Маленькие мемуары

1. Очерки бурсы.

Попытка записать то, что было очень давно и теперь вспоминается с трудом. А скоро, наверное, и вовсе забудется…

Да, для временной идентификации, школа – это 70-е годы. От 1970-го до 1980-го.

Рисование

Мой друг, помню, рисовать не умел совсем. Ну вилы просто. А этот на уроке — классе в пятом что ли? забыл — говорит: "Рисуйте перспективу". Дорога вдаль и дома, типа.

Ну, Серега нарисовал, как дошкольники рисуют, две линии, сходящиеся к верху в качестве дороги, по краю домики "одно окошко с трубой", а в начале листа пионеры идут...

Пионеры мало того, что были изображены в стиле раннего Пикассо — палка, палка, огуречик, так еще и у них зубы так крупно, от души, типа – смайл!

Ну, чертежник ходил там вдоль рядов, обдавая молодежь перегаром, отлакированным одеколоном "Шипр", пока до Сереги не дошел. Тот на рисовании на последней парте сидел от греха.

Чертежник — он худой такой был, как указка, лицо топором... Как увидел Серегино творчество, так дышать забыл. И видно было, что он смотрит в альбом и не верит своим глазам. И протереть их хочет, но борется с порывом. Замер на несколько секунд, а потом как переломится пополам к парте, как колун в полено, чтобы получше рассмотреть.

А Серега, придурок, еще сидит и нервно так, но невинно улыбается. Тот голову повернул не разгибаясь, а тут вплотную Серегин фейс с выражением гордо-стеснительным, типа: "смог я!"...

Еще через пару секунд изонец наш с чувствами своими определился, набрал воздуху побольше, да как заорет: "Воооооон!!!".

А Серега — он неплохой был ученик, хорошист. Он непривычный, чтобы его из класса на пинках выносили. Да и рисунком он в целом довольный был, так что не сразу рекомендации учителя последовал. Поэтому тот еще некоторое время вопил "Воооооооон!!!", старательно набирая воздух между воплями, ногами топал и порывался выкинуть Серегу собственноручно. Или даже собственноножно.

Но мамка серегина, Катерина, Серегу не ругала. Ага. А что поделаешь, если таланта нет?

Про лупы

История с лупами произошла не в нашем классе. Мы, в целом, ничего еще были на фоне остальных. Но на два года более старшие ребята из восьмого класса были отморозками где-то на треть и выносили мозг учителям вполне регулярно.

Учителя были очень разные и отношение школоты к ним тоже сильно различалось. Чаще всего по делу. Но химичку (по совместительству биологичку) не любили все. Особенно после того, как пацаны застукали ее на рынке, продающей собранные учениками лекарственные травы и растения.

Тогда сбор трав и тому подобной хни был нормой заданий школьникам и мы собирали березовые почки и мать-и-мачеху весной, липовый цвет летом, цветы пижмы и тысячелистник, еще что-то, что я уже забыл. А! Еще ягоды! Но таскать в школу чернику или землянику дураков не было точно. И все за оценки. Половину стакана сушеных березовых почек за одну пятерку. Мне никогда не хватало терпения собрать даже четверть стакана, но кое-кто из ребят умудрялся принести стакана три-четыре.

Под эти сборы была подведена соответствующая политическая платформа, так же как под сбор макулатуры и металлолома. И вот училка продает на рынке результаты усилий всей школы. Ясно, что таких любить не будут, хоть в 70-х годах, хоть в каких.

В один несчастливый день биологичка рассказывала восьмому классу ботанику, что-то про части растений и ей вдруг вздемнулось для более тонкого разглядывания свежесорванных мелких цветков раздать ученикам закупленные недавно лупы…

Просто раздать, не под роспись.

Натурально, в конце занятия она где-то трети луп недосчиталась, поскольку собрать их у каждого лично не додумалась, а когда все желавшие сдать девайс выложили его на учительский стол, метаться было поздно.

Химичка устроила истерику с угрозами в адрес делавших невинные лица отморозков, в ходе которой неосторожно ляпнула: «Вы у меня за лупы поплатите!»

И все.

Новое малоприличное прозвище ей было обеспечено железно. Тем паче, что оно неплохо коррелировало с общим негативным отношением.

Пионерская правда…

(Стыд и слава. Как я был героем.)

На самом деле – это смешная история.

Наша школа была через забор от кладбища и через забор от лесничества. Может поэтому мы были довольно сильно (но исключительно невольно) вовлечены во всякую около-лесоохранную деятельность.

У дома лесничества было с полгектара земли, на которой выращивали маленькие елочки и сосенки для посадок. В качестве практических занятий на пришкольном участке мы ходили их полоть. Деревца в это время были всего пару ладоней от земли. В теплое же время нас гоняли в лес собирать в кучи валежник, где он мог спокойно сгнить, а не провоцировать лесные пожары. Ну, это нам нравилось, поскольку обычно было весной: душистый лес, первоцветы, девочки … весело, короче.

Ранней же весной все поголовно делали скворечники (синичники и проч.) и тащили их в школу. Лесники потом развешивали домики сообразно нуждам птиц. Мы находили муравейники, зачем-то отмечали их на схеме и огораживали валежинами, вроде как от лесных животных.

Летом и весной собирали и сушили травы: пижму (в каких-то диких количествах, так как надо было собрать с картофельный мешок соцветий), тысячелистник, мать-и-мачеху, черта в ступе и загадочный девясил. Собирали березовые почки и липовый цвет… Осенью – желуди, хоть их и было очень мало. На это все был оброк у нашей учительницы химии и биологии. За это ставили пятерки и не пятерки, а совсем наоборот. Бурная деятельность, короче, на благо родной отчизны и школы.

Однажды в школе поднялась суматоха. Учителя нервно что-то обсуждали, химичка бегала с выпученными глазами. Оказалось, что наша школа заняла первое место в соревновании в рамках общесоюзного движения «Зеленый патруль». Среди каких территорий это было первое место я уже не помню, но факт тот, что в школу послезавтра приезжали корреспонденты газеты, чтобы написать статью о славной дружине «Зеленого патруля».

Само собой, никакого «Зеленого патруля», кроме как в отчетах химички перед вышестоящими организациями, в школе отродясь не было. Так что намечалась катастрофа.

Химичка пришла в наш седьмой класс, сломленный начавшимися новыми предметами, и сказала: мне нужны добровольцы. Ты, ты, ты и ты. Будете «Зеленый патруль». Вот вам методичка про организацию Патруля, учите. Из добровольцев помню только Федю, артистичного пацана и вечного приколиста. Я был избран за успехи на ниве стенгазет. Поскольку до завтра красочная стенгазета должна висеть как штык.

Федю поставили командиром Патруля. Остальным тоже раздали какие-то должности, типа, главный по муравейникам, освободили от занятий на пару дней и бросили на создание туфты. Остальной многочисленный отряд бойцов остался виртуальным.

Кроме газеты о славных делах нашего героического отряда, которую я разрисовывал в сугубо зеленых тонах прямо посреди освобожденного от иных дел кабинета химии, и для которой все остальные, высовывая языки от усердия, писали от руки «заметки», выдумывались и рисовались какие-то эмблемы на рукав и шились зеленые пилотки. И сочинялось, что можно было бы поведать корреспондентам.

К приезду корреспондентов мы настолько вымотались, что встретили их в полуобморочном состоянии. Помню только, что нас фотографировали на фоне стенгазеты и брали интервью у каждого. Мы что-то мямлили, пока не отмучились. Но иного от нас, судя по реакции корреспондентов, и не ожидали.

Через неделю вышла газета со статьей о славных ребятах и девчонках, берегущих лес от всего подряд. Фотографию дали общую, но про каждого рассказали отдельно, какие замечательные дела он, якобы, совершил.

А еще потом было какое-то торжественное собрание во дворце пионеров, где мы получали Вымпел и Переходящее Красное Знамя Победителей…

Где-то через год я нашел у мамы в бумагах номер газеты со статьей и выбросил ее от греха. Было ужасно стыдно.

Федя и ядро

В восьмом классе я чуть не убил своего хорошего приятеля Федю. Сколько мы с ним и с Михой песен фединого сочинения на стихи детских писателей перепели – жжють. Как щас помню (на мотивы Айболита и «Бременских музыкантов»):

У них болят-то животы-ы-ыыы!

Им доктор нужен – помоги!!!

Трэш и угар, короче.

Наш физрук Ляпкин-Тяпкин по хорошей теплой весенней погоде вывел нас на футбольное поле толкать ядро. Ядро, если кто не знает, это такая увесистая чугунная круглая штука, которую толкают от плеча с некоторого разворота. Ядро тяжелое и далеко его не кинешь. Девчонки в это время метали диск – он и полегче будет и вообще вероятность вывихнуть себе что-то ценное из опорно-двигательного аппарата поменьше.

Когда очередь дошла до меня, я на всякий случай попросил пацанов отойти от края дорожки, примерно вдоль которой мы и метали ядро. Так как стояли все чуть подальше самого дальнего падения ядра, то отошли неохотно, перемыв по ходу кости моему самомнению. Впрочем, никто моего лидерства в физической силе не оспаривал, так что смутные опасения у ребят были. Отошли все, кроме Феди, которому как раз в этот день попала шлея под хвост.

Поймите, мы это ядро в первый раз держали в руках. Физрук один раз продемонстрировал маневр, дал народу разок попробовать, как оно толкается и скомандовал сдавать норматив (как это и было в 100% случаев, включая нормы ГТО и соревнования районного масштаба). Так что аккуратно прицелиться в дорожку, да еще с развороту, шансов было исчезающе мало.

Толкнул я ядро со всей молодецкой дури и оно - внезапно - долетело до Феди на уровне лица…

То ли он случайно отвернул физиономию, то ли успел немного среагировать, но ядро попало ему в щеку изрядно вскользь. Очки полетели в одну сторону, ядро почти не изменило смертельную траекторию, Федя упал в другую, Ляпкин охарактеризовал ситуацию неразборчиво, но нецензурно, я впал в ступор…

Федя, поднятый одноклассниками и явно живой, ощупал лицо, но, судя по всему, особенного ущерба не обнаружил, кроме красной от удара щеки и отсутствия очков.

Но лети ядро сантиметров на 5 правее…

Кажется, мне этот сюжет долго потом снился.

2. Страшная история про кладбище.

Наша школа была на кладбище. Ну, не совсем уж на кладбище — просто через забор. Пришкольный участок отделял от кладбища заборчик из штакетника, а футбольное поле простиралось дальше. Кладбище было старое и все помещалось внутри ограды дореволюционных времен – кирпичной, с коваными решетками. Только со стороны школы такой ограды не было.

Школа-восьмилетка размещалась в небольшом одноэтажном здании, несколько эклектичном, ввиду сочетания советских времен утилитарного строения из силикатного кирпича и монументальной постройки из потемневшего красного кирпича в лице бывшей церковно-приходской школы. В церковно-приходской части размещались спортзал (видимо, бывший класс), мастерские, где мы увлеченно стругали буратин, комната для младших классов, буфет и брутальный туалет типа дыра в полу. Остальное – в советской части школы. Рядом со школой было еще небольшое двухэтажное здание с кирпичным низом и деревянным верхом – бывший дом батюшки, а в наше время – библиотека и сельсовет.

(Если еще добавить, что фельдшерский пункт помещался в доме какого-то дореволюционного крепкого мужика – то картинка конца 70-х годов получится во весь рост.)

Поэтому с покойниками мы были запанибрата, а звук похоронного оркестра регулярно возникал посреди уроков. По кладбищу было любопытно гулять и рассматривать старые могильные камни. Девчонки временами подхватывали какое-то идиотское увлечение и таскали цветы на могилу какого-то незнакомого безвременно усопшего мальчика, так трогательно выглядевшего на портрете.

Посреди кладбища мрачно разрушалась церковь с колокольней и покосившимся крестом. В прежние колхозные времена в ней был склад удобрений и, видимо поэтому, сохранились монументальные железные ржавые, но очень крепкие еще ворота.

В церковь хода не было.

Но хотелось — ужжжасно! Да и истории про нее какие-то страшные бытовали, подогреваемые старенькой смотрительницей кладбища. Т.е. не ею самой, конечно, а ее классическим обликом согбенной и злой старой ведьмы.

Когда мы учились в шестом классе кто-то из ценителей искусства, видимо, полазил в церкви и для этого разбил заколоченный досками небольшой пролом в стене церкви. Кто и зачем сделал исходный пролом сквозь метровой толщины стену рядом с окном, пусть и закрытым двойной кованой решеткой, осталось нам навсегда неизвестным. Тут же в церковь организовались стихийные экскурсии пацанов. Внутри ничего интересного не осталось: догнивающие останки иконостаса, алтарная решетка и почти облезшие фрески на стенах. В полу рядом с проломом в стене был еще один довольно большой и загадочный, явно искусственного происхождения, пролом. А там, в яме — таинственные подземные ходы. Т.е. несколько выложенных кирпичом дыр в жуткую неизвестность размером с полметра на ¾ метра.

Без подготовки лезть туда было никак невозможно. Да и с подготовкой – боязно.

Однако через некоторое время разнеслись слухи о том, что старшие пацаны уже лазили по «подземелью» и плотины рухнули.

Дело несколько усугублялись тем, что стояла зима, новогодние каникулы. Одеваться нужно было потеплее, а лазить по ходам и так получалось тесновато. Мы сделали пару вылазок в церковь и осмотрели ходы на пару метров во все стороны и решились. Фонарики кое у кого были, но весьма ненадежные и батареек хватало ненадолго, поэтому взяли свечи и поползли.

Да. Поползли, поскольку только так и можно было передвигаться в «подземном ходе».

Кстати, развернуться внутри хода и поползти назад было практически невозможно. Может только если кто самый субтильный. Не. Это я зря. Можно было, конечно. Но очень не быстро! Так что возникновение паники было чревато.

Это все порождало большую проблему: кому ползти впереди и кому ползти сзади? Ага. Поясняю – сзади всех ползти особенно страшно. Потому как кроме темной неизвестности и древних покойников там – никого. Ну а спереди должен быть какой-нибудь вменяемый пацан, чтобы не заполз сдуру туда, откуда мы все хором не выберемся.

Оказалось, что ходов не так уж много и все они в несколько уровней выходят в какие-то узкие – боком пройти, но высокие – метра может три – коридоры. Лазить было довольно тяжело и однообразно. Но само передвижение в них без гарантии быстро выбраться назад, с гаснущими в передних лапах свечками и судорожными попытками в какой-то дикой позе чиркнуть спичками и зажечь их снова, с испуганными охами, порождающими волну гусиной кожи и ужаса, проползающую быстро, как сороконожка от кончиков ушей до копчика, ожидающего уже коварного укуса Тварей Тьмы – все это обеспечило трясущиеся поджилки и бурю адреналина в крови после выползания на свет.

Зима. Темнеет рано. Поэтому мы не сразу поняли, что уже вылезли назад, в ставшую совершенно потусторонней из-за темноты ночи и света полной луны сквозь зарешеченные окна церковь. Но, наконец, все закончилось и все выкатились через пролом наружу, на кладбище. Оно после «подземелий» казалось нам даже милым, хотя на взгляд со стороны, наверное, все было готово к съемкам классического фильма ужасов.

Пока мы все судорожно делились первыми впечатлениями, я обнаружил, что коленки штанов и локти куртки все в известке. Мать убьет, как Федор Жучку!

Пав в снег на колени я пополз по сугробам, тщательно елозя коленками, потом попытался сделать то же самое с локтями, хоть было и не очень удобно. Отвлек меня от этого процесса дробный короткий топот пацанов, шуганувшихся чего-то, и теперь оцепенело вглядывающихся куда-то за меня.

Кровь застыла у меня в жилах.

Пацаны смотрели мне за спину разинув рты, как Дарин, впервые заглянувший в воды Келед-Зарама. Оглянуться я не посмел, но смог разжать зубы:

— В-ввы чего это?

— Толстый? – неуверенно спросил Леший.

— Ну.

— У тебя все в порядке?

Отлегло.

— А чего я, ваще? Вы-то чего шуганулись, гады? Напугали меня до смерти!

— А-а-а! Да ты на коленях к ближайшей могиле попёр! А потом вообще на карачках и перекосило тебя, как упыря!

— Да я штаны вытирал. И локти.

— …

— М-дя. Прикольно получилось.

— Жалко, кирпичи под снегом. – буркнул Седой.

Набежавшее невидимое облако пригасило сияние луны и мы поспешили к воротам кладбища.

Церковь мы потом всю облазили, конечно, от подвала, на поверку оказавшегося системой отопления, до купола. Но тот заключительный аккорд вошел в анналы пацанской повести временных лет. Сказ о том, как Толстый, после визита в Церковь, ночью по кладбищу полз к могиле. Подонок.

3. Избнакурнож или Место для оргий.

(Хроники позывов к устройству гнезда.)

Потребность в месте для оргий мы испытали очень рано. В сущности, еще в детском садике потребность в отдельном домике ощущалась очень остро. Но из тех домиков, которые я отчетливо помню, первой назову Снежную пещеру.

В ту зиму нам было лет по 9-10. Поле с глубокими осушительными канавами, в которых летом мы подрывали шампанские бутылки с карбидом, замело снегом так, что канав стало не видно. Но четверых пацанов это совершенно не отпугнуло от блуждания мимо дорог и тропок и они перлись «напрямки». Почему путь в 300 метров по сугробам по девственной диагонали квадрата из дорог и дорожек называется «напрямки» я теперь не припомню. Но какая-то логика в этом была. Наверное.

Когда Солик провалился в снег по грудь, мы все очень обрадовались и немедленно провалились тоже. Но после нескольких минут жизнерадостного проваливания с разбега задумались, что можно ведь целиком зарыться под наст! Сначала каждый стал рыть личные апартаменты и у нас получились уютные пещерки, где можно было сидеть, лежать и спокойно вылезать обратно. Но Санек случайно пробил ход к Серому и тогда мы прорыли ходы между всеми «комнатами» — получилась Снежная пещера. Ходы были узкие, только пролезть лежа. А в самой большой пещерке помещались мы все. При этом в ней становилось даже тепло.

Отдельные части пещеры получили свои имена, которых я уже не помню, но имена были соответствующие, типа: Солянка и т.д. Если б в те времена была книжка про хоббитов, мы бы наверняка стали хоббитами. Но наше первенство в ролевых играх во Фродо и его друзей теперь не докажешь…

В пещеру мы ходили играть несколько дней, возвращаясь домой в состоянии «сухая только резинка у трусов», после чего неизвестные нам придурки разрушили ее.

C тех пор зимой канавы ни разу не переметало, а потом они подзаросли и обмельчали.

Или мы выросли.

Следующей стадией была землянка.

Не, это я зря. Следующей стадией было Гнездо.

Лет в 11 мы еще не доросли до человеческого использования инструментов, так что все делали какими-то подручными железяками, предназначенными совсем для других дел, но зато оказавшимися под рукой в нужный момент. И гвозди собирали среди всякого железного хлама, поэтому они всегда оказывались самых разных размеров. Очередным летом мы решили построить дом на деревьях. Видимо на эту мысль нас натолкнула доска, прибитая к двум соснам на высоте 5-6 метров и старые засечки, ведущие туда. Все, что нам удалось сделать – треугольную площадку между тремя соснами, застеленную досками и ограждение к ней. И дощечки на сосну, типа трапа. Причем самый большой гвоздь – на 200 мм – так и не удалось забить до конца и Леший до сих пор может показать шрам на руке, оставленный им. Тем не менее, Гнездо все лето оставалось нашим местом сбора. А вот дальше, дальше была землянка.

Лет в 12-13 мы уже настолько выросли, что могли осуществить самостоятельный проект – вырыть землянку. Что меня поражает теперь, мы не соблазнились какой-нибудь уже отрытой ямой, а вырыли собственную. Зато место выбрали сами, на небольшой полянке у малохоженной лесной дороги. Рытья впятером получилось на неделю, но яму приблизительно 2 на 2.5 метра (может даже больше, потому как нам там было очень свободно) и полтора метра глубиной мы вырыли. Что характерно, если б нас заставили проделать подобную работу родители, мы посчитали бы такое геноцидом. А так – бешеной собаке семь верст не крюк.

Далее землянку перекрыли в два слоя сосновыми бревешками – сухостоя было полно, да и носить легче, застелили папоротником и засыпали сверху отрытой землей. Внутри лапник. На стены нас не хватило. Может потому, что в землянке оказалось невозможным разжечь костер. В смысле разжечь-то можно, но сразу после этого надо вылезать, потому как - дым, и либо мы, либо костер. И холодно в ней было даже летом, так что без костра – никак. Пришлось признать, что проект провалился, и оргии в этом месте устраивать никак невозможно. Но землянку мы замаскировали, как белорусские партизаны (включая крышку на вход), так что можно было пройти рядом и не заметить. Потому хранили там всякие Нужные Вещи, например газеты и умыкнутую со склада химудобрений селитру.

Через год нас приютил небольшой сарайчик на окраине заброшенной и полностью ликвидированной деревни Буреломки по соседству. Сарайчик мы залатали путем заколачивания дыр и окна, застелили крышу взятым для временного употребления рубероидом, починили дверь, приколотив новые петли, обустроили все внутри. Печка в лице железной бочки с трубой там уже была. Сарайчик был не виден ниоткуда, поскольку стоял в молодом ельнике необыкновенной густоты размером метров 40х30. В одном месте сквозь него вела извилистая тропка и можно было пройти без травм, но более нигде. Т.е. елки стояли с частотой 10 штук на квадратный метр и пролезть сквозь переплетение колючих, частью засохших ветвей было просто нереально. Как это все возникло в природе – мне тоже неведомо. Или забыл уже.

В деревне раньше жила бабушка Санька. Еще в первом классе мы на велосипедах ездили к ней в гости через лес, как две Красные шапочки мужеска рода: маленький деревенский домик, киот, мерный тик-так ходиков, керогаз на скамье, въевшийся запашок керосина и огромная стопка свежеиспеченных намасленных блинов на столе. Ах!...

В этом сарайчике мы перезимовали. Т.е. ходили в него всю зиму. У этого сарайчика мы первый раз выпиливали топор из чурбака.

Оффтопно. Дрова мы пилили плохонькой двуручной пилой, которую почему-то никто из нас не решался наточить – типо, для этого квалификация нужна. Санек стал колоть сосновые чурбаки и начал прямо с самого тонкого. Умная Маша. Он же оказался и самым суковатым, как не трудно догадаться. Санек был самым мелким и быстро сдался, т.е. забил топор в пенек и отвалил. Солик неожиданно продолжил дело с забивания топора дальше. Солик – он упорный… В конце концов мощный я отнял пенек с забитым по обух топором и … довел дело до конца – то есть заколотил его другой чуркой по самую «шляпку». Так как колотить дальше было невозможно, ввиду проникновения топора в пень чуть более чем полностью, мы попытались вытащить топор обратно. Но – вотще. Топорище не настолько крепко держалось в топоре, чтобы это удалось. Чурбак оказался слишком длинным (ввиду лени и качества пилы) и держал крепко. Плюнув на понты мы с Лешим распилили проклятую чурку двуручкой возле топора и извлекли драгоценный инструмент, без которого уже начали замерзать. Что было особенно обидно при обилии дров.

В этом сарайчике неграмотные химически поцы отравились медным купоросом. Дело было без меня. В сарайчик из развалин деревни мы принесли медную или латунную сильно позеленевшую кастрюлю литров на пять. Использовали ее как емкость под всякую пищевую мелочь, которую можно закрыть от всяких лесных зверюшек. В один прекрасный день пацанам вздремнулось сварить суп. Кроме этой кастрюли ничего не было, поэтому ее тщательно сполоснули и поставили на огонь. Может, конечно, и качество готовки у Санька было не на высоте, но траванулись Санек, Змей и Пончик конкретно. Не только по дороге, но и дома еще долго жаловались белому другу на горькую судьбину. А что с них взять? Двоечники все, как один.

Через несколько месяцев сарайчик поразило одержание: в него стали наведываться какие-то уроды и пакостить там, а потом и вовсе сожгли. Что больше всего удивило, перегущенный ельник остался практически невредим, при том, что сарайчик было даже трудно обходить кругом из-за еловых веток.

Вершиной нашего стремления к месту культурного досуга была Изба. Ее мы построили лет в 15-16. К тому времени нашим рабочим топором можно было бриться (за что отвечал Леший), а двуручка чуть ли не пилила сама (тут постарался я). Так что в самой чаще леса, опять же в довольно густом ельнике, куда не залезают даже грибники, мы соорудили из бревен в полтора обхвата Избу на куриных ногах (насчет ног мы преувеличивали, конечно). Бревна даже обтесали. И проложили мхом, которого надрали и насушили заранее. Углы мы зарубили очень приблизительно, но «каб не глина, да не мох, так бы плотник сдох». В процессе чуть не убили Солика.

Помнится, это было третье бревно в стене. Тридцатисантиметровое сырое бревно длиной метра 3 штука тяжелая, так что мы его закатывали по покатям: прислоненным к стене метровым дубинкам. С одной стороны я, с другой Леший, а посередине - Солик. Почти у самого верха бревно вывернулось из рук у Лешего и я его тоже не удержал. Так как мы были с краев, то ловко отскочили в стороны и еще в воздухе вспомнили про бедного Солика. Бревно гулко скатилось вниз и дальше, дальше, дальше… так что Седой, шедший к нам из лесу, еле успел подпрыгнуть.

Солик же исчез.

На несколько мгновений у меня мелькнула мысль, что его раскатало в блин и/или намотало на бревно. Мы встретились глазами с Лешим. Полагаю, что на моем благородном лице отразилась та же крайняя степень изумления, которую демонстрировало лицо Лешего, с разинутым ртом и выпученными глазами.

В этот момент из-под покатей послышалось кряхтение, а потом с трудом вылез Солик с торчащими дыбом курчавыми волосами.

Мы все до сих пор уверены, что он туда переместился методом нуль-транспортировки простым усилием воли. Иначе этот фокус провернуть невозможно, поскольку под прислоненными к стене дубинами оставалось треугольное пространство максимальной высотой всего 70 см.

Несмотря на некоторую изощренность в зарубании углов «в лапу», строители мы были аховые. И, скажем, окно сразу выкладывали короткими бревнами, вместо того, чтобы выпилить его потом по месту. С окном связан еще один, в нынешних терминах, мем.

«Саньк, лестницу лови».

Санек стоял в почти выложенном доверху окне и укладывал мох на верхние бревна.

— Лесенку дайте. – наконец попросил он.

Он-то имел ввиду короткую лестничку, чуть длиннее полтора метра, по которой он влез на окно и которую кто-то забрал. Но на противоположной стене как раз напротив окна Пончик тоже укладывал мох на бревно. И у него тоже была лестница. Только гораздо длиннее. И ее очень удобно было оттолкнуть к противоположной стене.

— Лови, Саньк. – дружелюбно сказал Пончик.

Попал он точно в окно. Санек, огребя в лоб одной из перекладин, выпал из окна в елки молча, как ростовая мишень.

Когда Санек с красным пятном на лбу появился в дверном проеме, все лежали на полу и рыдали от смеха. Санек кротко дождался, когда отсмеется Пончик и вежливо, почти без мата, объяснил Пончику, что он думает о его умственных способностях.

Изба получилась знатная, с двускатной крышей. Мы с Седым притащили от совхозного тока кусок прямоугольной в сечении стальной вытяжки длиной метра два (с трехмиллиметровыми стенками! еле доперли…) и обложили его кирпичом, соорудив печку. Труба - из пятиметровой поливной трубы на 180 мм. В верхней плоскости ручной дрелью накрутили дырок по кругу, вырубили кусок и сделали конфорку, уложив набор чугунных колец от старой печи. От нее же взяли и дверку. Так что и зимой в Избе было очень уютно и тепло.

Оргий мы там все же не устраивали, только выпивали пару раз. После чего как-то на обратном пути Санек с мостика упал в речку. В ручей, на самом деле, шириной метра два, но дело было зимой, так что домой он пришел уже трезвый.

Изба простояла много лет, и некоторая часть нашей компании после окончания школы прогуливала в ней ПТУ. А другим было не до нее.

Через эти много лет взрослые мужики, видевшие нашу Избнакурнож, не могли поверить, что это циклопическое, в смысле строительных деталей, сооружение, построили пацаны. Под жевавший ленту магнитофон: «Хочешь, я стану дождиком. Лягу в пыль придорожную…»

3а. Голубой рак.

(О хождении по дну.)

В 11-13 лет все мы были тощими и плотными, так что плавать получалось с трудом. Зато нырять здорово! Наши пруды были и остаются довольно мелкими и участки, где нам было «с ручками», чередовались с отмелями по пояс, а то и по колено. Глубокие участки часто преодолевались прыжками: опускаешься вертикально до дна, отталкиваешься в нужном направлении до выныривания, хватаешь воздуху, опускаешься до дна… и так, пока глубокое место не преодолеется.

Ныряли все, благодаря почти непрерывным догонялкам в воде, далеко, но своеобразно. Т.е. ныряли и бежали по дну, сильно наклоняясь вперед.

Купаться начинали обычно очень рано. Вот, вроде, только что было холодно, но потом несколько жарких дней и уже все, встретив синего и дрожащего Трифона, объясняющего гордо: «Купца зарезал» (в смысле один раз окунулся), дружно отправлялись резать купца, купчиху и немеряное число купчат.

По погоде смотря купаться без костра, к которому можно вылезти и погреться, было еще просто нереально. Повылезав на берег, толпа синих пацанов разбегалась босиком по лесу для сбора хоть каких-нибудь дров, подпрыгивая на колких ветках или раскрывшихся сосновых шишках, а потом дрожа нижними челюстями, совали ноги и руки чуть ли не в огонь, но были совершенно счастливы. У меня, помню, была очень ценная шелковая рубашка, очень быстро высыхавшая на мокром теле – огромное достоинство.

Пруд как-то удивительно сплачивал всех, всякие обиды и раздоры отступали перед разными несчастьями типа острых стекол. Довольно норовистую заразу Ольку мы с Циником километр несли домой на руках в замок, после того, как она изрядно распорола ногу осколком бутылки.

Я тоже заработал там довольно экзотический шрам.

Однажды Филька притащил откуда-то прикол: если кирпич подержать в костре, а потом бросить в воду, то минут через десять он все еще будет горячим внутри. Он подкатился к Трифону, известному своим простодушием, со спором. Спорим, говорит, Трифон, что ты вот этот кирпич из костра не поднимешь 10 раз?

— Ха! Он же горячий! А так — подниму. (И «дал зуб»)

— А спорим, не поднимешь, даже если мы его в воде охладим?...

Трифон, короче, согласился.

Кирпич вытащили из костра и на двух палках отнесли в воду (где по колено), чтобы не потерять. Трифон готовился спорить по поводу времени охлаждения, но мы терпеливо ждали аж минут пятнадцать, прежде чем Филька сказал:

— Ну, иди потрогай, пойдет?

Кирпич, натурально, был холодный.

Трифон достал кирпич и стал его поднимать: раз, два, три… на пять кирпич был уже весьма теплым, на семь – горячим, на девять Трифон с воплем «А-а-а!» развернулся и не глядя бросил кирпич мне на ногу…

Проклятый кирпич сотворил мне длинную царапину ниже колена прямо вдоль кости длиной сантиметров 15, которая не заживала полгода и навсегда оставила мне красивый шрам шириной в мизинец. А шрамы украшают мужчин.

Слава богу, что остальную ногу я успел убрать…

В те лета я обычно на месяц уезжал к бабушке на Урал. Дед и бабушка жили в деревне под Магнитогорском, на берегу водохранилища. Участок земли с огородом, садом и пчелами выходил прямо к воде, к сетчатому загончику для уток и мосткам, с которых полоскали белье. На сетке всегда висело много тины и водорослей, которые утки под управлением селезней тщательно выщипывали каждое купанье. А Урал в этом месте из-за плотины разливался на пару километров, хотя в тех местах это не такая уж могучая река.

На Урале я обнаружил, что раки — это не обязательно такие мелкие черные существа, живущие во всяких банках, шинах и прочих дырах. Напротив, тщательно ховались обычно самки, а молодые самцы активно шлялись по песчаному дну. Где-то далеко от берега на приличной глубине метра в 4-5 были и рачьи норы, и раки ну очень крупные (взрослые парни показывали нам рака с клешнями длиннее кисти руки взрослого мужика), но вплавь ловить там раков было невозможно, а лодки нам одним, мелким, деды не давали.

Мы ловили раков на глубинах не более 2-х метров недалеко от берега. Удобнее всего с маской – ныряешь и плывешь-бежишь под водой в поисках стоящего на хвосте, воздев клешни, рака. Можно его схватить расщепленной палкой-рогулькой, можно руками. Если промахиваешься, рак линяет метров на несколько, быстро загребая хвостом, но оставляя предательскую дорожку мути. Ты ныряешь и почти как рак «бежишь» по дну за ним и находишь его опять в позе «хвост в землю, клешни вверх» (собственно говоря, в позе ставшей притчей во языцех, рак удирает) и повторяешь попытку.

Молодые раки оказались мягкими и разноцветными: низ белый, а верх панциря и хвост зеленые, синие, фиолетовые, бордовые, красноватые, черные… темные в самом верху и постепенно светлеющие при переходе вниз. Раки, видимо, меняют панцирь, потому что можно было найти совсем мягкие экземпляры, у которых при резком движении отрывались крупные клешни. Поэтому клешнями рак щипал не особенно больно, и чем крупнее клешни, тем слабее. В отличие от черных брутальных крепких самок, способных проколоть мякоть детской руки насквозь иголками на концах клешни.

Мы варили их в ведре и бабушка прогоняла потом всех с этим «поганым» ведром, полным алых-преалых раков, из дому на речку, потому как на дух не переносила «эту пакость».

Однажды я заметил в мелком месте необычного и красивого голубого рака, но он сумел улизнуть в мути, которую я хошь не хошь поднял в месте чуть выше колена. Чертов рак завладел моими помыслами и пару раз подогревал мой охотничий азарт, показываясь на глаза и талантливо смываясь. Я прочесывал отмели в его поисках, как капитан Ахав в поисках мобьего дика, но так никогда и не смог уловить тертое жизнью членистоногое.

А может это был плод моего воображения? Но и теперь, при воспоминаниях о бабушкином доме, мне представляется голубой рак на освещенном солнцем дне с каракулями теней от мелкой волны, осторожно выглядывающий из-под большого клока темно-зеленой тины.

Теперь я думаю, умудренно, все же хорошо, что какие-то вещи так и остаются детской тайной. Есть в этом нечто глубоко правильное.

4. Про пьянство.

(Короткая зарисовка в стиле «Их нравы»)

Как сейчас помню, на первый опыт употребления алкогольных напитков нас спровоцировала советская армия.

Когда мы учились в четвертом классе (а кто-то и в пятом) в нашем поселке достраивался пятиэтажный дом. Строил его стройбат, как и многие другие сооружения. Всю зиму солдатики проявляли невысокую активность, и только весной окончательно выяснилось — почему. Ибо поле за домом в стороне, обращенной к лесу передом, оказалось усеяно пустыми бутылками. Солдатики избавлялись от них всю зиму, просто выходя из подвала дома, где у них была бытовка, и забрасывая бутылки подальше. Ради справедливости нужно отметить, что нормы ГТО по метанию гранаты эти алкоголики могли сдать без напряга, так как разброс и удаление от бытовки были велики.

Отчего же они не сдавали тару обратно в магазин? — спросите вы. Дело в том, что в подавляющем большинстве бутылки были из-под вина «Биле мицне», которое в то время и для нашей местности разливали в бутылки от шампанского. А их обратно не принимали.

Мы и сами собирали бутылки и не только для того, чтобы обменять их на лимонад, но и из хулиганских побуждений. Во-первых, под карбидные бомбы, а во-вторых, в качестве целей для тренировки меткости в стрельбе из рогаток и пращ.

По ходу дела оказалось, что пару-тройку бутылок солдаты выбросили нераспечатанными, что нас изрядно удивило. Но вызов, брошенный нашей взрослости и крутизне, мы приняли. Хотя пить из горлышка, закусывая снегом, было довольно неудобно, мягко говоря.

С тех пор я и не люблю бормотуху и больше никогда ее не пил. Но кое-кому понравилось…

Полученный опыт мы учли самым брутальным образом ранней осенью в пятом классе. Моему однокласснику Сёме где-то бог послал четвертинку водки. Отношения с Сёмой у нас были обычно напряженными, потому что мое силовое превосходство он компенсировал более высокой скоростью убегания и, сделав какую-то пакость, почти всегда успевал смыться. А потом приходил мириться – надо же у кого-то списывать? Может это и была очередная попытка замириться.

Так как соображать надо на троих, что мы уже твердо знали, позвали Петю (он был вообще-то Саня, но имел ник Петух, что у нас тогда с тюрьмой не ассоциировалось совершенно).

Отец Пети был цыганом, мать, вроде, тоже – миниатюрная, приятная на лицо, но совершенно спившаяся женщина. Когда в школе нас озадачили изготовлением скворечников, мы, естественно, напрягли отцов (4-й класс же). Отцы изощрялись в строительстве каждый на свой лад в меру своего понимания насущных нужд скворцов и наличия материала. Петин отец заделал крепкий скворечник из сороковки, у которого был только один недостаток – отсутствие летка. На что Петя ему справедливо указал.

Отец почесал затылок – пробурить или продолбить леток ему было нечем (да и вообще ни у кого не было перовых сверл), а идти спрашивать у соседей влом – и попытался съехать с базара:

— Сынок, может давай просто разметим, где нужно долбить? А эти скворцы потом дятла позовут, он им и продолбит?...

Через пару лет нескольких мужиков, в том числе отцов Пети и Лешего, посадили за кражу комбикорма. Из тюрьмы они не вернулись.

Да, про водку. Петя, как человек несколько более старший умудренный жизнью, затребовал стаканы и закусь. Вечером мы собрались у Семы на огороде и расположились в сени кустов барбариса с чайными чашками, свежим полбатоном и четвертинкой. Четвертинка удачно разлилась на троих и мы мужественно выпили водку, прихлебывая ее по маленькому глотку и заедая хлебом. Черт знает, как нам это удалось, наверное не знали, что это самый сложный способ употребления водки.

Вечер был в самом зачине, так что после пары часов активного отдыха на свежем воздухе домой мы вернулись исключительно тверёзыми.

На этом пропедевтику алкоголизма я завершил. Как и многие из приятелей.

Но кое-кому опять понравилось…

5. Как решение вступить в Партию спасло мою молодую жизнь.

Как сейчас помню, в начале 70-х годов детское наше представление о лесе было изрядно искаженным. Не потому, что у нас в Подмосковье леса какие-нибудь не такие. Леса у нас ого-го! А потому, что военных объектов здесь немеряно.

И потому обилие невесть когда наезженных и подзаросших травкой да мхом лесных дорог казалось нам совершенно естественным. Мы путешествовали по лесу на велосипедах, что может вызвать у сибиряков обоснованный когнитивный диссонанс. Но на деле это были совершенно волшебные путешествия, вызывающие счастливые ностальгические эмоции и теперь, когда большая часть этой сети дорог заросла кустарником, а то и деревьями... Велосипед, гладкая дорожка то вверх, то вниз, повороты, поляны, гладкий ковер мха, на который можно так мягко упасть, лесные озерца — нет, по шоссе ездить не интересно.

Ага. Отвлекся. И наличие полупорушенных заборов из колючей проволоки — тоже было естественным. Полигоны, на которых по ночам (почему-то) время от времени проходили целые сражения, танкодромы со всякими препятствиями для гусеничных механизмов, ракетные базы с серьезной охраной...

А километрах в 5-6 от нашей деревни была местность между полигонами, на которой, видимо, уничтожали старые боеприпасы. С квадратный километр сплошных подзаросших воронок прямо в лесу. Воронки были самые разные: от пары метров до метров 15-ти. В самой большой — совершенно круглое озерцо. Как уж там уничтожали боеприпасы — бог весть. Такое ощущение, что бомбили. По всему лесу валялись позеленевшие гильзы диаметром от 20 до 37 мм и куски чугуна от каких-то "загадочных" цилиндров. А если копнуть...

Копали там целые поколения мальчишек из близлежащих деревень. Выкапывали целые снарядики, отбивали гильзу от боеголовки, колотя по какому-нибудь куску чугуна, высыпали порох. Ну и отбирали разрывные боеголовки. Ибо взрывались они не все, много было простых болванок с термитными наконечниками. Порох собирали для всяких "невинных" развлечений, в виде поджиг. Боеголовки утилизировали в кострах. Обычно брошенная в костер боеголовка взрывалась через 15-30 секунд, в зависимости от жаркости костра. Костер, естественно, разносило по окрестностям полностью. Да...

У нас пик увлечения пришелся лет на 13-14.

Народ в такие периоды уже не шел доверчиво на пламя костра. Особенно если вокруг костра никого не видно. Надо заметить, что боеголовки не всегда взрывались быстро: иногда углей в костре было мало, иногда брошенная в костер боеголовка падала неудачно, а поправлять ее не хватало духу. А иногда они и вовсе не взрывались (протухали, как сказал бы Каммерер:). Но у большинства из нас существовало твердое правило — никогда не бросать костра с боеголовкой. Либо ждать, когда взорвется, либо идти разбрасывать костер...

Однажды, проведя неплохо время у костерка и освоив ведро печеной в ведре же картошки мы перед уходом в качестве средства гашения костерка выбрали боеголовку. Ага. Да не в первый раз, конечно. Бросил я ее родимую. Да видно — неловко. Лежат все метрах в пяти от костра за деревьями толстыми, а мы со Славиком за бревном березовым сантиметров 30 диаметром. Ждем. Считаем.

Звезды на небе…

Считаем до 30-ти — тихо, до 50-ти — тихо, до 100 – тихо… Минут через 5 нам стало ясно, что зря мы боеголовку-то.

Вооот. А обычай — дело серьезное. И по обычаю, кто бросил, тот костер и идет раскидывать. Мужики – дураки, как девки говорят. Кинули мне, значит, чинарик. Не. Не курил у нас никто тогда. Водки если только. Обтряхнул я небрежно так (но лежа!) курточку и собрался иттить. В принципе, если не рванула за 5 минут, значит не рванет уже. Но страшновато. Только я, было, вставать, а Славик и спрашивает...

Он, Славик, всю жизнь парень отвязанный и что брякнет в какой момент — не угадаешь. Я про толерантность рассказывал? Ну да ладно, это я отвлекся.

Спрашивает вдруг Славик: "Толстый, ты когда вырастешь, в Партию вступать будешь?"

Я и тогда умный был, поэтому от вопроса офигел и задумался секунд на 5. А потом решительно ответил: "Буду!".

Тут она и рванула и от костра только искры по лесу. Потому как темно уже совсем...

А в голове у меня как будто струна: "ддинь" и так я отчего-то жизни обрадовался. Даром, что застой.

6. Братцы, это же наши дубинки!

(Эпизодические эпизоды. Об том же.)

Кое-какие наши развлечения нужно описывать под заголовком: "поваренная книга анархиста". Но об этом потом, если получится.

А сейчас еще история счастливого спасения.

В незабвенном 1972 году бушевали пожары. Торфяники горели и у нас и вдобавок к тем лесным дорогам, которые проложили во время оно танки с местного танкодрома, здоровенный военный "бульдозер" на базе танка (скорее БМД) с угловым ножом впереди пропахал сквозь березовые рощи и сосновые посадки еще несколько дорог для пожарных машин, тушивших лес. Помню, добрые "дяденьки" солдаты и нас, пацанов 8-10 лет, катали на этом чудище «на броне».

Через несколько лет на подзаросшем тупичке такой дороги, где бульдозер, собрав перед собой вал земли и поломанных деревьев, вдруг остановился, развернулся на месте и уехал восвояси, мы жгли костер и жарили картошку. Вечер закончился традиционно — боеголовкой. Причем какой-то гораздо более крупной, чем обычно. Мы даже не были уверены, что она взорвется. Еще спор зашел: кидать — не кидать. Поспорили и решили, таки, провести испытания.

Но Она не взорвалась. А после десяти минут ожидания почти прогоревший костер совсем уже осыпался в угли.

Было совсем поздно, а местечко это довольно уединенное, так что вряд ли кто забредет. И костер не виден за валами земли. И боеголовка великовата.

Короче, не рискнул никто пойти костер ворошить. А посылать бросившего, после всего предварительного спора, было нехорошо...

На следующий день я и мой приятель и сосед Солик гуляли по лесу в сторону этого же места. В лесу раздавались оживленные матюки, заменявшие в те годы сельской молоджи олбанский. На том же месте, что и вчера, горел костер. Народец, сидя вокруг, поджаривал черный хлеб на прутиках рябины. Мы, естественно, присоединились к компании, но минут через пять Солика заело любопытство. Сначала он внимательно осмотрел все вокруг, а потом спросил простодушно: "Пацаны, а боеголовка где?"

В наступившей тишине стало слышно потрескивание горящих сучьев — в костер наложили каких-то корней и довольно толстых дубин.

"Какая боеголовка?" — спросил Вовик, по кличке Трифон.

"Да мы вчера тут боеголовку в костер бросили, а она не взорвалась." — объяснил Солик. — "Вы что, ее не доставали?"

Народ переглянулся.

"Да не было там никакой боеголовки!" — с апломбом заявил Трифон. — "Это они, гады, нас на понт берут!"

Народ стал успокаиваться. "Да, точно! Вот подонки, мля! А мы и поверили почти! А что ж вы сразу не сказали? Сидели, придумывали! "

Все расселись у костра дожаривать хлеб. Оказалось, что уже и картошка поспевает, так что вечно голодный молодняк уже точил зубы. (Между нами говоря, картошку в только что запаленный костер мог кидать только такой придурок, как Трифон. Но в лесу в 13 лет и полусырая-полуобгоревшая картошка елась, как пирожное бланманже.)

Трифон с удовольствием рассказывал народу о наших с Соликом низких моральных качествах и невысоком интеллекте. Несмотря на практически полностью обсценную лексику у него это получалось доходчиво.

Солик молча переполз через вал земли в сторону от костра. Я так же молча последовал за ним, мы перешли дальше и улеглись глядеть на пролетающие облака с пологой обратной стороны нагребенной танко-бульдозером горки.

Пацаны за холмиком некоторое время гыгыкали и уговаривали друг друга не поддаваться на провокации "этих двух придурков". Потом пришел и лег рядом с нами Леший. Потом еще кто-то. Постепенно все, объясняя друг другу какие они все же идиоты, что поддались на провокацию, расположились рядом. Что характерно, Трифон потихоньку приполз далеко не последним.

Я теперь не помню, сколько мы пролежали в ожидании взрыва. Спор насчет "там картошка сгорит!" и "да ну его нафиг" несколько раз вспыхивал и затихал. Но теперь, когда все уже спрятались, никто не решался, невзирая на убедительные аргументы, первым вернуться к костру. Инстинкт, ити его, правильная штука.

По ходу ожидания к костру пришел еще кто-то: "Чего лежим?" — "Боеголовку жарим." Он прилег. Небольшие облака меланхолически пролетали на северо-запад.

Наконец Она, таки, рванула. Взрыв был душевный, даже земля дрогнула.

Проклятые черные коряги дружно улетели вверх и, медленно крутясь, падали назад в большую тучу дыма и золы...

"Братцы, это же наши дубинки!" — зацитировал к месту Солик.

"Ну и сука же ты, Трифон!" — с чувством обратился к равнодушному небу Леший.

7. Кладбище 15 лет спустя или Папа пришел…

Продолжение истории про кладбище.

Жизня – жутко затейливая штука и в ней случаются забавные возвращения. Думаю, чуть ли не все что-то занятное на эту тему рассказать смогут.

Через 15 лет было начало 90-х…

Да.

Я закончил аспирантуру и успел слинять из далекого уральского города, куда меня занесло распределение, ибо собирался и дальше заниматься наукой, а на моей любимой второй родине на человека, окончившего столичный ВУЗ, смотрели как на восьмое чудо света. К сожалению. Возвращение в Подмосковье ознаменовалось началом строительства собственного дома, ибо шансов получить жилье уже не было, да и до 90-х шансы эти скрывались в тумане весьма отдаленного будущего.

Чтобы не ютиться в маленькой квартире мы сняли жилье в деревне. Так как уже привыкли к свободе и независимости, преодолели немало сложностей и нам с нашими двумя детьми было и вчетвером очень хорошо.

В конце 70-х совхоз построил большой клуб и новую школу – десятилетнюю, так что в старой восьмилетке окопались властные структуры пополам со столярной мастерской, а в доме по соседству, где была прежде библиотека, жили люди. Там мы и сняли пару комнат. Прямо на месте библиотеки. Вредная библиотекарша которой не дала мне почитать в пятом классе «Туманность Андромеды» (ввиду младости лет).

Сняли очень дешево (что было весьма существенно), частью ввиду отсутствия удобств в лице газа и воды, не говоря уж о канализации, частью из-за пофигизма владельца.

Колодец с журавлем - через улицу, газ – баллонный, но машины с пятилитровыми газовыми баллонами на обмен четко раз в месяц появляются, а туалет – на дворе. Да.

На самом деле двора не было, так как в 10 м от стен начинались могилы. И туалет мрачно возвышался прямо среди них. Не скажу, чьей фантазии принадлежало такое смелое решение.

Той осенью умер отец Санька (который ловил лестницу) и мы рыли ему могилу прямо в 4-5 метрах слева от туалета…

Большинство окон квартирки тоже выходили на кладбище. Но второй этаж несколько смягчал мрачность пейзажа: старые деревья, ржавый купол церкви, стаи ворон, поле за кладбищем… Дом изрядно врос в землю, так что подоконники первого этажа возвышались над землей на метр и оттуда смотреть на кладбище, наверное, было гораздо менее весело, но там ютилось присутствие потребкооперации и им было все равно. К счастью, дочке было всего 8 лет и кладбища она еще не боялась, а сыну и вовсе 3 годика.

Отапливался дом углем. Вечная куча угольной пыли, сетка от старой кровати для просеивания угля — дай бог если десятая часть кучи годилась в дело. В пристроечке обреталась большая печь с котлом, а по дому трубы и батареи, как обычно. Тут и столярка оказалась кстати, потому что в ней можно было набрать на растопку сухих деревянных обрезков. Жить, короче, можно. Только устаешь очень, поскольку соседи были заняты исключительно выпивкой и поисками выпивки. Впрочем, фамилия – Синюковы – практически обязывала.

Как-то сосед, здороваясь со мной за руку, вдруг спросил:

— А чего у тебя лапы такие желтые?

Я, развернул руку ладонью вверх, внимательно осмотрел ее и сделал недоуменное лицо. Он тоже показал ладонь. Теперь дошло: моя мозолистая ладонь, отполировавшая не один черенок лопаты и не одно топорище, выглядела и в самом деле странно на фоне его узенькой мягкой голубой ладошки никогда не работавшего индивидуя.

В один прекрасный морозный зимний день батареи заклокотали и до меня дошло, что за уровнем воды в системе тоже надо следить. Что человеку, всю сознательную жизнь прожившему в квартире, сугубо невдомек.

Длинная лестница в хозяйстве нашлась, а без нее влезть на чердак при потолках за три метра было бы весьма проблематично. Я внушил дочке толику ответственности и велел занять сына чем-нибудь, пока не вернусь, чтобы он не плакал и не отрывал меня от дела.

Чердак меня глубоко поразил своим заброшенно-древним видом: засыпка в виде печного шлака и кусков кирпича, слой пыли чуть не в ладонь, в труху высохшее дерево, дырки в железной кровле, расчертившие пространство множеством солнечных лучиков, освещавших местами какие-то древние емкости под дырками. В голове мелькнуло, видимо из Чуковского: лохани и ушаты.

Повозившись со ржавым расширителем и залив потихоньку несколько ведер воды, я решил подвыровнять засыпку – местами над моей квартирой были ямы. Полз себе осторожно на коленках и ровнял попавшейся под руку старой тяпкой шлак. Неожиданно подо мной треснуло, и в следующую секунду я провалился вниз, домой!

Лететь было сравнительно недалеко, так что брякнулся я прямо плашмя, не успев сгруппироваться от неожиданности. С одной стороны удачно – прямо на диван, который изрядно спружинил, а с другой не очень, так как сначала на диван упал кусок потолка, шлак, песок и всякие обломки кирпичей. Но, главное, упал изрядно в стороне от детей.

Некоторое время изрядно оглушенный, я приходил в себя, но шуму не было, дети видно просто обалдели. А когда пыль слегка осела, дочка сумела опознать в упавшем сверху мусоре меня.

— Видишь, Вася, — ответственным голосом сказала сидящему в кроватке с открытым ртом сыну доча – вот и папа пришел…

Я замычал что-то утвердительное, криво улыбаясь, ввиду контузии, хотя лежа в куче грязи довольно сложно было сделать вид, будто все идет по плану.

10. Слава, слава Айболиту!

Было это уже в середине 90-х. J

Надо сказать, что поэму об циркулярных пилах нужно бы писать отдельно. Но мое стило валится из рук при одной мысли об такой непосильной задаче. Поэтому расскажу локальную историю.

В самом начале 90-х я начал строить дом. Вдвоем с тестем, который был уже на пенсии. Даже если б тогда можно было свободно купить стройматериалы, без циркулярки все равно не обойтись. Тесть привез из Тамбова свою циркулярку с диском диаметром 40 см. (т.е. привез вал, движок, ремень и пилу, а станину мы сначала сделали деревянную) и мы ей распускали на доски небольшие бревешки под всякие подсобные дела.

Когда вдвоем строишь дом 10х10 — быстро не получается. Так что годы шли.

Со временем я сооружал все более мощные станки под пилу (не говоря уж про станки под всякие фрезы, рубанки и проч.) и доставал разными путями все более крупные пилы. Дело в том, что от 40 см диаметра пилы из стола торчит сектор, дай бог 13-14 см высотой. Значит 20 см бревно нужно распускать в два захода: одну сторону, потом вторую. Муторно.

Пиком этой конструкторской деятельности явился станок с пилой в 90 см, сваренный моим другом детства Лешим из угольников на 90 и швеллеров на 200. Электродвигатель на 5 Квт, вал под пилу весом кил на 40… Но к этому моменту дом уже был построен, и пила эксплуатировалась не часто. А когда эксплуатировалась, холод пробегал вдоль позвоночника при запуске – когда пила говорила «рррь-яааа-ууу» и шелестела рассекаемым воздухом.

Очередная вожжа с распиловкой бревен попала под хвост Кузнечику. Он привез с десяток подтоварника диаметром сантиметров 15-18 и мы стали пилить. А в этом деле ведь как? Сначала спиливаешь горбылину с краю, чтобы получилась какая-никакая плоскость, а потом кладешь бревно на нее и спокойно распускаешь на доски нужной толщины.

Зубья у 90-сантиметровой пилы примерно с указательный палец длиной и развод немалый, так что она не только пилит шустро, но и распиленную часть норовит подбросить. Кузнечик, ясен перец, принимал бревно и прижимал к столу. Я подавал, поскольку тут целкость нужна немалая и опыт.

И у очередного бревна он не удержал спиленный горбыль…

Горбыль вылетел мне в лицо.

Не хочется представлять, что могло бы случиться, не попади горбыль в другое место лица, чем скула. А так получилась «рваная скальпированная рана». Но я этого не знал. Поскольку первый и единственный раз в жизни потерял сознание.

Очнулся я от того, что куда-то шел. Точнее меня вели, но ноги я переставлял самостоятельно, иначе что б они сделали вдвоем с моей женой со 100 кг неактивной биомассы? Не. Это я зря. Жена, даром, что ночью не может самостоятельно вылезти из-под моей руки, все равно утащила бы меня, невзирая на свои 60 кг женского мягкого.

Меня посадили на крыльцо, жена метнулась за чистой тряпкой и примотала мне кусок частично сорванной шкуры к оставшейся морде лица своей ночной рубашкой (на самом деле это была дочкина пижама, вернее штанишки от нее и они как раз вокруг твоей репы хорошо завязывались. Прим. жены). Полагаю, у нее тоже был шок.

Скорая приехала довольно быстро и отвезла меня в академическую больницу в Черноголовку. Я уже вполне пришел в себя, так что не страдал от того, что ехать пришлось сидя.

Сначала рубашку развязала медицинская сестра. «О, господи!» — подбодрила она меня и завязала рубашку обратно. Мы пошли к терапевту. Она тоже развязала рубашку, сказала «О, господи!» и завязала рубашку обратно.

Я забеспокоился.

Обсудив ситуацию с медсестрой и еще с кем-то, тоже развязавшим и завязавшим рубашку назад, они всей толпой решили, что нужно направить меня к хирургу – местному светилу хирургической мысли – в академическую поликлинику. Скорая подвезла меня до поликлиники.

Хирург развязал ночную рубашку и для разнообразия кисло-опасливо сказал: «У-у-у!». После чего велел своей медсестре уколоть меня анальгином и замотать обратно. Рубашкой.

Я начал думать о каких-то неведомых лечебных свойствах ночных рубашек.

После нервного и напряженного совещания хирурга, медсестры и прочих лиц в белых халатах, было решено отправить меня в травму в районный город, и та же скорая отвезла меня туда, благо это всего 20 км. Меня уже немного трясло от волнения.

В травме был филиал ада.

…А там, у порога, толпятся убогие:

Слепые утята и белки безногие…

Это о травме, короче. Кто был – тот знает. Толпа совершенно инфернальных персонажей в кровавых бинтах. Да и я, наверное, был зеленоват челом.

Персонал в травме был суров, но деловит. Этих не пугало ничто, но и они не пугали пациентов, а делали свое дело. Я посидел в очереди минут сорок, поскольку ничего страшного у меня, очевидно, не было, в сравнении с теми, кто отпилил себе руку или сделал еще что-то столь же неразумное.

Хирург в очередной раз развязал ночную рубашку и, не сказав ни слова, наконец отложил ее в сторону. Я приободрился. Он принялся больно обкалывать мой фейс новокаином, слегка брить, и зашивать. Чтобы пришить оторванный лоскут шкуры потребовалось довольно много кройки и шитья, но морду мне зашили, смазали зеленкой и дали зеркало – поглядеть.

— Нормально? — спросил хирург.

Я честно признал, что все путем. (Мертвенно бледный небритый фейс, половина лица вокруг раны – набрякший синяк, неровный шов углом, длиной в дециметр, стежки черной нити, завязанные узлами, по ране зеленка.)

— Ну и хорошо. Иди, давай.

Я несколько припух.

Скорая не такси, и ждать меня не стала, конечно. Да и на такси, редкие в то время и дорогие, денег не было. Когда уезжали из дома, было не до того.

— Слушайте, — говорю я врачу, а может мне рожу-то замотать или заклеить?

— Зачем это? – удивился он. – Так лучше, не присохнет ничего.

— Ну, мне, эта, на автобусе сейчас ехать, а рожа у меня как у Франкенштейна, ваще-то. Я там перепугаю всех.

— Гы! – ржанул он. – Ничего, им полезно. Иди, не мешай.

— Большое спасибо, доктор! – искренне сказал я первому настоящему врачу, встреченному за этот бурный день, слегка шепеляво ввиду не отошедшего новокаина.

И мы с женой и ночной рубашкой пошли на автобус.

Кузнечика жена инстинктивно сильно не любит с тех пор. И местных врачей.

А брутальный пильный диск, слегка поржавевший, попросила повесить на стену в кабинете.

11. Почему я не получил красный диплом.

Мне всегда было легко учиться. Тем более, что ввиду проблем со зрением я проехал мимо ФизТеха и физфака МГУ (что вызвало шок, ибо ничего другого я не планировал) и с отчаяния (правда через год, но это уже совсем другая история) поступил на физфак педагогического.

Тройку мне пытались поставить только один раз. Декан, который вел курс общей физики, на самой первой сессии отчего-то решил домотаться до меня и спросил дополнительно формулу для добротности колебательной системы. Я сказал легкомысленно – не помню. Он, собака, говорит – «3».

— Отчего же «три», — возмутился я, — это ж не E=mc2, я ее на память не помню, но вывести могу, если подумать!

— Выводите. – быстро сказал он с усталой усмешкою.

Я читал вумные книжки и минут за десять вывел клятую формулу и рассказал декану. Он удивился, но поставил «4», что меня многому научило, и я больше никогда не пускал ход экзамена на самотек.

Первая сессия выдалась довольно волнительной, впрочем, слава богу, ничто оттуда не шло в диплом – курсы только начинались.

Собственно данный факультет я выбрал ввиду увлечения астрофизикой, а там кое какие личности, известные в астрономическом мире, преподавали. Так что когда я немного освоился с учебой, попытался до этих личностей достучаться, не ожидая старших курсов. Виктор Максимович Чаругин, который что-то популярное и читанное мной ранее писал, стал первой целью. Мой куратор нас познакомил и умыл руки. А Чаругин, почесав в затылке, предложил мне разработать теорию приливного генезиса вулканической активности спутника Юпитера Ио.

— Как начнет что-то получаться, приходите. – радушно пригласил Виктор Максимович.

В это время я уже пытался самостоятельно разобраться в теории относительности, несмотря на отсутствующий пока математический бэкграунд в лице тензорного исчисления. Но теория вулканической активности Ио мне оказалась не по зубам. Только гораздо позднее я понял, что это был стандартный метод отделаться от назойливых студентов, возомнивших себя «учоными».

М.М. Дагаев – более известная личность. Но он чистый астроном. Мучил нас тягомотиной с эфемеридами и расчетом солнечных затмений и к астрофизике отношения не имел. Да и схоронили мы патриарха на четвертом, что ли, курсе.

Очень интересный мужик, ученик Зельдовича, Сергей Анатольевич Ламзин, теперь зам. директора ГАИШ. А тогда вел семинары в обсерватории и многому нас научил. В частности, сложным расчетам в уме. Потом я этим умением успешно унижал студентов, которые никак не могли правильно посчитать с инженерным калькулятором численный результат в задачке по выведенной формуле со всякими логарифмами и дробными степенями, который я прямо при них вслух прикидывал в уме. Ах, да, это к нему мы с женой пришли сдавать экзамен с младенцем в руках.

— Папа сдает за двоих. – изящно вывернулся он.

К тому времени меня подобрала другая кафедра и я активно занимался научной работой, так что к Ламзину я в ученики уже не набивался. Может и зря.

Звездой первой величины среди преподавателей был Игорь Дмитриевич Новиков. Да он и сейчас наш самый именитый астрофизик. Работает, правда, в Дании – директор института теоретической астрофизики. Эх…

Не сошлись мы. Ибо то, что он читал на четвертом-пятом курсе, я читал еще в школе. Я нагло попытался внушить ему, чтобы он читал что-то более глубокое, типа, более достойное высокого научного звания. Он возражал, что нашим девочкам ничего более сложного читать нельзя, они и так жалуются, что им трудно учиться.

(Отвлекаясь: у нас это был мем. Препод по философии обычно, надругавшись над студентами, спрашивал участливо: Сложный вопрос, да? Вам, может, трудно учиться? Я похлопочу в деканате – вас освободят от учебы…)

Н-да. Отмазался, короче, Новиков от усложнения лекций. Но затаил. И вспомнил мне все это на госэкзамене. Я бился как лев, он настойчиво пытался меня закопать, но вопрос был «мой» — по эволюции звезд после выгорания водорода. Он сдался не раньше, чем мы дошли до железных звезд. В результате я только ухмыльнулся злорадно, когда комиссия, поставив таки «отлично», озвучила сожаление Новикова в не вполне заслуженной высокой оценке. (Грешен, до сих пор злорадствую, вспоминая, как он вернулся поправить оценку нашей активистке и кандидату в члены КПСС, которой случайно поставил четыре – «Да, да, я конечно имел ввиду пять!» — и которая тоже рассчитывала на красный диплом.)

Но был еще один обиженный мною препод. Сильный ученый со стороны, читавший у нас физику твердого тела. Ему я ничего не сказал. Просто проигнорировал его скушные лекции в пользу учебника. И за курс он, ввиду твердой моей обороны, коварно поставил отлично. Но впереди были госы…

На госэкзаменах, где сдавали помесь общей и теоретической физики, он меня, в общем, сломал. Поскольку в совершенно ясном вопросе об опыте Резерфорда нес какой-то бред, и под его неожиданным напором я не смог отстоять свою, причем правильную, точку зрения, в которой был уверен на 100%. Одна из вещей, которых стыжусь до сих пор. И он поставил мне четверку. Что и закрыло вопрос о красном дипломе.

Но в это время были уже подготовлены мои первые научные публикации — доклад на полимерную конференцию (которая прошла пока я сдавал госы), и статья в журнал, для которых я сделал всю исследовательскую часть, так что цвет диплома гордого собой меня не особенно взволновал.

PS Теперь, эти много лет спустя, я давно уже по другую сторону баррикад. И лучше понимаю мотивации преподавателей в борьбе со студентами, так что не пронес обиду через всю жизнь. Наоборот, с удовольствием пообщался бы со своими старыми учителями. Но большинства давно нет.