Маленькая жизнь

Глава 1

Предисловие автора

Честно говоря, я пытался написать рассказ на конкурс «Материнское сердце». Но в 5к знаков ожидаемо не уложился, вспомнив эту историю. И в 25 к – с трудом. Опять же, и эпиграф нужен, как без него. Подсчёт количества матерей, сердец и отдельно материнских тёплых сердец оставляю читателю.

Никогда не сдавайся! Никогда! Даже если жизнь повернулась к тебе совершенно не той стороной, которой хотелось бы. Итак, все держим кулачки и болеем за Катюху. Погнали!

Эпиграфы

Два очевидных:

«Я ушёл в апреле, я нашёл повод

Я замёрз, укутываясь в твой холод

И пошёл на улицу встречать лето

А лето — это маленькая жизнь...»

Олег Митяев

«Черный ворон, черный ворон, черный ворон

Переехал мою маленькую жизнь.»

Яков Боярский

Есть ещё и неочевидные эпиграфы, но это уж пусть читатель сам найдёт.

***

Катя не была тупой девочкой, просто в наше время ребёнок может сам нормально учиться класса до четвёртого. Вот в пятом она однажды что-то не поняла, поэтому не поняла и следующую тему. Потом всё это стало и непонятно, и неинтересно, хотя её переводили из класса в класс, надеясь выпнуть после девятого. Зато появилась определённость в отношениях с бабушкой.

Бабушка давно, в другой жизни, была парторгом цеха, успела выйти на хорошую персональную пенсию. И была она на пенсии уже почти столько же, сколько работала, а пенсия и сама бабушка успели превратиться в ничто: в цену небольшого похода в магазин и в старуху с пергаментным лицом и паучьими морщинистыми пальцами. Бабушка об этом не знала и по привычке считала, что содержит весь дом, отчего Катя никогда не видела бабушку с сумкой, тряпкой или кастрюлей в руках. Бабушка считала расточительством трату денег на зубные протезы, поэтому уже не могла есть ничего твёрдого, даже от овсяной каши оставляла что-то непрожёванное. Маму бабушка попрекала Катей: мама хотела сына и затащить папу в загс, но папа не затащился, а родилась Катя. Внучке она почитала сказку ровно один раз, однажды под Новый год, будучи в изрядно весёлом настроении. Правда, сама при этом заснула, и Катя опрокинула на себя телевизор. Пострадал от этого только телевизор, да мама устроила бабушке многодневный монотонный скандал.

Мама очень уставала на работе: уложи больного, сделай снимок, прояви – работа рентгенлаборанта очень непростая, тем более, на старом оборудовании. Не то, чтобы его делала Мария Кюри, но табличка с надписью «завод Рентгеноаппарат» указывала какой-то сумасшедший год выпуска. Деньги на новый аппарат где-то там выделялись и где-то там же исчезали, а верный аппарат продолжал работать. Крепко делали, что уж там. Когда начались бабушкины капризы с едой, мама быстро устала что-то ей готовить: больше никто это есть не мог, а бабушка не желала. Кончилось тем, что мама стала покупать с получки 60 глазированных сырков и класть их в холодильник. Но старуха шастала к холодильнику круглые сутки, забывая, что она уже что-то съела, а 60 сырков на 4 дня – это некий перебор по финансам, тогда мама стала прятать сырки и выкладывать их на видное место по два в день. Через небольшое время ситуация перевернулась: старуха стала забывать, что надо есть, от этого быстро и сильно исхудала.

Катя не выдержала и стала готовить пюре, добавляя к нему ложку паштета и ложку сметаны. Три раза в день она приносила тарелку и ложку, и заставляла бабушку есть. Та даже набрала вес и вернулась к просмотру любимых передач про инопланетян и прочие непознанные силы природы. В школе же Катя познакомилась с Вовиком, учившимся в выпускном классе, и пропала. Первая любовь в 9 классе – это очень серьёзно, почти непреодолимая сила. Прогулки-поцелуйки-обнимашки, однако, упёрлись в конец года и экзамены, к которым Вовик стал готовиться. Ну, а Катю в конце апреля в один из дней стало буквально выворачивать, о чём маме по очереди позвонили школьная медсестра, классный руководитель и директор.

Вернулась она домой к двум сумкам, которые уже стояли в прихожей. Разговор с мамой сразу не задался, потому что на работе доктор-рентгенолог твёрдо обещал маме, что разведётся с женой. Бабке уже всё равно, а вот взрослая дочь могла помешать семейному счастью, поэтому мама и предложила Кате идти.

- Куда?

- А вот к тем… туда, где… В общем, туда и иди!

Вытолкав Катю, мама выставила на лестницу и сумки, громко захлопнула дверь и ушла звонить своему доктору. А Катя, выйдя во двор, сообразила, что не заглянула в сумки, поэтому на ближайшей лавочке устроила ревизию. В сумках нашёлся паспорт, немного белья и все ёё оставшиеся детские вещи, но ни денег, ни продуктов. К счастью, в карманах остались 95 рублей мелочью и перочинный ножик, который она всё забывала вернуть Светке. После некоторого раздумья она поняла, что идти домой к Вовику – плохая идея, его мама и без того смотрела на Катю… Нехорошо, в общем, смотрела. Тогда-то Катя и решила ехать на дачу: там тепло, есть газ, машина, были заначки круп, макарон и консервов. Как она уже подсчитала, срок ей подойдёт в ноябре-декабре, а продержаться надо до весны, лучше до следующего лета. Вовику не всё равно, он обязательно что-то придумает. Вот только без подготовки туда ехать нельзя, не с чем и не на что – и Катя отправилась исполнять свой план.

Катя уверенно подошла к бетонному забору: две секции сами упали или были обрушены много лет назад. После нескольких лет бесконтрольного шастания народа по путям дорогу перегородили сеткой. У стыка бетона и сетки Катя уверенно нажала на металлическую планку и пролезла на полосу отчуждения. Для временной резиденции она присмотрела один из брошенных домиков, которые стоят вдоль путей. Без окон, но неожиданно почти не загаженный, под разбитой вывеской «Трест Желдор… Упра…». Хотя раковина и унитаз были сняты, каким-то чудом сохранился кран, из которого можно было добыть тонкую струйку воды. С этой базы Катя стала делать вылазки, собирая вещи, необходимые на долгих каникулах.

То, что воспитание дочери пошло не по плану, мама поняла примерно через сутки после «сумки в зубы – и к суженому». Дочь не приползла плакать на мамином плече, а обыденно и без скандала исчезла с горизонта. Мама звонила родителям Вовы, говорила с его мамой, но решительно ничего нового не узнала, кроме подробного и обоснованного мнения обо всей их семейке. Майор полиции с великим скрипом принял заявление, поскольку искренне считал, что «погуляет и вернётся», но понял, что будут жалобы – и завёл розыскное дело, когда прошло три раза по трое суток. Бумаги пошли вверх, потом вбок, потом вниз, пока не спустились к РОВД, ближайшему к даче. Просто это была единственная точка, которую решили проверить очно, во все остальные места разослали ориентировки, мгновенно похороненные в горах похожих бумаг. Систему распознавания лиц даже не пробовали задействовать: единственная более или менее нормальная фотография была сделана 1 сентября, когда Катя пошла в первый класс. Что там было распознавать, если виднелись только большие банты и хитрый глаз, подглядывающий из-за огромного букета цветов? Вялый от здорового образа жизни наряд полиции приехал к даче, убедился, что там никого нет, побеседовал с соседским дядей Борей, который как раз косил на участке траву. Ничего, не появлялись они с тех пор, как мама очень-очень дёшево купила машину у доктора на работе. Машина доехала до дачи и не завелась больше никогда. Местный специалист заверил, что ремонт двигателя обойдётся раза в два дороже покупки, на которую и без того выгребли все заначки. Так машина и стояла под тентом в ожидании неведомо чего.

Дядя Боря, задвинутый из армии по причине полной бесперспективности в звании капитана, имел золотые руки, растущие прямо из тазо-плечевых суставов. Картошки он стабильно выкапывал на ведро меньше, чем закопал. Инкубатор, ради которого в прошлом году он жёг в генераторе бензин по зиме, из двухсот яиц вывел ровно двух крикливых петухов бойцового типа. Оба пошли в ботву: вместо веса стремительно набирали рост, а потом поднялись на крыло и низенько ушли в неведомом направлении, никаких следов не оставив. Розыски результата не дали: никто петухов не видел. Рассада, которую дядя Боря бережно грел и светил, исправно породила десятка три двухметровых чертополохов и один роскошный борщевик. Дорогие голубые кролики, которым дядя Боря обеспечил самые лучшие условия, напрочь отказались размножаться и как-то все разом его покинули. В смысле, с процессом-то у них было всё в порядке, но поздно вызванный ветеринар, осмотрев животных, высказал предположение, что для результата нужно было купить хотя бы одну самку. Вот в чём дядя Боря был удачлив, так это в наблюдении за звёздами: у него был телескоп. Ради телескопа дядя Боря даже построил себе обсерваторию: врезал в крышу домика полусферическую башенку с прорезью, прямо как настоящую, только деревянную. Башенка разбухла от дождей, отказалась вращаться, немилосердно текла, заливая весь дом, но дядя Боря жил один и такие мелочи его не смущали. Бросив очередное дело на середине, он удалялся в башенку смотреть на спутники, кольца Сатурна или что там смотрят. Просьбы соседей, чтобы он уже два раза посчитал пятна на Солнце и успокоился, дядя Боря игнорировал. А траву на мамином участке он всегда косил, собираясь завести козу. У него уже были пять стогов сена разных лет и в разной степени слияния с почвой.

Местное общество потребителей просроченной продукции без скандала приняло Катю в низшие звенья пищевой цепочки: девочка плохо выглядела, поэтому к ней никто не лез, но ничего и не подсказывали. Когда вечером толстая тётка вывозила из магазина списанное добро прямо в фирменной сетчатой тележке, она даже не пыталась поднять всё это в мусорный контейнер, а вываливала рядом: мол, всё равно растащат. И растаскивали. Катя не претендовала на консервы или там колбасную продукцию, её и без того полоскало нещадно, зато она набирала вялую зелень и битые овощи, из тех, что не заплесневели. Как ни странно, зелень заходила, если полить её растительным маслом и посолить. Растительное масло выбросили в товарном количестве, просто половину объёма каждой бутылки занимали подозрительные хлопья. Найдя коробку масок от 2020 года, Катя нафильтровала литров шесть прозрачного масла неизвестного происхождения, без вкуса и запаха. На свои 95 рублей купила только соли и спичек – без этого было совсем никак. Зато уже на второй день была отработана мимикрия: светлый плащ-накидка для города и стыренный оранжевый жилет для полосы отчуждения, где она ещё носила с собой папку с отчётом «своего» треста за 1965 год, ранее заменявшим сломанную ножку шкафа в кладовке.

Понятно, что на билет денег у неё не прибавилось, а варианты незаконного, полузаконного или аморального заработка она не рассматривала в силу отсутствия опыта. Путь на вокзал был заказан, поэтому Катя простым наблюдением вычислила ту электричку, на которой поедет: на более ранней ещё ходили контролёры предыдущей смены, на более поздней – уже новые, а вот эта приходилась на пересменку. За время вылазок в город девочка обзавелась потёртым белым рюкзачком, куда сложила соль и четыре полторашки масла. В день икс она просто прошла по путям и села в выбранную электричку, без помех доехав до дачной станции, откуда пешком всего-то километра четыре, пусть пять. Автобус там ходил, это да, но у неё не было денег. Точнее, не было карты: в автобусах отменили оплату наличными. Ещё этот автобус ходил четыре раза в сутки, отчаливая ровно за 10 минут до прихода электрички. В обратную сторону это каким-то образом тоже работало: автобус приезжал на станцию через 10 минут после того, как электричка в город уже ушла.

Дарёному коню… Этот замечательный участок совершенно бесплатно выделили бабушке как парторгу, когда с великим сожалением наконец спровадили на пенсию. Участок много раз объявляли незаконным, а потом за деньги амнистировали, эта эпопея длилась столько, сколько Катя себя помнила. Каждая новая смена местной власти считала своим долгом состричь шерсть с зажравшихся горожан, захапавших себе лучшие участки, которыми власть распорядилась бы гораздо удачнее. В этом смысле самое козырное положение было у дяди Бори, у которого была справка. Нет, с большой буквы – Справка, поэтому трогать его было себе дороже. Правда, это было понятно и без документов, просто по взгляду на обсерваторию. Из-за ночных наблюдений дядя Боря спал до 14-15 часов утра, поэтому прибытия Кати не заметил вообще никто.

Круп, макарон и консервов почему-то не было ни в одной из известных Кате заначек. Вот чего было в изобилии на даче, так это пустых стеклянных банок. Когда-то, ещё перед покупкой машины, Катина мама хотела делать консервы на зиму, но где их хранить зимой, если невозможно вывезти? Остались банки, остался даже герметичный пластиковый пакет соли десятой категории с такими здоровыми кусками, что не было бы сюрпризом найти целый отпечаток птеродактиля. Пакет Катя двигала с трудом, там даже было напечатано, что в нём 20 кг. Зато с сырьём было всё отлично: у каждого участка стояло по тачке ненужной части урожая овощей, с запиской, чтобы обязательно вернули тачку. В закромах нашлись уксусная эссенция, которую Катя умела разводить в нормальный уксус, даже были какие-то специи. В огороде лютой порослью рос хрен, а убогую смородину Катя пустила на листья. С раннего утра и до утра дяди Бори она успевала закатать по 10-15 банок овощей, потом сама ела свой салатик с ложкой масла и валилась спать. Почему-то она знала, что нельзя показываться на глаза соседям вообще и дяде Боре в особенности: за овощами она ходила в сумерках, в плаще и платке, а пустую тачку возвращала в темноте. Свет она вообще не зажигала – на всякий случай. Пару раз по улице проезжала полицейская машина, хотя вряд ли по её душу, но Катя никогда не оставляла открытой дверь и то окно, что видно с улицы. Получался тёмный закрытый дом, что вполне устраивало Катю, соседей и полицию.

Летние каникулы в режиме заготовок продлились до конца сентября. Погода испортилась, больше никто не выставлял тачки с урожаем, пару раз даже были заморозки. Живот ощутимо вырос, появились отёки, поэтому Катя двигалась с трудом, в несколько приёмов. Организм принимал еду, но как-то на грани: чаще всего соль и уксус в овощах были вот прямо в тему, лишь иногда вызывали короткие приступы отвращения и желание чего-то необычного. Тогда она жевала листья хрена с капелькой масла и без соли, это почти помогало от вечной дурноты, к которой оказалось невозможно привыкнуть.

Когда подошёл конец октября, случилось явление обыденное, но которого Катя не ожидала и никакого противодействия не планировала: на зиму отключилось всё, вообще всё. Допустим, без водопровода обойтись можно: на участке есть колодец, хотя и мелкий, там всего кольца три воды, потому что плывун и нанятые специалисты просто не смогли выкопать глубже. Ил, гниль и песок, но вода есть. За каким лешим в товариществе отключили газ – Катя понять не смогла, она же не знала, что в район пришла директива усилить, углУбить и растопырить пожарную безопасность в осенне-зимний период. Ну, а раз зимой на дачах не живут, то нечего и провоцировать – и задвижку перекрыли. А у трансформатора в очередной раз залило щит дождём и сработал автомат. Летом с этим как-то боролись и включали, хотя всё оборудование ставилось чуть не по плану ГОЭЛРО и в те же годы. Про план Катя знала, она готовила по этой теме доклад ещё два года назад, однако, теория никак не помогала справиться с неприятным фактом: электричества нет, когда будет - неизвестно.

Кряхтя и охая, Катя притащила газовый камин, а потом прикатила к нему баллоны. Она истратила часа четыре или даже больше – часов не было, но зашевелился дядя Боря на своём участке, и стали потихоньку наступать сумерки. Всё это время Катя пыталась прикрутить к баллону редуктор, но упрямая гайка не хотела накручиваться, пока чисто случайно не прихватилась от обратного движения. Катя не знала, что на баллоне левая резьба, зато усвоила это на практике. Здоровенным ключом она закрутила гайку и помазала всё мыльной водой. К счастью, пузырей не было, но камин так и не зажёгся. Кролики, рассада… В общем, все баллоны пустые, под ноль. Тогда она решила добыть бензин из машины, благо, несколько раз видела процесс в кино: надо вставить шланг, потянуть, а когда польётся – быстро сунуть шланг в какую-то ёмкость. Она надышалась паров бензина до дурноты и рвоты, но не добыла ни капли горючего. Катя не знала двух фактов: во-первых, старый метод не работает, потому что в горловину бензобака теперь ставят сетку. Во-вторых, в отличие от Кати, дядя Боря прекрасно знал, как слить бензин. Действительно, зачем бензин чужой мёртвой машине, когда есть свой живой инкубатор? Идея с примусом тоже угасла, но ещё оставалась печка. Летом Катя лазила в подвал, расставляя там банки, заодно проведя ревизию. Двенадцать мешков угля – это как раз то, что надо, если сделать выгородку и топить не весь дом и улицу, а крохотное пространство.

То, что было относительно легко летом, сейчас вызвало неслабую проблему. Лестница, живот и мешок угля несовместимы. Она старалась уже и за банками пореже лазить, гнал только голод. Вскрыв мешок, она стала таскать уголь кастрюлькой, топить печь по утрам и греть на ней бак с водой, что позволяло продержаться до следующего утра. И она держалась ещё и ещё, без чуть-чуть до декабря, когда однажды утром не смогла встать. Хотела ползти – и не смогла, ноги не послушались, а на руках в подвал можно только слезть, вылезти уже никак. Четыре дня она жгла то убогое, что было в пределах досягаемости и горело: стулья, табуреты и даже отчёт своего «Жилдортреста», прихваченный зачем-то с собой. Отчёт, кстати, горел хуже всего и только в пламени другого топлива: страницы тлели, обугливались, но немедленно гасли, если вытащить их из огня.

Катя не сдалась, просто бывают обстоятельства непреодолимой силы: не мелкий заморозок, а внезапный осенний ночной мороз градусов в двадцать. Куда-то делись остатки тепла печи, топленной воробьиной порцией дерева почти сутки назад. Сначала было просто холодно, потом люто холодно, а потом вдруг тепло и светло, Катя даже успела тщательно обдумать мысль, что Вовику не всё равно, что он придёт, спасёт и…

Вовику было всё равно. С такими оценками его могли принять только в армию, куда и приняли. Папа посоветовал ехать в чём поплоше: старые брюки, шапка, ватник, разбитые ботинки. Всё равно же там выбрасывать. Мама забраковала список:

- Лето только кончилось, ранняя осень на дворе! Какой ватник? Ватник ещё ничего, можно на даче ходить…

В результате Вовик поехал в олимпийке, трениках и кедах. Вот это уже было двадцатого срока носки, поэтому не вызвало позыва забрать на дачу. Место этой одежде было, разве что, в секте свидетелей просроченной еды. На сборном пункте он, на удивление, был не просто меньше суток, а сильно меньше дня: через считанные часы Вовик уже катил в поезде к месту службы. Только вот пейзаж за окнами менялся не в лучшую сторону: поезд привёз команду туда, где лето начинается и заканчивается 15 июля. Понятно, что транспорту нашлось лучшее применение, чем везти пополнение от станции до части. Да там было-то километров восемь. Погода по здешнему месту и времени шепчет, всего-то минус двенадцать. Так им старшина и сказал, что сейчас прогулка, а настоящие тяготы и лишения они будут преодолевать позже. Честно говоря, после прогулки Вовик не чувствовал ни ног в кедах, ни рук в олимпийке. К ночи он понял, что дело плохо и пошёл в медпункт.

Здоровенный усатый старший сержант со змеёй и рюмкой на петлицах преодолевал тяготы последний день. Завтра рано-рано утром уазик должен был отвезти его на станцию, на дорогу к гражданской жизни. Зная, что в госпиталь – это в другую сторону и все 20 км, а не 8, как до станции, фельдшер выпроводил салагу, велев ему прийти уже после развода и с запиской от ротного. Всё, в общем, по уставу – даже болеют в армии именно по нему. И по уставу выходило, что сопровождать бойца в госпиталь придётся уже не дедушке вооружённых сил, ведь когда дембель под угрозой – это ужасно. То, что придётся сопровождать – это фельдшер понял сразу, прямо по внешнему виду Вовика, даже без учёта свистов и хрипов, которые тот издавал. Поэтому фельдшер бережно свёл бойца с лестницы медпункта и указал направление на казарму.

Вовик элементарно заблудился в новом пейзаже. Он сначала шёл, потом понял, что очень устал и присел отдохнуть, а потом и прилёг. Его нашли довольно быстро, но фельдшер уже уехал, а водитель уазика вернулся ближе к середине дня, потому что выполнял кучу офицерских поручений. В госпиталь Вовика сопровождал командир роты, очень взрослый старший лейтенант, который уже раза четыре становился капитаном, но потом возвращался к обычному своему званию. В госпитале ждали проверку из округа, выписали почти всех, поэтому Вовик им был совсем не в кассу, но и сбагрить его обратно не получилось. И только лишь потому, что в части не осталось даже фельдшера, Вовика пристроили в углу и велели не отсвечивать, хотя он и не мог отсвечивать, а генерал наткнулся на него совершенно случайно.

Буквально через пять минут Вовику сделали рентген и перевели в реанимацию с двусторонней крупозной пневмонией. Антибиотики, кислород, потом и искусственная вентиляция лёгких, потому что в какой-то момент Вовик забыл как дышать. И прожил он целую неделю, даже улучшение наметилось, а потом сгорел в один день. Просто Ваха на кислородной станции не доглядел за манометром, несколько минут в магистрали было почти двойное давление. Старенький аппарат искусственной вентиляции такого не выдержал и потёк. В смысле, газ из него пошёл. А когда в палате 80% кислорода и искрит мотор аппарата, то горит уже всё: дерево, металл, пластик, ткани. И Вовик. Очередь на экспертизу огромная, до результатов никаких документов и тела всё равно не выдадут, поэтому и родителям Вовика ничего не сообщили, они ещё месяца четыре пребывали в неведении.

Бабушка Кати скончалась от голода рядом с полным холодильником: она просто не понимала, что это такое, что там хранится еда и что еду надо есть. Мама Кати нашла её по приходу с работы и с чувством облегчения устроила похороны на минималках, за государственный счёт. Урну с прахом сначала отдавать не хотели, потому что не было документов на участок на кладбище, но внезапно передумали и всучили чуть не насильно, когда мама сказала, что урну и прах они могут оставить себе.

Катю нашёл дядя Боря, когда подумал, что ему пригодится и уголь. Но, хоть справка у него и была, он резонно решил, что светиться ему не стоит, поэтому уехал в город к дочери на несколько дней, а уже оттуда анонимно позвонил в местный РОВД. Наряд патрульных зожников на следующий день заехал проверить сигнал. Катю тоже забрали на экспертизу и ждала она как раз до осени, когда должен был бы вернуться Вовик.

Промиелоцитарный лейкоз, хоть он и не бластный, а всё равно острый. Мамин «Рентгеноаппарат» сработал на совесть, её хронически угнетаемый костный мозг в какой-то момент сошёл с ума от бесконечных лучевых ударов. По бесплатной квоте её госпитализировали через пять месяцев – очередь же – да на следующей неделе уже и выписали, а ещё через две недели устроили похороны на минималках за казённый счёт. Доктор с работы благоразумно не развёлся с женой и продолжил счастливую семейную жизнь.

Майор полиции с удовольствием закрыл розыскное дело, ибо их и без Кати у него выше крыши. «О, кстати, вот и квартирка освободилась»,- подумал он, найдя номер телефона, по которому ему настойчиво советовали звонить в подобных случаях. Майор получал ощутимую премию с каждой бесхозной квартиры, поэтому спешил, чтобы его не обошли конкуренты.

К судмедэксперту пришёл следователь, чтобы забрать заключение экспертизы по Катиному случаю. Ему надо было решить, возбуждать уголовное дело или, как в большинстве случаев, написать отказ.

- Можно вкратце, что с ней?

- Я написал основной причиной переохлаждение.

- А какой срок беременности?

- Какой беременности? Вирго интакта, в смысле, девица она.

- Да ладно? А живот?

- А что живот… Опухоль хоть не особо злая, но обросла всё, что только можно: таз, брюшную аорту, почку, брюшина вся тоже. Я даже выделять не стал, там килограмм двенадцать на взгляд. И это как минимум.

- Как же она жила?

- Да практически никак, может, ещё день бы протянула, может, и месяц или даже больше, но в любом случае без вариантов.

- Тогда пишу отказ. Выходит, дело-то житейское. Никакого криминала.

Родители Вовика переключились на внуков от старшей дочери и продолжают делать успехи в воспитании.

Дело житейское. Ни в чьих действиях признаков преступления не обнаружено... А у дяди Бори вообще справка!