пути. И когда через пару-тройку лет мама купила мне компьютер с модемом, я придумала себе интернет-ник Овчарка. Он еще долго меня сопровождал.

Глава 7. Друзья.

К подростковому возрасту вокруг меня сложилось сразу несколько компаний, которые вряд ли можно было бы пересечь друг с другом. Во-первых, я общалась с «плохими ребятами» окраинного московского района, преимуществом которых была возможность целыми днями шляться по улицам, подвалам, подъездам и сомнительным квартирам. Как и им, мне из-за Елены было невозможно проводить дома много времени. Именно благодаря в этой компании я в 13 лет впервые попробовала пиво и сигареты. Последнее не особенно волновало мою «семью»: мама и тетя сами курили, как не в себя. Наоборот — я имела возможность воровать дома сигареты пачками и щедро угощать ими неблагополучных приятелей.

Семья одной девочки, состоявшая из мамы-алкоголички и отчима-уголовника, казалась мне идеалом уютной домашней жизни. Во-первых, когда я приходила в гости, ее мама спокойно сидела и курила вместе с нами, стряхивая пепел в выщербленное блюдечко. Согласитесь, это многого стоит: взрослый, относящийся к тебе совершенно как к равному, от которого не надо прятаться с куревом по подъездам. Во-вторых, ее отчиму как-то раз в пьяном угаре причудилось, что падчерицу кто-то изнасиловал, и он с бешеным ревом кинулся на улицу ее спасать. Это был вообще восторг! Да что бы я не отдала, чтобы за меня настоящий взрослый мужчина вот так заступался! А моя мама тем временем с гордостью рассуждала, что «отказалась от личной жизни ради меня, чтобы не приводить девочке отчима»…

В то же время нельзя не признать, что моя «семья» была куда более благополучной и богатой, нежели у большинства этих ребят. Мама после распада СССР нашла неплохую работу в частной фирме. В голодное начало девяностых годов нас сильно выручал высоковский огород и парочка картофельных полей, которые мы дружно обрабатывали всем бабским кагалом. А когда старшая из сестер вышла замуж, в «семье» появился еще один работяга с неплохой зарплатой — ее муж… В общем, у нас всегда имелись и какие-никакие деньги, и существенные запасы еды в погребе. Из-за этого я чувствовала некоторое отчуждение по отношению к ребятам из «плохой компании».

Одновременно я дружила с девочками-неформалками, фанатевшими от группы «Ария» и (в меньшей степени) от «Короля и Шута». До настоящего нефорства оставалась еще пара лет, совать нос в тусовочные места типа Арбата мы еще боялись, но на концерты в соответствующем фанатском облачении уже ходили.

Наконец, в число моих московских подруг входила еще более странная девочка, чем я… Назовем ее Оля. Она была крупной, рыхлой, лысоватой, зашуганной, страдала навязчивыми движениями. Ее родители были чуть побогаче среднего и имели какие-то зверские заморочки в психолого-педагогической сфере, которые, вопреки ожиданиям, повлияли на ребенка не позитивно, а негативно. У Оли немного раньше, чем у всех, появился интернет, и она завешивала стены своей комнаты распечатанными мемами начала нулевых годов. Ну, типа: «Если тебя ударили по правой щеке, подставь левую… Потом уйди под локоть… И снизу в челюсть». Для меня, еще не затронутой прелестями цифровизации, это все выглядело очень свежо. К тому же с Олей уже тогда можно было поговорить «о странном»… Взвесив все за и против, я наплевала на ее репутацию изгоя и стала иногда забегать к ней в гости.

Ну а на Высоком со мною в районе тех же 13-14 лет произошла неприятность… Моя двоюродная сестра Елена в ту пору, будучи 23-24-летней, стала плотно общаться с местными подростками. Как это часто бывает, благодаря возрасту она обрела довольно заметный авторитет — и не преминула использовать его для того, чтобы спровоцировать всех на травлю своей главной врагини, то есть меня. В какой-то момент моей лучшей подруге Юльке пришлось сделать выбор: пойти против всех со мною или… Она выбрала «или». Я ее не винила: в конце концов, для нее эта высоковская тусовка составляла весь мир. А я туда только на лето приезжала… Что ж она, вступится за меня, а потом оставшиеся девять месяцев будет в одиночку нести на своих плечах бремя травли?

По счастью, тогда неподалеку от Высокого построили дачный поселок. Жуткий дешевый дачный поселок, где усталым москвичам продавали участки площадью в полметра и возводили на них адские кривые избушки на курьих ножках. В этом поселке я нашла себе новых друзей, и в течение пары лет исправно каждый вечер жгла с ними костры и беседовала о вечном.

Кстати, нашей «базой» (а точнее, одной из наших «баз») стал тот самый усадебный дом графинь Волковых. Его называли «старый корпус», имея в виду, что новым корпусом дома отдыха стал тот огромный, пятиэтажный, построенный в шестидесятые. Старый корпус после постройки нового попросту забросили. И вот этой заброшки хватило на то, чтобы благополучно переносить наши еженощные костры в девяностые. В итоге усадьба все-таки сгорела, но уже в нулевые, то есть уже не из-за нас.

Дом отдыха тем временем перестал функционировать собственно как дом отдыха. Чтобы выжить, его руководство стало сдавать жилплощадь мигрантам-строителям. Их организованно вывозили утром на работу на автобусе и потом вечером точно так же привозили. Так вот, некоторые из этих мигрантов, молодых парней лет двадцати, тоже начали заглядывать к нашему с дачниками огоньку… В общем, так и жили.

Это были мои последние годы на Высоком. С одной стороны, у меня имелись все причины в пику своей матери ненавидеть Москву. С другой стороны… Куда мне было деваться, если людей в поселке, который я считала родным, настроили против меня? И вот в очередное лето, когда мне было лет эдак 15, я категорически отказалась туда ехать. Елена в ответ сообщила, что я могу жить в «квартире ее папы», пока мне нет 18 лет, но с момента совершеннолетия она меня там не потерпит. «Ну что ж, — решила я. — Значит, у меня есть еще три года».

Примерно тогда же я выросла достаточно, чтобы более-менее решить вопрос с внешностью. Сначала я заставила маму купить себе более-менее нормальные очки. А в 15 вообще развела ее на линзы. Одновременно я отказалась от продвигаемого мамой «бухгалтерско-клоунского» гардероба. Меня не хватило на то, чтобы начать одеваться как-то изящно… Однако я, по крайней мере, прочно влезла в нефорские джинсы и футболки с изображением рок-групп.

Глава 8. Прощай, родина, иду на таран.

Надо сказать, что наша «семья» выглядела еще более-менее пристойно в свои первые годы… Свою роль сыграло то, что тогда еще казалось, будто бы сестры решили пожить друг с другом временно. К тому же именно тогда, в конце восьмидесятых — начале девяностых, развалился Советский Союз. У многих людей в жизни что-то повернулось в довольно необычную сторону. Все искали способы выживания, нащупывали новые модели существования, и можно было сделать скидку на то, что Люба и Нина тоже их ищут.

Но главным фактором было влияние тогда еще бодрой и властной бабушки Иры. Памятуя о какой-никакой, а все-таки нормальной жизни с мужем и двумя дочерями, она продолжала воспитывать детей, готовить обеды, подметать полы, кипятить пододеяльники…

А примерно к концу девяностых годов бабушка ослабла и стала лежачей. Тетя Люба была слишком слабым и ведомым человеком, чтобы принять бразды правления в свои руки. Ее старшая дочь Светлана, справедливости ради, унаследовала бабушкину хватку… Но реализовывала ее она уже в своей собственной квартире, со своими мужем и дочкой. О ее сестре Елене я уже все рассказала. А моя мама проводила все время на работе. «Нинке всегда было дома как говном намазано», — констатировала как-то раз Светлана, когда мы с нею вспоминали это все в разговоре.

К концу девяностых — началу двухтысячных годов московская трехкомнатная квартира, а вслед за ней и высоковская двушка превратились в ужасающее подобие бабской общаги. Раскиданные вещи, грязная посуда, всюду чьи-то волосы и огрызки еды, среди всего этого — запутанная в колтунах собака… И вечные ссоры, оры, истерики… Перманентные мысли о том, как пройти в туалет, чтобы тебя никто не заметил…

И вот если другие подростки порой начинают устраивать дома срач, протестуя против родительских запретов, то мне наоборот пришлось в знак протеста… начать убираться дома. С ненавистью стиснув зубы, я мыла посуду, подметала полы, раскладывала вещи по местам. Это был мой способ хоть сколько-то пометить территорию.

Впрочем, мне никогда не забывали напоминать, что никакого реального права на эту территорию я не имею. Поэтому уже в 15, услышав о грядущем выселении к 18-летию, я прочно задумалась о будущем. Где жить, кем работать? Я рассудила, что высшее образование мне не светит, причем сразу по двум причинам. Во-первых, у меня было лишь три года, а вышку получают пять и более лет. Надеяться на какие-то общаги и стипендии тогда, в начале нулевых, не приходилось. Но вторая причина, пожалуй, даже важнее… Я помнила о том, что мама считала высшее образование едва ли не столь же важным фактором успеха, как проживание в Москве. И если уехать из Москвы я тогда еще была не готова, то остаться без вузовского диплома назло маме у меня уже хватало смелости.

Примерно тогда, во времена моего 15-летия, в школе провели «Ярмарку профессий». Там я познакомилась с сотрудницей газеты «Деловая Москва», которая начала иногда брать у меня внештатные материалы в юношеское приложение. Я подумала о том, что где-нибудь в другой жизни было бы здорово поступить на журфак, но… Увы, для меня об этом не могло быть и речи. После девятого класса я ушла в юридический колледж — в то место, которое позволяло заиметь хоть какой-то диплом к заветным 18-ти.

Может быть, это сейчас смешно. Самой себе, взрослой, я-подросток кажусь слишком наивной и щепетильной. Мало ли, что тебе сказала та Елена? А ты скажи, что твоя мать ее, 28-летнюю безработную корову, всю жизнь за свой счет содержит! Но тогда об этом не могло быть и речи. Более того! У меня день рождения в феврале, а дипломы люди получают летом. И вот я всерьез переживала, размышляя о том, как же мне прожить «в Елениной квартире» эти «лишние» несколько месяцев.

Что думала обо всем этом мать? Не то чтобы она активно поддерживала мое выселение. Но о том, чтобы вступаться за меня, речи тоже не шло. Ее девиз оставался неизменным со времен моего пятилетия: «Пусть девочки сами разберутся».

Но куда можно уехать в те самые 18 лет в пределах одного из самых дорогих городов мира, который все еще казался мне пусть ненавистным, но единственным пригодным для жизни местом на Земле? Пусть даже и имея пресловутый диплом по специальности «право и организация социального обеспечения»? И вот тут я, наверное, не сильно отличилась от мамы и тети. На помощь в решении жилищного вопроса мне тоже пришла любовь.

Глава 9. Кто я?

Но прежде чем окунуться в увлекательную тему любовных отношений, необходимо наконец коснуться вопроса самоидентификации. Я не была клинически глупой и не была счастливой — а значит, просто не могла избежать скатывания в философские измышления. Я в полной мере хлебнула из этой чаши уже к 13-14 годам.

Мои родственники придерживались в жизни золотой середины, иными словами — с самодовольным обывательским здравомыслием не интересовались «ничем таким». Они не были особенно религиозны, хотя могли на Пасху покрасить яйца, а потом перед телеэкраном зарядить воду от Кашпировского. Меня в возрасте примерно шести лет по какому-то случаю крестили. Ну хотя по какому случаю? 1992 год, распад СССР. Видимо, они решили, что теперь это необходимо так же, как ранее — прием в октябрята.

Точно так же они не питали никаких иллюзий по поводу советской власти. Сестры Люба и Нина унаследовали от своей матери скепсис и цинизм касательно возвышенных социалистических идей, но не унаследовали ее затаенную ненависть к власть имущим. А от отца они взяли некоторую романтическую сентиментальность по отношению к красным галстукам и революционным песням. Но не взяли искренней веры в будущее торжество коммунизма.

Когда Союз рухнул, вопрос советских идеалов для сестер оказался в общем и целом закрыт. Умер Аким, и… А в тех местах, где требовалось по привычке отметить жизненные вехи каким-нибудь ритуалом, на помощь пришло «пасхальное христианство».

У бабушки Иры потребность в религии была несколько большей. Под старость, ослабнув, утратив мужа, родную страну и надежды на счастье детей и внуков, она испытала нужду в опоре и утешении, и естественным образом попыталась найти их там, где их видели ее давно покойные мать и отец: в христианстве. Она завела себе какую-то чудотворную иконку, раздобыла Евангелие от Луки в мягкой обложке… Но в конечном счете так и не сумела разжечь в своем сердце религиозный огонь.

Уже на пороге смерти, будучи лежачей больной, она призналась дочерям, что не чувствует ничего особенного при чтении Евангелия, и попросила вместо этого дать ей сборник стихотворений Кольцова. Вот это ей неожиданно зашло, из чего можно сделать вывод, что по сути своей бабушка была затаенной язычницей, примитивной и искренней поклонницей живой природы.

Не шуми ты, рожь,

Спелым колосом!

Ты не пой, косарь,

Про широку степь!

Мне не для чего

Собирать добро,

Мне не для чего

Богатеть теперь!

Прочил молодец,

Прочил доброе

Не своей душе —

Душе-девице.

Сладко было мне

Глядеть в очи ей,

В очи, полные

Полюбовных дум!

И те ясные

Очи стухнули,

Спит могильным сном

Красна девица!

Тяжелей горы,

Темней полночи

Легла на сердце

Дума чёрная!

Что же касается меня, то в какой-то момент я справедливо рассудила, что имею тягу к чему-то мистическому и потустороннему… Тогда, лет в 13, я даже не слышала о том, что в данной сфере может существовать что-то еще, кроме христианства. Поэтому я со всей серьезностью вникла и в имевшуюся у меня «Детскую Библию», и в бабушкино Евангелие от Луки… После чего героически направила стопы в сторону ближайшей московской церкви.

Из прочитанных материалов я узнала, что обязана сначала рассказать священнику обо всех своих страшных грехах, а затем — получить причастие. К тому возрасту у меня на сердце уже имелся страшнейший грех, о котором в норме детям должны рассказывать на уроках полового воспитания. Мне же предстояло впервые в жизни кому-то открыто в этом признаться, да не просто кому-то, а совершенно постороннему взрослому мужику. В качестве вишенки на торте — напомню о своем статусе безотцовщины. То есть мне, девочке, которая в принципе сроду фактически не перекинулась словом ни с одним мужчиной, предстояло с места в карьер начать общение… с беседы об онанизме.

У меня в буквальном смысле подкашивались ноги, но… Я не видела иного выхода. Согласно моему тогдашнему пониманию, без исповеди впасть в лоно церкви было невозможно (а я чувствовала в этом необходимость). Ну а молоть языком что-нибудь насчет ссор с одноклассницами, сохраняя втайне действительно большой и настоящий грех… Мне казалось, что такая «исповедь» будет равноценна ее отсутствию.

И вот я призналась священнику во всем, в чем сочла нужным… И практически в тот же момент ощутила, что совершила огромную, непоправимую ошибку. Я со всей ясностью увидела, что церковь и священник — это не какое-то особенное, волшебное место и не какой-то особенный, волшебный человек. Это просто нечто вроде госучреждения, где люди вежливо обманывают друг друга. И мне следовало бы, как всем, прийти и вежливо обмануть, пробормотать что-то про одноклассниц… А я вместо этого вывалила этому равнодушному служащему такое, что он был готов выслушать не более, чем учитель в школе или кассир в метро.

Я не помню, как приняла причастие, как дошла до дома… В тот день мне стало ясно, что никакого христианства в моей жизни не будет никогда. Но что будет? Я пока еще не имела выхода в интернет, передо мною не простиралась заманчивая библиотека всевозможных религий и философских школ, разнообразных учений и сект. Мне казалось, что в мире существуют лишь грубая и скучная материальная жизнь моих родственников и возвышенное красивое христианство… Однако же как с первым, так и со вторым у меня что-то не задалось по причинам, которые лично я на тот момент даже еще сформулировать не могла.

Этого оказалось достаточно, чтобы примерно на год впасть в черную депрессию.

Глава 10. Про любофф.

С тех пор, как в седьмом классе я начала нормально одеваться и избавилась от уродских очков, я стала потихоньку задумываться о мальчиках. Речи о том, чтобы привлечь кого-то именно как девушка — внешностью, кокетством, — идти не могло. Не только из-за страшноватого облика, который исчез далеко не одним мановением. Нет, тут имелась еще одна проблема… Я в целом никогда не видела, чтобы мама, тетя или бабушка становились объектом мужского внимания. Я даже близко не представляла, как это бывает и как оно должно быть.

Много позже я узнала, что у мамы в те годы были любовники. Но она тщательно скрывала эту сторону своей жизни, почему-то полагая, что это может меня травмировать. Так что единственные, за кем я могла наблюдать, — это старшая двоюродная сестра Светлана и ее муж. И я наблюдала, и тщательно старалась что-то понять… Но, увы, этого было совершенно недостаточно.

В общем, мне по умолчанию казалось, что цветы, свидания, восторги — это не для меня. Не для таких, как я. Не для моей семьи и не для моих генов.

Тем не менее, я довольно уверенно взяла курс на «любовь-дружбу». На такие отношения, в которых тебя воспринимают не столько как женщину, сколько как жилетку для жалоб на жизнь и как партнера по всяческим проектам, преимущественно несбыточным. В этом плане общаться с парнями мне понравилось даже больше, чем с девушками. Потому что бабских отношений мне за минувшие годы хватило по горло… Да что уж кривить душой, я попросту во многом стала женоненавистницей. А вы бы попробовали не стать, пожив хотя бы год с нашей «семейкой».

Одной из любопытных вех взросления стало общение с Васей… Помните, я писала про свою странноватую подругу Олю? Так вот, в какой-то момент она осуществила прорыв в «настоящее, серьезное нефорство», познакомившись с Васей, который был кем-то вроде толкиениста. Или ролевика… Может быть, вы в курсе, что как минимум в те годы тусовки толкиенистов, махавшие деревянными мечами по лекалам Профессора, и ролевиков, пытавшихся косплеить реальные исторические события, относились друг к другу, мягко говоря, прохладно? По крайней мере, путать их между собой точно не стоило… Но полагаю, что сейчас, годы и годы спустя, эти мелочи потеряли важность.

Вася был тем еще бабником, искренне считавшим, что день, не озаренный новыми сексуальными опытами, следует считать прожитым зря. Довольно быстро Вася взял в оборот Олю, рыхлое уродливое тельце которой, как оказалось, таило в себе громадный развратный потенциал… А вот со мною оказалось сложнее.

Вася органически не мог терпеть рядом с собою людей, не разделявших его восторгов по поводу секса. А таких людей на тот момент накопилось сразу двое: я и его друг Сережа, который в свои 24 (!) года все еще был чуть ли не тотальным девственником. Соответственно, Вася постарался свести нас, и мы стали тусоваться двумя парами: Вася с Олей и Сережа со мной. Только вот вынуждена признаться, что когда мы с Сережей с таинственным видом уединялись у него дома в закрытой комнате, мы… играли на компе в игру Worms. Забавная такая игра, про червяков. Я вообще далеко не геймер, мне никогда не удавалось убедить себя в серьезности происходящего на экране. Но Worms благодаря Сереге стали одним из немногочисленных исключений.

Вася искренне радовался за нас и, кажется, так никогда и не узнал, что наши отношения остались сугубо платоническими. А через несколько лет, когда та тусовка давно уже была в прошлом, я из интереса нашла Серегу в интернете и узнала, что он стал геем.

Следующим моим так называемым «парнем» стал Сашка, и вот это было уже серьезно. Мы познакомились на каком-то из металических концертов, и поначалу Сашка выглядел совершенно так, как надо. Черная одежда, длинный хайр… Более того! Он учился в путяге на столяра, да не просто на столяра. Он мечтал делать электрогитары — и действительно уже делал. Передо мною открылись заманчивые перспективы жизненного пути бок о бок с рукастым, необычным, творческим человеком.

Мне было лет 16, когда мы с Сашкой переспали. Но на самом деле я мало что помню об этом знаменательном опыте. Как часто бывает, в первый раз у двух перепуганных девственников едва получилось что-то, что формально можно было назвать успехом. А из прошлого повествования вы уже могли догадаться, что я никогда не была особенно чувствительным и сенсорно утонченным человеком… В общем, секс для меня стоял (как и сейчас стоит) на сто двадцать пятом месте в отношениях.

Так или иначе, но именно Сашка предложил мне после совершеннолетия немедленно выйти за него замуж. И я, конечно же, согласилась. С одной стороны, это была какая-никакая любовь. Мы забили на все и всех, общались только друг с другом, часами торчали в холодных лесопарках и жгли костры, а я шептала про себя стихотворение Тушновой:

Просторный лес листвой перемело,

на наших лицах — отсвет бледной бронзы.

Струит костер стеклянное тепло,

раскачивает голые березы.

Ни зяблика, ни славки, ни грача,

беззвучен лес, метелям обреченный.

Лесной костер грызёт сушняк, урча,

и ластится, как хищник прирученный.

Припал к земле, к траве сухой прилег,

ползет, хитрит… лизнуть нам руки тщится.

Еще одно мгновенье — и прыжок!

И вырвется на волю, и помчится…

Украдено от вечного огня,

ликует пламя, жарко и багрово…

Невесело ты смотришь на меня,

и я не говорю тебе ни слова.

Как много раз ты от меня бежал.

Как много раз я от тебя бежала.

…На сотни верст гудит лесной пожар.

Не поздно ли спасаться от пожара?

С другой стороны, нельзя не признать, что Сашкино предложение как нельзя лучше вписывалось в мои обстоятельства. Напомню, в 18 лет мне надлежало покинуть неприветливые родные стены и начать самостоятельную жизнь… Где?

У Сашки было, где. Его мать, самоучка-инструктор йоги, в свое время развелась с тираном-мужем и, имея на руках двух сыновей-погодок, умудрилась получить от государства две комнаты в трехкомнатной коммуналке. Квартира располагалась в таком же окраинном московском гетто, как то, где я выросла, но — в другом. И вот как раз тогда, когда Сашка надумал жениться, встал вопрос о расселении. Им не хватало членов семьи, чтобы без проблем получить эту третью комнату… Поэтому нетрудно догадаться, что моя первая свекровь с восторгом приняла решение сына.

Свадьба не была шумной и красивой. По настоянию свекрови Сашка надел костюм, а я — красивое (но не белое) платье. Но это все. Презирая «мещанские выдумки», мы просто съездили в ЗАГС и расписались. Пару месяцев мы ночевали на полу в спальных мешках, а потом соседи съехали, и мы с Сашкой поселились в отдельной комнате с продавленным диваном и одним компьютером на двоих. Над компьютером супруг заботливо приколотил полочку, на которой я разместила свою, на тот момент еще крошечную, бумажную библиотеку заумных книжек.

Я получила диплом социального работника (между прочим, красный!) и пошла работать курьером в юридическую фирму. Мое образование (собственно, юридическое) там очень пригодилось, потому что я могла не только тупо отвозить документы, но и с большой степенью осознанности сдавать их в налоговую, получать результаты, стучаться в какие-то подвалы и забирать оттуда какие-то сомнительные бумаги, и так далее, и тому подобное. За это я раз в месяц получала конверт с 200 долларами.

А потом мне позвонила та самая журналистка из «Деловой Москвы», у которой я была внештатницей после школьной «ярмарки профессий». Она сказала, что теперь работает в правительственной «Российской газете» и хочет срочно видеть меня для устройства на штатную должность. Вакансия горит, ехать надо прямо сейчас. Я в целом была очень ответственным человеком и, мягко говоря, не была склонна к тому, чтобы бросать устоявшуюся работу. Но тут я сразу ощутила, что это дело особое… Это тот шанс, который случается один раз в жизни. Я взяла документы, которые должна была везти в налоговую, и пропуск в офисное здание, где располагалась фирма. Приехала туда, положила все это перед начальницей Анджелой и вкратце обрисовала ситуацию…

Анджела, — классическая «силиконовая красавица» из девяностых, сохранившая этот облик в «нулевых», — неожиданно меня поняла. Постукивая по столу длиннющими ногтями, она со вздохом сказала, что не могла ожидать от такой умненькой и перспективной девочки долгого пребывания на должности курьера. И пожелала мне удачи.

В «РГ» меня приняли — с условием, что ближайшим летом я поступлю на журфак. И я поступила на заочку журфака МГУ. Для меня это не составляло труда. Но, забегая вперед, скажу, что бросила учебу, как только через пару лет кончилась моя работа в «РГ» (но не журналистская карьера). К тому времени для меня уже совсем принципиально было «назло бабушке отморозить уши», то есть назло маме остаться без ее вожделенного высшего образования. Я презирала студентов, вузы и прочее подобное. Мне казалось, что современные мне студенты — в основном инфантильные лентяи, которым повезло на несколько лишних лет продлить детство после окончания школы.

Справедливости ради скажу, что во многом так и было. А с другой стороны — впоследствии некоторые из этих инфантилов все-таки повзрослели и использовали полученные в вузах знания, чтобы записывать интересные подкасты, писать научно-популярные книжки, даже трудиться в академической науке… Так что всякое бывает. Но тогда, в 18-20 лет, я была далека от такого взвешенного взгляда на жизнь.

Так что же я не презирала? Вот об этом дальше…

Глава 11. In nomine Dei nostri Satanas Luciferi Excelsi

Как я уже говорила, примерно на год после неудачного опыта с христианской церковью я впала в депрессию. Выручил меня из нее тот самый Сашка, притащивший на одно из наших первых свиданий «Сатанинскую Библию» Антона Шандора ЛаВея. Это была распечатка текста, скачанного из интернета.

Лавеевский сатанизм — отличная идеология для юных металистов, учащихся в путяге. Как я узнала позже, «СБ» являлась фактически плагиатом с малоизвестного текста, приписываемого Джеку Лондону. А тот текст, в свою очередь, прославлял те самые идеалы, которые уже после смерти Лондона были существенно опозорены одним австрийским художником. ЛаВей изящно обошел эту проблему, заменив национальную идею религиозной, а точнее, антирелигиозной. А сами мысли в духе «люби себя, чихай на всех, и в жизни ждет тебя успех» — остались неизменными. Опять же, умозаключения Дарвина уже сто лет как существовали в идейном вакууме, не получая достаточно четкого и однозначного отражения ни в одной из религиозных и философских систем… Несвятое место не бывает пустым точно так же, как и святое.

«СБ» отлично объясняла мою проблему с христианством, зудевшую, как застарелая рана. Просто эта религия — лжива и лицемерна! Просто она делает из людей рабов! Мы не рабы, рабы не мы! Примерный контекст понятен, да? Еще не дочитав творение ЛаВея до конца, я задумчиво сняла с шеи крест, который носила с момента крещения, то есть с шестилетнего возраста. Не помню, куда я его дела. Наверное, торжественно выкинула куда-нибудь в речку.

Будучи выпускницей не путяги, а юридического колледжа, я сочла нужным зайти несколько дальше в своем развитии и с карандашиком в руках углубилась в труды Ницше, Шопенгауэра и Макиавелли. Именно они выстроились ровными рядами на полке в нашей с Сашкой комнате. Итак, общее направление было задано — на долгие годы вперед.

Хотя «СБ» попала в мои руки оффлайновым путем, кое-какие навыки обращения с интернетом я уже имела. Соответственно, не более чем через несколько месяцев я под теплый ламповый свист модема совершила тот шаг, на который современная молодежь решается в первые несколько минут после получения новой информации: я погуглила.

Сам по себе интернет, а уж тем более рунет, в ту пору был маленьким и уютным. Я быстро обнаружила, что только один из русскоязычных сайтов, посвященных сатанизму, можно считать в достаточной степени интеллектуальным. Его вел некий В., собаку съевший на рассуждениях как о вреде и замшелости христианства, так и на различных юнгианских, ницшеанских, да хотя бы и аристотелевских теориях.

Тут вспоминается один наш разговор с подругой детства, той самой высоковской Юлькой, помните ее? Нам было лет по 12, когда мы, прогуливаясь по аллеям возле «старого корпуса», словно две дореволюционные сестры-графини, решили признаться друг другу, каких мальчиков могли бы полюбить. Она рассуждала в духе «высокий рост, светлые волосы, голубые глаза». Я же… Знаете, как это бывает у болтливых маленьких девочек? Я выдала то, что думала, раньше, чем до конца дослушала подругу. Если бы я дала себе труд дослушать и потом немножко поразмыслить, я бы соврала, тоже сказала бы о чем-то внешнем. Но я со всей откровенностью ляпнула: «Я хочу, чтобы он был умнее меня». Ляпнула — и тут же смутилась. Опять я несу какую-то фигню.

Но зато это была правда, таившая в себе немыслимые глубины… И вот в момент знакомства с сайтом сатаниста В. я, пожалуй, впервые в жизни ощутила, что такое в принципе возможно. Этот мужчина однозначно был намного умнее меня. С ним не надо было бояться показаться «ботаничкой», под него не надо было униженно подстраиваться, как моя бабушка под деда — или, если говорить начистоту, как я под Сашку… Нет, ему можно было просто расслабленно внимать и каждую минуту узнавать что-то действительно новое для себя. Это было необыкновенно приятное ощущение покоя и защищенности.

Поначалу мне даже не приходило в голову, что я когда-нибудь познакомлюсь с этим человеком лично. Тогда мне еще казалось, что интернет — это что-то вроде телевидения или книжного издательства. Когда ты смотришь телепередачу или читаешь книжку, ты ведь не рассчитываешь встретиться с их создателями?

Однако, если уж на то пошло, именно книга нас и свела. В какой-то момент В. в соавторстве с одной женщиной выпустил небольшую брошюрку, посвященную одному из модных направлений психологии. Сейчас я посмотрела дату издания — 2004. Ну вот, значит, тогда все и случилось.

В. самостоятельно распродавал тираж, встречаясь с читателями сайта в метро. Я, на тот момент 18-летняя, приехала на одну из таких встреч, чтобы обогатить свою библиотеку, и совершенно неожиданно для себя получила от автора не только книгу, но и номер телефона, то есть перспективу последующего неформального общения.

Эта встреча сильно повлияла на меня… Вот в чем дело… О том, что В. на 16 лет меня старше, я уже знала, и успела с этим смириться. Однако я привыкла воображать его хотя бы в виде брутального симпатичного мужчины, кого-то вроде Владимира Холстинина из группы «Ария». А при встрече выяснилось, что В. имеет лишний вес и заметные залысины. Моя романтическая сказка угрожающе затрещала по швам… Но я рассерженно одернула сама себя: «Как тебе не стыдно! Ты судишь о людях по внешности? Тоже мне, девушка, увлеченная философией!».

Глава 12. Минус на минус дает плюс?

На тот момент сам В. уже переживал не лучшие времена. Рожденный в 1969 году в Волгоградской области, он успел приехать в Москву на излете СССР едва ли не единым траншем с моей матерью. Поступил на химфак МГУ… И мог бы успешно его закончить, если бы не крушение страны. Как он сам впоследствии утверждал, перед ним встал выбор: заняться какой-то мутной деятельностью с ваучерами и остаться без диплома, либо получить диплом и уехать в родной город, где его якобы могло ожидать лишь унылое прозябание.

В целом он был и хорошим учеником в школе, и хорошим студентом. Это сыграло с ним злую шутку, ибо совершенно не интеллектуальные родители с детства позволяли ему занимать позицию превосходства. Он слишком привык, что даже родные отец и мать считают его «необыкновенно умным». Но неожиданно оказалось, что весь этот суровый клыкастый мир, ожидавший за порогом университета, отнюдь не собирается автоматически принимать его на должность условного «начальника» и платить большие деньги ни за что. Миру вообще не до «умного мальчика», у него тут страна развалилась.

Возвращаться в родной город В. упорно не хотел — как и моя мама, он был совершенно уверен в отсутствии каких-либо жизненных перспектив за МКАДом. Он с головой окунулся в ваучеры и другие полулегальные подработки, характерные для тех времен, и параллельно познакомился с немногочисленными российскими единомышленниками ЛаВея, сосредоточенными в сфере коммерческого оккультизма и морговско-кладбищенской работы.

Вероятно, это был последний момент в жизни, когда он смог заметно активировать свой статус «умного мальчика». Раньше, нежели вышеупомянутые приятели, он освоился в интернете и выложил туда «СБ», конспекты мрачноватых кухонных бесед и довольно увлекательный оккультный самиздат… Пару-тройку лет его уважали в оккультной тусовке как «компьютерщика», пока к началу нулевых годов не стало ясно, что в XXI веке «компьютерщиками» предстоит стать всем.

Жил В. в квартире гражданской жены, коей стала женщина, очень сильно ударенная по голове христианской церковью. По определенным личным причинам она оказалась так обижена на РПЦ и на православное сообщество, что ее хватило на несколько лет совместной жизни с человеком, которого тогда уже называли «лидером российского сатанизма». Однако сама себя она сатанисткой так и не назвала, поначалу самореализуясь в политической националистической сфере, а много позже вернувшись к христианству, но уже далеко от контекста РПЦ.

Так вот: я лично познакомилась с В. как раз в период, когда его гражданская жена начала потихоньку догадываться о нерациональности их союза. Он мог использовать все силы своего интеллекта и все свои познания в формальной логике, доказывая необходимость дальнейшей совместной жизни. Однако уже было ясно, что не позднее чем через год супруга наберется моральных сил, чтобы выставить его на мороз.

И вот именно тогда В. начал внушать мне, что мой необыкновенный ум, мой недюжинный талант в написании стихов, мои очевидные любому оккультисту духовные перспективы и моя зарплата, позволявшая худо-бедно снимать квартиру, — однозначно свидетельствуют о судьбоносности нашей встречи. Напомню, я была безотцовщиной, а это был человек на 16 лет старше и замечательно отыгрывавший отцовскую роль. Как и в случае с «Российской газетой», я ощутила, что такие шансы в жизни второй раз не выпадают…

Может быть, я бы еще поколебалась, если бы наши отношения с Сашкой к тому времени не зашли в тупик. После свадьбы он неожиданно круто повернул от неформальства к цивильности. Остриг волосы, бросил столярную мастерскую, в которой учился делать гитары… Начал работать мерчендайзером молочной компании — честно говоря, меня и сейчас несколько коробит унылость названия этой должности, а уж в двадцать с небольшим лет… И при всем при том Сашка дико ревновал меня к тому, в чем я вообще не видела интимного оттенка. Например, он устраивал скандал, если я шла на встречу поэтического сайта. Я чувствовала себя поэтом, а меня приравнивали к шлюхе! Тут любой обидится…

А в какой-то момент он вдруг спросил меня: «Что бы ты сделала, если бы приехала домой, а я тут занимаюсь любовью с другой девушкой?». Уже с головой погруженная в сатанинские и поэтические реалии, я подумала, что он пытается склонить меня к сексу втроем. Меня же и секс вдвоем-то никогда особо не прельщал… Поэтому я решительно ответила: «Я бы просто прошла на кухню и подождала бы, когда вы закончите. Никаких таких экспериментов, извини». В ответ Сашка обиделся, потому что, как выяснилось, я не угадала правильного ответа. Я должна была возмутиться и устроить скандал. «Не ревнуешь — значит, не любишь», — констатировал он.

Я пожала плечами. На тот момент я была уже совершенно уверена, что больше кого-либо в этой жизни люблю В. Но спит ли он со своей гражданской женой или с кем-то еще, меня совершенно не волновало. В общем, я впервые со всей ясностью поняла, что мы с Сашкой обитаем в совершенно разных мирах и это, кажется, неизлечимо.

И вот это свершилось. Сашка поставил ребром вопрос о продолжении рода — то есть стало ясно, что надо либо срочно разводиться, либо уже рожать и не кукарекать. Я выбрала первое. И параллельно жена В. выставила его за дверь. По-моему, где-то месяц я еще успела пожить в съемной комнате у какой-то бабули, но потом все окончательно устаканилось: мы с В. сняли однокомнатную квартиру на двоих.

Что характерно, квартира та располагалась неподалеку от дома его бывшей. За несколько лет этот косный и консервативный человек прочно прирос задницей к местным ландшафтам и не был готов менять в жизни больше, нежели ему уже пришлось. Ну а я во время нашей последующей супружеской жизни неоднократно бегала в гости к той самой бывшей, жаловаться на жизнь… Да что там, она и сейчас один из самых значимых моих френдов в соцсетях. Лошадка ушла, а пиписька осталась.

В довершение всего, развод поставил точку под моим сотрудничеством с «Российской газетой». Вышло неожиданно и глупо… Начальница (не та, что привела меня в штат, а другая) очень серьезно, по-старорежимному, отнеслась к известию о разводе и попыталась мне помочь, вещая что-то… в христианском духе. Я же уже года два или три была остро зациклена как раз на антихристианстве. В общем, я крайне жестко попросила начальницу не лезть в мою (нес)частную жизнь… И едва ли не одновременно со свидетельством о разводе получила на руки трудовую книжку.

На тот момент у меня уже довольно давно имелась подработка… Одна художница из сатанинской тусовки работала в одном из доживавших свой век бумажных дамских журналов. Им требовалось раскидывать по страницам окошки с разными забавными фактами, типа «В Великобритании собака научилась водить автобус». Вот именно эти факты она попросила меня добывать за небольшие гонорары. Я довольно быстро обнаружила, что кладезью такого бреда является рубрика «Из жизни» издания «Лента.ру». В очередной раз сунув туда нос, уже лишившись работы, я увидела объявление о наборе сотрудников…

Новый муж, новая работа… Воистину новая жизнь.

Глава 13. Меж двух (и более) огней.

«Лента.ру» в ту пору базировалась в здании бывшего автозавода, демонстрируя всяческое презрение к таким понятиям, как офисный дресс-код и деловой лексикон. Сотрудники, многие из которых были одеты в духе арбатских тусовщиков или гостей толкиенистского фестиваля, совершенно свободно курили в любой точке пространства, а начальство не стеснялось сдабривать свои выступления на планерках отборным матом.

Впрочем, формальная распущенность компенсировалась совершенно зверским подходом, собственно, к сути журналистской работы. У издания существовали жесточайшие стандарты написания новостей, начиная с количества минут, которые позволено потратить на публикацию анонса срочной новости (четыре), и кончая обязательным отражением в бэкграунде всех существующих позиций, даже если они напрямую противоречат друг другу и взглядам самого редактора. Ты мог ходить по редакции в рваных штанах и даже вообще без штанов, но если ты прошлепал важную новость или допустил какой-то ляп — можно было готовиться к немедленному вылету за забор. Я просто обожала эту работу.

При этом стоит отметить, что мои коллеги в массе своей придерживались неолиберальных взглядов. Что же касается моего супруга, то в прошлые годы, дабы сохранить койку в квартире бывшей жены, он невольно был вынужден развернуться в сторону русского национализма. Я сомневаюсь, что его увлечение этим политическим направлением можно было назвать искренним. Он принадлежал к породе людей, которая способна оправдать что угодно, если это приносит видимую материальную пользу. Однако сам он никогда в жизни этого не признал бы даже перед самим собой… А значит, после развода с прошлой женой ему приходилось оставаться «якобы русским националистом». Не мог же он забить на это все и тем самым убедительно продемонстрировать корыстность своих былых изысканий.

Надо сказать, что политические взгляды стали одним из первых факторов разлада В. с прочей сатанинской тусовкой. Большинство сатанистов небезосновательно полагали, что их идеология — это ЛаВей, США, свобода и протест. А русский национализм — это православие, самодержавие и народность. Не женится одно с другим, как ни крути. Но вот В. упорно продолжал женить, заваливая свой некогда сатанинский сайт, а еще больше — ставший тогда модным ЖЖ тоннами иезуитских рассуждений на эту тему. А то, из-за чего происходят ссоры с тусовкой, в глазах таких людей обретает еще и дополнительную ценность. Мол, я ведь это отстаивал, так не могло же все это быть зря. Не могу же я, страшно сказать, признать собственную ошибку.

Меня несколько беспокоили принципиальные разногласия между коллегами-либералами и «домашним» кругом, в который проникало все больше откровенных скинхедов… Но, поскольку саму меня политика никогда не интересовала, я умудрялась решать проблему в духе: «Я тут просто работаю, и работаю хорошо, а касательно моей личной жизни — отвалите». В конце концов, к роли «странной девочки» мне со школьных времен было не привыкать.

Хуже обстояло дело с тусовкой, напряжение в которой с каждым годом нарастало… Увы, но В. со всей очевидностью остановился в своем развитии, и остановился довольно рано. Его раздутое самомнение совершенно не согласовывалось с теми результатами, которых он реально достиг в жизни. Он не пошел как «духовный лидер» дальше создания сайта, который в условиях стремительно развивающегося рунета быстро и безнадежно устарел. Ему было «в падлу» устраиваться на работу, где ему кто-то что-то приказывал бы. А работу, где он сам мог бы кому-то что-то приказать, ему по странному стечению обстоятельств никто никак не предлагал. Фактически я его содержала — его ежемесячный доход на непыльной удаленке оказался примерно вдвое ниже моего.

И люди видели все это… Над В. все больше насмехались, его безжалостно троллили. Он реагировал на троллинг наихудшим образом, провоцируя критиков на новые и новые издевательства. Один за другим былые друзья не выдерживали и присоединялись к сонму врагов. Более того! В. сам, не дожидаясь, когда тот или иной друг пошлет его куда подальше, прикапывался к какому-нибудь «неправильному» слову или действию и торжественно, с пафосным сопроводительным письмом расфренживал человека в ЖЖ. Тут уж былым соратникам не оставалось иного выхода, кроме как высказать все, что они думают, в специальном сообществе, посвященном троллингу этого идиота.

Увы, но я много лет даже помыслить не могла о том, чтобы расстаться. Во-первых, именно сатанизм стал той идеологией, которая более-менее подошла моей циничной грубой натуре и вытянула меня из болезненного мировоззренческого вакуума. А В. был достаточно опытным манипулятором, чтобы исподволь внушить мне: расставание с ним невозможно без отречения от сатанизма. Во-вторых, сатанизм, собственно, предполагал противостояние «жалкому обывательскому миру» и борьбу с «ничтожными последователями Христа». Что может быть проще, чем объявлять каждого своего критика представителем этих вражеских лагерей? И, соответственно, я сама трактовала возможный переход в другой лагерь как тягу к подлейшему предательству всех идеалов.

Ну и наконец, эмоциональная привязанность тут тоже существовала. Как ни крути, а эти отношения нельзя было сравнить с моим предыдущим браком. Рядом с В. я чувствовала себя расслабленно, с ним я могла с интересом и увлечением говорить о вещах, действительно меня волновавших. Благодаря ему я узнала о философских, психологических, иных моментах, многое мне объяснивших в жизни. Сама по себе практика «разговоров об умном и возвышенном», как бы ее ни высмеивали, объективно многое дает человеку.

И все другие люди, которых я считала близкими и «своими», были напрямую связаны с В. Теперь-то я понимаю, что многие из нашего круга общения на самом деле выше ставили меня, чем его. Но… Повторюсь: он знал толк в манипуляциях. Поэтому я искренне считала, что расстаться с ним означает покинуть и их — и начать строить отношения… Вновь с теми «чужими», непонятными, неприятными, с теми, кто окружал меня до встречи с ним?

Глава 14. Как мы жили?

Шесть лет нашей совместной жизни с В. можно условно разделить на две части, из которых первая, пожалуй, будет несколько длиннее второй. На протяжении этого периода я оставалась довольно-таки пассивной, видя в супруге лидера и подспудно ожидая, что рано или поздно он соберется и совершит нечто замечательное. Напишет книгу, благодаря которой станет известен, как какой-нибудь Фома Аквинский; станет основателем крупного оккультного движения, как Алистер Кроули или тот же ЛаВей; хотя бы пробьется в число политически значимых фигур, в число тех, чье имя известно не только внутри тусовки… Стань он хотя бы на уровень Константина Крылова или, не к ночи будет помянут, Дугина, — кажется, мне и этого хватило бы для счастья.

Но годы шли, а ничего такого не происходило. Наоборот, я все больше на опыте убеждалась, что мой «великий и перспективный» супруг требует примерно таких же вложений, как маленький ребенок, которого ты должна силой заставлять делать хоть что-то правильное и полезное в этой жизни. Причем, что характерно, результаты на выходе получались такими же, как в случае с ребенком! То есть не было такого, что ты поднажала на сорокалетнего мужика и получила Фому Аквинского. Ты нажимала на сорокалетнего — но получала не более удовлетворения, чем от уроков, сделанных семилеткой. Его приходилось часами склонять к таким мелочам, как написание очередной статьи на собственный сайт или выполнение минимальных физических упражнений в безнадежной попытке немножечко снизить вес.

Кстати, настоящих детей В. категорически не хотел. Он объяснял это мистической (и очень удобной для хронически безработного) фобией по отношению к беременным женщинам и грудничкам. А я и сама не понимала, как можно родить ребенка в Москве, на чужой (съемной) квартире и обречь его на те же страдания, что вынесла я сама. Я по-прежнему считала, что этот город совершенно не подходит для жизни, но если в детстве меня там удерживала мать, то теперь — муж. Я не видела выхода из ситуации и привыкла считать, что если близкие мне люди так не любят «замкадье», то… Что же может быть еще хуже этой проклятой Москвы? Там, получается, вообще ад?

Ну а восприятие всего мира как ада и кошмара вполне вписывалось в готичную сатанинскую эстетику.

В общем и целом мы жили довольно… динамично. Я ездила на работу, читала умные книжки, писала и публиковала стихи. К нам часто приходили друзья, с которыми мы обсуждали прочитанное и передуманное. Увы, обсуждали далеко не на трезвую голову… В. и все его окружение не то чтобы были откровенными подзаборными алкоголиками, однако принадлежали к числу людей, считающих, что никакой праздник, встреча и даже просто пятница невозможны без спиртного.

С кровными родственниками я практически не общалась. Единственное что… В 2005 году умерла бабушка Ира и, как мне сообщила мама, завещала 50 тысяч рублей «мне на покупку шубы». Я сказала маме, что шубы я не ношу, но вот есть такой момент… Что, если я потрачу деньги на операцию по восстановлению зрения? Я уверена, если бы бабушка знала, что такое теперь существует, она на это согласилась бы. Мама дала «добро», и я благодаря лазерной коррекции избавилась не только от очков (которые не носила с 15-ти), но и от контактных линз.

Из домашних животных у нас с В. имелись лишь крысы. К более долгоживущим питомцам мой второй супруг не был готов точно так же, как к детям. К крысам же он приучился вместе с предыдущей женой, и кажется, именно здесь его примитивная натура нашла какой-то выход для минимальных привязанностей и чувств. Когда очередная крыса достигала трехлетия и умирала, он даже смахивал с лица скупую слезу. Мы носили их в лес кремировать на костре — и мне кажется, что в этих своеобразных «ритуалах» проявлялось что-то действительно живое, в отличие от календарных размахиваний руками по случаю Самайна и других подобных дат.

В целом В. был скорее простым советским атеистом, нежели оккультистом и мистиком. Я полагаю, что те самые календарные ритуалы он справлял, только потому что без них ему действительно пришлось бы признать себя «просто атеистом». А на «просто атеизме» самоидентификацию не выстроишь… По крайней мере, когда тебе сорок лет и ты хронически безработный. Чтобы оправдывать свои неудачи в жизни, ему требовалось нечто большее, чем простое отрицание христианского бога.

Я полагаю, что аура, душа, энергетика или как назвать внутреннюю суть этого человека, — выглядела даже более нездоровой, нежели его жирное обрюзгшее тело. Честно говоря, я думаю, что его духовные внутренности выглядели действительно страшными, — но не в том возвышенно-готичном смысле, о каком хотелось бы думать самому владельцу. Поэтому неудивительно, что на самом деле он инстинктивно старался максимально закрыться от всего подобного. Но формально и внешне ему приходилось хотя бы в минимальной степени уделять внимание оккульту, потому что он продолжал цепляться за статус «главного сатаниста России». Иного статуса у него в этой жизни не было.

Я тоже осваивала оккультную сферу весьма ограничено, памятуя о необходимости «не лезть поперед батьки в (адское) пекло». Однако если говорить о внутренней, почти тайной духовной жизни, — то стоит признать, что скандинавские руны, Таро, Каббала, анализ снов и некоторые другие подобные вещи начали значить в моей жизни очень и очень много. Ну и к тому же я оставалась поэтом… А поэзия — это всегда немножко оккультизм и мистика.

Ты помнишь, как знал — поворачивать поздно.

Ни боли, ни смерти твоей не заметят.

И как раздувал твои жадные ноздри

Сиренью и ночью пропитанный ветер?

Как, выпростав крылья из порванной кожи,

Со всей своей страстью отдавшись полету,

Ты плыл на изломе, где слышать не можно,

Как падшим назвал тебя ангелом кто-то?

Это мое.

Глава 15. Даймон.

Если вы еще помните про мою школьную подругу, которую я здесь назвала Олей, то спешу вас обрадовать: к описываемому времени она осталась единственным человеком в моем круге общения, которого я знала с детства. К тому моменту она уже успела расстаться со своим озабоченным толкиенистом, ролевиком или просто любителем деревянных мечей, причем довольно трагически. Но, как я понимаю, именно через него и через всю эту субкультуру она пришла к Телеме — к учению английского оккультиста Алистера Кроули, проявленному в России через куда более внушительный пул сторонников, нежели сатанизм.

Кстати, люди, далекие от этой темы, часто считают Кроули сатанистом. Но знаете ли… Спутать телемитов с сатанистами — еще более тяжкий грех, нежели назвать ролевика толкиенистом.

Мы с В., кажется, через Олю попали на собрания так называемой Касталии — интеллектуально-философского клуба, возглавляемого широко известным в узких кругах телемитом Олегом Телемским (Атоном). В те времена, в конце нулевых — начале десятых годов, клуб заседал на квартире у парня, который сам себя определял как сатанист. Отношения к былому кругу общения В. он практически не имел. И это было неплохо, если учесть, что с 90 процентами «старых и матерых» представителей тусовки В. к тому времени перессорился по причинам типа «она тратит деньги на собственных детей вместо того, чтобы донатить мне на поддержку сатанизма» или «он недостаточно уважительно отзывается об Иосифе Виссарионовиче».

Что немаловажно, «касталийская» квартира располагалась в шаговой доступности от нашего с В. съемного жилья. То есть склонить моего ленивого супруга к регулярному посещению собраний оказалось не так уж сложно. Ну ок, ок, сложно… Но хотя бы возможно.

На момент нашего знакомства в клубе назрел раскол. Атон настаивал на большей, если можно так выразиться, упорядоченности процесса. А хозяин квартиры, как, собственно, и В., обвиняли его в коммерциализации духовности, чрезмерных обывательских амбициях и прочих смертных грехах. Грубо говоря, Атон требовал, чтобы собравшиеся меньше бухали. А его противники ограничились тем, что разделили собрания на «официальную часть», на которой кто-то из приглашенных ученых-гуманитариев, оккультистов и философов читал лекцию, — и на «неофициальную часть», на которой происходили всякие непотребства.

Для меня этот конфликт на самом деле имел важное значение. Дело в том, что примерно тогда (может, через год после прихода в Касталию) у меня возникли сложности со здоровьем, продемонстрировавшие, что «неофициальная часть» лично мне становится противопоказана. Как я узнала от медиков, у меня в печени оказалось слишком мало алкогольдегидрогеназы, чтобы и дальше переносить тяжелые философские будни. Около десяти лет я провела в статусе просто «быстро пьянеющего человека», но затем мой ресурс исчерпался примерно так же быстро, как у чукчей, индейцев и прочих подобных народов. Мне пришлось бросить пить. В смысле, вообще бросить, отказавшись даже от приема валерьянки на спирту. Только в таблетках, деточка, только в таблетках. Да, и на Новый год тоже. Да, пожизненно.

Тем временем Атон окончательно решился на смену дислокации, перенеся заседания Касталии на коммерческую арендованную площадку. Впоследствии ему удалось неплохо развить проект, и он успешно действует до сих пор. Но хозяин покинутой квартиры упорно продолжал еженедельно проводить свои собственные собрания, уверяя всех заинтересованных лиц, что именно у него осталась настоящая, правильная Касталия.

Именно здесь я интуитивно почувствовала шанс для В. Мы с ним не без труда уговорили хозяина квартиры переименоваться, уступив, таким образом, первое название Атону. Наш интеллектуально-философский клуб отныне назывался Даймон, и В. играл там фактически первостепенную роль.

Все проходило так же, как было заведено ранее. Лекции в исполнении В. и гостей, которые записывались на видео и публиковались в интернете. «Неофициальная часть» с пьянством, развратом и прочим «постижением собственной глубинной сути». Как ни крути, а это был самый успешный проект с начала нашей совместной жизни. Это был уже не умирающий сайт с давно устаревшим дизайном и контентом. Теперь у нас имелся пусть крошечный, но внушительно выглядящий в масштабах жилого помещения коллектив постоянных слушателей. Мы наконец соорудили и в интернете какую-никакую новую площадку со своей символикой, видеозаписями и свежим текстовым наполнением.

Если с момента начала наших отношений я чего-то ждала, то как раз теперь дождалась. Но… Этого оказалось мало.

Глава 16. Сандалии жмут, и нам не по пути.

Как ни крути, а мое внимание не могло не привлекать внушительное сообщество «врагов В.». Хотя бы потому, что году эдак к 2012 в это сообщество вошли заметно больше наших бывших друзей, нежели остались с нами. И если в некоторых случаях я еще готова была встать на сторону супруга, то чем дальше — тем больше накапливалось конфликтов, которые я внутренне никак не могла оправдать. Мне все сложнее было не замечать, что мой благословенный супруг превратился из солидного «современного философа» в банального фрика, такого же никчемного героя Луркморья, как тот мужик в юбке, слышали, может?

Выше я уже перечисляла причины, по которым мне было тяжело терять В. Но если решение касательно нашего возможного расставания надлежало принимать мне самой, то здесь я столкнулась с тем, что не контролировала. Никто не мог заставить меня уйти от В., но эти люди и сама объективная реальность могли отнять его у меня иным способом — заставив меня перестать его уважать.

Как назло, сам он в упор не видел назревающих проблем. Наоборот, с годами он все больше привыкал ко мне и все больше уверялся, что я человек надежный, верный, взвешенный, что другими мужчинами я не интересуюсь и всегда готова помогать ему во всем, в чем требуется. От этого он все больше наглел и начинал вести себя по отношению ко мне все менее уважительно.

Я пыталась спасти наш брак, до пены изо рта споря в интернете с его врагами. Тогда, в начале десятых годов, многие люди слишком серьезно относились к интернет-срачам. Но для меня это стало вообще чем-то запредельным. Люди просто насмехались надо мною и писали злые (хоть часто справедливые) комментарии, а я чувствовала себя так, будто меня лупят, терзают, мучат, издеваются… В какой-то момент я написала торжественный стих о том, как меня лупят, терзают и мучат, и отказалась от ника «Овчарка», который использовала с 15 лет. Как ни странно, это не помогло.

Но, что самое смешное — теперь я понимаю, что мало какому человеку, оказавшемуся в схожей ситуации, повезло так, как мне. Представьте: вы — одна в клешнях супруга-нарцисса. Вы день за днем безнадежно теряете себя, погружаетесь в бездну убожества, тупости и маргинальности. Что думает о вас общество? В абсолютном большинстве случаев обществу на вас глубоко плевать. А у меня имелось достаточно большое сообщество людей, которые навязчиво следили за всеми перипетиями моей жизни; которые настойчиво, хоть и болезненно, клевали меня, не давая лечь, уснуть и замерзнуть насмерть.

Затем произошло нечто странное в реале. Я буквально на несколько недель сблизилась с очень специфическим человеком, посетителем лекций Даймона. Это был, так сказать, «хтонический сатанист-самоучка» из дальнего Подмосковья; завязавший опиатный наркоман; сотрудник морга, беззастенчиво использовавший в своих ритуалах служебное положение — а как именно, я говорить не буду. В общем, достаточно колоритный персонаж. Я не могла построить с ним настоящих отношений, то ли потому, что он был тяжело болен и умирал, то ли потому, что он сошел с ума (и выдумал, что умирает). Я до сих пор не знаю, какая из версий была правдой. Вроде бы в итоге он все-таки покинул этот мир. Но до конца я ни в чем не уверена: он был склонен к мистификациям.

Но — разрозненные романтические встречи с ним, состоявшиеся как до моего расставания с В., так и сразу после, являются для меня одними из самых сильных воспоминаний в жизни. Ни разу до этого в моей жизни не было случая, чтобы мужчина в прямом смысле вез меня из Москвы в Подмосковье, непрерывно держа за руку. Или вот такой случай… После очередного конфликта в Даймоне В. устроил бабскую истерику, что в последнее время было для него характерно. Топоча ножками и капризно хныкая, он безжалостно разрушал все связи и репутацию, над которыми я денно и нощно неустанно трудилась. Проекту вообще грозил крах.

И вот мы с моим новым любовником вместе, мне звонит В. и начинает что-то втирать в мой усталый мозг по поводу этого конфликта… Мол, оппонент не так относится к генералу Власову, как лично ему бы хотелось, а значит, оппонента в клубе быть не должно, и плевать, что он делает для клуба и чем важен… Тут любовник жестко забрал у меня трубку и прорычал, что В. должен успокоиться. Тот начал что-то возражать…

«Да, я знаю, кто такой генерал Власов. Нет, я не считаю, что это вообще имеет значение в данном случае», — рявкнул он таким тоном, что это навсегда врезалось мне в память. Я впервые услышала, что с В. кто-то может говорить, будто настоящий мощный мужик с расхлябанной бухой бабой.

Также важным фактором расставания послужила наша с В. поездка в его родной город в Волгоградскую область. Точнее, мы уже ехали туда на взводе, уже было ясно, что ничего хорошего нашим отношениям не светит, но… не пропадать же железнодорожным билетам. И вот там, в крошечном райцентре, я неожиданно увидела школьных друзей своего супруга — всех этих, по его версии, «жалких низменных обывателей». Я вдруг поняла, что они все добились в жизни гораздо большего, чем мой «мудрейший и успешнейший» возлюбленный. Должности, квартиры, машины… Увы, но вопрос «если ты такой умный, то почему ты такой бедный» все-таки меня догнал. Ну ок, я могла бы забить на этот вопрос, если бы за минувшие шесть лет В. создал бы нечто существенное в неоплачиваемой сфере… Но он ведь не создал. Кому, как ни мне, было это знать.

А еще до меня дошло, что он не хочет возвращаться на родину именно потому, что при визите, который затянется дольше чем на неделю, все эти друзья быстро поймут, чего он на самом деле стоит. Ему же было очень важно приехать раз в десятилетие, выставить себя «успешным москвичом», спустить в местных ресторанах какие-нибудь 20 тысяч, которые он тщательно копил все эти годы…

Мне было так противно, что я сбежала оттуда, сев на междугородний автобус, раньше, чем было положено по железнодорожным билетам.

Как это часто бывает, примерно за год до расставания, осознав, что мы больше не можем быть вместе, мы попытались отремонтировать свой гражданский брак, превратив его в не-гражданский. Мы расписались в ЗАГСе, и я даже взяла его фамилию. Но это не помогло… Уже через год нам пришлось разводиться. А вот фамилию я так и оставила. Чисто потому что у меня уже не было сил заниматься еще и всеми этими документами. Но я не хотела использовать эту фамилию по-настоящему, в том числе подписывать ею свои статьи в «Ленте.ру», поэтому я взяла себе журналистский псевдоним в виде фамилии никогда не виденного мною отца. Так я до сих пор и живу: в паспорте у меня фамилия покинутого второго мужа, на работе и в соцсетях — фамилия моего отца, а у детей — фамилия их отца… Впрочем, это я забегаю сильно вперед.

Глава 17. Первые метания и Дмитров на горизонте.

Я, честно говоря, вообще плохо помню, как и где жила после расставания с В. Может быть, сейчас я умею изложить все сухо и холодно, но непосредственно в моменте я испытывала дикий стресс. Собственно, свершилось то, чего я боялась уже не один год: мир рухнул, божество повержено… «Мерзкие враги» оказались правы.

Более чем правы! После развода В. повел себя просто анекдотически, потребовав от меня «алименты» — деньги, которые я якобы была должна выделять ему на съем квартиры, потому что обманула его и лишила уверенности в завтрашнем дне без каких-либо провокаций с его стороны. А получив отказ (кстати, не от меня, а от вышеописанного любовника, спасибо ему за заступничество), он… позвонил с таким же требованием моей маме. Ну естественно, та его тоже послала.

Сама я вроде бы сняла где-то квартиру, а потом со съемом возникли проблемы, и надо было переезжать… Но риэлтор вдруг сказала мне: «А вы вообще всю жизнь собираетесь арендовать? У вас же ничего нет… Надо уже думать о будущем. Что если оформить ипотеку? На Москву вас не хватит, но вот есть такой замечательный город Дмитров…».

Дмитров — это, можно сказать, по соседству с моей малой родиной. Дальше, чем хотелось бы, но все же географически близко. Я немножко поразмыслила… И согласилась.

Зарплатный банк «Ленты.ру» едва успел одобрить ипотеку, когда произошло еще одно знаменательное событие. На тот момент в стране все большее значение начинала обретать политика, и в «Ленте» также открылся какой-то особый «отдел спецкоров», довольно далеко отходивший от былых идеалов «полной нейтральности и равномерного отражения всех мнений». Неудивительно, что издание решил прихлопнуть Кремль, к тому времени уже уверенно разворачивавший и разминавший щупальца зарождавшегося авторитаризма.

Формально нам просто сменили главного редактора. Но на практике мы все (или почти все) подписали открытое письмо о неприемлемости таких действий и сложили на стол стопку заявлений об уходе. Я без каких-либо раздумий сделала то же самое. На политику мне плевать, но ведь эти люди были моими коллегами, мы много лет работали с ними бок о бок. Вот такое для меня важно. Кто-то из коллег попытался на ушко намекнуть мне, что ведь я только что впряглась в ипотеку, и точно ли стоит так необдуманно терять работу… Я возмутилась, как меня вообще могли заподозрить в способности смотреть на жизнь под таким мерзким меркантильным углом.

Далее я сменила пару-тройку менее значимых для меня журналистских работ, первое время мотаясь на электричке из Дмитрова в Москву и тратя на дорогу по шесть и более часов в день, а потом… Но тут уже опять начинается любовная история.

Глава 18. «Слипшиеся готы».

«Слипшиеся готы» — так я про себя (а может быть, и вслух) называла парочку, регулярно появлявшуюся на собраниях Даймона. Готы — из-за специфического стиля одежды, несколько более характерно-мрачного, нежели даже у остальных посетителей наших собраний. Слипшиеся — ну… потому что слипшиеся. Никто и никогда не видел их по отдельности, кажется, порой они не смущались даже отвлекаться от общих разговоров на объятия и поцелуи.

Обычно люди, столь сильно зацикленные друг на друге, мало общаются с окружающими, поэтому я не была особенно глубоко с ними знакома. Но каким-то образом получилось, что «гот-самец» по имени К. вскоре после моего расставания с В. сообщил мне, что они с его возлюбленной З. тоже расстались. Меня это несколько удивило, но… Я на тот момент тоже уже была совершенно свободна. Упомянутый роман с моим «спасителем из морга» так и не развился, а небольшая интрижка с другим сатанистом из дальнего Подмосковья (меня явно начинало туда тянуть) закончилась, не успев привести к чему-либо серьезному. Я здраво поразмыслила и решила, что с меня хватит круто заваренного оккультизма, то есть я впредь не готова строить отношения с человеком, режущим крыс на ритуалах и беседующим в ночи с голосами из собственной головы.

Итак, мы начали плотно общаться с К. Неожиданно я заметила, что он во многом похож на моего первого мужа Сашку. Длинные волосы, стиль «немытого металиста»… Ностальжи! Внутренне все тоже в большой степени совпадало как с Сашкой, так и со мной. К. тоже был сыном болезненно разведенных родителей, причем его мама тоже была приезжей, а папа — коренным москвичом… И кстати, папа занимался примерно тем же, чем мы, то есть кухонной философией, еще когда мы под стол пешком ходили. Оказалось, что он состоял (и состоит до сих пор!) в одном клубе с мужем одной нашей знакомой. Там забавная история, муж чуть ли не на двадцать лет старше жены, шестеро детей, одного из которых она приписывает вышеупомянутому Атону… В общем, мир тесен.

Ну так вот. С К., в отличие от Сашки, мы имели за плечами опыт Даймона. Нам было, о чем поговорить. Мы не были сильно старыми, но все же нам было уже не по 18. В общем, я оглянуться не успела, как мы начали совместную жизнь в квартире в Реутове. Эту квартиру по случаю прикупила мама К., и располагалась она в еще более адском муравейнике, нежели гетто моего детства в 1980-е. Но до работы отсюда было ближе, чем из Дмитрова…

Единственное, в чем мы с К. плохо согласовывались друг с другом, — это секс. Мне его объективно требовалось гораздо меньше, нежели ему. К счастью, мы оба совершенно спокойно относились к идее полигамных отношений. И достаточно быстро выяснилось, что лучшим вариантом секса на стороне для него является продолжение отношений с З. А потом стало ясно, что дело не только в сексе…

На момент нашего знакомства ребята, особенно З., активно искали себя и интересовались различными мистическими течениями. После развала Даймона З. обратила внимание на Касталию Атона и в целом на Телему. Через это она познакомилась со своими новыми партнерами, мужчиной и женщиной, с которыми начала жить втроем.

И вот так получилось, что, с одной стороны, в отношениях К. и З. виделась какая-то незаконченность. Честно говоря, я довольно быстро поняла, что К. в принципе фактически неспособен никого бросать. И это вообще-то говорит о его верности и ответственности больше, нежели популярная ныне склонность к серийной моногамии, где покинутого партнера раз и навсегда вычеркивают из жизни ради следующего. А с другой стороны… Честно говоря, новые партнеры З. обращались с нею не лучшим образом, что потихоньку начало возмущать даже меня (хотя, казалось бы, я-то кто такая).

А впрочем, нельзя отрицать, что опыт отношений с мужчиной из этой пары был для нее так же важен, как некогда для меня был важен опыт отношений с В. Тот был тоже из «великих оккультных учителей», к концу жизни неизменно оказывающихся под забором. Инициация, взросление, философское посвящение. Что ни делается, все к лучшему.

Но меня на тот момент интересовало уже другое… Лично я больше не хотела читать очередные умные книги, раскладывать свое видение мира по полочкам очередного подобия кабаллистического древа, подыскивать в различных культурах новые образы богов и пытаться достучаться до них в медитациях и ритуалах… Все это начало казаться мне холостой работой, не то чтобы бессмысленной, но…

Вот ты накручиваешь резинку, чтобы выпустить пистон из рогатки. Накручиваешь, накручиваешь, накручиваешь… А потом — еще накручиваешь. И снова. И опять. А, черт побери, зачем?! Так можно довести до того, что резинка лопнет. Ну или можно подойти к делу по-умному, чередуя накручивание с ослаблением. Но осмысленности это не прибавит. Вот все вышеперечисленное «самопознание» вдруг показалось мне таким накручиванием. А мне уже так хотелось пистона… Ну то есть это…

«Я хочу себе такого же, как ты, только маленького», — сказала я К. Он согласился.

Глава 19. Конец благородного семейства и новые ростки.

Раз уж тут зашла речь о продолжении рода, вспомним о моем кровном «однополом семействе». Оно за эти десять лет фактически подошло к своему финалу. Бабушка Ира, как я уже сказала, умерла в 2005 году. Тетя Люба, окончательно рассорившись с младшей дочерью, оказалась выселена на Высокое. Моя мама осталась жить в московской квартире вдвоем с племянницей Еленой, которая к тому моменту окончательно утвердилась в роли клинически ожиревшей и откровенно безумной старой девы.

Моя мама по-прежнему проводила большую часть жизни на работе, что и позволило ей продержаться в таком соседстве довольно долго. Однако щупальца безумия племянницы наконец дотянулись и до нее. На нее наорали, оскорбили, выставили на мороз.

Я рассказала об этом К. и вдруг он предложил мне то, до чего я сама никогда бы не додумалась. «А ведь твоя квартира в Дмитрове стоит пустая, — заявил он. — Это же твоя мама. Предложи ей пожить там». Я предложила, и она согласилась.

Только, как ни странно, мать в свои 60 лет упорно продолжала ездить из Дмитрова на работу в Москву. Я-то думала, что она быстро сдастся, найдет что-то поближе к дому или вообще уйдет на пенсию… Но я недооценила степень ее привязанности к столице и к «девочкам из бухгалтерии». Вопрос о том, чтобы хотя бы теперь, на старости лет, научиться жить как-то иначе, в ее понимании даже не стоял.

Тем временем моя беременность близилась к концу, омраченная лишь одним неприятным (но мистическим) моментом. Во время скрининга плода мне сообщили, что толщина воротникового пространства составляет 7,7 при норме до 1,6-1,7 миллиметров. Врачи сказали, что формально мне, конечно, стоит пройти генетический анализ в МОНИИАГ, но по факту надежды почти нет. 7,7 — это не 2 и даже не 4. Скорее всего, речь идет о тяжелейших нарушениях и аборте по медицинским показаниям.

Это известие едва ли не убило меня. «Я хотел бы пройти это вместо тебя, но я не могу», — растерянно прошептал К. Непьющая и некурящая, я нахлебалась чаю из имевшихся в запасе мухоморов, чтобы хоть как-то уравновесить свое психическое состояние. Ну а что? Беречь, как я поняла, все равно уже было некого.

И вот тут милая юная кошечка Наама, проживавшая с нами в Реутове, почему-то сочла нужным сожрать остатки этих грибов из чашки. Вскоре после этого ей стало плохо. Нет, не от грибов. Как сказал ветеринар, это была какая-то страшная неизлечимая инфекция. Врач настоятельно порекомендовал усыпление, но мы протупили… А когда кошка стала орать от боли, уже настала ночь. Мы находились в мрачном реутовском гетто, в квартале новостроек, где даже с продуктовыми магазинами были проблемы, не то что с круглосуточными ветеринарками. И машины у нас тогда не имелось…

«Я могу ей помочь», — сказал К., многозначительно глядя мне в глаза. Я оценивающе посмотрела на него… «Хорошо, — сказала я. — Только это должен сделать ты, я не могу. У меня в животе ребенок, я сейчас творю жизнь, а не смерть». Я нежно погладила бедолагу и попрощалась с нею, после чего К. удалился с нею в ванную. Потом мы в темноте закопали мокрое тельце в мерзлой земле на железнодорожных путях…

А наутро я поехала в МОНИИАГ. Мне сделали прокол, взяли на анализ околоплодную жидкость и констатировали… что ребенок в полном порядке. Это был нонсенс, мне даже через полгода после родов потом звонили из МОНИИАГа и уточняли для науки, как там поживает мой чудесный ребеночек. Нормально поживает… Спасибо Нааме.

Ну так вот. Выйдя в декрет и освободившись от необходимости ежедневно ездить в редакцию издания РБК, я призадумалась. Неожиданно я поняла, что квартира, в которой мы живем, располагается в чертовом околомосковском гетто. И принадлежит она свекрови, с которой я на тот момент и знакома-то толком не была. Ну и, честно говоря, взгляды на быт у нас с К. оказались довольно разными. Мне хотелось вылизывать углы в духе бабушки Иры, а он был склонен к высокохудожественному бардаку…

В общем, моему ребенку предстояло родиться примерно в таком же месте, как и мне. Мы с К. поговорили начистоту… И согласились, что если у нас есть возможность устроить свою жизнь удобнее и приятнее для всех, то не нам подчинять свои планы каким-то стереотипам. Я уехала рожать в Дмитров. К. вскоре переехал к З., к тому моменту счастливо избавившейся от своих прежних партнеров. Ну а реутовскую квартиру сдали в аренду прекрасной паре, талантливому телемитскому барду и его супруге. Это приятно, уступать свое семейное гнездышко с рукотворным домашним алтарем не кому-нибудь, а человеку, под чьи песни в тебе неистово фонтанирует духовность.

Правда, позднее барда посадили, но это уже совсем другая история.

Глава 20. Демиан.

Демьян — так мы, по предложению З., назвали моего сына. Отсюда веет и «Оменом», и Гессе… И даже клубом Даймон немного.

О боги, я и помыслить не могла, что хотя бы что-то в этом мире может быть настолько прекрасным! Я неожиданно осознала, что вся моя забота о В., все попытки сделать из него что-то толковое были проявлением этого волшебного инстинкта, который таким образом удавалось реализовать, может, процентов на десять от требуемого. Вдуматься: ты из ничего творишь реального живого человека. Что может быть более магическим? Причем речь не о какой-то психологической мути, ты ничего не выдумываешь и не воображаешь… Все происходит на таком грубом физическом уровне, что задохнуться от ужаса можно.

И одновременно я узнала еще кое-что новое. А именно — за МКАДом. Жизнь. Есть.

Я вообще впервые в жизни оказалась в квартире, по праву принадлежащей мне и только мне. И впервые находилась в городе, который можно окинуть взглядом, ощупать руками, со всеми перездороваться, изучить все значимые места… И констатировать: да, это мой дом. Никаких пятнадцати гребаных миллионов! Только шестьдесят тысяч человек, и древний городской вал с чуть менее древним памятником Ленину неподалеку. Запоздало сбылась мечта детства о жизни в тихом, вменяемом, правильном месте. Сбылась, когда я уже и думать о ней забыла.

Я с головой окунулась в воспитание сына, впервые в жизни чувствуя себя по-настоящему, до визга счастливой. Как я говорила знакомым — «Я думала, что мир дерьмо… А оказалось, что это Москва дерьмо, и что я имела полное право из нее уехать». Опять же, тут можно насочинять огромное количество психологических аналогий, мол, я до 28 лет жила в некоей воображаемой тюрьме, и лишь потом поняла, что меня в ней ничто не держит… Но когда все происходит в реале, такие аналогии уже не требуются.

Через девять месяцев после Демки родилась дочь З., названная Лилей в честь Лилит.

Не могу сказать, что все в нашей жизни было исключительно безоблачно. Даже когда самые простые люди в возрасте 20 лет женятся, обустраивают семейное гнездышко и начинают рожать детей, их притирание не обходится без эксцессов. Случались эксцессы и у нас. Иногда это были очень серьезные ссоры, но, к счастью, мы всегда умудрялись сохранить хотя бы на донышке адекватность и общий настрой на сотрудничество. Помнится, еще в самом начале наших отношений я своими руками составила свод правил, на которые следует опираться. Правила банальнейшие: взаимоуважение, сотрудничество вместо соперничества, и так далее. Но, по-моему, это очень помогло, задав общий здравый тон.

Причины многих наших конфликтов были банальны — насколько заботлив К. по отношению к детям, достаточно ли сил он уделяет своей сисадминской работе. В общем, все как обычно, только вместо одной жены тебя пилят две. Однако случались и специфические конфронтации…

Пожалуй, самая важная из них оказалась связана с моей подругой Олей. Да, эти отношения пережили расставание с В., и вот Оля во всей своей красе материализовалась в Дмитрове.

Как я уже говорила, отношение к сексу у этой девушки было весьма неравнодушным. Она периодически спала и с В., и К. тоже не обошел ее своим вниманием. Меня это не волновало, пока не оказалось, что она совершенно не намерена приостанавливать реализацию своих потребностей в связи с рождением моего сына. Передо мною же стоял чисто бытовой вопрос: маленький ребенок — это трудно. Это очень трудно. Это реально не то, что с легкостью можно совместить с наблюдением за сексом твоей подруги с твоим мужчиной на твоей собственной кухне.

При этом я не воспринимала и не собиралась воспринимать Олю так же, как и З. Потому что З. жила с К. и на тот момент уже носила под сердцем его ребенка. Мы вместе обсуждали кучу бытовых и финансовых вопросов. Естественно, я считала, что мы с З. существуем на равных. Но Оля… Извиняюсь, она-то тут при чем? А ее такой подход неожиданно обидел, и она начала высказываться в духе: «Я такая же его женщина, как и ты». WTF?

В общем, это был тот единственный раз, когда я всерьез подняла вопрос о расставании с К. Ему пришлось прямо-таки выпрашивать у меня прощение (хотя для меня, нацеленной на здравое равноправие, вообще не характерно доводить людей до такого). По итогу я затребовала, чтобы впредь я никогда не слышала от него об Оле. Ни о ее прошлом, ни о настоящем. «Я не могу запретить тебе общаться с нею, но ты должен помнить, что для меня такого человека не существует», — заявила я.

Так из моей жизни ушел последний человек, которого я знала аж со школы… На самом деле я полагаю, что эти отношения значили для меня нечто большее, чем просто женская дружба. Думаю, я видела в Оле, — феминистке, одиночке, карьеристке, — собственную мать. Поэтому мне долгое время было важно оставаться с нею рядом, спорить, ссориться, соперничать… Но не расставаться до конца. И вот после рождения Демки потребность в этих глупостях отпала.

Впрочем, мне еще предстояло «порешать вопросики», собственно, с матерью. Это было уже интересней.

Глава 21. Как меня чуть не сожрали.

Вы, возможно удивляетесь, — каким образом мы умудрялись развратничать и ссориться с К. и Олей в дмитровской квартире, где вроде бы уже пару лет как проживала моя мать. Так вот: мама поначалу выстраивала наше общение очень аккуратно. Все светлое время суток она оставалась на любимой работе, а нередко и ночи, и выходные старалась проводить в гостях у сестры на Высоком или у кого-то еще. Если она все же ночевала в Дмитрове, — то тихо, стеснительно, на кухонном диванчике…

Однако на поверку эта стеснительность оказывалась лишь предлогом для того, чтобы жестче захватывать территорию. У тебя вроде бы нет поводов ссориться с человеком, выгонять его, — но буквально повсюду ты видишь его вещи и буквально по всем вопросам он высказывает свое мнение. Особенно специфичным оказалось отношение мамы к К. Мне быстро стало понятно, почему она так и не ужилась ни с одним мужчиной… Она общалась с ним фразами типа: «Это что такое? Свет в ванне не горит! Это называется, мужик в доме?!». Оказалось, что она органически неспособна произнести нечто вроде: «Не мог бы ты, пожалуйста, заменить лампочку». Казалось, она чувствует себя униженной самим фактом существования мужского пола, и в любом акте общения старается авансом переплюнуть мужчину по степени унижения.

На самом деле со мною она общалась примерно так же. «Скромность», демонстративное стремление занимать как можно меньше места и как можно меньше контактировать сочетались с грубостью и полным непониманием таких новомодных нюансов, как личное пространство. Если я пыталась говорить с нею, используя термины современной психологии, она оскорблялась так, будто бы я пыталась посадить ее на галоперидол. «Ты за психа меня считаешь? Какое нарушение пространства? Что ты навыдумывала?».

В общем, если бы нам с К. пришло в голову жить с мамой втроем постоянно — полагаю, наши с ним отношения кончились бы уже через год. Формат «гостевого брака» помогал держаться дольше, но не думаю, что мы выдержали бы больше, чем пятилетку.

Но спасение пришло, откуда не ждали. Когда Демке исполнилось три года, я углядела некоторые проблемы в процессе его садовской адаптации. Я к тому моменту уже давно удаленно работала (об этом ниже), а он с двух лет посещал частный сад, уже второй по счету. И вот у нас неожиданно возникли некие трудно формулируемые сложности, заставившие меня обратиться к садовскому психологу. Она быстро раскусила, что проблема не в ребенке и даже не в нашем странном «тройственном союзе». Проблема… в маме.

К счастью, психолог трудилась на аутсорсе, поэтому у нас не возникло сложностей со сменой тематики общения. В течение последующего года мы с нею еженедельно проводили сеансы, на которых осторожно подводили меня к вышеозвученной мысли. Постепенно я сообразила, что главным монстром нашей кровной «семьи», кажется, была не Елена.

Нет, понятно, что Нина не строила сознательных планов уничтожения судеб сестры, племянниц и дочери. Скорее всего, она даже искренне хотела нам всем добра. Но в итоге оказалось, что приживалка, остро настроенная против мужского пола, навсегда лишила Любу надежды на новый брак. Она бочком-бочком, скромно-прескромно заняла такое место, которое исключало превращение этой локации в настоящий уютный дом. Она воспринимала квартиру и родственниц исключительно как фон для своей карьеры, как маловажный эмоционально-физический дренаж для своего избалованного эго. Это нанесло необратимые травмы всем, от бабушки до детей…

Поэтому я, собственно, терпеть не могу феминисток. Сами они, наверное, сказали бы, что мужчины занимают в семьях точно такое же место, как Нина… Но мне кажется, что мужчины (здоровые полноценные мужчины, в отличие от В., не испорченные теми же социально-историческими процессами, что и моя мать) дают домочадцам взамен нечто важное. А вот эти уродцы нового времени обоих полов — не дают.

Иными словами, ты не можешь говорить, что лист дерева равноценен гусенице-паразиту, потому что дерево тратит ресурсы и на то, и на другое. И нет, ты не можешь даже обязать гусеницу ежемесячно платить за постой какую-то фиксированную сумму и тем самым решить проблему. Речь о гораздо более тонком сотрудничестве, нежели простое «товар-деньги-товар». Лист встроен в сложную многоуровневую и многотысячелетнюю систему. Гусеница — не встроена.

Да, Елена, конечно, к своим сорока годам превратилась в совершенно больного, агрессивного, безнадежно испорченного человека. Но откуда росла ее агрессия? Чему она подсознательно пыталась сопротивляться, оставаясь глубоко внутри десятилетней девочкой, у которой отняли папу?

Впрочем, на тот момент, в конце десятых годов, это было уже неважно. Важно было то, что Елена таки набралась сил для того, чтобы выгнать Нину с насиженного места. И Нина нашла себе новую локацию, в которой сыграть роль тети Любы предстояло… мне.

К слову, настоящая тетя Люба, давным-давно сбежавшая на Высокое, к тому времени успела сойти с ума. Соседи сообщили ее дочерям о суровом приступе деменции. В итоге ее забрала к себе все та же Елена… И высоковская квартира освободилась.

У мамы тем временем тоже назревали серьезные сложности со здоровьем. Она же не только героически моталась каждый день за сто километров в Москву, но и курила, как паровоз. Никаких рекомендаций врачей она принципиально не слушала… В итоге только после операции на сердце, и то далеко не сразу, мне удалось убедить ее выйти на пенсию. И одновременно — спасибо работе с психологом! — я отправила ее жить на Высокое. Это была победа.

Пожалуй, я соглашусь, что простая моногамная семья вида «мужчина, женщина, дети» является наиболее удобным и приятным вариантом устройства человеческого общества. Но если плясать от того, что имелось в начале моего (и не только моего) жизненного пути… Вариант проживания без мамы и других родственниц, только с ребенком, с приезжающим папой, в нормальных (а не в тотально враждебных, как у родителей К.) отношениях со своим мужчиной и другой его женщиной, — выглядит большим шагом вперед. На самом деле интуитивно мы нащупали ту модель, которая считается правильной в исламских обществах, наработавших многовековой опыт обустройства полигамных семей. И да, кстати, насчет Востока…

Глава 22. Туркестанский экспресс.

Когда Демьяну было четыре месяца, я начала потихоньку привыкать к удаленной журналистской работе. Сначала это были разовые заказы и небольшие подработки на неполный день…

А потом один из бывших руководителей «Ленты.ру» предложил мне постоянную удаленную работу в центральноазиатском издании. Я ответила, что даже не очень представляю, где находится Центральная Азия. В последние годы в «Ленте» я специализировалась на российском криминале. Однако руководитель напомнил о ленточном принципе: любой сотрудник должен уметь при необходимости сделать абсолютно все. Отписать любую тему, подобрать фотки, сверстать, поговорить с источниками… Вопрос качества при мне не поднимался, но, по моим ощущениям, в такой экстренной ситуации «ленточник» мог сделать все не более чем на 20 процентов хуже коллег, которые занимались той же работой специализированно. Тех, кто не осилил бы такой уровень, в издании держать не стали бы.

Поэтому я впервые оставила Демку то ли с мамой, то ли с К., и поехала в Москву на деловую встречу. В итоге я оказалась принята на должность ночного редактора, с графиком с 22:00 до 02:00. Это как раз совпало с Демкиным полуторалетием — тем возрастом, когда, по российским законам, РБК прекратил платить мне декретные. По пути обратно из Москвы я включила в наушниках «Туркестанский экспресс» Сергея Калугина. Я почувствовала, что этот «разворот на Восток» не менее важен в моей жизни, чем переезд в Дмитров. И не ошиблась.

Полгода, вплоть до той весны, когда Демке исполнилось два, я успешно вписывалась в график. Я ложилась в два часа, просыпалась вместе с ребенком в девять-десять… Но весной солнце стало подниматься раньше, и мой сын взял пример с него. После нескольких ночей, на протяжении которых я спала по четыре-пять часов, я поняла, что надо что-то менять. Очередь в городской сад пока не подошла. Но моя зарплата была довольно высокой: ее половины хватало на оплату частного сада. Я перешла на дневной график работы и отправила Демку социализироваться. По счастью, он сам на тот момент уже с нетерпением рвался к ровесникам. С детской площадки утащить его было невозможно… Точно так же вышло и с садом: он ревел не утром, когда я уходила, а вечером, когда я забирала его от друзей.

В первом саду, исповедовавшем принципы Монтессори, я не очень прижилась. Скажу начистоту: мне оказались не особенно близки идеи беспредельного баловства, продвигаемые этой школой. Точнее, поначалу, в теории, эти идеи мне понравились. Но применять их на практике я не смогла. В реальности куда лучше работали простые советские принципы моей бабушки. Не кричи, не балуйся, будь умницей, веди себя хорошо… Ну вот извините.

Кроме того, в том садике полагали, будто бы мама должна жить на средства богатого мужа, позволяющие преспокойно оплачивать и недешевое пребывание в саду (стоившее полноценной зарплаты какой-нибудь кассирши), и все остальные нужды… Педагоги постоянно требовали присутствия матерей на лекциях, утренниках, мероприятиях, — и все в рабочее время.

Я перешла в другой частный садик… Там тоже имелись свои проблемы: хотя стоимость не отличалась от предыдущего заведения, этот сад негласно считался прибежищем дмитровской элиты со всеми вытекающими. Я была совершенно не нацелена на то, чтобы бесконечно соревноваться с другими родителями в понтах… Хотя отмечу, что именно в этом саду я нашла замечательного психолога, упомянутого в прошлой главе. Из-за одного только этого — оно того стоило.

Ну а там уже подошла очередь в городской сад, и я с облегчением перевела ребенка туда, куда его не надо было возить на машине. Ах да! Когда Демке был год, я научилась водить машину. Я поняла, что в райцентре не с самой лучшей сетью общественного транспорта это важнейший критерий качества жизни. Существует множество мест, куда автомобилист может попасть через 15 минут после того, как ему этого захотелось, а не-автомобилист будет долго вызванивать такси, согласное перевозить ребенка, или будет обречен выстраивать автобусный маршрут с пятью пересадками.

И да, на мой взгляд, повсеместное распространение частных автомобилей в начале XXI века решило ту проблему, которое некогда, во времена моей бабушки, погубило русскую деревню. Теперь, когда машина есть практически у каждой семьи, жизнь вдали от больших городов не обрекает человека на тяжелые транспортные трудности. Если ты не должен выстраивать всю свою жизнь вдоль доступных автобусных маршрутов, и не обязан подстраивать окончание любых вечерних мероприятий под последний рейс… То почему бы и не жить на свежем воздухе? А вдобавок подсобило мощное развитие интернета, благодаря которому и до пандемии коронавируса удаленная работа (а также учеба, врачебные осмотры и вообще все, что угодно) стали обыденностью. А уж после пандемии…

В своем первом центральноазиатском издании я проработала около трех лет. Я специализировалась на Кыргызстане и Туркменистане… По факту мне, как неопытной декретной матери, выдали две самые «ненужные» страны. Ясное дело, что больше всего издание интересовал Узбекистан. Важность Казахстана тоже трудно было оспорить. Таджикистан… Он уже не так важен, но его спихнули кому-то еще. А вот маленький и вечно революционный Кыргызстан и, тем более, авторитарный и совершенно безумный в плане культа личности Туркменистан… Они достались мне.

В какой-то момент у издания, которое до этого платило очень хорошо и позволило мне досрочно закрыть ипотеку, возникли объективные сложности с финансированием. Я, как и другие сотрудники, «все понимала», но через четыре месяца была вынуждена сообщить, что просто не могу позволить себе работать бесплатно. Я человек простой: у меня стоит вопрос не об истощении счетов в швейцарских банках, а банально о питании. Сразу скажу, что впоследствии издание таки решило свои проблемы, и сейчас у них все хорошо, чему я очень рада. Но это уже без меня…

Так вот, как только я начала искать новую работу, мне неожиданно поступило предложение из независимого туркменского СМИ, базирующегося в Европе. Мы успели познакомиться с его руководством за минувшие три года. И вот теперь… Мне предлагалось получать эксклюзивную информацию о жизни супер-закрытой страны в том виде, в каком она поступает от тайных анонимных источников до публикации! А эта страна меня за последние годы успела сильно заинтересовать — хотя бы тем, что ее возглавляли люди, подобные пресловутому В., только добившиеся в жизни гораздо большего успеха. Да и вообще, туркменский режим, можно сказать, являет собой гиперболизированную проблему Советского Союза, помноженную на проблему противоречий Запада и Востока. От таких предложений не отказываются!

Так я стала сотрудником туркменского СМИ, хотя ни разу в жизни не бывала в Туркменистане. И вряд ли уже побываю: думаю, мое имя успели внести во все возможные «черные списки».

Глава 23. Встреча с отцом.

Примерно в то же время, что описано выше, в первые два-четыре года жизни Демки, произошло нечто удивительное.

Как я уже говорила в начале повествования, я немножко общалась с бабушкой по отцу — а вот самого отца ни разу в жизни не видела. Моя прародительница жила в Москве и являла собой образец весьма позитивной старушки. После смерти своего мужа она съехалась с одним из членов их дружеской компании, также к тому времени овдовевшим. Я впервые в жизни увидела, как люди в возрасте за 80 умудряются как-то заново устраивать свой быт. Бабушка вечно что-то коллекционировала, писала какие-то записочки, восхищалась умом и образованностью своего нового сожителя, словно влюбленная девочка — отличником-одноклассником… Я бывала у нее в гостях, может быть, раз в пятилетку, но каждый раз уезжала с теплотой в груди.

И вот эта бабушка умерла. Ее дочь, а моя тетя, занимавшаяся похоронами, сообщила мне об этом. Меня пригласили на церемонию… И на этой церемонии я неожиданно встретилась с сыном покойной, приехавшим из города Плеса. То есть со своим отцом.

Честно говоря, меня эта встреча не впечатлила. Единственное, что я помню — он все время смущенно бормотал, что моя мама «была очень сильной женщиной». А главное — этот человек был едва ли не до степени смешения похож на отца К., с которым мы уже довольно плотно общались.

Оба они были москвичами того особого позднесоветского типажа, который так и не прижился в новой реальности. Оба выросли в той канувшей в Лету воландовско-кинематографичной Москве, которую даже я со скрипом готова признать нормальным, здоровым городом. Оба они отличались от В. лишь тем, что не ограничились высасыванием денег из любовниц, а решились на создание настоящей семьи и рождение детей…

И вот парадокс. Казалось бы, В. поступил умнее и честнее. Трезво осознавая, что не сможет обеспечивать свое потомство, он решил без этого потомства обойтись. А наши с К. отцы попытались продолжить род и потерпели эпик фейл, нанеся тем самым тяжелые травмы родившимся детям… Но почему-то на закате жизни, когда подводятся итоги, эти двое выглядят симпатичнее. Потому что они, как ни крути, дедушки, а он — никто… Этим людям очень идет роль дедушек.

Кою, впрочем, мой отец играть не стал (по крайней мере, применительно к этому браку — насколько я знаю, у него есть дети и внуки и от других). После тех похорон мы больше ни разу не виделись. Да и зачем? Лично мне вполне хватает отца К. как члена расширенного семейства.

К слову, с мамой К. мы тоже начали активно общаться. Тоже странно: я понимаю всю серьезность их супружеского конфликта, но также понимаю, что теперь, двадцать лет спустя, это больше не имеет значения. Я отлично могу поставить себя на место женщины, родившей двоих детей от человека, который после распада СССР не смог найти даже подобия нормальной работы и увлеченно устремился во всяческие финансовые пирамиды. Но честно говоря, я понимаю и его — этого несчастного романтика, который до сих пор вспоминает, как в двухлетнем возрасте заглядывал в старинное, чуть ли не XVIII века, разлапистое мутное зеркало в квартире своей семьи… Зеркало, которое вместе с той квартирой при разводе досталось жене (хотя да, конечно же, и детям…).

У К. имелся еще и отчим, в которого его мама была влюблена примерно как моя бабушка по отцу — в своего последнего супруга (опять совпадение!). Увы, но тот умер от скоротечной онкологии лет через пять после нашего знакомства. К. отчима, мягко говоря, не любил. А впрочем, я иногда вижу, как в общении с детьми К. проявляет жесткость и «мужиковатость», явно доставшиеся ему не от отца… И это, наверное, тоже хорошо.

Долгое время я считала, что мужчины, подобные нашим с К. отцам, были воспитаны советской системой и окончательно выбиты из колеи ее крушением. Однако стоит вспомнить такие образы, как Манилов, Обломов, в большой степени Пьер Безухов… Похоже, этот типаж русского человека зародился задолго до революции. И обратите внимание! В советской пропагандистской литературе революцию часто представляли как инструмент избавления от «обломовщины» и «маниловщины». Якобы именно распространение лентяев и мечтателей привело к тому, что страна больше не смогла существовать в старых рамках и потребовала обновления. Но в итоге и «обновленное» государство через каких-то 70 лет пришло к своему финалу, имея этот типаж граждан едва ли не в качестве основного.

Планируя избавиться от лентяев и слабаков, советские идеологи, напротив, возвели в ранг положительных героев зайца из «Ну погоди!» и Шурика из комедий Гайдая. То есть, если говорить начистоту, — там ценились и приветствовались совершенно евнухские, беспомощные образы. Видимо, только они и виделись безопасными для авторитарного государства.

Глава 24. Чего-то не хватает?

Итак, у меня есть маленькая уютная квартира в маленьком уютном городке, любимый до умопомрачения сын, интересная и перспективная работа, не требующая выхода из дома… Есть мужчина, регулярно приезжающий для той дозы супружеского общения, какую я могу вынести. Есть З., есть свекровь и свекр, — как бы странно ни связанные со мною с точки зрения среднего обывателя, а все-таки приятные мне и ценимые мною люди. Чего еще желать?

И вроде бы я была счастлива больше, чем когда-либо в своей жизни, и полагала, что желать чего-то еще было бы кощунством. Но… Все-таки меня упорно к чему-то тянуло.

Во-первых, опыт рождения Демки оказался самым прекрасным, что я когда-либо переживала в своей жизни. Согласитесь, странно испробовать нечто один раз, прийти в восторг и… никогда больше этого не испытать?

Во-вторых, я сама в детстве была одиноким ребенком, и мне казалось, что это очень печальное и неприятное начало жизни. Да что там… Оно как бы немного неправильное. Будто бы твои родители что-то попробовали, но у них толком не получилось. И ты растерянно бродишь по планете, как результат неудачного опыта. Так я это ощущала. Да, у Демки имелась Лилька, но, чем дальше, тем яснее я понимала, что настоящих братьев и сестер все-таки порождает совместная жизнь. Если они живут отдельно, то это так… нечто вроде двоюродных. Да, до визгу весело, когда приезжают в гости, но все-таки тут нет принципиального отличия от отношений с «просто друзьями».

Но какой может быть второй ребенок, если… Я живу в однокомнатной квартире. Это раз. Я работаю неофициально, без договора. Это два. Ну и это… У нас в отношениях с мужчиной все довольно странно, не так ли? Это три.

Пока суд да дело, я сублимировала свое желание в животных. Единственным зверем, который поселился в моем доме раньше Демки, был кот Темнота (взятый взамен волшебной кошечки Наамы, которую я считаю спасительницей своей беременности). После этого я, тайно мечтая о детях, успела завести и красноухую черепаху, и аквариум с рыбами, и пару попугаев… Долго промучавшись в сомнениях, пошла на ва-банк и подобрала на улице собаку. Это внезапно оказалось очень правильным решением: благодаря Найде я познакомилась с собачниками во дворе и еще прочнее, чем раньше, интегрировалась в добродушный дмитровский социум.

А потом мне исполнилось 35, и меня переклинило… Скажем так, «тикающие часики» просто зашкалили. Я решительно ответила на три вышеперечисленных вопроса. Во-первых, жилищный вопрос я решу потом. Ближе к сорока. Когда тебе сорок, тебе совсем не сложно решать жилищные вопросы… А вот с деторождением уже могут возникнуть проблемы. Так что давайте будем в каждый момент времени делать то, что логично делать именно сейчас.

Во-вторых, опыт с Демкой показал, что работа из дома с младенцем на руках — совершенно реальный расклад. Более того: я жалела, что протупила первые четыре месяца жизни Демки, потому что на самом-то деле именно тогда младенцы в основном спят. Самое время для работы! Потом, ближе к году, — да, становится сложнее. Но там ведь уже и до сада недалеко.

Ну и наконец, для решения всех возможных вопросов в «странных» отношениях у меня имелся замечательный инструмент под названием язык. Мне предстояло спросить К. и З., что они думают по поводу такого плана… Если бы у них нашлись какие-то возражения — да, это была бы проблема. Но… Возражений не нашлось.

«Первый день последней менструации?», — спрашивали меня гинекологи на протяжении девяти месяцев. «14 мая 2021 года», — дежурно отвечала я.

Любопытно, что во время первой беременности я категорически желала именно сына. Я сразу сказала К., что хочу «такого же, как он, только маленького». Честно говоря, мысль о том, что может родиться дочь, тогда просто меня пугала. Я еще не остыла после страшного детства в «бабской общаге». Я не знала, что буду делать, если своими же руками… хм… не руками… В общем, если рожу себе еще одну новую родственницу. Брр. Но, к счастью, обошлось.

Ну так вот… А за пять лет жизни Демки, за пять лет своего материнства, включавшие в себя упомянутую работу с психологом, — что-то во мне очень поменялось. Я уже не только была вполне готова к рождению девочки. Более того! Я едва ли не сознательно хотела ее! Как бы сформулировать… Мужчина — это все-таки мужчина. Это нечто изначально иное. А рожая девочку, ты как бы реально производишь на свет точно такое же существо, как и ты сама! Ну разве не чудо? Если есть в жизни что-то чудеснее рождения сына, то это только рождение дочери.

Глава 25. Прощай, мама.

Правда, моя собственная мать так не считала. Я понимаю, что слишком много внимания уделяю ей в этих записках… Но увы, из песни слов не выкинешь. Всю юность я была занята тем, что убеждала себя и окружающих в том, что ни «проблемы матери», ни собственно самой матери для меня как бы не существует. Я искала корни своей личности в Сатане и богине Кали, в славянском язычестве и мирах Толкиена, в трудах множества философов и в мифах множества религий и народов… Где угодно, только не в том низменном психологическом перегное, в каком они, собственно, и залегали. Теперь же я придерживаюсь мнения, что, не порывшись в перегное, ты никогда не взмоешь в небо.

Так вот… Моя мама была просто шокирована моей второй беременностью. Тому было много причин, но главную из них она высказала соседке на Высоком (а та позднее в приступе откровенности слила мне).

«Я не понимаю, — жаловалась она. — Чего она хочет? Ну хорошо, она родила одного ребенка, чтобы почувствовать себя женщиной. Это хорошо, я это понимаю. Но зачем ей второй? Тем более теперь, когда она уже прошла через все трудности, когда она знает, на что себя обрекает? Может быть, она хочет чего-то добиться от этого мужчины, но ведь теперь уже точно стало ясно, что никаких денег и имущества ей от него не видать. Так зачем же, зачем?».

Естественная для меня мысль о том, что сам по себе ребенок может являться счастьем, целью, смыслом жизни, — просто не могла прийти в голову этой даме. «Почувствовать себя женщиной», — задумчиво протянула я. Теперь я знала, ради чего лично меня родили на свет.

Сама мама к тому времени лишилась смысла собственной жизни: работы. Причем работы не в том смысле, в каком ее воспринимаю я. Речь для нее не шла о том, чтобы делать что-то интересное, полезное, важное. Ее привлекал сам по себе офисный быт, возможность вечной мышиной возни в уютном бабском коллективе. С некоторыми из своих возлюбленных «девочек» она была знакома дольше, чем многие женщины живут со своими мужьями. И конечно же, они были много ближе ей, нежели я или кто-то еще.

И вот теперь она этого лишилась… Увы, но «девочек» с собой на пенсию не заберешь — грустная истина об этом типе отношений. Все, что от них остается в старости — это лайки в «Одноклассниках». Замену офисным радостям мама так и не нашла. Ее просто перестало интересовать вообще что-либо… Кроме сигарет. Несмотря на перенесенную операцию на сердце, она выкуривала по две пачки в день, возможно, вспоминая те времена, когда они с «девочками» нежно щебетали в курилке. Какое-то время я пыталась этому противодействовать, рассказывала о скандинавской ходьбе, предлагала что-нибудь почитать или вступить в какой-то клуб… Но вскоре я была вынуждена констатировать, что тут уж ничего не поделаешь и остается только ждать.

Типичный мой приезд на Высокое в последние месяцы выглядел так. Я паркую машину, мы с Демьяном поднимаемся на четвертый этаж… Мать сидит на кухне и курит, вполглаза глядя в телесериал на экране мобильника. Ее не интересовало, что происходит в этих сериалах, она не могла бы назвать имен героев и подробностей сюжета, но ей было важно, чтобы там «что-то болтало». Я пытаюсь поздороваться, рассказать что-то о деталях своей поездки. Она даже не ведет в мою сторону глазами. Так ведут себя обиженные люди, но она ни на что не обижалась. Просто ей реально было все равно…

Наконец обижалась уже я. «Мама, — ругалась я. — Я провела за рулем сто километров, я хочу с тобой пообщаться. Ты можешь оторваться от сериала? И зачем ты куришь в помещении? Ты видишь, что тут беременная дочь и пятилетний внук! Сколько раз я просила…».

В ответ она едва ли не выпускала струю дыма мне в лицо и пожимала плечами. Она полагала, что «я странная и всегда вела себя странно». Никто и никогда не убедил бы ее, что в этой ситуации (как и в любой другой) я могу выглядеть правой, а она — неправой.

Было бы логично оставлять ей Демку на какое-то время. Ну, как обычно оставляют детей с бабушками. Однако я старалась от этого воздерживаться. Нет, она всегда соглашалась и даже по-своему любила внука. Но… Я прекрасно понимала, что, вернувшись через пару дней, обнаружу ребенка прокуренным, с нечищенными зубами, бесконтрольно уткнувшимся в мультфильмы.

Единственное что… Как-то раз мы приехали на Высокое довольно надолго и взяли с собой из Дмитрова всех: и собаку Найду, и кота Темноту... А когда мы уезжали, мама неожиданно грубо рявкнула: «Ну ладно, оставляй своего кота! Я же вижу, что ты этого хочешь!».

Честное слово, мне даже близко ничего подобного не приходило в голову, в чем я и попыталась ее убедить. Но она никак не убеждалась. И тут до меня дошло… Я поняла, что в маме, кажется, все-таки проснулась тяга к чему-то теплому и живому, но выразить это она может только вот таким специфическим образом. Так что Темнота остался с нею и жил на Высоком до самой ее смерти. Ох уж она его и раскормила! Кажется, она половину пенсии тратила на кошачий корм, а вторую половину — на сигареты. Когда я пишу эти строки, это животное, поселившееся со мною и К. еще в Реутове, а потом прожившее около года на Высоком, вальяжно развалилось рядом с ноутбуком и периодически задевает лапами клавиатуру…

Глава 26. Место смерти изменить нельзя.

Как я уже говорила, в мамином свидетельстве о смерти в графах «Место рождения» и «Место смерти» значится один и тот же населенный пункт — словно в насмешку над ее стремлением вырваться в вожделенную Москву. Вот как это случилось…

Я всегда отключала звук телефона на ночь. Утром 18 ноября 2021 года я, проснувшись, обнаружила пару неотвеченных вызовов от мамы. Это было очень необычно. Я позвонила ей и… Благополучно дозвонилась. Она сказала, что чувствует себя плохо, но не будет вызывать скорую, потому что уже ждет сегодня участкового врача из фельдшерско-акушерского пункта. Переубеждать ее было бесполезно… А затем она перестала отвечать на звонки. Я поняла, что должна буду ехать на Высокое, и отвезла Демку в садик на машине. Потом позвонила К. и попросила вечером забрать ребенка.

В какой-то момент со мною на связь вышла соседка, сообщившая, что все в порядке: она видела того самого врача, выходившего из подъезда. «Если он не стал вызывать скорую и ушел, значит, там ничего серьезного», — рассудила соседка. Я согласилась с нею. Но я не успела даже завести машину, как она перезвонила. Ей удалось связаться с врачом, и он сказал, что ушел не потому, что пациентка чувствовала себя хорошо, а потому, что ему не открыли дверь.

«Я ищу мужиков, мы вскрываем дверь?», — спросила соседка. «Да», — ответила я и отправилась на Высокое. Соседка перезвонила, когда мне оставалось проехать 17 километров из ста. Я, собственно, уже все поняла, но собеседница все равно попросила меня на всякий случай припарковаться на обочине. Когда я это сделала, она сообщила мне очевидное.

Потом я доехала до места. Мама в халате сидела в комнате на диване перед включенным телевизором. Памятуя, что нахожусь на пятом месяце беременности и опасаясь стресса, я взглянула только на тело и бегло отвела глаза от лица.

Мы целый день возились с той самой соседкой, с еще одной соседкой, с расторопным ритуальным агентом, который, по всем законам жанра, очутился на месте намного раньше полиции и скорой помощи… Врачи и участковый прибыли на констатацию лишь через несколько часов. Тело увезли в морг поздно вечером и, как подсказывала логика, мне требовалось переночевать на Высоком. Поразмыслив, я оставила везде включенным свет. А посреди ночи случился прикол: как раз в момент моего краткого пробуждения и похода в туалет в квартире выбило пробки.

Казалось бы, если всех предыдущих часов, проведенных наедине с черным котом в квартире покойницы, было недостаточно, чтобы обосраться — то вот теперь время точно пришло. Но… Я успокоила себя, подумав: если «там» что-то и есть, и если маме вдруг на какой-то срок дадут «оттуда» отпуск… То я буду последним человеком, которого она решится навестить. Она отправится к своим подружкам, или, может быть, к сестре и племянницам… А я… Я-то ей зачем? Я легла обратно в постель и сладко уснула.

Потом была поездка в морг, выход на контакт со старшей двоюродной сестрой Светланой… Демка на несколько дней остался то ли у К. и З., то ли у бабушки с папиной стороны. Через три дня состоялся торжественный рейс в крематорий, располагавшийся на окраине Москвы. Меня сопровождал папа К. В гробу лежала женщина в красивом платье, в которой я не признала свою маму. Я никогда не видела ее в платье, она всегда носила брюки. Единственное, что меня зацепило — это растрескавшиеся губы покойной. С тех пор, когда у меня трескаются губы, мне всегда слегка неприятно.

Урну забрала Светлана, и (спасибо ей!) где-то полгода держала ее у себя в квартире. Потом мы подзахоронили ее в могилу бабушки Иры на сельском кладбище близ Высокого. В той же оградке расположены могилы деда Семена и бабушки Ольги (его сестры). Еще чуть позже сестра Елена поставила в оградке памятник Нине за шестьдесят с чем-то тысяч. После того, как моя мама уехала от своей несчастной племянницы, та наконец нашла себе какую-то работу, а тратить деньги ей, бездетной и незамужней, было особо некуда.

Как я понимаю, Елена рассчитывала, что мы со Светланой не сможем быстро вернуть ей по двадцать с чем-то тысяч, и она получит право годами обливать нас презрением и самоутверждаться за наш счет. Но случилось чудо: мне подвернулась подработка, за которую заплатили ровно столько, сколько надо было отдать Елене. Так что долг был отдан практически сразу, и мои отношения с кровными родственниками счастливо и мирно завершились.

Глава 27. Юленька.

Примерно в середине беременности К. неожиданно сам предложил, «если родится мальчик, назвать его Лешей, а если девочка, то Юлей». Насколько я знаю, имя Леша ему всегда нравилось и он хотел, чтобы его самого так назвали. Достигнув совершеннолетия, он сменил свое паспортное имя на другое — но не на Алексея, а на красиво-славянское. Ну так вот… А Юлей, кажется, звали его первую юношескую любовь. Точно не уверена.

Но ведь, кроме того, Юлей звали мою первую лучшую подругу. А еще я успела намучиться с Демьяном, объясняя на детских площадках, что он «Дёма, а не Дима и не Тёма, и Демьян, а не Демид и не Дементий». Я уж молчу про красиво-славянское отчество, касательно которого мне регулярно приходится давать пояснения в поликлиниках и других учреждениях, но это уже другая история.

Так вот, я рассудила, что в случае с девочкой вполне достаточно дать ей имя, по поводу которого ей самой можно будет сказать: «Это имя нравится папе». И точка! Никаких больше демонов, Оменов и Абраксасов.

Правда, двоюродная сестра Светлана настойчиво предлагала назвать девочку в честь моей мамы Ниной. Ну-ну, замечательная идея. Я же ее просто обожала.

В общем, Юлька родилась 25 февраля 2022 года. Беременность длилась долго, я уже вся извелась… 24 февраля, в знаменательный первый день войны с Украиной и смены исторических эпох, я ходила на платное УЗИ и донимала врача просьбами предсказать хоть что-то. Та заявила, что сама я не рожу и в понедельник надо будет возвращаться в роддом (где я уже успела полежать и где остались мои вещи) и требовать стимуляцию.

А в ночь на 25-е, то есть на пятницу, я почувствовала нечто, подозрительно напоминавшее схватки. Я встала с постели и задумчиво села за компьютер. Звонить К. и просить срочно приехать к Демке? Но ему ехать два часа. А вдруг я ошибаюсь? Он отпросится с работы, сядет в электричку… Нет, надо еще поразмыслить.

Пока суд да дело, я написала пару туркменских статей, которые были присланы мне в качестве задания на утро. Я закончила работу в 5 часов и решила, что позвонить К. все-таки стоит. Он выехал, но к 8 часам я поняла, что, похоже, не дождусь. Демку забрала соседка, одна из завсегдатаев нашей собачьей площадки. Я вызвала скорую и отбыла в роддом с мигалкой, под вой сирены и ругань медиков. Сотрудники скорой помощи вообще не любят, когда у них в машине рожают. Потом, принимая душ перед родблоком, я попыталась объяснить акушерке, что это какая-то ошибка. Мол, врач УЗИ сказала же, что я сама не рожу, нужна будет стимуляция. В понедельник, да.

«Ноги скрести!», — ответила акушерка. «Что?», — удивилась я. Она уточнила: «Ноги скрести! Что ты стоишь, ноги в стороны расставила! Кафель внизу! Сейчас ребенок головой вниз выпадет!». И, что самое интересное — мне кажется, она не шутила и не преувеличивала.

Официальное время рождения Юли — 10:15.

Свекровь говорила, что мне очень трудно будет справиться со вторым ребенком. Как бы пытаясь вступиться за свою ровесницу и чем-то социально близкую женщину, она уверяла, что теперь-то я пойму, как сильно мама поддержала меня с Демьяном. Теперь-то я оценю, как здорово, когда тебе хотя бы ночами и по выходным кто-то помогает.

Но… Нет же! Начнем с того, что мама действительно помогала мне ночами, и объективно это поступок, достойный благодарности. Но именно из-за отсутствия полноценных ночных кормлений с Демьяном я так и не смогла толком наладить грудное вскармливание. А с Юлей, бесконечно сосавшей грудь всю ночь, все замечательно получилось. Из этого следует множество других моментов — начиная с более полноценной связи с ребенком и кончая бутылочным кариесом, который поразил Демьяна и которого Юля счастливо избежала.

Ну и в целом — действительно, оказалось, что за ребенком гораздо удобнее ухаживать одной, самостоятельно все решая, избегая проблемы «двух хозяек на одной кухне». Я не знаю, может быть, у женщин, у которых мать полноценно отыгрывает женскую роль, ситуация выглядит иначе. Но со мною-то на кухне, ко всему прочему, соперничала не хозяйка, а случайно закинутая туда карьеристка! Я вот, честно говоря, считаю, что при совместной жизни с мужем довольно сложно приспособиться вести хозяйство — надо за ним все убирать, переставлять. Но я могу допустить, что это искупает любовь и сексуальное удовлетворение. А вот когда роль «мужа» играет пожилая женщина, к которой ты не испытываешь никаких теплых чувств… Брр.

Бедная тетя Люба.

Глава 28. Брат и сестра.

Я, честно говоря, изначально настраивалась на худшее. Попробуйте задать в интернете поисковый запрос про отношения сиблингов! Сразу увидите миллион статей и тредов про ревность и ненависть. Так что я готовила себя к тому, что Дема без восторга воспримет появление сестры. Ну что ж, надо будет с этим справляться…

Однако внезапно получилось так, что Демка искренне обожает сестренку.

Нет, конечно, есть и сложности. Я их вижу, хотя внешняя сторона нашей жизни состоит исключительно из радостно визжащей Юльки и едва ли не облизывающего ее брата.

Я понимаю, что сыну во многом пришлось рановато повзрослеть. Самостоятельные прогулки, походы в магазин, присмотр за сестрой во время моих прогулок с собакой… Может, что-то из этого несколько смело для шести лет. И с другой стороны — в чем-то я пыталась «компенсировать ущерб» и чрезмерно избаловала сына. Недавно воспитательница сказала, что никому в группе родители не помогают одеваться так сильно, как Демьяну. То есть он, конечно, может полностью сам одеться, если меня нет рядом. Но если я есть… Он будет ждать, пока я натяну ему ботиночек, выверну с изнанки свитер… А мне что, жалко? Если я знаю, что вечером только благодаря его дежурству у детской кроватки я смогу спокойно принять душ?

Что поделать. В целом он растет очень умным и уравновешенным мальчиком. Я надеюсь, что мы справимся со всеми сложностями, если в будущем они будут возникать.

Сравнительно недавно индивидуальный характер начал проявляться и у Юльки. К году она показала себя, как очень бойкая, упорная и самостоятельная девочка. В отличие от Демки и Лильки, она в одиночку, когда подошел срок по режиму, укладывается на бочок и засыпает в детской кроватке. Будучи оцарапана котом, она не сидит и не плачет, а яростно гоняется за ним на четвереньках по всей квартире, стремясь в отместку надавать по ушам.

Жилищный вопрос также близится к решению. Я унаследовала квартиру на Высоком и пока что пустила туда жить свекра, который как раз потерял последнюю жилплощадь в своих вечных попытках основать какие-то «бизнесы». Когда Юлька слегка подрастет, мы как-то все это оптимизируем. Мне хотелось бы жить в частном доме… И определенная схема на этот счет уже есть… Но стоп, мемуары — это про прошлое, а не про будущее.

Глава 29. И снова: кто я?

Несмотря на то, что в период воспитания детей и освоения социального ландшафта Дмитрова я невероятно близко подошла к образу «простой обывательницы», — не думаю, что я смогла пересечь эту границу. Причем я не пытаюсь представить это своим достоинством или заслугой. Напротив: теперь я считаю так называемых «обывателей» — простых и здоровых женщин и мужчин — одним из самых прекрасных творений природы. Пусть в отдельности каждый из них далеко не всегда представляет большой интерес… Но в реальности именно они — самые настоящие, живые боги, звезды, цветы, или как там еще называют «каждого человека» сатанисты, телемиты, либералы и прочие адепты индивидуалистских философий.

Дело в чем? Какой-нибудь Кроули ловит прозрение и сообщает, что «каждый мужчина и каждая женщина — звезда». Очень мудрое наблюдение, но надо быть истинно великим философом или писателем, чтобы правильно понять слово каждый, чтобы реально увидеть тонкие и сложные личности там, где их ухитрялись наблюдать Пушкин и Достоевский. А большинства последователей великих учителей хватает лишь на то, чтобы добавить в текст прозрения пару-тройку слов. «Каждый мужчина и женщина из нашей секты». «Каждый мужчина и женщина из правильного подразделения нашей расколовшейся секты». «Каждый мужчина и женщина, доказавшие свою верность лидеру секты и выполняющие все его распоряжения». Ну и так далее.

Сектанты представляют себя в осаде, видят в окружающем их человечестве врагов или идиотов, а чаще то и другое сразу. Но все ведь совсем не так! Вот, например, существуют деревья в лесу, или птицы, поющие на этих деревьях, или насекомые, ползающие в лесной подстилке, или звери, бродящие где-то в чаще… Чем более «обыкновенен» каждый из этих элементов, чем более типичные для себя действия он совершает, — тем лучше. За редким исключением.

Вот таковы эти «простые люди», эти «жалкие обыватели»… А так называемые «нитакие» люди, увы, чаще всего представляют собой не редкие исключения, вписывающиеся в экосистему каким-то особенным индивидуальным способом. Нет, в абсолютном большинстве случаев они играют такую же роль, как пластиковая бутылка на земле. Ну или как целая гора бутылок, сигаретных пачек, презервативов и оберток от фастфуда… Человеческий мусор, как и обычный, почему-то имеет тенденцию притягивать себе подобное.

Так вот! Хотела бы лично я, чтобы меня признавали «нитакой», чтобы меня выделяли из числа обывателей? На самом деле нет. Уже очень давно нет. Однако же я понимаю, что, с учетом всех деталей моей биографии, иное вряд ли возможно. Ну что ж… Считайте меня, что ли, обрезанной пластиковой бутылкой, куда насыпали земли и посадили цветок. Такое ведь тоже бывает.

Как можно догадаться, в последние несколько лет у меня было маловато времени на то, чтобы думать о высоком. На самом деле я просто запуталась и видела свою жизнь как совершенно фрагментарное повествование, где прабабушка Пелагея непонятно как связана с сатанистом В., а полигамный брак — с журналистикой. То ли дело в 14 лет, когда, начиная новый бумажный дневник, можешь на каких-нибудь полутора страничках подробно изложить всю свою предшествующую биографию, взгляды на жизнь и будущие планы!

Но теперь, как следует потрудившись над этими без малого пятьюдесятью страницами, я вижу, что моя жизнь — это все же в большой степени цельное повествование.

Вообще в последнее время я ощущаю, что многолетний физиологичный опыт деторождения подошел к концу, и теперь можно вернуться к процессам, контролируемым головным, а не спинным мозгом. Я вновь стала много читать… Вот недавно нашла у себя на полке книжку того самого Атона, и с удовлетворением окунулась в мир образов, метафор и мистических аналогий, некогда бывший для меня родным. На самом деле приятно и полезно читать такое, когда уже вышла из тусовочного пространства, когда можешь воспринимать автора трезво и отстраненно, не задумываясь, с кем из знакомых он спал и чем обидел твоего супруга. Хотя, с другой стороны, если читать, изначально видя в авторе идеализированного красавца и умника, — наверное, тоже большой пользы не будет…

В общем, получается, что это лучший вариант: сперва изучить все как есть, во всех неприглядных бытовых подробностях… А потом уехать куда подальше и пересобрать мозг заново.

Ты вряд ли почувствуешь себя Нюит — единственной богиней-матерью, представлявшейся людям не землей, а небом, — если прослушаешь лекцию про нее на заседании философского клуба. Театрализованный ритуал или занятие йогой с непременной «позой собаки», может быть, и поможет, — но не сильно. С другой стороны, ты вряд ли ощутишь себя Нюит, тупо выскочив замуж за кого попало и нарожав хоть бы даже и с десяток детей. Так, разве что поймаешь однажды на службе в христианской церкви отдельные интересные эманации. А что ты еще можешь поймать, если сроду не слышала ни о каких египетских богинях и вообще знаешь о Египте не больше, чем способен дать голливудский фильм «Мумия»?

Но вот если изначально ты подробно ознакомилась с Нюит «через голову», до поры тщательно скрестив ноги, «чтобы ребеночек не выпал»… А потом дошла до того, чтобы позволить ребеночку явиться на свет… Вот это уже да, это уже дело. Ну впрочем, возможна и обратная последовательность. Это тоже интересный типаж женщин, рано родивших и отбывших свои тайные медитации у детских кроваток, а годам к сорока, уже имея за спиной взрослое потомство, пустившихся во все интеллектуальные тяжкие. Люблю таких.

Жизнь — зверски интересная штука, и она может доставлять перманентное удовольствие, если воспринимать ее не как примитивный наркотик, от которого ждешь сенсорного наслаждения, а как приключенческое кино, в котором позитивные эмоции сопряжены с увлекательными событиями и развитием сюжета.

Глава 30. Трудности с названием.

Сейчас я уже не могу точно сказать, к какой формальной философской школе себя приписываю. Безусловно, за последние годы я стала куда терпимее относиться к христианству и исламу, которые за века своего существования успели накопить в себе массу «неконвенционального», от гоэтии до Бердяева.

Но мое сознание слишком расширено для того, чтобы всерьез соотнести свой путь с одной из религий, предполагающих себя «единственно верными». Просто потому, что я объективно знаю: они не единственные.

В какой-то момент я увлеклась буддизмом, но опять же… Я могу с увлечением читать соответствующие трактаты, могу признавать полезными какие-то умозаключения и практики, но я все-таки всегда помню о существовании других систем — то есть нахожусь снаружи, а не внутри буддизма.

Теория сатанизма, боюсь, проработана слишком слабо для того, чтобы служить опорой взрослому человеку. Я не уверена, что возможно, как пытался мой второй супруг, дополнить эту теорию новыми смыслами и превратить ее из простого выражения подросткового протеста во что-то равноценное по глубине не то что христианству, а даже той же Телеме. Если уж на то пошло, проще видеть в сатанизме одну из многочисленных христианских ересей. Ведь он основан на библейской мифологии и на сопротивлении Иегове…

При этом я не могу забыть о множестве полезных навыков, обретаемых на сатанинском пути. Один из этих навыков — умение цинично и безапелляционно отрекаться от вскормившей тебя системы, когда чувствуешь, что тому пришло время... Это путь многих из наших старых знакомых: падший ангел, идя по пути последовательного сомнения и отрицания, рано или поздно становится «падшим ангелом в квадрате». Нет, он не «устает от сатанизма» и не идет искать себя в каких-то новых движениях. Такое тоже бывает, но это другое. То, о чем говорю я, оставляет на месте человека нечто вроде черной дыры. Он уже ничего такого не ищет, он все нашел… И схлопнулся. Социально и психологически это может сказываться по-разному. Кому-то это приносит несчастье, кому-то — счастье.

С другой стороны, достаточно большое количество людей, некогда общавшихся с В. или противоборствовавших ему, сейчас продолжают называть себя сатанистами и не парятся. Для них это в большой степени выражение цинизма, нечто вроде веры в Летающего макаронного монстра. К их числу, пожалуй, можно отнести и К. Когда мы с ним и З. обсуждали этот вопрос, он сказал: «Тщательно подыскивая название, ты привлекаешь внимание санитаров».

А что касается Телемы… Неплохая система, сторонники которой создали в кругах московских сумасшедших куда более солидную культуру, нежели сатанисты. З., хотя продолжает определять себя как сатанистку, в последние годы много контактирует с телемитами. Лекции и собрания, встречи и знакомства, издание книг и совместные ритуалы… И все это — не в формате пьяных междусобойчиков, как было у нас с В., а на вполне себе высоком организационном уровне. И не только организационном, если вы понимаете, о чем я. З. эти люди помогли пройти немало ступеней развития.

Имейся лично у меня потребность все еще вращаться в такой среде, — я бы непременно сопровождала бы З. во всех этих походах. Но у меня этой потребности уже нет, и вообще я хочу поскорее переселиться из райцентра куда-нибудь в глухой лес. Стану нелюдимой деревенской ведьмой, буду варить зелья из мышей и лягушек… Ммм…

Так вот: если не хочешь тусоваться с телемитами, то и вопрос самоопределения как телемитки можно не ставить.

Так что и говорить о язычестве и множестве других школ, с которыми у меня даже в юности имелось меньше связей, чем с Телемой? Там тоже на первом месте стоит общение с единомышленниками, а я не имею никакого желания заводить новые оккультно-мировоззренческие контакты.

В общем, этот вопрос можно считать… Хотела написать «открытым», но это означало бы, что я хочу его «закрыть». Жажду найти «свою» систему, как-то себя назвать, к кому-то присоединиться. Но такого как раз нет. Мне этого не надо. Нормально живу, смотрю «кино». И при желании могу описать это в каких угодно терминах — сатанинских, христианских, буддистских, телемитских... Более того! В каком-то смысле именно «открытость вопроса» для меня сейчас наиболее важна. Хорошее слово «открытость», не так ли? Так и веет свежим космическим ветерком.

Слова вообще не важны. Так я считаю. Да, именно я: журналист и поэт, всю сознательную жизнь проводящая именно в мире слов, привыкшая ими играть и на них опираться.

Словами невозможно объяснить то нечто, что, безусловно, складывается из всех наших чувств, поступков и решений. Кто-то называет это нечто Богом, кто-то — богами, кто-то — архетипами… Кто-то подходит к делу с вульгарным материализмом и, когда нечто явно «чрезмерно значимое» невозможно не замечать, приписывает это тайному или явному замыслу каких-то политических или социальных групп. Но мне кажется, это все — примерно как попытки записать компьютерный код древнеегипетскими иероглифами. Отличная разминка для мозгов, но не более того. Главное — это жить жизнь, а уж объяснение приложится.