Маленькие истории

1. Чёрт

На кануне святок девки шептались, что видели в Петербурге самого настоящего черта. Поговаривали, что хвост у него красный, шерсть темна, словно ночь, и елда до колен. Что сквернословит он без меры, гоняет граждан обоего полу и грозится снасилить. Быть может, кого-то уже и снасилил, но стоустая молва об этом помалкивает. От этой подробности девицы мечтательно краснели, а мужики трепетали в праведном ужасе.

История быстро разошлась по городу, врезавшись в умы невежественного народа, который теперь без острой нужды ночью на улицу носа не высовывал.

В то же время, из шикарного подъезда одного из лучших домов Владимирского проспекта вышла группа запоздалых гостей. Был четвертый час ночи. У подъезда стояла толпа извозчиков, всегда сосредоточивавшихся около освещенных окон хороших квартир. Некоторые из вышед­ших пошли пешком, но большинство поехало. В числе поехавших был один из гостей, обыватель Петербургской стороны. Ему попал­ся извозчик крайне мрачного вида и атлетического сложения. Повез он его ближайшим путем, через Гагаринский спуск по льду.

После сытного ужина и обильного возлияния обыватель задре­мал. Ночь была темная, безлунная и морозная. Доехав до середины Невы, извозчик остановился. Осмотревшись кругом и прислушав­шись, он удостоверился в безопасности и вылез из саней. Обыватель проснулся и осведомился у возницы:

- Кнут выронил, что ли?

- Вылезай-ка, - произнес повелительным тоном извозчик.

- Зачем? Что такое случилось?

- Вылезай, говорят тебе!

Седок повиновался.

- Скидай шубу!

- Зачем?

- Давай ее!..

- Ну, ты, брат, осторожнее.

- Ну, ну! Не разговаривай, а не то пришибу...

Извозчик не ограничился угрозой, а полез за пазуху и достал какой-то тяжелый металлический предмет. Будучи безоружным, обыватель вынужден был сдаться грабителю без протеста. Он сбро­сил с себя шапку и дорогую шубу. Вдруг извозчик в ужасе дико вскрикнул и бросился бежать с отчаянной поспешностью по на­правлению к набережной.

Дрожа от холода, обыватель снова накинул на себя шубу, шап­ку, огляделся, проворно вскочил в сани и погнал лошадь к ближайшему участку.

Подъехав к месту, он заявил дежурному околоточному о только что случившемся происшествии.

- Но если он вас намеревался ограбить, - недоумевающе за­метил околоточный, - то почему же он этого не сделал? Может быть, вы боролись?

- Нет.

- Странно...

- Он приказал мне снять шубу и шапку, я снял и...

Обыватель сбросил с себя шубу, и... перед околоточным пред­стал черт. Стройную фигуру хорошо обтягивало черное трико, длинный красный хвост и такого же цвета рога придавали ему страшный вид.

- Что это значит? - удивленно спросил околоточный.

Обыватель осмотрел себя, хлопнул себя по лбу, и только тут понял причину испуга извозчика.

- Я возвращаюсь со святочного костюмированного вечера от знакомых. Для потехи я был наряжен чертом...

На другой день извозчик-грабитель был найден. Он признался в покушении на грабеж и тут же покаялся во многих преступле­ниях, учиненных им над седоками.

Когда ему показали обывателя без святочного костюма, он не узнал его и уверял, что в ту роковую ночь вез черта. Суду его не предали потому, что вскоре после этого он сошел с ума. Так сильно подействовал на него святочный костюм.

Ну а истории же про черта, после праздников, утонули в трясине обыденной жизни и тяжелого труда.

КОНЕЦ

2. Чужая планета

Я голоден. Когда мне в последний раз удавалось плотно откушать? Не помню...

С тех пор как меня занесло на эту проклятую планету, приходится питаться разной гадостью: мыши, зайцы, волки, олени. Всякого рода зверье уже осточертело. Не вкусно, черство и... без изюменки что-ли...

То ли дело - люди. Особенно их детеныши. Как только вспоминаю эти десять килограмм парного мяса на мягенькой кости, с привкусом страха и агонии, как на душе тут же становится тепло и грустно одновременно. Странное чувство. Да и люди странные. Хоть они чуток крупнее меня, но они абсолютно беспомощные существа, с точки зрения охоты: лысые, зубов раз-два и обчелся, когтей нет, ночью не видят, неуклюжие. Даже запасных органов нет! Вот куда это годится? Короче, сплошное недоразумение. Что ещё сказать – пища, одним словом. То ли дело у меня: крепкая чешуя, двести зубов, восемь невероятных глазок, отменный слух, восемь чудестных когтистых лап, мускулистое плоское тело и хвост с огромным жалом. Красавец! Весь в мать, ни дать ни взять.

Однако, справедливости ради, эти юродиевые живучи и разумны. Хуже их тараканов. Заполонили всю планету, смастерили себе броню, даже какое-то примитивное оружие изобрели, типа ядерных ракет; города свои понастроили, но засрали их так, что находиться в них, для моего здоровья, сплошная мука. А они ничего – живут. Ладно хоть в этом лесу полегче, хоть и всё равно тяжко - голова болит и конечности ноют. Да и людей больше тут не водится. В общем, ужасная атмосфера на этой планете. Домой хочу...

Урчат оба желудка. Очень хочется кушать. Ведь приём пищи – самое прекрасное, что только можно... Так... Стоп! Мне не послышалось? Сейчас метнусь и гляну...

Мать честная! Кронос услышал мои молитвы! Человечек, родненький! Фух. Словно камень с души рухнул. Сладкая истома бьёт тело мелкой дрожью. Вот оно, это восхитительное чувство. Только давай, мой миленький, сначала поиграем. Я столько ждал, подожду ещё чуток. Мне нужно насладиться моментом...

И вот, тёмный лес дышит мне в спину. Листья шуршат под лапами, но человек не слышит – теперь его собственный страх заглушает всё.

Я выследил его ещё на опушке. Он шёл, насвистывая, уверенный, что знает эти места. Глупенький. Этот лес больше не принадлежит людям. Он принадлежит тем, кто умеет ждать. Мне, стало быть. Не самое лучшее угодье, но сгодиться.

Вот сейчас он замедлил шаг. Может почувствовал? Воздух стал гуще, словно пропитанный тишиной. Он оглядывается, втягивает носом прохладу. Я вижу, как бьётся жилка на его шее – быстро – быстро так.

«Серёг, это просто ветер», - шепчет он себе. Но я то знаю, Серёженька, внутри тебя уже растёт ледяной ком, а твой недоразвитый инстинкт кричит: "Беги!".

Но я не тороплюсь, Серёж. Охота ведь это танец, где жертва ведёт мелодию, а охотник задаёт темп.

Вот он делает несколько шагов вперёд, потом замирает. В глазах видны первые отблески ужаса. Прекрасно. Пусть его мясо напитается этим чувством. Он ещё не видит меня, но уже знает. Догадывается, что ему пиздец. Но таково его предназначение. Я тут не при чём. Такова жизнь.

Запах его пота уже смешался с ароматом мха и сырости. Я припал к земле, сливаясь с тенями. Один прыжок - и всё закончится. Но пока… пока я слушаю, как его сердце стучит всё чаще, будто пытаясь вырваться из груди.

Он резко оборачивается. Наши взгляды встретились. В его зрачках - бездна понимания. Он видит меня. Не чудовище из сказок, не тень из кошмаров. А просто силу, которая появилась тут уже давно. Сила, для которой он - лишь миг, лишь тёплый вздох в холодной ночи.

Я делаю шаг вперёд. Прыжок. Он кричит, а следом, темный лес завистливо слушает чавкающие звуки прекрасной трапезы...

Всё. Поел. Жизнь удалась. Пойду, взберусь на ветку и прилягу. И буду снова ждать. Нужно уметь ждать. Если ты умеешь ждать, то твоя награда непременно дождется и тебя. Это аксиома. Это закон мироздания. Это нужно знать и понимать. А я понимаю, и подожду...

КОНЕЦ

3. Ошибка

Ансельм Карлович Вольф, главный наемный убийца весьма старой компании «Франц и Ко», был послан хозяином в глухую Тверь исполнить на месте какой-то щекотливый заказ. Провозился он с заказом около месяца и так соскучился по своей молодой жене, что потерял аппетит и раза два принимался плакать. Возвращаясь назад в Москву, он всю дорогу закрывал глаза и воображал себе, как он приедет домой, как кухарка Марья отворит ему дверь, как жена Василиса бросится к нему на шею и вскрикнет…

«Она не ожидает меня, — думал он. — Тем лучше. Неожиданная радость — это очень хорошо…»

Приехал он в Москву с вечерним поездом. Пока артельщик ходил за его багажом, он успел выпить в буфете две бутылки темного пива с добавлением шалфея. От пива он стал очень добрым, так что, когда извозчик вез его с вокзала на Арбат, он всё время бормотал:

— Ты, извозчик, хороший извозчик… Я люблю русских людей!.. Ты русский, и моя жена русский, и я русский… Мой отец немец, а я русский человек… Я желаю драться с Германией…

Как он и мечтал, дверь отворила ему кухарка Марья.

— И ты русский, и я русский… — бормотал он, отдавая Марье багаж. — Все мы русские люди и имеем русские языки… А где Василиса, моя фирлефанз?

— Она спит.

— Ну, не буди ее… Тсс… Я сам разбужу…я желаю ее испугать и буду сюрприз… Тссс!

Сонная Марья взяла багаж и ушла в кухню.

Улыбаясь и потирая руки, Ансельм Карлыч на цыпочках подошел к двери, ведущей в спальную и мельком глянул в старинное зеркало. Оттуда ему подмигнул жилистый, солидный голубоглазый блондин, с угловатыми, но в то же время мягкими чертами лица, одетый изящно, по самой последней моде. В его осанке, в плотно застегнутом сюртуке, в гриве и в лице чувствовалось что-то благородное, львиное; ходил он, держа прямо голову и выпятив вперед грудь, говорил приятным баритоном, и в манерах его сквозило тонкое, почти женское изящество.

Немец осторожно, боясь скрипнуть дверью, отворил ее. В спальне было темно и тихо…

«Я сейчас буду ее испугать», — подумал Ансельм Карлыч и зажег спичку…

Но — бедный немец! — пока на его спичке разгоралась синим огоньком сера, он увидел такую картину: на кровати, что ближе к стене, спала женщина, укрытая с головою, так что видны были одни только голые пятки; на другой кровати лежал громадный мужчина с большой рыжей головой и с длинными усами…

Ансельм Карлыч не поверил глазам своим и зажег другую спичку… Сжег он одну за другой пять спичек — и картина представлялась всё такою же невероятной, ужасной и возмутительной. У немца подкосились ноги и одеревенела от холода спина. Пивной хмель вдруг вышел из головы, и ему уже казалось, что душа перевернулась вверх ногами. Первою его мыслью и желанием было — взять стул и хватить им со всего размаха по рыжей голове, потом схватить неверную жену за голую пятку и швырнуть ее в окно так, чтобы она выбила обе рамы и со звоном полетела вниз на мостовую.

«О нет, этого мало! — решил он после некоторого размышления. — Сначала я буду срамить их, пойду позову полицию и родню, а потом буду убивать их…»

Однако, в последний момент, им овладела одна мысль, которую он поспешил тот час же воплотить в жизнь.

Ансельм Карлыч по-кошачьи юркнул к кровати своего, теперича кровного, врага и решительно зажал ему рот мягкой, но крепкой ладонью. Глаза рыжего детины широко раскрылись, но он тут же умер: длинное шило, спрятанное в рукаве сюртука Ансельма Карлыча, прошло через подбородок до самого мозга. Страшная и тихая смерть даже не потревожила сон неверной супружницы.

Вытерев шило об простыню, главный убийца компании «Франц и Ко» вышел в переднюю, надел шубу и через минуту уже шел по улице. Вокруг царила темень, метель так и злилась, неистово качая тусклые газовые фонари, и крупными сырыми хлопьями залепляла немецкие глаза.

Тут Ансельм Карлович горько заплакал. Он плакал и думал о людской неблагодарности… Эта женщина с голыми пятками была когда-то бедной швейкой, и он осчастливил ее, сделав своей женою, женою человека, который у «Франц и Ко» получает 1234 рубля в год! Она была ничтожной, ходила в ситцевых платьях, как горничная, а благодаря ему она ходит теперь в шляпке и перчатках, и даже уважаемые люди говорят ей «вы»…

И он думал: как ехидны и лукавы женщины! Василиса делала вид, что выходила за Ансельма Карлыча по страстной любви, и каждую неделю писала ему в Тверь нежные письма…

«О, змея, — думал Вольф, идя по улице. — О, зачем я женился на русском человеке? Русский нехороший человек! Варвар, мужик! Я желаю драться с Россией, чёрт меня возьми!»

Немного погодя он думал:

«И удивительно, променяла меня на какого-то каналью с рыжей головой! Ну, полюби она Франца и Ко, я простил бы ей, а то полюбила какого-то чёрта, у которого нет в кармане и медяка! О, несчастный я человек! И рыжий тоже несчастный»

Отерев глаза, Вольф зашел в трактир.

— Дай мне бумаги и чернил! — сказал он половому. — Я желаю писать! Писать со страстью и незамедлительно!

Дрожащею рукою он написал сначала письмо к родителям жены, живущим в Серпухове. Он писал старикам, что честный гражданин не желает жить с распутной женщиной, что родители свиньи и дочери их свиньи, что Вольф желает плевать им в лицо за причиненный стыд… В заключение он требовал, чтобы старики взяли к себе свою дочь вместе с ее рыжим мерзавцем, которого он не убил только потому, что не желает марать рук. Про рыжего, конечно же, он предусмотрительно, но, скрипя сердцем, приврал.

Затем он вышел из трактира и опустил письмо в почтовый ящик. До четырех часов утра блуждал он по городу и думал о своем горе. Бедняга словно даже похудел, осунулся и пришел к заключению, что жизнь — это горькая насмешка судьбы, что жить — глупо и недостойно порядочного немца. Он решил не мстить жене. Самое лучшее, что он мог сделать, это — наказать жену великодушием.

«Пойду выскажу ей всё, — думал он, идя домой, — а потом лишу себя жизни…Нет! Глупости!... Нет! Лишу! Пусть осознает, какое сокровище она потеряла…»

И он мечтал, как он умрет и как жена будет томиться от угрызений совести.

— А мое имущество я ей оставлю, да! Пусть удавится, мигера, — бормотал он, дергая за свой звонок.

И на этот раз дверь отворила ему кухарка Марья, которая очень удивилась, увидев его.

— Живо позови мне Василису Петровну, — сказал он, не снимая шубы, запорошенной снегом. — Я желаю разговаривать…

Через минуту пред Ансельмом Карлычем стояла молодая женщина в одной шелковой сорочке, с пышными грудями, босая и с удивленным лицом.

Плача и поднимая обе руки вверх, обманутый муж говорил:

— Я всё знаю! Меня нельзя обмануть! Я собственными глазами видел рыжую скотину с длинными усами!

— Ты с ума сошел! — крикнула жена. — Что ты так кричишь? Разбудишь жильцов!

— О, рыжий мошенник!

— Говорю же тебе, не кричи! Напился тут и кричит! Ступай спать! Живо! Кому сказано!

— Не желаю я спать с рыжим на одной кровати! Прощай!

— Да ты с ума сошел! — рассердилась жена. — Ведь у нас жильцы! В той комнате, где была наша спальня, слесарь с женой живет!

— А… а? Какой слесарь?

— Да рыжий слесарь с женой. Я их пустила за четыре рубля в месяц… Не кричи, а то разбудишь! Стыда не оберемся!

Немец выпучил глаза и долго смотрел на жену; потом нагнул голову и медленно свистнул…

— Теперь я понимаю… — сказал он.

Немного погодя немецкая душа опять уже приняла свое прежнее положение, и Ансельм Карлыч снова чувствовал себя прекрасно.

КОНЕЦ

4. Ночной случай

За всё время, пока я живу на этом свете и занимаюсь охотой на всякого рода нечисть, мне было страшно только три раза. Про один из них, мне хочется вам поведать.

Первый настоящий страх, от которого шевелились мои волосы и по телу бегали мурашки, имел своей причиной ничтожное, но странное явление.

Я возвращался домой с одноразового свидания. Было часа три ночи — время, когда природа обыкновенно погружена в самый крепкий и самый сладкий, предутренний сон. В этот же раз природа не спала и ночь нельзя было назвать тихой. Кричали коростели, перепелы, соловьи, кулички, трещали сверчки и медведки. Над травой носился легкий туман, и на небе мимо луны куда-то без оглядки бежали облака. Не спала природа, точно боялась проспать лучшие мгновения своей жизни.

Я шел по узкой тропинке у самого края железнодорожной насыпи. Лунный свет скользил по рельсам, на которых уже лежала роса. Далеко впереди покойно горел тусклый зеленый огонек.

«Значит, всё благополучно…» — думал я, глядя на него.

На душе у меня было тихо и покойно. Спешить мне было некуда, спать не хотелось, а здоровье и молодость чувствовались в каждом вздохе, в каждом моем шаге, глухо раздававшемся в однообразном гуле ночи. Я тогда чувствовал неимоверную радость, от проведенного вместе с белогрудой феей времени и помню, что мне было хорошо, очень хорошо!

В верстах 5–6 от дома, проходя лесной дорогой, я неожиданно встретился с большой черной, лохматой собакой, не известной мне породы. Пробегая мимо, пес пристально посмотрел на меня, прямо мне в лицо, и побежал дальше.

«Хорошая собака… — подумал я, — чья она?».

Я оглянулся. Пес стоял в десяти шагах и не отрывал глаз от меня. Минуту мы, молча, рассматривали друг друга, затем пес, вероятно польщенный моим вниманием, медленно подошел ко мне и замахал хвостом…

Я пошел дальше. Пес за мной.

«Чья эта собака? — спрашивал я себя. — Откуда?».

За тридцать верст я знал всех помещиков и знал их собак. Ни у одного из них не было подобной, я бы запомнил. Откуда же он мог взяться здесь, в глухом лесу, на дороге, по которой никто никогда не ездил и только возили дрова? Отстать от какого-нибудь проезжего он едва ли мог, потому что по этой дороге проезжать повозкам было некуда.

Я сел на пень отдохнуть и начал рассматривать своего спутника. Он тоже сел, поднял голову и устремил на меня пристальный взор. Он глядел и не моргал. Не знаю, под влиянием ли тишины, лесных теней и звуков, или, быть может, вследствие утомления, от пристального взгляда обыкновенных собачьих глаз мне стало вдруг жутко. Я вспомнил, что нервные люди иногда вследствие утомления бывают подвержены галлюцинациям. Достаточно было этого, чтобы я быстро поднялся и быстро пошел дальше. Пес за мной…

- Пошел прочь! - крикнул я.

Псу, вероятно, понравился мой голос, потому что он весело подпрыгнул и побежал впереди меня.

- Пошел прочь! Кому сказано! - крикнул я еще раз.

Пес оглянулся, пристально поглядел на меня и весело замахал хвостом. Очевидно, его забавлял мой грозный тон. Мне бы следовало приласкать его, но чувство страха становилось всё острей и острей. Эта история меня окончательно смутила, и я всякий раз, когда пес подбегал ко мне и бил меня своим хвостом, малодушно закрывал глаза. И вдруг, эта животинка, прижалась к земле, поджала хвост и стала пятиться назад, жалобно поскуливая...

Уже ныряя ужом, я на лету выдернул из рукава короткий клинок. Оттолкнувшись от мокрой травы, я сделал колесо и, едва ноги коснулись земли, прыгнул в сторону, заложив сальто вправо и, приземляясь, швырнул нож в скользящую следом за мною тень.

Упырь, взбешенный первым промахом, легко увернулся от блеснувшего клинка, летящего ему в серую, морщинистую харю.

Распрямляя колени, я ожег упыря ненавидящим взглядом и прыгнул вперед, словно бегун, стартовавший после выстрела судьи.

Упырь — самый заурядный вампир, не ожидал атаки. Он замешкался, попытался увернуться, но я тут же врезался в него, подобно живому тарану. Я сбил эту гадину с ног и мы оба покатились по мокрой траве, словно спятившие мартовские коты. У вампира в арсенале были две когтистые лапы да еще длинные клыки, а у меня, покамест, только твердая рука, которой я сжимал морщинистое горло.

Натужно хрипя, я подмял под себя вампира, чувствуя, как тот пытается рвать в клочья мои плечи, но плотный кожаный кафтан не предоставлял твари подобной радости.

Навалившись коленями на хрупкую грудь упыря, я, с особенным усердием, стал колотить его по омерзительной роже. Серебряные вставки на костяшках перчатки причиняли подобным тварям сильнейшие муки.

В следующую секунду упырь подтянул ноги чуть ли не к подбородку, оттолкнул меня коленом и, едва я подался назад, лягнул второй ногой в грудь.

Мир вокруг словно взорвался яркой вспышкой боли. Каждый нерв, каждая клеточка организма пронзило острое, жгучее ощущение, от которого перехватило дыхание. Сознание метнулось между реальностью и темнотой, пытаясь ухватиться за ускользающие образы, а попытка вдохнуть далась с трудом, словно пробиваясь через толщу воды.

Прокатившись по траве, я, однако, вскочил на ноги и тут же взмахнул выхваченным из сапога ножом, отгоняя вампира, успевшего подняться на секунду раньше.

Тот порхнул в сторону — легко, словно ничего не весил. Отступил на шаг, подставив под луну мерзкую харю, чуть наклонил голову, рассматривая странную жертву – меня, стало быть.

Глупый упырь. За этот миг, я успел хватануть воздух ртом и сунуть левую руку за пазуху, в карман, где хранился пакетик с серебряной пудрой. Упырь был мелковатый, но шибко шустрый. Он утратил человеческий облик, или даже не посчитал нужным его принять на время охоты, и теперь пялился на меня красными зенками, глубоко сидевшими в сером лице, напоминавшем скисшее тесто. Серый сюртук, ботиночки, все цивильно. Спятивший? Почетный член того самого другого общества? Наплевать. Он – убийца.

Упырь, размышлявший не больше секунды, вдруг скользнул в сторону, и я чуть не задохнулся — сбежит! Непременно причинит вред ни в чем не повинным людям! Испугался я тогда сильно.

Но вампир, как оказалось, и не думал убегать. Он лишь по дуге обошел меня слева и тут же кинулся вперед, стремительно, словно змея, атакующая жертву. За миг до этого, я шлепнул гардой ножа по пакету. Резкий хлопок прозвучал в ночной тишине подобно взрыву, и меня тут же окутало серебристое облако пыли, в которое и влетел вампир.

В последний миг я успел шагнуть в сторону и увернуться от когтистой лапы — ровно в тот момент, когда упырь завопил. Пронзительно и страшно — как человек, упавший в чан с кипящей смолой. По инерции чудище сделало еще несколько шагов вперед, шлепая себя по груди и лицу, потом рванулся вперед, пытаясь нырнуть в кусты. Но я, зная, что этот ожог весьма неприятен, но не смертелен, не позволил ему этого сделать.

Я успел схватить вампира за плечо и дернуть на себя. Тот взмахнул длинной лапой, пытаясь меня отогнать, обернулся — и в тот же миг, нырнувши под очередной взмах, я распрямился и всадил ему в грудь свой серебряный клинок со стальным сердечником — туда, где условно находилось упыриное сердце.

Вампир взревел, вскинул лапы, но я со всей силы ударил его в живот ногой, отпихнул, не забыв вытащить клинок из задымившейся груди. Смертельно раненный вампир отшатнулся, страшно зашипел, разевая черную зубастую пасть. В следующий миг, мой нож вошел в висок упыря, пробив его голову, словно гнилую тыкву.

Вампир замер, содрогнулся и повалился навзничь, в траву, истекая черной дымящейся жижей. Он еще содрогался в конвульсиях, когда я подошел ближе, наступил ногой на серую оплывшую харю и с усилием выдернул из пробитого черепа свой клинок.

Бросив последний взгляд на содрогающуюся нечисть, начавшую расползаться на черные, оплавленные серебром куски, я медленно обвел взглядом округу, в поисках заблудшего пса, но его нигде не оказалось. Махнув рукой, я побрел вдоль дороги.

Дома же у себя я застал гостя, старого приятеля, который, поздоровавшись, начал мне жаловаться, что пока он ехал ко мне, то заблудился в лесу, и у него отстала хорошая, дорогая собака.

Конец

5. Череда конфузов

Случилась единожды в моей бренной жизни череда конфузов.

Сидел я как то, значит, с самого ранья, в трактире и ждал, когда привалит мне счастье или, на худой конец, какое приключение. Скука то смертная, а года ведь идут бессовестно быстро.

Я вот даже, к слову, не заметил, как женился три года назад, и как на свадьбе с жениными родственниками подрался, и как жена после того дите родила. И как жена в свое время скончалась. И как дите тоже скончалось. В общем, все шло как-то тихо и гладко. И особенного счастья в этом не было, хоть очень даже его хотелось.

И вот, витая в своих мыслях, потягивая чаю из блюдца, разглядел я в туманном окне девичий стан, схваченный шелками.

Через мгновение дверь отворилась. Дама эта, медленно пройдя меж пьяными, уселась против меня. Закованный странной близостью, я смотрел за темную вуаль и страусиные перья на траурной шляпке.

Вот не люблю я баб, которые в шляпках. Если баба в шляпке, если чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая особа мне и не баба вовсе, а гладкое место. Тем более я узнал в своей визави не абы кого, а Екатерину Беленькую, известную нахлебницу и аферистку, промышляющую даже и проституцией. К своему стыду, приходилось мне с ней якшаться, оттого и с повадками моими Беленькая знакома.

-Ну что, Сергей Вениаминович, – пропела она сходу. – А не нажраться бы нам водки?

Прямо так и сказала. Средь бела дня и в не глаженной форме. Я, поначалу, чуть было даже не дал петуха, однако, собравшись с мыслями, уточнил:

-В каком смысле?

-В буквальном, – пояснила она. – Попросим незамедлительно шторфу студеной водки, простой закуски и потихонечку напьемся. По вашим ясным очам вижу, что вы не чураетесь таких развлечений.

-Какая вы удивительная женщина, – ответил я, придерживаясь правил хорошего тона.

-Обычная, Сергей Вениаминович, – покачала головой дама. – Мне тоже хочется слушать про чарующий блеск моих глаз, ослепительную улыбку и осиную талию. Однако, к величайшему сожалению, подобное может вырваться из ваших уст лишь после трех – четырех стопочек. В этом, между прочим, и есть весь чертов дуализм и трагедия существования современной женщины.

-В последний раз, подобное предложение закончилось для меня весьма скверно, – напомнил я, чинно отхлебывая чаю. Но душа требовала праздника. Оттого я, пытаясь хоть как-то себя оправдать или обезопасить, продолжил:

– Однако, быть может, сегодня вы будете пропускать? Скажем, пить через одну?

-Да щас, блять, – фыркнула Беленькая. – Даже думать бросьте!

Понимая, что предложил несусветную ересь, я махнул половому и через минуту мы уже принялись за распитие водки.

Прикончив бутылку, мы с дамой шибко захмелели. И вот сидит она молчит, сама кутается в байковый платок и только глазами стрижет. И зуб во рте блестит.

-Чего? – спрашиваю.

-Идемте, дорогой мой Сергей Вениаминович, в театр, – говорит.

Похлопал я по своим карманам и махнул, пойдём мол.

И вот вышли мы на улицу, а она велит себя под руку принять. Принял ее под руку и волочусь, что щука. И чего сказать не знаю, и перед народом совестно.

Прибыли мы в театр, купил я билеты и не посмотрел, что они разные. Который мой - внизу сидеть, а второй - аж на самой галерейке.

Вот мы и пошли. Сели в театр. Она села на мой билет, а я на второй. Сижу на верхотурьи и ни хуяшеньки не вижу. А если нагнуться через барьер, то ее вижу. Хотя и плохо.

Поскучал я, поскучал, вниз сошел. Гляжу - антракт. А она в антракте ходит.

- Здравствуйте, - говорю.

- Здравствуйте.

- Интересно, - говорю, - действует ли тут водопровод?

- Не знаю, - говорит.

А сама в буфет прет. Я за ней.

Ходит, значится, она по буфету и на стойку смотрит. А на стойке блюдо. На блюде пирожные.

А я этаким гусем, этаким буржуем нерезанным вьюсь вокруг нее и предлагаю:

- Если, - говорю, - вам охота скушать только одно пирожное, то не стесняйтесь. Я заплачу.

- Мерси, - кивнула Беленькая.

И вдруг подходит развратной походкой к блюду и цоп с кремом и жрет.

А денег у меня, как оказалось, – с гулькин хуй. Самое большое что на три пирожных. Она кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня денег.

Съела она с кремом, цоп другое. Я аж крякнул. И молчу. Взяла меня этакая буржуйская стыдливость. Дескать, кавалер, а не при деньгах.

Я хожу вокруг нее, что петух, а она хохочет и на комплименты напрашивается.

Я говорю:

- Не пора ли нам в театр сесть? Звонили, может быть.

А она говорит:

- Нет.

И берет третье. Я говорю:

- Натощак не много ли? Может вытошнить.

А она опять мне:

-Нет, мы привыкшие.

И берет четвертое. Тут ударила мне кровь в голову.

- Ложи, - говорю, - взад!

А она испугалась. Открыла рот. А во рте зуб блестит. А мне будто попала вожжа под хвост. Все равно, думаю, теперь с ней не гулять.

- Ложи, - говорю, - к чертовой матери!

Положила она назад. А я говорю хозяину:

- Сколько с нас за скушанные три пирожные?

А хозяин держится индифферентно - ваньку валяет.

- С вас, - говорит, - за скушанные четыре штуки, столько-то.

- Как, - говорю, - за четыре? Когда четвертое в блюде находится.

- Нету, - отвечает, - хотя оно и в блюде находится, но надкус на нем сделан и пальцем смято.

- Как, - говорю, - надкус, помилуйте. Что ли вы, сударь, об сосну ёбнулись? Это ваши смешные фантазии!

А хозяин держится всё ещё индифферентно - перед рожей руками крутит.

Ну, народ, конечно, собрался. Эксперты, блять. Одни говорят - надкус сделан, другие - что нету.

А я вывернул карманы - всякое, конечно, барахло на пол вывалилось - народ хохочет. А мне не смешно. Я деньги считаю.

Сосчитал деньги - в обрез за четыре штуки. Зря, ёбана, спорил.

Заплатил. Обращаюсь к даме:

- Докушивайте, - говорю, - гражданочка. Заплачено.

А дама не двигается. И конфузится докушивать.

А тут какой-то дядя ввязался.

- Давай, - говорит, - я докушаю.

И докушал, сучий кот! За мои то деньги!

Сели мы в итоге в театр. Досмотрели оперу. И домой. А у дома она мне и говорит:

- Довольно свинства с вашей стороны. Которые без денег - не ездют с дамами.

А я говорю:

- Не в деньгах, гражданка, счастье. Извините за выражение.

Так мы с ней и разошлись.

В самых расстроенных чувствах доковылял я до своего знакомца, Федьки Жукова, дабы шлифануть своё горе пивом. В бытность свою мы работали вместе на стекольной фабрике. Только Фёдора погнали оттуда ссаной метлой, за пьянку.

- Я пива теперь не пью, – гордо заявил мне Федя Жуков. - Душа не принимает...

Хотя ученые профессора и говорят, дескать пиво очень даже полезно для организма и будто даже от него толстеет организм, но я с этим не считаюсь.

Конечно, ученый профессор выкушает стаканчик пива в обед да полстаканчика в ужин - ему и полезно, его организм и толстеет. А кто стаканами не считается, тому хуже пива нет ничего. Я, например, от пива в обморок падаю. И делаюсь все равно как покойник. Дыханье даже у меня прерывается. Но, оттого что я был во хмелю, с этим фактом считаться не стал. Глядишь и обойдется. Пиво то люблю, а пиво любит меня.

И вот, после долгих уговоров, пошли мы с Фёдором в ближайший кабак. Пили, пили. Только вдруг, после пятой, я ужасно окосел и сижу на стуле белый.

-Что с тобой? – спросил Федя.

-Дурно мне Фёдор, – говорю. – Пойду я.

Извинившись перед ним за слабость организма, отправился я домой, там лёг на кровать, а на кровати мне хуже.

Чересчур я тогда труханул и после некоторых раздумий вызвал коммунального врача. Тот осмотрел меня и говорит:

- Что-то у вас, голубчик, в организме от пива заскочило. Кишка, может, на кишку зашла. Поедемте в больничку. Там разберут.

Ну, отвезли меня в больницу, а дальше я ничего не помню. Как стена железная опустилась передо мной.

Только просыпаюсь я от холода и голода. Проснулся. Кругом темно, хоть глаз коли.

Почему, думаю, темно? За какое самое это темно? Что, думаю, за пустяки? Где ж это я такое?

Сел. Смотрю: сижу на досках голый, а на ноге номерок 15. А кругом не то больные свалены, не то не поймешь что, не то покойники.

До чего я сомлел, до чего испугался! Где ж это я, думаю? За какое это самое номерок-то у меня на ноге? Или, думаю, я скончался. Или, думаю, врачи обмишурились. Или я от пива в обморок свалился, а меня за покойника приняли.

Тут я удумал спичку чиркануть, осмотреться, зазря папиросы что ли курю. Хлоп за карман. А кармана нету - одна нога голая да волосатая. Хлоп за гимнастерку - живот голый.

Человек я, конечно, очень храбрейший, отчаянный даже, а тут, ничего не скажу, сыканул, братцы, крепко. И сижу ещё на досках голый.

Только вдруг слышу - возле двери в коридоре кто-то ногами чиркает. И после берется за ручку и открывает дверь.

Чего, думаю, мне делать? Может, это сторож идет. Не испугать бы мне его. Тоже в темноте встанешь или крикнешь - помрет с перепугу. Чего же делать то?

А дверь сию минуту открылась, и входит сторож. С небольшой такой седоватой бородкой, в картузе.

В этот момент, чтоб не испугать напрасно гражданина, я не двигаюсь и не кричу и руками не машу, а только тихонечко через губы «тс» делаю.

А сторож как услышит, как завизжит собакой, подолы поднял, да и дал деру.

- Стой, - кричу, - братец! Не пугайся!

Выбежал я за сторожем, бегу - номерок по ноге хлопает. А сторож оглянулся назад и только пуще припустил.

Бежим по коридору - народ с перепугу мухами валится. Ну конечно, где это слыхано: бежит сторож в летах, глаза осоловелые, визжит, а за ним голый мужик несётся, елдой потряхивает. И споткнуться нельзя. Иначе догонят и обесчестят. Как тут не валиться.

Добежали мы со сторожем до какой-то комнаты. Свалился я с усталости.

-Братцы, - говорю, – живой я, живой!

Положили меня тогда доктора на кровать, вина стали давать. А я вина не принимаю.

- Нет, говорю, будет. Не пью и в рот хмельного не беру.

К слову, так пить и бросил.

А сторож - ничего, отдышался. И даже приходил меня смотреть в палату. Хороший оказался мужик, степенный.

И вот лежу, знаете ли, в городской больнице, лечусь и душой отдыхаю. А кругом тишь и гладь, и божья благодать. Кругом чистота и порядок, даже лежать неловко. А захочешь плюнуть - плевательница. Сесть захочешь - стул имеется, захочешь сморкнуться - сморкайся на здоровье в руку, а чтоб в простыню - ни боже мой, в простыню нипочем не позволяют. Порядка, говорят, такого нет.

Ну и смиряешься.

И нельзя не смириться. Такая вокруг забота, такая ласка, что лучше и не придумать. Лежит, представьте себе, какой-нибудь паршивенький человек, а ему и обед волокут, и кровать убирают, и градусники под мышку ставят, и клистиры собственноручно пихают, и даже интересуются здоровьем.

И кто интересуется? Важные, передовые люди - врачи, доктора, сестрички милосердия и опять же фельдшер Иван Иванович.

И такую я благодарность почувствовал ко всему этому персоналу, что решил принести благодарность материальную.

Всем, думаю, не дашь - потрохов не хватит. Дам, думаю, одному. А кому - стал присматриваться.

И вижу: некому больше дать, иначе как фельдшеру Ивану Ивановичу. Мужчина, вижу, крупный и представительный и больше всех старается и даже из кожи вон лезет.

Ладно, думаю, дам ему. И стал обдумывать, как ему всунуть, чтоб и достоинство его не оскорбить, и чтоб не получить за это по ебалу.

Случай скоро представился.

Подходит фельдшер к моей кровати. Здоровается.

- Здравствуйте, - говорит, - как здоровье? Был ли стул?

- Как же, - говорю, - был стул, да кто-то из больных унес. А ели вам присесть охота - присаживайтесь в ноги на кровать. Потолкуем.

Присел фельдшер на кровать и сидит. Молчит. Пальцами перебирает.

- Ну, - говорю ему, - как вообще, что пишут, велики ли заработки?

-Заработки, – говорит, - невелики, но которые интеллигентные больные и хотя бы при смерти, норовят непременно в руку сунуть.

-Извольте, – говорю, - хотя и не при смерти, подать не отказываюсь. И даже давно про это мечтаю.

Вынимаю деньги и даю. А он этак любезно принял и сделал реверанс ручкой.

А на другой день все и началось.

Лежал я очень даже спокойно и хорошо, и никто меня не тревожил до этих пор, а теперь фельдшер Иван Иванович словно ошалел от моей материальной благодарности. За день раз десять или пятнадцать припрется он к моей кровати. То, знаете ли, подушечки поправит, то в ванну поволокет, то клизму предложит поставить. Одними градусниками замучил он меня, сукин кот. Раньше за сутки градусник или два поставит – только и всего. А теперь раз пятнадцать. Раньше ванна была прохладная и мне нравилась, а теперь набуровит горячей воды - хоть караул кричи.

Я уже и этак, и так - никак. Я ему, подлецу, деньги еще сую - отстань только, сделай милость, он еще пуще в раж входит и старается.

Неделя прошла - чувствую, не могу больше.

Запарился я, похудел и аппетита лишился.

А фельдшер все старается.

А раз он, бродяга, чуть даже меня в кипятке не сварил. Ей-богу. Такую ванну, сучара, сделал - у меня аж мозоль на ноге лопнула, и кожа сошла.

Я ему говорю:

- Ты что же, - говорю, - мерзавец, людей в кипятке варишь? Не будет тебе больше материальной благодарности.

А он говорит:

- Ну и нахуй мне не надо, сударь. Подыхайте, говорит, без помощи научных сотрудников.

И вышел.

И с тех пор снова пошло все по-прежнему: градусники ставили один раз, клизму только лишь по мере надобности. И ванна снова прохладная была, и никто меня больше не тревожил. А потом и вовсе меня выписали.

Сижу вот теперича в любимом трактире и пью чаю из блюдца...в ожидании счастья или, на худой конец, приключения.

Конец

6. Роковая шутка

Дочь значительного чиновника Анюта Носкова была влюблена в блестящего гвардейского офицера, известного в 1850-е годы ве­сельчака, балагура и донжуана. Он был желанным гостем в доме Носкова, который, замечая неравнодушие своей дочери к нему, не прочь был назвать молодого повесу своим зятем...

Недели за три до рождественских праздников офицер внезапно скрылся с горизонта петербургской жизни. Никакие справки ни к че­му не приводили. Ходили слухи, будто бы его замешали в какое-то чуть ли не политическое дело и что он арестован до следствия, но насколько все это было справедливо, никто не мог проверить.

Семья Носковых, разумеется, сокрушалась, но в особенности эти сведения подействовали на впечатлительную натуру Анюты. Она, как выражались окружающие, «разом притихла, точно пришибленная»: стала чаще ходить в церковь и дольше обыкновенного стоять на коленях перед образами...

Накануне Нового года, когда вся семья собралась в гостиной возле елки, которую устраивали ежегодно в этот день для младших сестер и братьев Анюты, раздался резкий звонок и через минуту на пороге комнаты появился веселый и торжествующий гвардей­ский офицер.

Он был встречен общим восторгом. На вопросы Носкова он успел ответить только:

- Был предательски оклеветан, но следствие убедилось в моей невиновности, меня выпустили из каземата, и вот я опять среди вас. А где Анна Павловна? Отчего я ее не вижу?

- Вероятно, в своей комнате...

В разговор вмешалась старая нянька:

- Да, да, барышня у себя... Кажись, гадать на зеркалах со­бралась.

- Гадать? - рассмеялся офицер. - Проведи-ка меня, нянюш­ка, к ней. Я ей суженым явлюсь. Вот Анюточка рада будет.

Повела его старуха к барышне.

Анюта сидела между двух зеркал и держала в руках две зажженные свечи.

Офицер следил за ней сквозь замочную скважину и видел, как девушка, бледная и сосредоточенная, пристально гляделась в зеркало и вызывала воображением милыеи дорогие или чудовищные образы, на которых, в сущности, и построены все новогодние гаданья.

- Ишь, голубка, - шепотом произнесла нянька, - суженого высматривает.

- Сейчас увидит! - сказал офицер, шумно распахнув дверь и появляясь картинно на пороге, во всей своей красе.

Анюта вскрикнула, свечи выпали из рук и потухли.

Девушка не скоро пришла в себя. Похолодевшую, уложили ее в постель, с которой она уже и не вставала.

Через недельку эту несчастную жертву гаданья и роковой шутки схоронили.

КОНЕЦ