Маленькая смерть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Маленькая смерть

Николь Бланшар

Дом сверкает, наполненный жизнью, но все, что я вижу — это смерть.

Сегодня ночь перед Хэллоуином, и я слишком взрослая, чтобы бояться темноты, но это не мешает волосам у меня на затылке вставать дыбом, когда я пробираюсь сквозь тени к месту назначения. Марафон фильмов ужасов за последние несколько недель доконал меня. Крики. Кровь. Меня мучают кошмары, и даже снотворное, которое прописал врач, не помогает.

Вот вам и экспозиционная терапия1.

Я замираю на ступеньках перед входом и смотрю на величественный фасад с серо-голубыми распашными дверьми в стиле французской провинции. Их знакомый вид одновременно утешает и тревожит. Интересно, это момент, когда голос разума спасет меня от того, что я собираюсь сделать? Совсем не похоже на врата ада, но ощущение такое, будто я собираюсь войти в логово дьявола.

Влажный октябрьский ветерок, насыщенный сладким ароматом оливковых деревьев и пряной фиолетовой гвоздики, обдувает мои только что продепилированные ноги и дразнит нос. Пока я медлю еще мгновение, рациональный голос в моей голове вызывающе молчит. Я одна, и единственные голоса, которые слышны здесь, — это крики пьяного веселья, доносящиеся в ночном воздухе с шумной вечеринки в обширных садах за поместьем. Ощущение нереальности происходящего напоминает мне о карнавале и вызывает дурное предчувствие.

Полагаю, рациональность умерла в тот день полгода назад, и никакое желание ее не вернет. Кажется, что чем больше я цепляюсь за крохи контроля, которые у меня были раньше, тем быстрее они исчезают прямо из моих рук.

Совладав с волнением, я прячу его за безупречной завесой спокойствия. Я расправляю плечи и глубоко дышу, пока пульс не перестает скакать, а трепет в животе не утихает. Блестящая золотая маска, закрывающая большую часть моего лица, помогает мне в этом. С ней меня никто не узнает. Никто не будет успокаивать меня фальшивыми соболезнованиями или душить своим неприкрытым любопытством. Я могу быть кем угодно, только не собой.

Анонимность мимолетна, когда ты дочь известного местного политика, и тем более, когда твоя любимая мать совершила самоубийство у тебя на глазах в том самом доме, перед которым ты стоишь.

Я сглатываю, прогоняя воспоминания, и стучу в дверь с большей силой, чем нужно. Молодой человек с приятными невыразительными чертами лица открывает, из-за его спины доносится какофония музыки, смеха и разговоров.

— Добро пожаловать. Могу я увидеть ваше приглашение? — его черная венецианская маска поблескивает в свете фонарей на крыльце, когда я вкладываю приглашение в его протянутую руку.

Пока он изучает приглашение, за его спиной я вижу больше персонала в одинаковых черных смокингах и женщин в элегантных черных платьях, разносящих серебряные подносы с шипучими напитками изакусками. При виде еды мой желудок протестующе сжимается, и я вдыхаю через рот. Ошеломляющая, роскошная обстановка больше не кажется мне красивой и чистой, как раньше. Теперь я вижу лишь жестокость, скрывающуюся за маской.

Мужчина прочищает горло, его глаза прикованы к моим, как будто он не хочет отводить взгляд. Искра удовольствия успокаивает мое волнение, и я мысленно похлопываю себя по спине за то, что последовала совету Ясмин и выбрала это платье. Идеальное отвлечение. Короткое, как грех, с драпирующимся V-образным вырезом на груди, высокими разрезами по бокам, и глубоким на спине, открывающим ямочки на пояснице. Украшенное мерцающей золотой бахромой по низу и вышивкой золотой нитью на бюсте, оно идеально сочетается с моей вычурной золотой маской. Это не мой привычный розовый наряд, но чем меньше я похожа на себя обычную, тем лучше.

У меня перехватывает дыхание, когда он опускает глаза на мое имя, но он едва читает его, прежде чем сверить со списком на клипборде.

— Спасибо, — бодро говорит он, возвращая приглашение. На лицевой стороне изящным каллиграфическим почерком написано золотом«Сенатор Рори Галлахер и семья». Я мысленно благодарю своего дорогого старого отца. Это единственный случай, когда я использовала его имя, чтобы открыть нужные двери.

— Приятного вечера. Основное мероприятие проходит в гостиной и продолжается на террасе и в садах, где проходят благотворительные игры.

Я бормочу слова благодарности, заходя внутрь, но не уверена, что мой голос прозвучал достаточно громко, чтобы он услышал его за музыкой струнного квартета по другую сторону дверей патио. Ком встает в горле, когда воспоминания всей моей жизни обрушиваются на меня, как только дверь за нами закрывается в ожидании следующего гостя. Я чувствую себя как дома и в то же время совершенно чужой.

Мой взгляд против воли устремляется к величественной парадной лестнице, несмотря на то, что по дороге сюда я несколько раз напоминала себе, не делать именно этого. Но я словно не контролирую свое тело. Раньше холл был моей любимой частью поместья. Лестница, занимающая большую часть помещения, — это великолепное произведение инженерного искусства, закручивающееся над головой и украшенное витиеватыми металлическими элементами ручной работы.

После той ночи, когда я нашла свою мать внизу, ее тело, сложившееся в жуткий узел и залитое кровью, при виде этой лестницы у меня снова и снова сводит живот.

Сосредоточься, Катриона.

Я слегка встряхиваюсь, как будто это поможет укрепить мою решимость. Я не могу позволить себе отвлекаться, тем более, когда эта вечеринка — единственный шанс снова оказаться в доме. При первой же возможности я выбрасываю приглашение в одну из мусорных корзин, стратегически расставленных по всему дому. С комком в горле размером с кулак, я улыбаюсь под маской и беру бокал с пузырящимся шампанским у проходящего мимо официанта. Алкоголь ослабляет волнение, и я делаю глоток, чтобы чем-то занять себя, пока изучаю лица окружающих. Легкое опьянение поможет развеять давящее беспокойство, которое я подсознательно испытываю.

Телефон жужжит в моем огромном клатче от входящего сообщения. Протиснувшись между комнатным растением и мужчиной, который не понимает, что нужно убраться с дороги, я роюсь между пауэрбанком и презервативами — Господи Иисусе, Ясмин — в поисках своего телефона. Мужчина улыбается из-под своей дьявольской маски, когда я вынужденно сталкиваюсь с ним. Я сверкаю глазами и случайно проливаю шампанское на его костюм от Ральфа Лорена.

— Упс, — резко говорю я.

Его выдавленное сквозь зубы «Сука» преследует меня, когда я выхожу в огромную гостиную открытой планировки, обставленную белоснежной мебелью. Полагаю, новый владелец не позаботился о смене интерьера. Все почти в точности так, каким мы оставили. Даже любовно отреставрированный рояль «Steinway Model O», который принадлежал отцу моей матери. Не то чтобы я его знала. Все мои бабушки и дедушки умерли прежде, чем я появилась на свет. Призрак воспоминания — моя мать, сидящая за роялем и перебирающая клавиши, — вот-вот настигнет меня, но я подавляю его, отворачиваюсь от рояля и открываю свои переписки, как только никого не оказывается рядом.

Ясмин: Прошло 32 минуты. Ты обещала, что будешь выходить на связь каждые полчаса. Ты еще жива? Нужно прислать скорую? Подкрепление?

Ясмин: У меня был обход до полуночи. Я должна сейчас спать, а не следить за твоим местоположением. Я добавлю бесконечные бокалы с «Маргаритой» к списку дерьма, которое ты мне должна за то, что заставила пройти через это.

Под подкреплением она подразумевает своего старшего брата Реджи, который служит в полиции Нового Орлеана. Меньше всего мне нужно, чтобы она позвонила в полицию, и она это знает. Может, Реджи и не мой брат, но без колебаний поведет себя именно так, если Ясмин сообщит ему о том, что я задумала.

Я: Я жива. Только что вошла. Хотела бы я, чтобы ты была здесь.

Ясмин: О, конечно, потому что ворваться на вечеринку, устроенную новым мультимиллиардером NOLA, звучит как отличное времяпрепровождение.

Ясмин, благослови ее Господь, гораздо лучший человек, чем я. Она также гораздо более доверчивый человек, чем я, потому что ее воспитывали родители, которые верят в закон и порядок. Будучи юристами, они верят в то, что наша система правосудия, несмотря на свои недостатки, всегда будет действовать наилучшим образом. За последние полгода мне довелось познакомиться с другой системой правосудия. С той, которая не беспокоится о фактах, а только закрывает дела. Я не верю, что кто-то преследует интересы моей матери. Тем более что даже близкие мне люди — в том числе она — не готовы делать то, что необходимо, чтобы докопаться до правды.

Я: Шампанское потрясающее.

Ясмин: По крайней мере, я знаю, что это действительно ты, а не кто-то, выдающий себя за тебя, чтобы скрыть твое убийство. Ты уже видела его?

Под ним она подразумевает человека дня и хозяина вечеринки. Эйдена О'Коннора. Таинственного ублюдка, который появился, когда моя семья была в бедственном положении, чтобы купить за наличные родовое поместье моей матери. После ее смерти все произошло так быстро, что я даже не успела выразить протест отцу или придумать другой выход.

Я не смогу и дня прожить в этом доме, Катриона. Пожалуйста, не заставляй меня чувствовать себя еще более виноватым, чем я уже чувствую. Это слишком тяжело, сказал он, когда сообщил нам новость меньше чем через месяц после ее смерти. Моя младшая сестра, Элизабет, была слишком ошеломлена потерей, чтобы встать на мою сторону, и никто из них не хотел слушать мои отчаянные мольбы о том, что мама никогда не покончила бы с собой. Она никогда не оставила бы меня. Они хотели, чтобы вся эта безобразная история была предана забвению, и согласились с выводами полиции о самоубийстве, несмотря на мои показания об обратном.

В то время мы жили в отеле, ожидая, пока бригада, специализирующаяся на ремонте после подобных инцидентов, очистит мрамор, заменит его, или что они там еще, черт возьми, делают. Кровь была... У меня сводит желудок, и я отгоняю воспоминания. Как бы то ни было, вскоре после того, как мой отец объявил о продаже, он нанял бригаду грузчиков, и через несколько дней дом моей матери — ее гордость и радость — исчез. Ее наследство перешло к незнакомцу. Мне потребовалось так много времени, чтобы выяснить, кому он его продал, потому что в Интернете было очень мало информации об Эйдене О'Конноре. О загадочном предпринимателе-миллиардере из Ирландии практически молчали социальные сети.

Серьезно, что он за псих, если у него даже нет аккаунта в Instagram?

Вспомнив о Ясмин, я набираю ответ, одновременно изучая окружающее пространство в поисках мужчины, о котором идет речь. Я здесь не для этого, но не могу удержаться. Кто захочет купить дом, в котором предположительно покончила с собой известная светская львица?

Я: Пока нет, но я только что пришла.

Как будто эти слова заставляют его материализоваться, в холле появляется Эйден О'Коннор, окруженный толпой подхалимов. Моя хватка слабеет на телефоне и бокале шампанского, который я все еще держу в руках и едва не роняю на пол, но в последнюю секунду я сжимаю руку.

Я узнаю его по единственной фотографии, которую нашла. Сходя с ума от ярости, я часами изучала ее, так что никак не могла пропустить его появление. Я не слышу, что говорят люди вокруг него, потому что шум оркестра заглушает слова, но меня это не волнует. Мне не нужно ничего слышать. Одного взгляда на него достаточно, чтобы мне захотелось уйти, не выполнив ни одной чертовой задачи, которую я ставила перед собой.

Сама того не осознавая, я оказываюсь в дверном проеме, ведущем на террасу. Большинство гостей вечеринки уже там, они толпятся вокруг столов для игры в блэкджек и кости, одетые в вульгарные платья и нарядные смокинги, которые напоминают мне о Марди Гра. За масками они прячут алчность, с нетерпением ожидая начала азартной игры. Люди, у которых есть деньги действительно любят играть с ними. Я врезаюсь спиной в дверной косяк, но почти ничего не чувствую. Вокруг меня мелькают лица в масках, словно в комнате смеха, наполненной громким хохотом и дьявольщиной.

Сейчас золотой час, идеальное время для того, чтобы лучи заходящего солнца лились сквозь высокие окна от пола до потолка и окружали Эйдена светящимся ореолом. Словно он падший ангел. Его грешные губы, такие полные и соблазнительные, подобны искусству, вызывающему реакцию, но в моих ушах стоит гул, заглушающий это. Мое зрение сужается, и теперь я вижу только его. Если бы мы снимались в романтической комедии, это был бы «милый момент знакомства», но вместо этого выходит, как в хорроре, с внезапным испугом.

Его сшитый на заказ черный костюм облегает его мускулистое тело, подчеркивая широкие плечи, тонкую талию и крепкие бедра. Белоснежная рубашка обтягивает мощные грудные мышцы и открывает шею с множеством татуировок. Единственная, которую я могу разглядеть на расстоянии, — это мотылек смерти у основания его горла. Остальные — чернильные тени, абсолютно черные, которые покрывают всю его кожу, кроме лица. Пальцы одной руки, унизанные кольцами, быстро двигаются, крутя на костяшках одинокую черно-золотую фишку казино. Он прохаживается среди этих лизоблюдов, на его губах играет улыбка, но она не касается его жесткого взгляда.

Проходит достаточно времени, прежде чем у меня хватает сил оторвать взгляд и заметить, что за ним неотрывно следуют двое мужчин. Один из них одет в строгий черный костюм, похожий на тот, что был на швейцаре у входной двери. При беглом осмотре он кажется помощником или телохранителем, возможно? Он держится в тени, внимательно смотрит по сторонам и отказывается от шампанского, что-то бормоча в наушник, к которому прикасается каждые несколько секунд, словно тот не очень удобен.

Другой, должно быть, один из друзей О'Коннора, потому что он держится рядом. Его широкая, безумная улыбка служит финальной точкой в любом предложении, которое он шепчет О’Коннору на ухо. Одет он гораздо более непринужденно — черные брюки и белая рубашка, застегнутая в лучшем случае наполовину. Шею украшает множество золотых цепочек, спускающихся на гладкие мышцы обнаженной груди. Он часто запускает руки в темные, буйные кудри, создавая дикий беспорядок вокруг его угловатого, выразительного лица. Еще больше поражают его невероятно светлые голубые глаза.

Чтобы унять боль в животе, я допиваю остатки шампанского и отворачиваюсь от них. Рядом, словно из ниоткуда, появляется официант и с улыбкой наполняет мой бокал. Мне следует держать себя в руках — мне понадобится ясная голова для того, что я запланировала, — но я выпиваю его несколькими большими глотками.

Когда тепло и расслабленность, подаренные алкоголем, уносят мое волнение, я поднимаю глаза и замираю.

Потому что Эйден О'Коннор смотрит прямо на меня из-под своей белой полумаски, его густые брови нахмурены, взгляд серебряных глаз пронзителен.

Он смотрит на меня так, будто знает, что меня здесь быть не должно.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Его пристальный, неожиданный взгляд приковывает меня к месту. Это длится не дольше нескольких мгновений, но кажется, что проходит столетие. Может быть, он пытается определить кто я из десятков его гостей. А может, ему интересно, почему я пялюсь на него. В любом случае, морщинка между его бровями разглаживается, и я начинаю сомневаться, была ли она вообще. Один из его спутников что-то говорит ему, и он отворачивается от меня.

Я отмираю, дыхание со свистом вырывается из легких, словно его внимание давило мне на грудь. Вскоре, но не так быстро, как хотелось бы, он и его свита проходят через дверь рядом со мной. На мгновение он оказывается так близко, что его запах щекочет мне нос. Глупо, потому что это может быть любой из мужчин, которые находятся рядом с ним, но я почему-то знаю, что этот темный, землистый аромат принадлежит ему.

Меньше всего мне хочется привлекать к себе внимание, поэтому я отхожу на несколько шагов, чтобы вместе с другими гостями полюбоваться брошюрами с подробным описанием сегодняшнего благотворительного мероприятия. Мое сердце продолжает бешено колотиться, пока трое мужчин не скрываются из виду.

Я: Я знала, что ты ведьма. Это ты его вызвала? Он смотрел прямо на меня. Кажется, у меня случился сердечный приступ.

Ясмин: Я выбрала ужасное время, чтобы стать истиной католичкой. Я думала, ты собираешься держаться от него как можно дальше??????

Визг микрофона прорезает звуки струнного квартета, и чистый женский голос доносится из скрытых динамиков, установленных повсюду. Пользуясь моментом, я пытаюсь пробиться сквозь толпу, но это почти невозможно, потому что гости массово направляются к дверям террасы.

— От имени сотрудников «Изумрудного острова» мы хотели бы поприветствовать вас на благотворительном вечере в честь нашего торжественного открытия, которое состоится на следующей неделе. Как вы все знаете, все доходы от сегодняшнего мероприятия будут переданы в поддержку региональной больницы Нового Орлеана. Я хочу представить вам главного героя вечера, мистера Эйдена О'Коннора! Давайте поприветствуем его!

Представление прерывается вежливыми аплодисментами, за которыми следует хриплое рычание Эйдена, и я прячу свое кипящее возмущение за очередным глотком шампанского.

— Благодарю вас. — Он говорит «вас», как «ваз», и я внутренне усмехаюсь его бесспорно привлекательному ирландскому акценту. — И спасибо, что пришли сегодня поддержать это новое начинание и собрать немного денег на благое дело. Это значит, что пришло время достать свои бумажники и найти в себе скрытую щедрость. Фонд О'Коннора намерен со своей стороны поддержать каждый доллар.

Оглядевшись по сторонам, я замечаю, что все потрясены этим заявлением. Это впечатляет, несомненно. Но я не верю ни единому слову.

Я: Я не искала его. Он выходил на улицу, и мы столкнулись.

Ясмин: Может, мне вернуться в церковь? Моя мама будет в восторге, так что это одна из причин не ходить. Но я готова сделать это ради твоей заблудшей души.

Я: Нет?

Ясмин: ...так он горячий?

Я: Нет!

Ясмин: Я так и знала. Он чертовски хорош, не так ли?

Я отдаю свой пустой бокал из-под шампанского ближайшему официанту и, отказавшись от добавки, отхожу к окну рядом с роялем, где сразу же обнаруживаю Эйдена на импровизированной сцене, окруженного кольцом гостей. Даже на расстоянии он производит впечатление властного человека... и красивого. Я уже назвала его падшим ангелом, и то же самое определение приходит мне на ум снова, когда он продолжает свою речь. Люди, не отрывающие взгляда от его великолепного лица и темно-золотистых волос, выглядят так, будто готовы последовать за ним в ад при малейшем побуждении с его стороны.

Я отворачиваюсь и заставляю себя не думать о нем. Он не имеет значения, и, скорее всего, я его больше никогда не увижу. Главный зал почти опустел, так что это идеальное время, чтобы скрыться и привести свой план в действие.

Я: Нет

Мне не нужно видеть ее лицо, чтобы понять, что она, скорее всего, считает меня лгуньей.

Единственная фотография, которую я смогла найти, была сделана, когда он был намного моложе. До того, как он унаследовал миллионы отца и основал свою империю в индустрии гостеприимства. Согласно имеющейся ограниченной информации, он использовал свое наследство, чтобы открыть свое первое казино в Ирландии. Оно имело огромный успех, что сподвигло его использовать тот же подход в нескольких европейских странах и в конечном итоге расширить свою деятельность до Америки.

Ясмин: Лгунья. Пожалуйста, не позволяй его дьявольской внешности отвлечь тебя. Я не выживу в медицинской школе без тебя, если тебя поймают и посадят в тюрьму за незаконное проникновение.

Чтобы добраться до лестницы, мне приходится протискиваться сквозь толпу, направляющуюся на террасу, привлеченную ирландским акцентом Эйдена. У меня заготовлено оправдание на случай, если меня обнаружат, — я заблудилась в лабиринте особняка в поисках ванной. Никто не усомнится в этом, потому что я не собираюсь снимать маску, пока не вернусь домой. Мало кто знает, что раньше я была принцессой этого замка.

Я: Не волнуйся. Он занят тем, что изображает хозяина. Я поднимусь, пока все на террасе. Все будет в порядке. Войду и выйду.

Ясмин: Тот факт, что ты считаешь любую часть своего плана нормальной, говорит о том, что это ужасная идея. Не говори, что я тебя не предупреждала.

Я: Я напишу тебе еще раз через тридцать минут, когда выберусь отсюда и буду в безопасности. Ты слишком много волнуешься.

Ясмин: Я собираюсь украсть лекарства из больницы, чтобы усыпить себя.

Я: Я тоже тебя люблю!

Полгода назад я и не подозревала, что способна на такое. Учиться в юридической школе — это одно. Пробираться на вечеринку, устроенную новым миллиардером Нового Орлеана, — другое.

Но я уже не та личность, которой была полгода назад.

Она умерла вместе с моей матерью.

Я поднимаюсь по лестнице так быстро, как только могу, чтобы не привлекать внимания, но, похоже, это не имеет значения. Официанты слишком заняты уборкой оставленных на столиках напитков и закусок, чтобы обращать на меня внимание. Мысли о призраке моей матери и всплывающие жуткие воспоминания подгоняют меня быстрее добраться до вершины лестницы.

Моя цель находится в самом дальнем конце коридора, в свободной комнате, которую моя мать превратила в собственную библиотеку-укрытие. Если я хочу найти ее телефон — последнюю возможную улику, которая может пролить свет на то, что с ней случилось, — это единственное место, где он может быть. После ее смерти, по словам отца, он и полиция искали его повсюду, но так и не нашли. Если ошибаюсь и ее смерть была несчастным случаем, и я ничего в нем не найду, я откажусь от своего крестового похода... Но если права... Если я права, это будет доказательством, которое мне нужно, чтобы заставить полицию и моего отца серьезно отнестись к моим подозрениям.

Каждые несколько шагов я оглядываюсь, уверенная, что кто-то идет за мной по пятам, но не вижу ничего, кроме своей тени. Это не избавляет ни от бешеного биения моего сердца, ни от появления пота вдоль линии роста волос. Нервно смахнув его, я давлю первые ростки надежды, которые заставляют мою руку дрожать, и тянусь к дверной ручке.

Она не поворачивается.

Черт.

Ругаясь себе под нос, я достаю из клатча небольшую упаковку ярко-розовых инструментов — слава богу, я взяла их с собой и выбрала сумочку побольше — и приступаю к работе. Надеюсь, просмотренных на YouTube видео будет достаточно, чтобы взломать дверь. С третьей попытки замок чудесным образом открывается, и я с приглушенным писком удивления оказываюсь внутри.

Запах поражает меня, как удар полузащитника, останавливая на полпути, и я закрываю рот и нос рукой, чтобы избежать его. Другой рукой я хватаюсь за дверной косяк, чтобы удержаться на ногах. В животе образуется свинцовая тяжесть. С каждым вдохом в меня проникает все больше маминых духов Dior, и я могу поклясться, что она сейчас в комнате вместе со мной. Даже запах свежей краски не заглушает его.

Однако, когда я собираюсь с духом и открываю глаза, в комнате не оказывается никого, кроме меня. Полки, на которых она хранила свои любимые детективные романы, пусты, за исключением лаконичного мужского декора. Они выкрашены в глянцевый черный цвет, который я из принципа начинаю сразу же ненавидеть. Вместо удобных антикварных кресел для чтения и ламп Тиффани здесь стоит гладкий, дорого выглядящий бильярдный стол. Слева от меня на стене висит стойка с киями. Нейтральные сине-зеленые стены перекрашены в тот же черный.

Мои каблуки тонут в восточном ковре, когда я практически бегу через комнату к дивану у окна вдоль дальней стены. Открыв один из отсеков, я обнаруживаю, что в нем нет ничего, кроме запасных подушек, но это меня не останавливает. В детстве мы с Элизабет обнаружили внутри потайное отделение. Мы использовали его, чтобы передавать записки маме или друг другу. Мама часто удивляла нас подарками — маленькими вещицами, чтобы показать, что думает о нас. Конфеты. Книги. Игрушки. Мелочи из ее путешествий.

Меня захлестывают воспоминания о всех тех случаях, когда я делала это раньше. В горле першит, в носу щиплет. Моя рука неудержимо дрожит, когда я тянусь, чтобы отодвинуть панель, ведущую в потайное отделение. Я медлю мгновение, прежде чем надавить. Такое чувство, что моя грудная клетка открывается вместе с дверцей. Я быстро засовываю туда руку и вслепую ощупываю пространство, одинаково опасаясь того, что ничего не найду, и того, что найду.

Если там ничего не будет, то это дикое, безумное чувство, с которым я живу, окажется просто горем. Это был ад, но по крайней мере я буду знать правду. По крайней мере, это даст мне стимул справиться с чувствами. Если там ничего нет, это будет первый шаг к признанию того, что она была глубоко несчастной женщиной, которая решила жестоко и бессердечно покончить с жизнью. Я найду способ жить дальше, если таковой вообще существует. Мне просто нужно знать наверняка.

Мой терапевт сможет порекомендовать мне уважаемого психолога, который поможет мне разобраться в сложностях моей жизни. Я уже на полпути к тому, чтобы записаться на прием, когда мои пальцы касаются чего-то гладкого и прохладного.

Металл и стекло.

Ее телефон.

Боже мой, это ее телефон.

Мучительный, отвратительный звук вырывается из моей груди, и я сжимаю его пальцами, словно кто-то в этой пустой комнате может украсть его у меня. Я вытаскиваю его и едва могу разглядеть экран из-за пелены слез перед глазами. Я пристально смотрю на него, но он не исчезает. Я не могу поверить, что он передо мной, но чувствую его успокаивающий вес в своей ладони. Я бы узнала его бледно-розовый чехол из искусственной кожи где угодно. Элизабет сказала, что искала телефон повсюду, но никто из нас не пользовался этим тайником почти десять лет — с тех пор, как мы были детьми, — поэтому я не удивлена, что она не подумала о нем. К тому времени, когда я вспомнила, она вообще перестала говорить о маме, не то, чтобы искать его вместе со мной.

Конечно, он разряжен, но я все равно нажимаю на кнопку питания. Как бы мне ни хотелось скорее залезть в него, я знаю, что испытываю удачу каждую секунду, пока медлю. Я убираю его в сумочку и подключая к пауэрбанку, после чего закрываю панель и устанавливаю на место диванное сидение. Теперь меня охватывает приятное оцепенение. Может быть, я диссоциирую2. Это невероятно после столь долгого времени, проведенного в состоянии обостренного восприятия абсолютно всего.

Заполучив телефон, я заставляю себя переключиться на то, как выбраться с вечеринки, не привлекая лишнего внимания. Когда я доберусь до лестницы, мне нужно будет проверить, что вокруг никого нет, и сделать вид, что я не вламывалась в одну из комнат и ничего там не крала. Я так близка к тому, чтобы наконец получить ответы на свои вопросы, что практически ощущаю их вкус.

Несмотря на растущее во мне нетерпение, я в последний раз внимательно осматриваю комнату, вспоминая, как много времени я проводила здесь с мамой. Я думаю о том, как она сидела в кресле у окна, держа нас на коленях, и читала «Вечный Тук» или «Мост в Терабитию», и у меня щиплет в носу. Я настолько погружаюсь в воспоминания, что не замечаю звуков по ту сторону двери, пока не становится слишком поздно.

Раздается возня и скрежет, и дверная ручка поворачивается.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Если бы кто-то нашел меня здесь, я могла бы разыграть спектакль. Притвориться пьяной. Сказать, что заблудилась, но стоит им снять с меня маску и тут же появятся вопросы. Страх быть обнаруженный заставляет меня броситься через всю комнату в гардеробную, заполненную бильярдными киями, постельным бельем, коробками без надписей и, в основном, пустыми полками. Я едва успеваю пробраться внутрь, как кто-то распахивает дверь в комнату с такой силой, что она бьется о стену.

— Прекрати сопротивляться, — произносит низкий, знакомый голос, который я сначала не могу распознать, а затем раздается глухой удар чего-то тяжелого и твердого об пол. Доски под моими шпильками вздрагивают, и я отступаю вглубь гардеробной, но полки останавливают мое движение с протестующим стуком, и я вздрагиваю, в груди все сжимается. Деваться некуда.

— Закрой дверь, — приказывает голос.

Дрожать от страха бессмысленно, но я стараюсь стать как можно меньше. Конечно, они не догадываются, что я слышу каждый звук ссоры, которая происходит буквально в двух шагах.

Дверь захлопывается, вырывая из меня вопль, который я пытаюсь заглушить рукой. Колени грозят подкоситься, поэтому я сжимаю их и свободной рукой хватаюсь за полку позади себя. В ушах грохочет сердцебиение, и я заставляю себя глубоко вдыхать влажный воздух, чтобы не потерять сознание и не выдать себя.

— Теперь, когда мы остались наедине, — продолжает знакомый голос, — не хочешь ли ты еще раз сказать мне, чего ты требуешь? Потому что, боюсь, я плохо расслышал тебя внизу. Там шумно, неправда ли?

Мне следовало уйти, когда у меня была такая возможность. Если бы я не позволила ностальгии схватить меня за горло, меня бы здесь уже не было, я была бы в безопасности, добиралась домой на такси. Вместо этого я застряла в гардеробной, вынужденная слушать, что происходит снаружи, и близка к тому, чтобы обмочиться от страха. Мой телефон жужжит в клатче, сообщая о следующем контрольном сообщении Ясмин, но я не решаюсь его достать, боясь, что свет как-то выдаст мое присутствие.

Тени перемещаются в пространстве под дверью. Я проглатываю всхлип, когда дверь начинает трещать. Если бы мне пришлось гадать, тот, кто говорит, только что швырнул в нее кого-то. Мое сердце уходит в пятки. Что бы ни происходило, это не кажется безобидным.

— Это недоразумение, — говорит второй голос, звучащий так близко, что он, должно быть, и есть тот, кого прижали к двери. Швырнули в нее? — Да ладно. Мы можем обсудить это.

— Боюсь, больше не о чем говорить. Мы не ведем дела таким образом. Мы договорились о цене, и, к сожалению, пересмотр условий невозможен.

— Прекрасно, это прекрасно. Я принимаю твои первоначальные условия. Ну же, О'Коннор. Давай будем разумными. Ты ничего не можешь мне сделать. Я полицейский. Меня будут искать, ты не можешь тронуть даже волос на моей голове. Так что давай остановимся, пока ты не сделал то, о чем потом пожалеешь.

От выпитого ранее дорогого шампанского у меня бурлит в животе, и я начинаю беспокоиться за свои сверкающие «Лабутены». Он не может иметь в виду О'Коннора. Должно быть, я ослышалась. Не Эйдена О'Коннора. Я пытаюсь слиться с полками позади меня, молясь, чтобы они волшебным образом превратились в портал, и я смогла сбежать куда-нибудь на пляж. Я всегда мечтала побывать на Мальдивах. Но как бы я ни старалась, они не сдвигаются с места и не позволяют мне исчезнуть.

На мгновение я возвращаюсь к тому моменту, как попала в поле его зрения, и, признаться, вполне могу представить, что он может навести ужас на любого, даже на полицейского.

Чертовски потрясающе.

Остается надеяться, что они перенесут эту маленькую встречу в другое место.

— Я очень ответственно относился к нашему соглашению, Дюфрейн, пока ты не попытался потребовать больше денег за свои услуги. А потом угрожал моему благополучию. Честно говоря, мне не нравится, когда какой-то чертов мудак решает, что может играть со мной в игры. Особенно, если это продажный коп.

Что ж, с надеждой можно попрощаться.

Страх ложится свинцовой тяжестью в желудок. Все, что я могу сделать, — это молчать, чтобы этот ужасный, угрожающий голос не обратился в следующий раз ко мне.

— Хватит тратить время на этот кусок дерьма. Он того не стоит. — Я не узнаю третий голос, но его равнодушное безразличие к происходящему подсказывает, что нужно держаться как можно дальше от того, кому он принадлежит. Только такому же монстру может быть скучно от угрожающего тона Эйдена.

Я жду, что О'Коннор поможет человеку, которому он угрожает, подняться на ноги. Чтобы все уладить и вернуться на вечеринку. Я не совсем понимаю, чем этот парень — Дюфрейн — разозлил его, и не хочу находиться поблизости, чтобы выяснять это. Чем меньше я буду знать, тем лучше.

Но мне не суждено пожить в этом мире грез, потому что в следующее мгновение в быстрой последовательности происходят три события.

Раздается щелчок. Дюфрейн вздрагивает и кричит:

— Нет! Не надо! Я всем расскажу...

Но его обрывает резкий свист воздуха и глухой, влажный стук.

Он...?

Нет. Я качаю головой, с такой силой зажимая рот рукой, что понимаю — если продолжу, у меня на лице останутся синяки в виде кончиков пальцев.

Скучающий голос возвращается.

— Чертовски грубо с его стороны шантажировать тебя на благотворительном вечере. Американцы. — Он фыркает, затем раздается еще один глухой удар, и тело Дюфрейна ударяется о дверь. Меня неудержимо трясет. — Он не мог подождать до понедельника? Теперь мне придется пропустить остаток веселья, чтобы разгрести этот бардак. Я почти хочу, чтобы он был жив, чтобы я мог убить его за такую дерзость.

— Ты выживешь. Спрячь его где-нибудь. Я заблокирую служебный лифт для персонала, и мы разберемся с телом завтра. Позови кого-нибудь из парней, если тебе понадобится помощь. Я должен вернуться на вечеринку, пока меня не хватились.

Из всех ужасных сценариев сегодняшнего вечера, которые я представляла, этот не входил в их число.

С тех пор как он купил дом моей семьи, я рисовала себе худший образ Эйдена О'Коннора. Безжалостный, жадный миллиардер, который берет то, что хочет, и плевать хотел на все остальное. Но все мои глупые карикатуры меркнут по сравнению с реальностью.

Ведь Эйден О'Коннор — не только хладнокровный, высокомерный засранец.

Он убийца.

— Теперь ты у меня в долгу, — говорит другой голос. — Может, мне просто добавить это в твой счет?

Что бы ни сказал в ответ Эйден, его заглушают звуки ворчания, когда другой мужчина поднимает тело и выносит его за дверь.

Я задерживаю дыхание, пока не слышу, как за ними захлопывается дверь, а потом даю себе шестьдесят секунд на то, чтобы окончательно поддаться панике. Я ведь не слышала, как миллиардер Эйден О'Коннор хладнокровно убил кого-то прямо рядом со мной, правда? В реальной жизни такого не бывает.

И все же...

Я знаю, что слышала.

По истечении шестидесяти секунд, несмотря на звон в ушах, несмотря на то, что кончики пальцев совсем не ощущаются и неконтролируемо дрожат, я глубоко вдыхаю через нос и выдыхаю через рот. Сейчас мне просто необходимо как можно скорее убраться отсюда.

Мой телефон снова жужжит, возвращая меня к жизни, и я решаю написать Ясмин, как только окажусь в безопасности. Если вообще выберусь из этой адской дыры.

Часть меня хочет замереть, остаться в этом гардеробе навсегда, но мамин телефон заставляет меня приоткрыть дверь. Комната пуста. Нет никаких признаков того, что здесь был кто-то еще, кроме нескольких капель на полу, которые я игнорирую ради сохранения своего здравомыслия.

С последним долгим вздохом я пересекаю комнату и подхожу к двери, оказываясь на шаг ближе к сладкой свободе. Выбраться из этой адской дыры быстрее невозможно. Дрожащими пальцами я нажимаю на ручку и дергаю дверь. Крик, который нарастал в моей груди последние четверть часа, вырывается из моих легких, когда я вижу, что по ту сторону меня ждет Эйден О'Коннор, как будто он не удивлен обнаружить меня здесь, в этой комнате. Это застает меня врасплох, и мои брови сходятся на переносице.

— Мне показалось, что я что-то слышал. Я должен был догадаться, что это заблудившаяся девочка бродит там, где не следует, — говорит он, и я на мгновение расслабляюсь. Если бы он знал мое имя, он бы так и сказал. Он закрывает мне рот рукой, прежде чем я успеваю закричать или позвать на помощь. — Нет, нет. Это лишнее. Ты никуда не пойдешь.

Свободной рукой он заталкивает меня обратно в комнату, придерживая за талию. Я спотыкаюсь на своих дурацких высоченных каблуках, и мы оба падаем на пол. Его рука заглушает мой крик боли, и мое тело взрывается вспышками агонии. Мои локти, моя голова, моя задница.

Вес Эйдена — 200 с лишним фунтов чистых мышц — обрушивается на меня секундой позже с приглушенным«уф», выдавливая то немногое, что осталось в моих легких. Слезы наворачиваются на глаза, но я стараюсь не показывать слабости.

— Господи, — хрипит Эйден, осторожно поднимаясь на колени и убирая руку с моего лица, чтобы сжать свою промежность. Это не имеет значения. Во мне не осталось воздуха, чтобы кричать.

Если бы я могла говорить, я бы сказала ему, что сделаю кое-что похуже, чем раздавлю его яйца. К счастью, я сохранила достаточно здравого смысла, чтобы держать свой умный гребаный рот на замке. Мне не нужно еще больше неприятностей, чем те, что у меня уже есть.

— Гребаная фантастика, — выдавливает он сквозь зубы, костяшки его пальцев побелели, так сильно он сжимает свои мускулистые бедра.

— Это Киан послал тебя, чтобы сделать меня бесплодным? Черт!

Задыхаясь и кашляя, я бросаю на него свирепый взгляд, который, кажется, только раздражает его еще больше, и он хмурится. Я сжимаю руки в кулаки и хватаюсь за живот, потому что попытка выколоть ему глаза моими новыми акриловыми ногтями «Французский гроб» никак мне не поможет. Должно быть, я схожу с ума от недостатка кислорода.

— Может, скажешь, что ты здесь делаешь? Я точно знаю, что эта дверь была заперта.

Ни один мой ответ не удовлетворит этого мужчину. Мне не удастся выпутаться из этой передряги. Даже если бы я смогла придумать идеальное объяснение, я знаю, что стать свидетельницей того, как он казнит офицера полиции, все равно что оказаться мертвой. Я могу только надеяться, что мы будем говорить достаточно долго, чтобы придумать способ сбежать. Внутри меня всё замирает от ледяного холода, и я содрогаюсь под его пронизывающим взглядом.

— Она не была заперта, когда я ее нашла. Я пыталась найти ванную, — хрипло выдыхаю я.

— Ванную, — насмешливо повторяет он. — И ты не смогла найти ее внизу?

— Там было полно народу, а дом большой. Я заблудилась.

— Заблудилась.

— Именно так.

— Как неудачно для тебя, — говорит он.

У меня сводит желудок, но я говорю:

— Можешь повторить это еще раз. Может, теперь позволишь мне встать?

Не говоря ни слова, он поднимается на ноги, и я делаю то же самое, морщась от боли в мышцах. Мои мысли кружатся в голове, словно в бешеном вихре. Мне нужна всего одна возможность выторговать себе выход отсюда. Если у меня появится хоть один шанс сбежать, я установлю новый мировой рекорд по спринтерскому бегу. Я так близко подобралась к тому, чтобы выяснить, что случилось с моей матерью, что ни за что на свете не умру, не закончив начатое.

Прежде чем он успевает сказать что-то еще, дверь со скрипом распахивается, и в комнату, слегка запыхавшись, входит его друг, тот самый, с растрепанными темно-каштановыми кудрями. Увидев нас, он замирает. Его глаза расширяются, а затем весело прищуриваются.

Его взгляд устремляется к Эйдену, и он приподнимает бровь.

— Не произноси ни единого гребаного слова, — выплевывает Эйден, его акцент становится грубее и резче, чем раньше. — Ты разобрался?

— Да. — Он кивает в мою сторону, обходя нас с Эйденом. Его безумная улыбка и хищный взгляд напоминают мне гиену. Я разрываюсь между тем, чтобы не спускать с него глаз, и осознанием, что путь между мной и дверью свободен. — Тебе помочь разобраться... с этим?

Неприятное чувство подсказывает мне, что я не хочу знать, что он имеет в виду.

Взгляд Эйдена скользит по моей коже, как будто он прикасается ко мне, а не просто смотрит. Я бы предпочла, чтобы второй парень убил меня, пристальному вниманию Эйдена.

— Нет, я так не думаю. Почему бы тебе не спуститься вниз и не развлечь наших гостей? Я скоро спущусь.

Без малейшего предупреждения я бросаюсь к двери, мои каблуки выбивают бешеное стаккато по деревянному полу, но и на шаг не приближаюсь к сладкому спасению. Вместо этого Эйден обхватывает меня за талию и разворачивает, преграждая своим телом путь к побегу.

— Обалдеть! — восхищенно говорит парень. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь?

— Уверен, — отвечает Эйден, его губы так близко к моему уху, что я чувствую его теплое дыхание на своей шее.

Его друг колеблется. Безумное веселье на мгновение покидает его глаза.

— Тебе не кажется, что⁠ ...

— Я сказал, я уверен. Я скоро спущусь. — На этот раз тон Эйдена не терпящий возражений. Даже я не решилась бы перечить ему.

— Вечно все удовольствие достается тебе, — хмыкает его друг, закрывая за собой дверь и снова оставляя нас с Эйденом наедине.

Черт.

Может, было бы лучше, если бы этот сумасшедший остался.

Встав между мной и дверью, он отпускает меня, и я поворачиваюсь, не желая стоять к нему спиной ни на мгновение дольше, чем необходимо. Его лицо не выражает никаких эмоций, кроме сумасшедшего любопытства, которое ему не удается скрыть. Оно настолько сильное, что я отступаю на шаг назад, чтобы уменьшить его интенсивность.

— Клянусь, я ничего не скажу. Отпусти меня, и ты больше никогда меня не увидишь.

Когда произношу эти слова, я чувствую, как внутри меня что-то умирает, учитывая, как упорно я боролась и на что решилась пойти, чтобы добиться справедливости для своей матери. Да, этот парень убил человека, но если тот действительно был коррумпированным полицейским, то я не испытываю к нему никакого сочувствия. И я не смогу никому помочь, если буду мертва.

— Боюсь, я не могу этого допустить, — отвечает Эйден.

— Тогда что... что тебе от меня нужно?

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне настоящую причину, по которой оказалась в этой комнате, и чем занималась на вечеринке. Я знаю всех в списке гостей, и тебя в нем не было.

Я вздергиваю подбородок.

— Черта с два я тебе что-то расскажу. Ты все равно убьешь меня, как того копа.

Он наклоняет голову.

— Да, это так. Но обычно я не убиваю безоружных женщин. Скажи мне, что ты здесь делаешь, и я подумаю над тем, чтобы отпустить тебя.

— А что, если мы бросим монетку? — выпаливаю я прежде, чем он успел предложить что-то гораздо более ужасное.

Он замирает, а я понимаю, что даже не заметила, что он подошел ближе.

— Монетку, правда?

— Ага. Ты же управляешь казино, верно? Тебе нравятся азартные игры. Что, если мы подбросим монетку или что-то в этом роде? Орел, ты отпускаешь меня, а я обещаю держать язык за зубами. Решка — я остаюсь и... — Мой голос прерывается, потому что он смотрит на меня, как кошка на мышь, на которую вот-вот бросится. Я тяжело сглатываю.

— Решка, ты остаешься и... что? Пожалуйста, продолжай. Признаюсь, я заинтригован.

Я сглатываю. Заинтриговать его — последнее, чего я хочу, но это мой единственный выход.

— Решка, я останусь и составлю тебе компанию до конца мероприятия.

Меня снова пробирает дрожь под его пристальным взглядом.

— И с чего ты взяла, что мне нужна твоя компания? Десятки женщин внизу прибегут, как только я щелкну пальцами.

Я облизываю губы и замечаю, как его внимание переключается на них.

— Потому что, если бы ты хотел избавиться от меня, ты бы уже это сделал. — Он подходит ближе. Я едва удерживаюсь от дальнейшей болтовни, но прикусываю язык и жду его ответа.

Он подходит еще ближе, и теперь стоит практически вплотную. Тыльной стороной пальцев он проводит по моей челюсти.

— Хорошо. Но я предпочитаю кости. Четное — ты остаешься. Я буду делать с тобой все, что захочу, до утра, и ты расскажешь мне, зачем ты здесь. Нечетное — ты свободна, без вопросов. Договорились?

Эйден достает из кармана пару игральных костей и перекатывает их на ладони, их постукивание остается единственным звуком в комнате, пока я не отвечаю дрожащим голосом:

— Договорились.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Эйден двигается, а я замираю, когда он проходит мимо меня к бильярдному столу. Выдохнув, я провожу рукой по волосам и жалею, что не могу снять маску и вытереть влагу под ней. Я иду за ним гораздо медленнее и чуть не подпрыгиваю от неожиданности, когда мой телефон начинает отчаянно жужжать в моем клатче, который каким-то чудом все еще висит на моем на плече.

Он поворачивается, приподнимая одну бровь, и опирается бедром на бортик бильярдного стола.

— Парень?

— Какое тебе дело?

— Никакого.

Я закатываю глаза.

— Подруга. Проверяет меня. — Я машу своим клатчем. — Она будет продолжать писать, если я ей не отвечу.

Скрестив руки на груди, он говорит:

— Тогда ответь ей. Скажи, что ты отлично проводишь время и увидишься с ней утром. Но если ты расскажешь ей о том, что произошло сегодня ночью, боюсь, результат будет неприятным для вас обеих.

Как будто это не очевидно.

Телефон мамы лежит в клатче и все еще заряжается, если вообще работает. Для большей сохранности я перекладываю его в карман на молнии, а затем роюсь в поисках своего и достаю его.

Пришло несколько сообщений от Ясмин. Конечно, пришло.

Ясмин: Может, мне выбрать урну на случай, если Эйден узнает, что ты затеяла, и кто-то начнет преследовать или следить за твоей задницей?

Пять минут спустя.

Ясмин: Ха-ха, очень смешно. Прямо умираю со смеху. Отвечай сейчас же. Я не выспалась после нескольких последних смен. Я уже близка к тому, чтобы разнести все нахрен. Я знала, что должна была пойти с тобой.

Через минуту после этого.

Ясмин: Не смешно, Ри. Ответь, пока я не сошла с ума и не отправила туда Реджи.

И еще несколько таких же с интервалом в одну минуту. Прошло уже почти двадцать минут с того момента, как я должна была выйти на связь. Неудивительно, что она паникует. А Ясмин обычно такая невозмутимая. Именно поэтому она и пошла в неотложную медицину.

Мои пальцы летают по клавиатуре, прежде чем она успевает выполнить свою угрозу.

Я: Черт, прости. Ко мне пристала какая-то пьяная компания, и я не могла от них отделаться. Я в порядке, клянусь. Я нашла телефон. Поспи немного. Я жду такси, первым делом позвоню тебе утром.

Я надеюсь.

Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы она волновалась.

Ясмин: Кто был твоим первым увлечением?

Я: Ты шутишь.

Ясмин: Отвечай на вопрос, псих, или я вызову полицию. Если ты действительно Катриона, то ты знаешь ответ.

Мне хочется рассмеяться. Но вместо этого вырывается сдавленное фырканье. Господи. Это настоящий кошмар. Но, черт возьми, я люблю ее всем сердцем.

Я: Я ненавижу тебя. Кову из «Короля Льва II», ты сучка.

Ясмин: Ты любишь меня. Ладно. Я напишу тебе утром. Обожаю твое личико. Рада, что ты не умерла.

Я: Я люблю тебя. За мной двойная «Маргарита».

Ясмин: Чертовски верно.

Я так сильно ее люблю. Если я выберусь из этого, она получит столько острой «Маргариты», сколько захочет.

Я блокирую телефон и опускаю обратно в клатч, понимая, что Эйден все это время не сводит с меня глаз, словно я головоломка, которую он отчаянно пытается разгадать. Мог ли он догадаться, кто я? Он узнал меня по бесчисленным новостям и постам в социальных сетях с фотографиями моей идеальной семьи? Боже мой, надеюсь, что нет.

— Ладно, я написала ей, что собираюсь уезжать отсюда. Она думает, что я жду такси, и собирается отправиться спать. Пожалуйста, не надо... преследовать ее или что-то в этом роде. Она не имеет к этому совершенно никакого отношения. — Я бы умерла, если бы с ней что-то случилось. Ясмин — единственный человек, который мне верит. Даже Реджи не захотел вникать в мои подозрения, а ведь он знает меня с самого детства.

Эйден наклоняет голову, напоминая мне кошку. Его мускулистые руки скрещены на груди.

— Пока ты держишь свое слово, я буду держать свое. Я не причиню ей вреда.

— Отлично, — говорю я. — Мы будем болтать всю ночь или ты бросишь кости?

Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, а затем подносит руку к моим губам, на его ладони лежат бежевые игральные кости.

— На удачу, — говорит он и поднимает руку выше.

Когда в ответ я сжимаю губы, на его лице появляется выражение «да ладно», как будто для него все это игра.

Возможно, так оно и есть.

Возможно, он хочет поиграть со своей едой, прежде чем съесть ее.

Эйден наклоняет ладонь, и кости падают из нее на кроваво-красный войлок бильярдного стола. Я непроизвольно дергаюсь, словно собираюсь схватить их, чтобы прекратить этот фарс, пока не оказалась запертой с ним на всю ночь, но он берет мои руки в свои и двигается так быстро, что я оказываюсь зажатой между его телом и бильярдным столом прежде, чем успеваю что-либо сделать. Мы оба наблюдаем за тем, как кости катятся, катятся и катятся, пока не ударяются в борт бильярдного стола и наконец, наконец, не останавливаются. Мы оба дергаемся, когда выпадает число.

Глаза змеи.

Два.

Вероятность выпадения двойки? Меньше трех процентов.

Меньше трех гребаных процентов.

Я должна напрячься из-за того, что глаза змеи — плохая примета? В животе образуется пустота, когда я задумываюсь о том, какие планы могут быть у него в отношении меня на остаток ночи. Я не ставила никаких условий, что он может делать, а что нет. Что вообще значит «делать, что хочу» для такого мужчины, как Эйден О'Коннор?

Я боюсь подумать.

Я поставила на кон свою свободу... и проиграла.

— Как я должен овладеть тобой в первый раз, котенок? — спрашивает он, его губы находятся в пугающей близости от моего уха, голос рокочущий и опасный, — я обездвижена и беспомощна. — Опустишься на колени? Или перегнуть тебя через стол, чтобы я мог проверить, стоишь ли ты того?

Дрожь сотрясает мое тело, и я сжимаю колени, чтобы не упасть. Что ж, полагаю, это ответ на вопрос, что он задумал. Ничего хорошего.

— Думаешь, это меня напугает? — спрашиваю я, демонстрируя больше храбрости, чем чувствую. На данный момент я уже не пытаюсь понять свои эмоции. Единственное, что я точно знаю, — я не могу позволить ему увидеть слабость. — Потому что это не так.

Я ожидаю, что он взбесится, но вместо этого его губы спускаются к моей шее и оказываются так близко, что щекочут кожу, когда складываются в ухмылку.

— Хорошо, котенок, как скажешь.

— Перестань называть меня так.

— Тогда скажи мне свое имя, и я буду использовать его.

Этого не случится.

Меня потряхивает, но я замираю, чтобы побороть дрожь. Вместо этого по моим рукам бегут мурашки и напрягаются соски. Фантастика.

— Ладно, — выдавливаю я из себя. — Называй меня как хочешь, только скажи, что тебе от меня нужно.

— Как хочу? — мурлычет он и отступает настолько, что у меня получается повернуться в его объятиях. Звуки музыки с вечеринки наполняют повисшую на мгновение тишину. Но единственный способ избавиться от него — это прильнуть к нему всем телом, а я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

— Мы должны вернуться к гостям. Мне нужно обеспечить себе алиби. Что может быть лучше, чем красивая женщина рядом?

Внутри возникает тошнотворное, липкое ощущение.

— Ты отвратителен.

На его красивом лице появляется хищная улыбка.

— Ты убедишься в этом еще до конца ночи. Следовало подумать об этом прежде, чем играть со мной в азартные игры.

Я знала, что он примет мое предложение. Просто я не думала, что проиграю. Так глупо. Играть в игры с такими мужчинами, как Эйден, глупо, и мне не следовало лезть на рожон.

— Может, ты просто убьешь меня и избавишься от лишних хлопот?

— Думаешь, тебе поверят? Как ты собираешься доказать то, что видела, если тело отсутствует?

— Тогда зачем тебе алиби?

— Я люблю, когда все под контролем. — Он пытается убрать волосы с моего лица, и я дергаюсь в сторону. Онцокает, а потом говорит: — Нам придется что-то с этим сделать. Тебе, как милому котенку, нужны правила. — Когда в ответ я только сердито смотрю на него, он улыбается. — Уже лучше.

— Просто скажи мне правила, чтобы мы могли покончить с этим.

— Ты должна все время оставаться рядом со мной. Никаких отлучек и новых неприятностей.

— Я не буду⁠...

— Как ты уже сделала сегодня вечером, — добавляет он, многозначительно глядя на меня.

— Хорошо.

— Не злоупотребляй спиртным.

— Как скажешь. — От выпитого шампанского у меня уже болит голова. Если я переживу сегодняшний вечер, моя оставшаяся жизнь будет скучной. Сосредоточусь на том, чтобы закончить юридический факультет. Стану святой.

— И не разговаривать ни с кем, кроме меня.

— Какого черта ты вообще хочешь, чтобы я оставалась рядом, если я должна всю ночь исполнять роль статуи?

Он второй раз проводит большим пальцем по моей челюсти и наконец отвечает на мой вопрос.

— Потому что я хочу, чтобы ты поняла, что произойдет, если ты хоть словом обмолвишься о том, что видела сегодня, или попытаешься еще раз приблизиться к этому дому.

Страх сжимает мое нутро, как кулак.

— Ты сказал, что не причинишь мне боли, — шепчу я.

— О, котенок, когда я закончу с тобой, ты будешь жалеть, что я не причинил тебе боль.

Его пальцы, едва касаясь, ласкают край моего уха. Мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отшатнуться. Прикосновение слишком легкое, просто шепот ощущений. Почти невесомое. И я уже знаю, что он способен на гораздо, гораздо худшее, но это так нежно, это напоминает мне о том, каким милым может быть мужчина. Каким внимательным. Как легко поверить, что он не причинит мне вреда.

Оттолкнув его руку, я пытаюсь увеличить расстояние между нами, но он молниеносно возвращает ее и прижимается ко мне так близко, что я чувствую каждый его вдох. Его рука жестко сжимает мою челюсть, хотя всего несколько секунд назад была такой нежной.

— Последнее правило. Ты позволяешь мне прикасаться к тебе, когда я хочу и как я хочу. Ты поняла?

— Что ты мудак? Да, думаю, я поняла.

— Если ты нарушишь хоть одно из моих правил, то, что случилось с тем копом, станет наименьшей из твоих забот.

Я не сомневаюсь в этом, поэтому молча, с убийственным выражением в глазах обещаю ему возмездие. Это только вызывает у него ухмылку, и мне приходится задаваться вопросом, как, черт возьми, я оказалась в этой ситуации. Эйден жестом показывает мне идти первой, и я направляюсь к двери, словно только что не заключила сделку с дьяволом.

Вечеринка внизу в самом разгаре, и никто не подозревает, что следом за мной идет монстр. Шампанское течет рекой, его разносят улыбающиеся лица под черными масками. В воздухе витает волшебство, какое может создать только ночь в Новом Орлеане. Деньги с легкостью переходят из рук в руки за столами для игры в крэпс и блэкджек, сопровождаемые пьяными возгласами завсегдатаев вечеринок, которые к этому моменту уже изрядно набрались. Мы пробираемся сквозь толпу, пока не находим свободный столик.

Я наблюдаю, пока один доброжелатель за другим набрасывается на Эйдена. Если они знают о моей матери или о том, что случилось с ней в этом доме, никто ничего не говорит. Их вообще это беспокоит? Эйден ставит передо мной стакан с водой. Я залпом выпиваю содержимое, желая отвлечься, и мысли уносятся в воспоминания о том, как я в последний раз была в этом саду. Это было празднование 45-летия моей матери за несколько недель до ее смерти. Отец преподнес ей в подарок поездку в Южную Америку и позволил нам с сестрой отправиться вместе с ней. Это было не похоже на него — проявлять такую щедрость, особенно в преддверии выборов. Я была удивлена его великодушием, но благодарна за время, которое мы провели вместе. Впервые мы с Элизабет смогли провести время с матерью без вмешательства его работы. Мы и не подозревали, что это будет один из последних раз, когда мы ее видели. Она не дожила до следующего дня рождения.

Когда я возвращаюсь в реальность, Эйден увлечен разговором с мужчинами, которых я смутно узнаю. Он расположил меня рядом с собой и немного в углу, где я по большей части скрыта от посторонних глаз. Он удерживает меня на месте, обхватив одной рукой за талию и небрежно положив ее на бедро, его пальцы впиваются в ткань моей юбки. Я ерзаю, допивая свой стакан воды, чтобы не оттолкнуть его руку.

— ...пустишь меня в свой маленький клуб, а, О'Коннор? Сколько это будет мне стоить?

— Больше, чем ты можешь себе позволить, Кроули, — усмехается другой мужчина за столом. Его имя или фамилия должно быть Хадсон, потому что он практически сунул руку в лицо Эйдену и сказал «Хадсон», как будто это должно было что-то значить. Такая претенциозная гребаная фамилия. И подходит ему идеально.

Оба мужчины невероятно богаты, что избавляет их от большинства жизненных обязанностей. Мне ли не знать, ведь до смерти матери я была на пути к тому, чтобы стать одной из них. Привилегированной. Высокомерной. Уверенной в своем месте в жизни и полностью осознающей масштаб своего влияния.

Достаточно одного мгновения, чтобы этот тщательно выстроенный мир рухнул вокруг них. Жизнь вообще забавная штука. Вроде того, как я оказалась здесь, когда намеревался просто сбежать, не привлекая к себе внимания.

Взгляд Эйдена, устремившийся ко мне, — единственное, что удерживает меня от закатывания глаз. Определенно, это не входит в список одобренных Эйденом действий. Судя по насмешливому веселью, пляшущему в его глазах, он наслаждается моей болью и кажущимся отсутствием самоконтроля.

Зачем ему все это надо? Должно быть, это какая-то извращенная игра. Наказание за выдуманную его больным мозгом причину моего нахождения здесь. Уверена, он настолько далек от истины, что это просто смешно.

Когда мы встречаемся взглядами, спор между двумя мужчинами отходит на второй план, и мое раздражение по поводу их разговора на мгновение ослабевает. Он так смотрит на меня, что складывается ощущение, словно он забрался ко мне под кожу. И мне хочется содрать ее с себя, чтобы уничтожить все доказательства того, что он это сделал. Потому что, черт возьми, это так и есть. Он проникает глубоко. Как заноза.

Нужно быть холодной и мертвой, чтобы устоять перед таким мужчиной, как Эйден О'Коннор. Даже если он убийца. А может, за последние несколько месяцев я стала настолько безумной, что его выстрел в человека волнует меня меньше всего.

— Я могу себе это позволить, — возражает первый мужчина. — Это ты каждые выходные просаживаешь в «Цезаре» небольшое состояние. Готов поспорить, твоя жена в восторге.

— То, чего она не знает, ей не повредит.

Мужчины поворачиваются от Эйдена ко мне, когда я фыркаю. Рука Эйдена предупреждающе сжимает мое бедро, и звук застревает у меня в горле. Что ж, в конце концов, мне не потребовалось много времени, чтобы нарушить эти правила.

— Тебя что-то рассмешило, милая? — спрашивает Кроули — или это Хадсон? Честно говоря, они так похожи, так что их трудно отличить друг от друга.

Они расправляют плечи, когда Эйден наконец-то обращает на них внимание. До сих пор он сидел, откинувшись на спинку стула и наслаждаясь тем, насколько мне некомфортно. Но теперь он смотрит в их сторону, когда они заметили мое присутствие, и их самодовольный смех прерывается. Он ничего не говорит, и Кроули/Хадсон становятся увереннее, ободренные вниманием Эйдена.

— Да, — говорит другой. — Услышала что-то смешное?

Я открываю рот, чтобы ответить, но краем глаза ощущаю присутствие Эйдена, как нависшую тень, и передумываю. Я не из тех женщин, которые держат язык за зубами, но я останавливаю готовые вырваться колкости, несмотря на нестерпимое желание бросить их им в лицо.

— Почему бы тебе не заглянуть ко мне в офис в понедельник, Хадсон? — говорит Эйден, и они как будто снова забывают обо мне. — Мы поговорим, и я посмотрю, что можно сделать.

Когда они отвлекаются, Эйден пересаживает меня к себе на колени. Вцепившись в его внушительные плечи, я едва удерживаюсь от того, чтобы не перевалиться через них. Его ладони обхватывают мою талию, и они такие большие, что почти соприкасаются.

— Я прекрасно сидела на своем стуле, — бормочу я, когда он поднимает руку, чтобы привлечь внимание проходящей мимо официантки. Он жестом показывает, что ему нужно, и она кивает так быстро, что я боюсь, как бы у нее не отвалилась голова.

— А теперь я хочу, чтобы ты сидела здесь, — тихо говорит он так близко к моему уху, что создается ощущение близости, без которого я предпочла бы обойтись.

— Почему?

— Потому что я этого хочу.

— А ты привык получать то, что хочешь, — предполагаю я. Я не удивлена. Судя по тому, как его приветствовали, когда он вошел на вечеринку, легко представить, что он получает все, что хочет, и когда хочет.

— Именно так, — говорит он, и я слегка отодвигаюсь, надеясь увеличить расстояние между нами, но его руки сжимаются вокруг меня еще крепче. — Перестань дергаться.

— Я ничего не могу с собой поделать. Я могу сесть на свой собственный стул, ты же знаешь.

— Если бы я хотел, чтобы ты сидела в другом месте, я бы посадил тебя туда.

— Ты всегда такой властный, или мне просто повезло?

— Твой острый язык приведет тебя к неприятностям, — говорит он, приближая губы к моему уху и не упуская, что это ощущение заставляет меня резко втянуть воздух. — С другой стороны, ты вломилась в мою игровую комнату, так что, возможно, ты искала неприятности.

— Откуда ты знаешь, что я вломилась?

— Давай предположим, что я все знаю.

— Уверена, тебе бы хотелось так думать, не так ли?

Эйден сдвигает меня так, что моя задница оказывается у него на коленях, а спина прижимается к широкой груди. Он обнимает меня своими мощными руками, пока все мои органы чувств не наполняются им. От его тепла и силы до его запаха — ливня и древесного дыма.

Хадсон и Кроули сосредоточились на игре, о которой Эйден забыл, но я все острее ощущаю их присутствие, когда Эйден скользит своими большими ладонями по моим бедрам, слишком быстро достигая края очень короткого платья. Моя рука устремляется к его ладоням, чтобы накрыть и остановить их движение вверх. От его дьявольских прикосновений по моей коже бегут мурашки. Они скользят по моим нервным окончаниям и распаляют кровь. Может быть, из-за страха и осознания того, что нас окружают люди, я сосредотачиваюсь на том, что его ладони грубее, чем я ожидала?

Его безумный смешок раздается у меня за спиной.

— Ты хочешь так быстро нарушить два из моих правил, котенок? — Его большие пальцы скользят по чувствительной коже моего бедра, отчего мурашки усиливаются. — Ты жаждешь наказания, не так ли?

— Жажду покончить с этим, чтобы убраться отсюда, — бормочу я, но у меня перехватывает дыхание, и это не придает моему отрицанию убедительности. Его руки сопротивляются моим и тянут за собой, пока неприлично высоко поднимаются по моим бедрам.

Никто не обращает на нас внимания. К этому моменту толпа уже как следует набралась в бесплатном баре, а большинство представителей СМИ, которые брали интервью в начале мероприятия, выпроводили. Мы здесь словно одни, окружающие не обращают на нас никакого внимания.

— Ты так думаешь? — Его губы прижимаются к моей шее. Его маска — леденящий контраст с моей кожей.

— Д-да.

Как бы я ни старалась игнорировать эти ощущения, это невозможно.

— Это очень плохо. Я говорил тебе, что есть правила, когда мы бросили кости. Ты держишь рот на замке и позволяешь мне делать все, что я хочу и когда я хочу. Думаю, тебе пора понять, что это значит.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Меня удерживают силой, а я наслаждаюсь этим. Я отодвигаюсь, чтобы увеличить расстояние между нами, но натыкаюсь на внушительную эрекцию.

Он чувствует, как я напрягаюсь, и говорит:

— Успокойся. Если бы я хотел, чтобы кто-то узнал, что я с тобой делаю, так бы и было. К счастью для тебя, я предпочитаю не посвящать других в свои дела.

Несмотря на его слова, мы боремся за контроль над верхней частью моих бедер, и он быстро одерживает верх, сжав обе мои руки одной своей. Его свободная рука проскальзывает под подол моего платья и без колебаний скользит вверх между моих ног. Я глубоко вдыхаю, и в моей голове раздается звук, похожий на выстрел, но его заглушает музыка группы, играющей на сцене в задней части помещения, гул разговоров и крики дилеров.

Быстро выясняется, что бороться с ним бесполезно. Грубые, опытные руки прижимают меня к его крепкому телу, а пальцы скользят по тонкой ткани моих крошечных трусиков. Надо было, черт возьми, надеть брюки, но эта мысль исчезает, когда ужас вытесняет ее. Мои попытки освободиться усиливаются, несмотря на тщетность, потому что я не могу позволить ему узнать, не могу позволить ему обнаружить...

— О, котенок, это из-за меня? — шепчет он мне в ухо, его акцент стал еще сильнее от удовольствия.

Я замираю, мысленно улетая куда-то, куда угодно, подальше отсюда. Однако унижение пылает жарким пламенем, и я не могу полностью отгородиться от того, как Эйден проводит кончиком пальца по влажному кружеву, покрывающему мою киску. Он гладит мое нижнее белье, надавливая на ткань почти непристойно. Его стон удовлетворения возвращает меня к реальности.

Щеки пылают, я пытаюсь отвернуться, чтобы оказаться в том спокойном месте, где этого не происходит, но его пальцы впиваются в мою кожу, удерживая меня в состоянии полного осознания того, что он делает со мной.

— Тебе не удастся сбежать. Хочешь знать, какое наказание ты понесешь за то, что позволила этим мужчинам услышать твой голос? Ты должна кончить.

Первое, что приходит мне в голову, — это снова фыркнуть, но я вспоминаю, что именно это и привело к текущей ситуации, поэтому сдерживаюсь. Это не похоже на серьезное наказание. Затем его палец еще раз проводит по моему нижнему белью.

— Не надо. Не здесь. Ты не должен этого делать. Я буду вести себя тихо, обещаю.

Нас может увидеть кто угодно.

Это может попасть во все новости.

Почему я беспокоюсь об этом больше, чем он? В его прикосновениях нет ни капли сомнений, ни тени волнения, — или он полностью поглощен своим занятием, — и все остальные здесь перестают для него существовать. Мы словно в пузыре, куда больше никто не может проникнуть. Его внимание сосредоточено на мне, и я дрожу от ужаса, стыда и чего-то слишком близкого к возбуждению, чтобы задумываться об этом.

То, что я узнаю о себе сегодня вечером, потребует бесконечных сеансов у психолога.

— Мне не нужны твои обещания. Ты и так будешь делать все, что я захочу. Не так ли? — Прежде чем я успеваю ответить, он оказывается внутри меня, и искры вспыхивают за моими закрытыми веками.

Вечеринка вокруг продолжается, как будто Эйден не трахает меня пальцами прямо посреди нее. Вместо того чтобы сопротивляться, я хватаюсь за его запястье, нуждаясь в опоре, чтобы не улететь. Из моего горла вырывается стон, и я сглатываю его, пока не начинаю дышать ровно. Возможно, это мое воображение, но я клянусь, что влажное скольжение его пальцев, проникающих и выходящих из меня, слышно всем на вечеринке.

— Эйден, мы могли бы... кто-то может увидеть, — всхлипываю я.

— Может, — соглашается он, заставляя мои возражения застыть на губах. — Я мог бы трахнуть тебя у них на глазах, и тебе пришлось бы мне это позволить. Но то, чего ты хочешь, сегодня вечером не имеет значения. Важно лишь то, что ты теперь понимаешь, что произойдет, если когда-нибудь вернешься.

— Не вернусь, не вернусь, клянусь, — выдыхаю я.

Его губы снова приближаются к моему уху, и он, должно быть, замечает, как от этого внутри у меня все сжимается. Он говорит:

— Я тебе не верю. Я сказал, что не причиню тебе вреда, но я собираюсь провести остаток ночи, ломая тебя снова и снова. Когда я закончу, я готов поспорить на каждый цент на моем банковском счете, что ты будешь желать этого.

Паника нарастает во мне по мере того, как вечеринка продолжается, а пальцы Эйдена все быстрее и быстрее приближают меня к безумию. Я сжимаю в кулаках материал своего платья, запоздало понимая, что он ослабил хватку. Затем в дело вступает его большой палец, который с твердым, равномерным давлением поглаживает чувствительный, пульсирующий клитор. Я резко дергаюсь, и он предупреждающе кусает меня за мочку уха.

— Я хочу, чтобы ты не издавала ни звука. Привлекая к себе внимание, ты только усугубишь свое наказание. Я заставлю тебя кончить столько раз, что ты будешь умолять меня остановиться. Ты этого хочешь? Поэтому продолжаешь тереться киской о мою руку? Хочешь, чтобы все увидели, какой хорошей маленькой шлюхой ты для меня стала?

Я не отвечаю. Я не могу. Моя челюсть физически не в состоянии приоткрыться, чтобы вытолкнуть слова. Я сжимаю зубы и пока держу глаза закрытыми, могу притворяться, что это происходит с кем-то другим. Я снова вне своего тела, жертва буйства ощущений, пока группа не начинает исполнять кавер на популярную песню, увеличивая громкость и грохот барабанов. Шаги торопятся к импровизированному танцполу, не обращая внимания на мои мучения.

Громкая музыка заглушает мой вскрик, когда Эйден вынимает пальцы из моей киски, чтобы дважды сильно шлепнуть прямо по клитору, возвращая внимание к себе. Глаза распахиваются, и я дергаюсь. Как только я фокусируюсь на нем, его пальцы возвращаются внутрь, скользят по моему возбуждению и погружаются так глубоко, как никогда не делал ни один другой мужчина.

Теперь движения медленные, но уверенные. Его тело ощущается как гранит вокруг меня, неподвижное и бесчувственное, за исключением тех мест, где он распаляет меня. То, как он овладевает мной, заставляет мозг плавиться. Рациональность? Что это?

Как бы я ни сопротивлялась, внизу моего живота зарождается волна сокрушительного оргазма, вызванного к жизни его пальцами, острым возбуждением от того, что меня поймали, и его абсолютной властью над моим телом. Наши губы находятся на расстоянии вдоха друг от друга, все протесты умирают у меня в груди. Мгновение я могу думать только о том, чтобы сократить расстояние и поцеловать его. Он собирается довести меня до оргазма, а я ни разу не поцеловала его?

За осознанием этого следует глубокое, неопровержимое понимание, что существует ужасающая вероятность того, что я позволю ему сделать гораздо больше. Включая все те грязные намеки, которыми он наполнил мое сознание. Я бы встала перед ним на колени. Я бы позволила ему нагнуть меня над этим столом на глазах у всех.

Потому что он смотрит на меня так, будто я единственная женщина в помещении. Как будто довести меня до оргазма — его главное предназначение. А быть объектом его одержимости — самый мощный афродизиак.

Я никогда не нуждалась в том, чтобы мужчина разговаривал со мной так, как Эйден, но, возможно, мне это нравится, потому что это он. Потому что он сильный. Опасный. И все это смертоносное внимание приковано ко мне. Серебристые глаза восхищенно блестят в тусклом освещении. От моих вздохов и трепета. От моих движений навстречу. Его рука сжимает мое бедро, чтобы раскрыть шире, и я вздрагиваю, чувствуя, что покорена им, поглощена им.

— Ты не хочешь этого, но тебе нравится, не так ли? — бормочет он, его акцент стал сильным и почти неразборчивым, голос хриплый и такой же сдавленный, как у меня. — Думаешь, ты усвоила урок о том, что случается с маленькими девочками, которые забредают куда не следует? Думаешь, я должен сжалиться и отпустить тебя?

Я издаю невнятный звук в то место между его головой и плечом, где я прячу свое лицо.

— Да, — единственное слово, которое я в состоянии выдавить из себя.

При звуке моего голоса Эйден добавляет третий палец, растягивая меня так сильно, что я едва могу дышать.

— Тебе лучше не надеяться, что я проявлю к тебе какое-то милосердие. Ты в моем распоряжении до конца ночи, и это только начало. Ты будешь моей идеальной маленькой шлюхой и кончишь мне на пальцы, или все увидят, какой плохой девочкой ты стала для меня. Кончи сейчас, шлюха, или я⁠…

Я не успеваю услышать, какие больные, развратные последствия он собирается придумать для меня дальше, потому что мое тело реагирует так, будто принадлежит ему, и я кончаю, мышцы сжимаются вокруг его пальцев так, что он едва может двигать ими внутри меня. Ему требуется немалая сила, чтобы продолжать, пока горячая, мощная волна моего оргазма борется с ним. Мощные движения его мышц, стон удовлетворения и его угроза достичь цели затягивают его интенсивность, оставляя меня на его коленях восхитительно обессиленной.

Все, что он говорит дальше, заглушается звоном в моих ушах, и единственное, что я чувствую, — это пустоту внутри, когда он убирает пальцы. Я достаточно в сознании, чтобы понимать, что он облизывает каждый из них, словно пробует десерт, отмеченный звездами Мишлен. Он перемещает меня так, словно я ничего не вешу, и я оказываюсь прижатой боком к его груди. Я не двигаюсь, пытаясь взять под контроль сердцебиение, пытаясь понять, как я могла настолько потерять голову и что следовало сделать иначе, чтобы предотвратить это.

Рука Эйдена сжимает мое колено, большой палец поглаживает его, и я пялюсь на это, гадая, осознает ли он, что делает. Выступление группы в самом разгаре, гости вечеринки по-прежнему не обращают на нас внимания. Большинство извивается на танцполе, лица потные и раскрасневшиеся.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Я открываю рот, чтобы заговорить, и прихожу в ярость, что медлю, вызывая у него белозубую ухмылку.

— Так быстро учишься, не так ли? Можешь говорить. В чем дело?

Единственная причина, по которой я не отрываю ему голову за этот снисходительный ответ, заключается в том, что я все еще испытываю блаженство от того, что, возможно, было лучшим оргазмом в моей жизни.

— Ты ясно дал это понять. Тебе не обязательно повторяться. Я уже обещала, что буду молчать. Если ты меня отпустишь, я пообещаю все, что угодно, чтобы убедить тебя, что не скажу ни слова о том, что видела.

Его большой палец продолжает успокаивающе гладить мое колено.

— Видишь, какая ты милая после наказания? Как ты себя ведешь? Представь, что ты будешь чувствовать после ночи? После того как я заставлю тебя кончить десятки раз. К восходу солнца ты будешь умолять меня рассказать, что ты здесь делаешь. Вот тогда мы и закончим. Когда я буду уверен, что одна мысль о моем лице убедит тебя не возвращаться сюда. Я не верю ни единому твоему слову, но в это я верю.

Ростки сомнений уже пробиваются сквозь мою решимость, затуманивая мою уверенность и искажая мои суждения. Я уже не хочу сюда возвращаться, а ночь только началась.

Затем я вспоминаю о своей матери и возможных подсказках, которые она могла оставить. Вернулась бы я сюда снова, чтобы посмотреть, не пропустила ли еще что-нибудь?

Мне не нужно задавать себе этот вопрос дважды, потому что, несмотря на все случившееся, я бы не колебалась.

Нет ничего, что я не сделала бы для нее.

Даже если это означает, что я снова столкнусь с Эйденом.

Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю остановиться.

— Что между вами произошло? Почему ты его убил? — Любопытство погубило глупую кошку. Разве не из-за него я оказалась в таком затруднительном положении?

Он долго молчит и смотрит на меня тем самым испытующим взглядом, который я начинаю считать неотъемлемой частью его пристального внимания. До сих пор я не хотела быть его объектом.

— Ты действительно не имеешь ни малейшего представления о том, кто я, не так ли? — Он кажется почти удивленным. И забавляющимся? Я пытаюсь отодвинуться, чтобы лучше рассмотреть выражение его лица, но его рука сжимается.

— Только то, что я смогла найти в интернете после того, как ты... — Я почти задыхаюсь, вспомнив, что не должна давать ему ни малейшей подсказки, кто я такая. — Объявил о торжественном открытии казино.

— Интересно, — говорит он, растягивая слово.

— Полагаю, ты не собираешься отвечать.

— Я... — начинает он, и тут его перебивает знакомый голос.

— Я должен был догадаться, что ты не оставишь эту птичку одну.

— Я думал, ты ушел, — спокойно отвечает Эйден, поднимая меня на ноги и придерживая рукой за бедро, чтобы я не упала, потому что мои ватные колени грозят подкоситься. Я перекидываю ремешок сумочки через плечо, несмотря на туман в голове. Я ни за что не уйду из этого проклятого дома без нее, через какой ад он бы ни заставил меня пройти.

Безымянный мужчина изучает меня глубокими голубыми глазами, которые видят слишком много и пылают слишком ярко. Мне хочется закрыть лицо руками, чтобы спрятаться от этого интенсивного взгляда. Чтобы не позволять ему изучать мое лицо и делать выводы о том, что Эйден только что сделал со мной. К счастью, моя маска не позволяет ему увидеть слишком много, и его внимание снова переключается на Эйдена. Я снова начинаю дышать, легкие болят от того, что я так долго задерживала дыхание.

— Хорошо, что я этого не сделал. Я думал, ты сказал, что справишься сам и не нуждаешься в помощи.

Эйден лишь поднимает бровь.

— Что заставляет тебя думать, что это не так, Эймон? — Прежде чем тот успевает ответить, Эйден поворачивается ко мне. Он кивает головой в сторону дома и наклоняется, чтобы только я могла слышать его слова. — Почему бы тебе не зайти в дом и не освежиться? Рядом с кухней есть гостевая ванная, и я найду тебя, когда закончу. — Его глаза сверлят мои. — Мне не нужно говорить, что, если ты сделаешь какую-нибудь глупость, наказание будет намного, намного хуже. Ты понимаешь?

Я не хочу знать, что может быть хуже того, что он только что сделал, но я также не хочу выяснять, что еще он задумал для меня. Поэтому я киваю, сохраняя невозмутимое выражение лица, и пробираюсь сквозь редеющую толпу, стараясь оставаться как можно более незаметной. Сердце бешено колотится в груди, я уверена, что кто-нибудь остановит меня и отчитает за то, что мы только что сделали. Но никто не останавливает. Слишком пьяные, слишком обкуренные, слишком подавленные из-за проигранных денег. Людской поток тянется к парадным дверям. Большая часть мусора уже убрана, и обслуживающий персонал снует вокруг, как пчелы, собирая остатки, пока я пробираюсь сквозь них. Мои каблуки стучат по мраморному полу, звук эхом отдается в моих ушах.

Между лопаток вспыхивает горячая покалывающая точка, и я понимаю, что его взгляд прикован к моей спине. Всегда следит. Я не позволяю толпе увлечь себя. Не тогда, когда он в состоянии повышенной готовности. Но я была бы идиоткой, если бы не воспользовалась этой возможностью. Которая больше может не представиться.

К тому времени, как я добираюсь до ванной комнаты внизу, рядом с кухней, все мое тело сотрясает дрожь, как от последствий того, что он со мной сделал, так и от колоссального выброса адреналина. Я закрываю за собой дверь, позволяя ему думать, что выполняю приказ. Срываю маску, чтобы почувствовать свежий воздух на своей разгоряченной коже, и едва не вздрагиваю от того, что открывается взгляду.

Я выгляжу как катастрофа.

Тушь размазалась под глазами. На щеках пылает румянец, который, кажется, не смоет никакая прохладная вода из крана. Слишком яркий, безумный блеск в моих обычно спокойных карих глазах. Глазах моей матери.

Одна встреча с Эйденом О'Коннором уничтожила мой тщательно созданный образ. И, Боже, помоги мне, мое тело жаждет большего. Больше разврата. Больше собственничества. Я капитулировала перед ним без раздумий. Он настолько мастерски сделал это, что моя цель — выбраться отсюда — полностью исчезла из моей головы. Я даже начала испытывать к нему симпатию, и это после того, как не больше часа назад стала свидетелем убийства.

Множество посредственных мужчин уже заставляли меня кончать. Это ничего не значит.

Не значит.

То, что мне требуется гораздо больше времени, чтобы убедить себя хотя бы попытаться сбежать, тоже ничего не значит.

Быстрая проверка показывает, что мой телефон разрядился. От отчаяния я чуть не швыряю его в стену, но вместо этого кладу его на зарядное устройство. Если бы он работал, я бы отправила сообщение Ясмин с просьбой о помощи. Но мне просто чертовски не везет.

Я снова плотно завязываю маску и выглядываю за дверь. Внутри все сжимается, когда коридор и холл за ним оказывается пустым. Черт. Вот тебе и попытка слиться с толпой. На самом деле, почти все ушли. Группа. Официанты. Даже Эйден и его друзья больше не слоняются в саду за домом. Я прислушиваюсь, чтобы уловить какой-то звук, но все, что я слышу, — это непрекращающееся громкое биение моего сердца. Здесь пугающе тихо. Как на кладбище, и все, что осталось от вечеринки, — это эхо голосов, звучащие у меня в голове и преследующие меня, как призраки. По спине проносится холодок и не отпускает.

Есть два варианта. Оба одинаково дерьмовые. Входная дверь слева от меня — самый близкий вариант. Но именно этого он, скорее всего, и ожидает. Второй вариант — гараж, который выходит на более оживленную улицу, где мне будет легче раствориться в толпе, если удастся сбежать.

Дрожащими пальцами я расстегиваю застежки на туфлях и сжимаю их в руках. Сейчас или никогда. Сердце пропускает удар, и я прижимаю руку к груди, чтобы унять боль. Это мой шанс. К черту его предупреждения. К черту его угрозы. К черту его сделку. Я собираюсь убраться отсюда, пока не натворила еще каких-нибудь глупостей, например, не приползла к нему на коленях или не стала умолять снова назвать меня шлюхой.

Я срываюсь с места, когда он и его друг появляются в дверном проеме кухни, всего в нескольких футах от меня. За спиной раздается приглушенное проклятие и ритмичный стук его ботинок по плитке, но я не осмеливаюсь оглянуться.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Вот дерьмо, — говорит Эймон. Он хихикает, а я набираю скорость, потому что ни за что на свете не хочу оставаться там, где он. Клянусь, у этого парня что-то не в порядке с мозгами. И это еще мягко сказано после того, что я только что сделала с Эйденом. После того, чему я стала свидетельницей.

— Тебе нужна помощь? — громко добавляет Эймон, его акцент звучит эхом в пустом коридоре.

— Отвали, — хмыкает Эйден слишком близко, чтобы чувствовать себя в безопасности.

— Тогда увидимся позже, парень, — тянет Эймон, и его безумный смех прерывается стуком двери. Этот звук преследует меня по коридору так же уверенно, как и Эйден.

Серьезно, что, черт возьми, не так с этими людьми?

Мои ноги и руки не останавливаются. Из меня вырываются хриплые, рваные вдохи. Я преодолеваю три четверти длины коридора в сторону крыла дома, где находится гараж, прежде чем позволяю себе почувствовать искру надежды. Почти свободна. Я могу это сделать. У меня получится. Кнопка гаражных ворот находится на панели рядом с дверью. Все, что мне нужно, — это добраться туда, закрыть за собой дверь, нажать на кнопку гаражных ворот, а затем выкатиться из-под них. Как только я отойду подальше, я вызову такси, чтобы оно ждало меня через несколько перекрестков.

Все будет хорошо.

Я справлюсь.

Ликование наполняет кровь, соединяя воедино все мои разрушенные части. Что-то разбилось во мне в ту ночь, когда убили мою мать. За прошедшие месяцы осколки срослись неправильно. Криво. Неровно. Я едва сдерживаю порыв улыбнуться. Психологу тут есть над чем поработать, скажу я вам. Я бы попыталась объяснить, что после насильственной смерти моей матери впервые почувствовала что-то похожее на радость, находясь в руках жестокого психопата, когда меня заперли и выбросили ключ. Я никому не могу рассказать об этом. Кажется, даже Ясмин.

Ужас, сладкий и жгучий, растет в груди. Я не могу позволить ему поймать меня. Но в то же время...

Часть меня хочет, чтобы он это сделал.

Страх от осознания этого не меньше, чем страх перед ним, гонит меня вперед. Острая боль пронзает ребра, легкие горят, но я не останавливаюсь. Что-то в этом страхе выводит меня из полумертвого состояния, в котором я пребывала последние шесть месяцев. Словно то, что мы делали на вечеринке, пробуждает все замершие части меня. Это чувство вызывает привыкание. Я пытаюсь избавиться от этого безумия, напоминаю себе, что он опасен, но дикая эйфория проникает мне под кожу, растворяясь в моей душе, в моей ДНК, переписывая все, что, как мне казалось, я знала о себе.

Страх стал такой неотъемлемой, неизбежной частью моей жизни после ее смерти, что я думала, что утону в нем. Но когда Эйден преследует меня? Он забирает этот страх, меняет его, трансформирует, пока я не начинаю жаждать его. Превращает его в нечто жизненно важное. Примитивное.

Я оглядываюсь назад и вижу, что он всего в нескольких футах от меня, на расстоянии вытянутой руки. Неслушающиеся ноги поскальзываются на плитке, и пока я ловлю равновесие, теряя драгоценные секунды, Эйден настигает меня. Он так близко, что, клянусь, я чувствую его дыхание на своей шее, его пальцы сжимают ткань моего платья. У меня вырывается отчаянный смех, а может, я задыхаюсь от недостатка кислорода, питающего мозг. Несмотря на всю соблазнительную алхимию страха и возбуждения, которую он вызывает, я должна убежать.

В следующую секунду мускулистые руки подхватывают меня, и мой крик разрывает ночную тишину, прежде чем большая ладонь зажимает рот.

— Ты действительно думала, что сможешь убежать от меня? — шипит Эйден, опуская лицо к моей шее и прижимаясь всем телом.

Инстинкт берет верх, и я царапаю удерживающие меня руки, но он так же непоколебим, как древние дубы во дворе перед домом. Я дергаю ногами, туфли летят бог знает куда, а затем он оттаскивает меня от двери гаража. Несмотря на мои крики, его руки безжалостно сжимают меня, оставляя следы, как на кожице спелого персика.

Удача, должно быть, сжалилась надо мной, потому что наш общий вес заставляет Эйдена опереться на стену, и его хватка на долю секунды ослабевает. Используя этот момент, я полностью замираю в его объятиях, позволяя силе тяжести утянуть меня вниз, и тяжело приземляюсь на задницу. Не раздумывая, я вскакиваю на ноги и снова бросаюсь бежать. Только на этот раз Эйден гораздо, гораздо ближе и гораздо злее. Его гнев почти такой же захватывающий, как и страх. Его гнев, в отличие от многого в моей жизни, мне понятен.

— Беги изо всех сил, потому что, когда я тебя поймаю, накажу так, что дьявол покраснеет, — кричит он сзади.

Я не отвечаю. Не могу. Весь кислород, который втягивают мои жадные легкие, используется для более важных вещей, чем разговоры. Например, для паники. Попытки оставаться в сознании. Или истерического смеха.

Повернув налево, я попадаю в короткий коридор, где справа от меня находится кухня, а у противоположной стены — кладовка и выход в гараж. Облегчение накатывает на меня, и я прокручиваю в голове свой план с каждым ударом босой ноги по полу. Добраться до гаража. Захлопнуть за собой дверь. Открыть гаражную дверь. Убежать.

Позади меня Эйден набирает скорость, его ноги отбивают неумолимый ритм, и меня переполняет ликование, похожее на то, что я испытывала, когда в детстве играла в прятки с Элизабет или меня преследовали на игровой площадке в школе. Только это не игра. Я знаю, что он выполнит свои угрозы.

Я врываюсь в дверь гаража и поворачиваюсь, чтобы закрыть ее за собой, но уже слишком поздно. Он слишком близко. Панический крик вырывается из моего горла, когда Эйден врезается в дверь прежде, чем я успеваю закрыть ее перед его носом. Мы боремся, его вес давит на дверь, когда я прижимаюсь всем телом к ее поверхности, и она стонет под натиском. Несмотря на мои усилия, Эйден настолько сильнее, что я могла бы вообще не сопротивляться.

Под напором дверь распахивается, и мы вваливаемся внутрь. По инерции я лечу вперед и приземляюсь на Эйдена, который ворчит от удара. Прежде чем он успевает поймать меня или прижать к полу, я вскакиваю и бегу. Я хлопаю по кнопке управления воротами гаража и нахожу на ближайшей стойке набор клюшек для гольфа. Прежде чем успеваю как следует подумать, я хватаю одну и дико замахиваюсь. К моему удивлению, она попадает в лицо Эйдену, и его голова дергается в сторону.

Шокировано застыв, я могу только смотреть, как Эйден медленно поворачивается, пока не замечаю темную струйку крови, стекающую из его носа. Он вытирает ее тыльной стороной ладони и с любопытством смотрит на пятно.

У меня в горле булькает смех, и я прикрываю рот рукой, когда он вырывается наружу. Он улыбается, на его зубах кровь, как будто... наслаждается?

Да чтоб меня.

Открывающаяся дверь гаража начинает скрипеть, выводя меня из оцепенения, и я выскакиваю через небольшое отверстие прежде, чем Эйден приходит в себя. Бетон обдирает колени до крови, но я уже на ногах и мчусь по тускло освещенной жилой улице, а мои босые ноги протестуют, когда попадаются палки и мелкие камни. В конце улицы спешит толпа, спасение так близко, что я практически чувствую, как успокаивающая тяжесть облегчения разливается по моей груди.

Потом я лечу, и рука Эйдена снова обхватывает меня за талию, крепко прижимая к своему телу. Волны жара обрушиваются на меня, и я дергаюсь из стороны в сторону, но все бесполезно. Его не останавливают ни пинки, ни пощечины, ни даже укусы. Он тащит меня, брыкающуюся и визжащую, обратно по дороге, а его вторая рука снова до синяков сжимает мое лицо.

— Отважная попытка, котенок. Но ты никогда не сможешь убежать от меня. — По его голосу не скажешь, что он хочет, чтобы я прекратила пытаться. Нет, я готова поспорить, что он наслаждается борьбой не меньше, чем игрой со мной в разгар вечеринки. Доказательства неоспоримы. Его внушительный, горячий член, словно железное клеймо, упирается мне в спину, посылая пульсацию удовольствия между моих влажных бедер.

Когда я не слушаюсь его и снова пытаюсь вырваться, он просто перекидывает меня через одно широкое плечо и кладет руку мне на задницу, а другой обхватывает бедра, когда я опасно наклоняюсь.

— Я могу идти, — рычу я ему в спину, вцепившись руками в ткань его белой рубашки, чтобы не упасть. Моя сумочка болтается на локте и бьется по его боку, но он, кажется, этого не замечает. Его мышцы напрягаются при каждом шаге, когда он быстро шагает обратно к поместью. — Опусти меня.

— Ни за что, милая. Я несу тебя туда, откуда ты не сможешь убежать, — говорит он, когда мы доходим до гаража и он затаскивает меня внутрь.

От предчувствия чего-то более страшного, чем то, что он преследовал меня, внутри все сжимается. Черт. Черт. Это плохо. Как бы он не решил наказать меня за попытку сбежать, это будет в миллион раз хуже, чем то, что он сделал, когда я привлекла к себе внимание двух его гостей.

Мы достигаем лестницы, и он поднимается по ней, шагая через две ступеньки и не обращая внимания на мои кулаки, выбивающие дикую дробь на мышцах его спины. С каждым шагом вверх я сопротивляюсь все сильнее, но мои усилия задевают его не больше, чем если бы я была комаром. А вот я — совсем другое дело. Желание, которое он пробудил во мне, не уменьшилось после моей отчаянной попытки бегства. Нет, она только разожгло его.

Я хочу наброситься на него. Хочу тереться о него всем телом. Хочу, чтобы он заполнил все ноющие, пустые места во мне.

— Отпусти меня, — выдыхаю я ему в спину, но мои слова настолько невнятны, что почти бесплотны. Да это и неважно. Он не стал бы меня преследовать, если бы планировал отпустить до того, как эта ночь закончится.

Мы подходим к двери, и он открывает ее плечом, а затем пинком закрывает и запирает ключом, который прячет в карман. Я в ловушке. Он отпускает меня, и я падаю на колени, шлепая ладонями по паркетному полу, чтобы не удариться лицом о дерево. Не поднимая глаз, я понимаю, что мы в комнате моих родителей, и это только усиливает мои противоречивые эмоции. Это последнее место, где я хотела бы оказаться.

Я замираю у его ног, раздувая ноздри и фантазируя обо всех способах, которыми могу причинить ему боль. Или попытаться снова бежать, но все мое тело ужасно болит. Задница и голова от того, как я приземлилась в первый раз, легкие от безумного бега и различные места, где пальцы Эйдена оставили на мне следы и синяки. Но я никогда не чувствовала себя такой чертовски живой. Все, что я должна чувствовать, — это отвращение и страх. Отчаяние. Разочарование.

Но поскольку я ничего этого не чувствую, я дотягиваюсь до ближайшего тяжелого предмета — книги, лежащей на приставном столике — и бросаю ее в удаляющуюся спину Эйдена. Она попадает в него, и он останавливается. То, как он поворачивается — медленно, в ореоле золотистого света, льющегося из-за его спины, — выглядит угрожающе. Но я не боюсь. А если и боюсь, то наслаждаюсь этим.

Моя кровь пульсирует в венах.

Мое сердце поет.

Но он не возвращается с обещанным наказанием. Вместо этого он отступает, и я игнорирую волнение внутри. Назад, назад, назад, пока его ноги не упираются в кровать, и он не опускается на изножье. Я поднимаюсь на колени и жду там, где упала у двери. Темнота скрывает мое нетерпеливое выражение лица. Эта игра, в которую мы играем, пугает меня почти так же сильно, как и возбуждает.

— Иди сюда, — зовет он.

Я вздергиваю подбородок, ощущая, как платье расходится на груди и поднимается по бедрам.

— Ни за что, — говорю я со своего места на полу. Может, я и на другом конце комнаты, но мне все равно кажется, что я стою на коленях перед ним. — Тебе придется заставить меня.

Его усмешка обвивает меня, как темный шелк.

— Заставить тебя? О, не думаю, что мне придется тебя заставлять. Вот почему ты ведешь себя так несносно, верно? Потому что какой-то части тебя нравится то, что я с тобой делаю? Нравится, когда я тебя пугаю. Разве не так?

— Пошел ты.

Вместо того чтобы разозлить его еще больше, мои слова лишь заставляют его иронично улыбнуться.

— Ты делаешь только хуже. Потому что каждый раз, когда ты выводишь меня из себя, количество твоих оргазмов увеличивается. — Он проводит пальцем под носом. У него все еще идет кровь? — Думаю, уже четыре. Пять?

— Это действительно должно меня напугать? — Я рада, что слова звучат бесстрастно, потому что эта мысль действительно пугает меня. Сколько оргазмов понадобится, чтобы я сломалась? Чтобы он увидел все извращенные, сломанные части внутри меня? Вроде того, сколько раз надо лизнуть леденец, чтобы добраться до середины. Только то, что скрывается внутри меня, не будет чем-то сладким.

— Правда?

— Что?

— Тебя это пугает?

— Чтобы напугать меня, О'Коннор, потребуется гораздо больше, чем эти глупые игры, — говорю я.

— Серьезно?

— Да, — отвечаю я.

Но это не выводит его из себя, как я ожидала. Его улыбка становится шире, вспыхивает белым в темноте. Сверкает в лунном свете.

Он поднимается на ноги, и все мои мышцы напрягаются, а руки сжимаются в кулаки. Сердце гулко стучит в груди. Он подходит к тому месту, где я стою на коленях. При его росте — Господи, сколько в нем, 6’4, 6’53? — он возвышается надо мной. Мгновение он рассматривает меня своими сверкающими осколками бриллиантов вместо глаз, а затем в мгновение ока запускает руку в волосы. Еще одно быстрое движение — и к моему виску приставлен пистолет. Единственное предупреждение — блеск металла в луче света. Я не успеваю разглядеть его, но и так понимаю, что это тот же самый пистолет, из которого он убил Дюфрейна.

На губах у него запекшаяся кровь от моего удара. Это делает его похожим на языческое божество. Неукротимым. Диким. Пистолет дергается, холодное дуло — зловещая угроза, пронзающая меня насквозь. Стон желания поднимается по горлу и срывается с моих губ.

Его глаза расширяются, затем вспыхивают удовлетворением. Когда он заговаривает, его голос звучит тихо и завораживающе.

— Ты готова делать все, что тебе говорят, как послушный маленький котенок, или мне нужно немного припугнуть тебя, чтобы держать в узде?

Я могу говорить. Могу делать то, что мне приказывают. Но если мне предстоит провести ночь с дьяволом, я не стану облегчать жизнь ни одному из нас. И может быть, этот мужчина, этот безумный, безжалостный мужчина, как раз тот, кто мне нужен, чтобы вырвать меня из тюрьмы моего разума.

Даже если это всего лишь на одну ночь.

Забавляясь, соглашаясь, словно читая мои мысли, он откидывает мою голову назад, блуждая взглядом по моему лицу. Затем он ведет меня по полу спальни, запустив руку в мои волосы, как будто это поводок.

И я ползу за ним, именно так, как он хотел.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

С каждым шагом по полу спальни пистолет все глубже врезается мне в висок. Его кулак в моих волосах, и пистолет у моей головы делают движения неловкими, но его, похоже, не волнует, сколько времени это займет. Он неотступно следует за мной, представляя собой постоянную угрозу. Неумолимая твердая древесина впивается в колени, но я сдерживаю жалобы, сжав зубы.

При каждом движении пистолет упирается в череп, напоминая о том, что я полностью в его власти. Одно неверное движение, и моя кровь может оказаться повсюду. Мысль о том, что Эйден преследует меня и моя жизнь теперь в его руках, — особенно после того, что я видела, — должна повергать меня в ужас. И это так. Но это еще и возбуждает. У меня голова идет кругом от предвкушения, я гадаю, что он может сделать дальше.

Когда мы наконец добираемся до кровати, на виске у меня синяк от дула, колени все расцарапаны, а трусики так промокли, что я чувствую, как влага стекает по внутренней стороне бедер. Мои щеки горят от стыда. Ему не потребуется много времени, чтобы понять, насколько мне это нравится. Как сильно я не хочу, чтобы он останавливался.

Эйден снова занимает свое место в изножье кровати, опуская пистолет на матрас так, чтобы он оставался под рукой. Я стою на коленях между его ног и не смею пошевелиться. Все мое тело дрожит, ожидая, каким будет мое наказание. Ожидая? Желая? Вожделея?

Блядь.

Я нуждаюсь в этом.

Именно это чувство беспрестанно гудит под моей кожей.

Рассмотреть его лицо невозможно — на него падают тени. Тишина давит на меня тяжелым грузом. Я могу потрогать ее, настолько она плотная.

— Чего ты ждешь? — говорю я, когда ожидание становится невыносимым. Его глаза прищуриваются за белой маской. Я дрожу, мне так хочется возненавидеть то, что происходит, считать это отвратительным. Но неопределенность посылает еще одну волну жара прямо в мою киску. — Пожалуйста, просто покончи с этим.

Он поднимает руку, в которой нет пистолета, и подносит к моему подбородку.

— Ну вот. Все, что тебе нужно было сделать, это сказать «пожалуйста», так мило прозвучало. Неужели это было так трудно? Что дальше, котенок? Ты заплачешь для меня? Дашь мне попробовать твои сладкие слезы?

В моих глазах вспыхивает жар, горло перехватывает, а голос срывается, когда я говорю:

— Иди к черту.

Его рука сжимает мою челюсть, не позволяя мне отстраниться, когда он наклоняется ближе. Серебристые глаза за маской блестят в слабом свете.

— Если я куда-то уйду, то возьму тебя с собой. А теперь ложись мне на колени, как хорошая девочка.

— Ч-что? — шепчу я. — Мне казалось, ты сказал, что мое наказание — это оргазм! Я не собираюсь...

В следующую секунду его рука сжимает мое горло, заглушая протесты. Огонек жара в моем животе разгорается в маленькое пламя.

— Шесть. Ты жадная до оргазмов, милая девочка? Поэтому продолжаешь сопротивляться? Думаешь, я не справлюсь? Я же говорил тебе, что не нужно быть дерзкой. Я дам тебе именно то, что тебе нужно. Я не похож на мальчиков, с которыми ты развлекаешься. Я мужчина, который держит свои обещания. А теперь положи свою сладкую попку мне на колени. Тебе не понравится то, что произойдет, если мне придется повторить это еще раз. — Он наклоняет голову. — А может, и понравится. В любом случае, я получу то, что хочу. Так что давай. Испытай меня. Я. Тебя. Умоляю.

Алый жар разливается по мне от груди до линии роста волос. Он заставит меня сделать это, что бы я ни говорила, чтобы ни делала. Этот факт не должен вызывать у меня такого отчаянного, безумного возбуждения, но это так. Если я лягу к нему на колени, мое короткое платье, несомненно, задерется, открывая ему полный обзор. Доказательства будут неоспоримы. Боюсь, он заметит, просто скользнув взглядом по внутренней стороне моих бедер. Возможно, к тому времени, когда он закончит со мной, даже его брюки станут мокрыми.

Несмотря на мой стыд, его умелые руки слишком притягательны, чтобы отказаться. Одного раза было недостаточно. Желание, которое он пробудил, бушует во мне с силой инферно, и никакое смущение не может удержать меня от того, чтобы подняться на ноги. Меня покачивает, но я выпрямляюсь, а затем неловко падаю на его колени. Его мозолистые руки уверенными движениями устраивают меня так, как ему нужно.

Я прижимаюсь горящей щекой к покрывалу. Ткань кажется прохладной под моей пылающей кожей. Здесь так темно, что я вижу не дальше нескольких футов, и это обостряет мои чувства. Его мужественный запах. Звук моего учащенного дыхания. Его тело окружает меня, обволакивает. Дрожь страха пробегает по позвоночнику. Он опускает большую руку мне на спину, чтобы я перестала дергаться, и у меня перехватывает дыхание.

Я настолько возбуждена, что, когда его ладонь опускается на заднюю поверхность моего бедра, я вздрагиваю, словно меня ударило током.

— Полегче, котенок. Мы только начинаем, — бормочет он.

Одна рука удобно лежит на спине, другая скользит по моей заднице, спускается по задней поверхности бедер до лодыжек. Он нагибается, чтобы дотянуться до ступней. По очереди он поднимает их и цокает при виде того, в каком они состоянии. Медленно, мучительно, он очищает их от мусора, проводя по ним уверенными, методичными движениями. Они ободраны и покрыты царапинами, и каждое прикосновение посылает вверх по моим нервам острые вспышки ощущений. Слишком много? Слишком чувствительно? Недостаточно. Я уже ни черта не могу понять.

Он заканчивает и снова перегибает меня через свои колени, а рука со спины перемещается на плечи, удерживая на месте. Мое сердце замирает, когда его прикосновения приближаются к верхней части бедер. Словно читая мои мысли, он крепче прижимает меня, как будто знает, что я подумываю о побеге. Он не ошибается. От желания все мои мышцы сводит.

— Полегче, — говорит он.

Да, точно.

Как по волшебству, загорается свет. Пульт? Затем, так быстро, что у меня перехватывает дыхание, его рука задирает юбку моего платья, обнажая крошечное подобие стрингов. Поскольку это не более чем клочок кружева, причем белого, я не сомневаюсь, что, несмотря на недостаток света, он видит явные свидетельства моего возбуждения, пропитавшие ткань и покрывающие бедра. Белый материал, скорее всего, стал прозрачным. Я не вижу выражения его лица, но в комнате так тихо, что слышно, как вздымается его грудь и сквозь зубы вырывается дыхание, я чувствую, как он внимательно изучает мою обнаженную плоть.

— В этой позе ты такая чертовски красивая, — шепчет Эйден, и слова звучат так, словно вырвались из его горла без разрешения.

Я утыкаюсь лицом в покрывало, надеясь, что оно заглушит издаваемые мной звуки, когда он накажет меня. Ожидание едва ли не хуже, чем то, что он задумал.

— Почему? Потому что я беспомощна, а ты собираешься причинить мне боль?

— Это было бы просто, не так ли? Но нет, не поэтому. — Его пальцы скользят по задней поверхности бедра, и я дрожу от усилий, которые требуются, чтобы сохранять неподвижность. Еще один вздох. — Я буду наслаждаться тем, как ты это выясняешь.

— Психопат. Просто покончи с этим. Я знаю, что ты этого хочешь, так что перестань играть в⁠...

Шлепок.

Удар его ладони по моей голой заднице рассеивает мою концентрацию, и слезы начинают щипать горло, угрожая пролиться из глаз. Я глубоко дышу, чтобы сдержаться, но кожу чертовски жжет. Если я думала, что он пощадит меня, то жестоко ошибалась.

— Блядь, — всхлипываю я.

— Думаешь, десять выдержишь? — Его ладонь успокаивает жжение, оставляя после себя покалывание.

— Это все, на что ты способен? — Я задыхаюсь, нахально провоцируя его. — Я выдержу что угодно.

— Чертовски красивая, — выдыхает он. — Считай вслух, котенок. Хочу послушать тебя.

Я киваю, уткнувшись в покрывало, и чувствую себя немного оторванной от собственного тела. Он овладел чем-то внутри меня против моей воли. Перенастроил что-то глубоко внутри меня под свои потребности.

Без предупреждения его рука снова опускается на ягодицу, наполняя меня сладкой жгучей болью. Я стону, мои бедра дергаются назад, клитор пульсирует от боли, требующей удовлетворения. Я не осознаю, что вжимаюсь в его бедра в поисках трения, пока он не просовывает что-то твердое, гладкое и теплое от жара его тела между своим бедром и моей киской.

— Считай.

— Д-два, — бормочу я, затем прочищаю горло от застрявшего там кома и говорю более твердо: — Что это? Что ты сделал?

— Я сказал, что ты получишь шесть оргазмов, но не сказал, когда. Ты кончишь, когда я тебе позволю. А пока ты будешь получать свое наказание, твоему сладкому маленькому клитору придется подождать.

Он подкрепляет это заявление еще одним сильным шлепком по моей заднице. Мой разум настолько потрясен внезапностью и болью, что мне требуется минута, чтобы понять, что я чувствую между своим телом и его мускулистым бедром.

Это его...

Это его маска.

Эйден снял свою гребаную маску и расположил ее боком к моей киске, словно какой-то безумный пояс целомудрия, чтобы ограничить чувствительность клитора. И движения бедрами демонстрируют, что я почти ничего не чувствую, когда трусь о ее неумолимую поверхность. Я не могу понять, это забавляет, оскорбляет или выводит из себя, но он не дает мне ни секунды на то, чтобы разобраться.

Раздается звук следующего удара, затем еще два друг за другом, по каждой ягодице. Я забываю обо всем, что должна чувствовать, кроме постоянной угрозы его ладони. Я сжимаю зубами покрывало, чтобы не кричать и не умолять, хотя не знаю, чего хочу больше. Он чередует шлепки, никогда не попадая дважды в одно и то же место, но каждый следующий удар более хлесткий, чем предыдущий, и не приносит облегчения.

Я знаю, сколько раз он ударил меня только потому, что он безжалостно требует считать. К тому моменту, когда я выкрикиваю: «Восемь», я готова почти на все, лишь бы он прикоснулся ко мне, где угодно. Я пробую кровь на вкус, чтобы не умолять. Слезы текут из уголков моих глаз на ткань подо мной. Его маска впивается в меня, и, клянусь Богом, скоро мне даже не потребуется его бедро. Возможно, я могла бы кончить от того, что одной рукой он оставляет синяки на моей коже, а другой мнет мою задницу, раздвигая ее достаточно широко, чтобы я знала, что ни черта не могу от него скрыть. Пока мне не останется ничего, что мне хотелось бы скрыть.

В следующий момент мои бедра приподнимаются навстречу удару, и это заставляет его опустить руку ниже, практически на мою вздернутую киску. Я со стоном отчаяния утыкаюсь в одеяло, содрогаясь от неутоленных спазмов, сотрясающих мое тело.

— Девять, — раздается хриплый голос, и я бы испытала потрясение, осознав, что это мой голос, если бы не сходила с ума от требовательной, ноющей пустоты внутри меня.

— Не двигайся.

Я всхлипываю, сосу свежую рану на внутренней стороне щеки, позволяя крови покрыть мой язык, горечь отвлекает меня от желания прорычать, чтобы он трахнул меня. Моя маска едва держится, и я могу только надеяться, что узел, удерживающий ее, не сдастся так же легко, как я.

Мне требуется вся моя сила воли, но я не шевелюсь, ожидая последнего удара. Без единого слова он опускает меня на пол, и я оказываюсь на коленях у его ног. Мои ступни прижимаются к горящей заднице, и я задерживаю дыхание. Я встречаюсь с ним взглядом, когда поднимаю глаза, смотрю, как он стоит надо мной, с маской и пистолетом у бедра.

Я жадно впитываю его образ, запечатлевая в памяти. Реальность его наказания на секунду притупляется. Его серые глаза смотрят на меня с тем же выражением, большие пальцы поднимаются, чтобы собрать мои слезы подушечками пальцев, а затем втирают влагу в свои губы, как будто он хочет попробовать их. Брови, на несколько оттенков темнее, чем темно-русые волосы, сдвигаются, когда его взгляд скользит по мне. Прямой нос, резкие скулы, четко очерченная челюсть. Я сжимаю руки в кулаки, чтобы не потянуться к нему. Мы смотрим друг на друга целую вечность, пока я наконец не сдаюсь, и мой взгляд опускается к его губам. Хотя маска не скрывала их — его гребаная маска — я всю ночь думала о том, какие они на вкус.

Моя киска пульсирует, требуя внимания, и бедра двигаются сами по себе, моя задница прижимается к пяткам для стимуляции. Одна из его татуированных рук взлетает и обхватывает мою шею. У меня перехватывает дыхание, и я слишком поздно осознаю, что прижимаюсь к его руке, нуждаясь в большем количестве прикосновений, независимо от причины.

Свободной рукой Эйден обхватывает мою челюсть.

— Я должен сдержать обещание, не так ли? — бормочет он. — Это то, чего ты хочешь? Чтобы я снова заставил тебя кончить? — Его рука сжимает мою шею так сильно, что мне приходится тянуться, чтобы продолжать дышать. Кровь приливает к лицу от того, как сильно он давит. Если бы на мне не было маски, я бы чувствовала себя более уязвимой, чем если бы мы были полностью обнажены.

— Могу я... — Я киваю на очевидную тяжесть между его бедрами.

Он тянет меня к себе и наклоняется, пока наши губы не соприкасаются раз, другой.

— Ты хочешь прикоснуться к нему губами? — Я вздыхаю, прижавшись к его губам, но он уклоняется от моих попыток углубить поцелуй. — Скажи мне, и я, возможно, позволю тебе. — Снова раздается его хриплый голос, теперь он звучит мягче в полумраке. — Скажи мне, что ты этого хочешь. Пожалуйста. Скажи мне это.

Это не имеет смысла. Это нерационально. Никакая логика не может объяснить, почему я смотрю ему в глаза и говорю:

— Я хочу. Позволь мне, пожалуйста.

Его рука опускается к пряжке. За звоном металла следует скрежет молнии. Он сжимает свой член и освобождает от черных боксеров, когда его брюки спадают.

— Ты так мило просишь. Открой рот и покажи, какой хорошей девочкой ты можешь быть для меня.

От похвалы Эйдена по мне разливается тепло, напряженные мышцы расслабляются и становятся податливыми. Я придвигаюсь ближе к его бедрам, изучаю его. Его член мощный и длинный, красивый, украшенный пирсингом, который я не могу разглядеть в этом тусклом свете.

У меня нет времени пугаться его откровенно шокирующего размера, потому что он неумолимо тянет меня к себе. Я машинально опираюсь руками на его бедра и открываю рот, чтобы впустить его внутрь. Когда я сосу головку, мой язык высовывается наружу, чтобы исследовать пирсинг. Он тяжелый и ощущается непривычно для моего языка, металл постукивает по зубам.

Стон вырывается из его горла, когда я облизываю и дразню его, и он толкается, проникая глубже и вызывая у меня рвотный рефлекс. Я пытаюсь отдышаться, выпустив его изо рта и обхватив одной рукой, одновременно поднимая на него глаза и встречаясь с ним взглядом. Мне всегда было трудно делать минет, потому что я не наслаждалась этим процессом. Он такой большой, что я едва могу взять его в рот без дискомфорта, но он так хорошо пахнет и так приятен на вкус, что я держу зрительный контакт и стараюсь изо всех сил. Его землистый запах затапливает мой рот, заполняет мой нос. Из уголков моих глаз текут слезы, и он смахивает их костяшками пальцев.

Пальцы свободной руки Эйден запускает в мои волосы и сжимает их в кулак, но не для того, чтобы проникнуть глубже. Кажется, это успокаивает его. Единственные звуки в комнате — это мокрое, непристойное хлюпанье, которое я издаю своим ртом, и рев его легких, когда я наконец заставляю его нарушить идеально сохраняемое самообладание. Я отстраняюсь, чтобы сделать еще один вдох, и облизываю нижнюю часть его члена, уделив особое внимание головке.

Он вздрагивает, его бедра напрягаются. Я делаю это снова, и его кулак сжимается в моих волосах до боли.

— Что не так? — спрашиваю я с притворной искренностью. Головка его члена трется о мои губы с каждым словом. — Я слишком груба с тобой? Тебе больно? Хочешь, чтобы я прекратила?

Что-то меняется в глубине его глаз, или, может быть, выражение его лица слегка смягчается, появляется открытость, которой не было еще несколько мгновений назад. Жестокий, безжалостный мужчина, который хладнокровно убил человека прямо на моих глазах, исчез, а тот, кто остался, смотрит на меня влажными глазами, практически умоляя продолжить.

— Или ты действительно хочешь кончить?

Он мрачно усмехается.

— Да ты гребаная шалунья, — почти рычит он.

Вместо того, чтобы отрицать это, я снова беру его в рот, пытаясь — и не справляясь — взять его так глубоко, как хотелось бы. Мой рвотный рефлекс и его размеры просто не позволяют этого. Он пытается выдохнуть отказ, но его слова обрываются стоном. Я освобождаю руку, чтобы опустить ее между бедер. Если он не дает мне кончить, я сама сделаю это. Я такая влажная, что мои пальцы легко погружаются внутрь, и я стону с его членом во рту. Я двигаю бедрами, трахая себя, стимулирую клитор основанием ладони, пока он трахает мой рот.

Блаженство.

Пока он не втягивает воздух через нос и его кулаки снова не отталкивают меня. Он толкает меня, пока мне не приходится вытащить пальцы и ухватиться за его колено, чтобы удержать равновесие. На его коже остаются следы моего возбуждения. Его великолепный член покачивается передо мной, и все, о чем я могу думать, это о пустоте внутри меня и адском желании, чтобы эта восхитительная длина оказалась там. Растянула меня. Наполнила меня. Что я готова позволить ему сделать со мной, чтобы получить это.

Заметив липкий след на своей коже, он кивает и говорит:

— Вылижи это. — У меня отвисает челюсть. Я фыркаю, но он уже прижимает мой открытый рот к своей коже. Мой язык покрывает мускусный вкус. Я не знаю, почему, черт возьми, это кажется мне возбуждающим, но это так. И сейчас я хочу его член больше всего на свете, поэтому делаю то, что мне говорят. Я слизываю соленую влагу возбуждения с его кожи, наслаждаясь тем, как его глаза горят лихорадочным желанием.

— Вот так, — шепчет он. — Слижи все. Эта киска сегодня принадлежит мне. Ты не можешь отнять ее у меня. Если попробуешь снова, я буду дразнить тебя, пока ты не потеряешь сознание. Понятно?

Когда он решает, что достаточно чист, он тянет меня за волосы, пока мое внимание неохотно не возвращается к его лицу. Его хватка заставляет меня подняться на ноги. Без лишних слов он отпускает меня и через несколько секунд срывает с меня платье и тонкие стринги. Ткань впивается в кожу, но я почти не чувствую боли. Теперь я стою перед ним обнаженная.

Когда он кивает, я дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы его рубашки, а затем стягиваю с плеч, обнажая мускулистую грудь и руки своему жадному взгляду. Под множеством татуировок почти не видно кожи. Они покрывают каждый дюйм его тела от живота до горла. Черепа. Драконы. Цветы.

Но, по-моему, больше всего мне нравится мотылек смерти у основания его горла.

Все, что я хочу, — это поцеловать ее, прикоснуться языком к его коже и кусать, пока не услышу, как он шипит от боли.

Поддавшись импульсу, я наклоняюсь и прижимаюсь губами к татуировке, мурлыча, пока его горло подрагивает под моими губами. Эйден позволяет мне всего секунду, а затем опускает нас на кровать, удерживая мою голову широкой ладонью, пока не укладывает на подушки. Он берет пистолет и встает на колени надо мной. Матовый черный металл почти не отражает свет, но мне не нужно видеть его, чтобы точно знать, на что он способен.

Эйден, кажется, наслаждается моим страхом, когда проводит стволом пистолета по моей коже, его взгляд перемещается между моим лицом и пистолетом, чтобы видеть мою реакцию. Металл холодный, с шероховатыми краями, и он оставляет тонкие красные линии на моем животе, грудной клетке и груди. Мои соски болезненно сжимаются в ответ на стимуляцию, и его грудь вздымается, когда он проводит тупым краем по их чувствительным вершинкам.

— Тебе нравится? — спрашивает он, обводя ноющий сосок.

Я сжимаю руками покрывало, чтобы не шевелиться, из страха, что я дернусь, и он случайно нажмет на курок. Я не думаю, что он действительно это сделает, потому что сомневаюсь, что пистолет вообще заряжен. Но страх опьяняет, наполняет противоречивыми эмоциями, которые в конечном итоге оставляют меня в состоянии, похожем на кроссфейд4. Мои бедра приподнимаются ему навстречу, когда он нависает надо мной, в поисках давления.

— Конечно, нет, — отвечаю я, когда вспоминаю, как составлять слова. Но моему ответу не хватает убедительности, чтобы заставить кого-то из нас поверить.

— Тебе нравится. Я вижу, как твое сердце колотится в горле. Ты так намокла для меня, что с тебя почти капает. Тебе нравится, когда я испытываю твои границы. Когда заставляю немного бояться.

Я бы отпрянула, но пистолет прижат к моему горлу, и воспоминание о том, что он может сделать с другим человеком, пронзает меня новой волной страха. Черт, и возбуждения тоже.

— Эйден, — шепчу я, не в силах оторвать от него взгляд. — Что ты собираешься делать?

— Ты уже догадалась? — спрашивает он, вместо того чтобы ответить. Он встает с кровати, давая мне время обдумать вопрос, и снимает остальную одежду, прежде чем опуститься на колени между моими бедрами. Рассеянно поглаживая свой член и позволяя его головке касаться моего клитора, он смотрит на меня из-под прикрытых век. Я с шипением выдыхаю, пытаясь разобраться в противоречивых химических реакциях, происходящих в моем мозгу.

— Догадалась, о чем?

— Почему мне нравится делать это с тобой? — это утверждение, а не вопрос.

Я презрительно усмехаюсь.

— Потому что у тебя не все дома?

Эйден откидывается назад и снова берет пистолет. Мое сердце замирает, и он, должно быть, читает это по моему лицу, потому что выглядит счастливым.

— Думаю, у нас обоих. Попробуй еще раз.

Я думаю о том, как он кивнул, когда я предложила поспорить на сегодняшний вечер. О том, как он был возбужден, когда доводил меня до оргазма во время вечеринки. О том, как смягчился его взгляд, когда я оказалась перед ним на коленях.

— Потому что мне нравится чувство страха. — Если бы в комнате не было темно, если бы я не умирала от желания кончить, а он не был… собой, ничто не смогло бы вырвать из меня эти слова.

Я поднимаю руку и тяну его к себе за шею, пока он не оказывается рядом. Другой я прижимаю руку с пистолетом к своему ноющему влагалищу. Может, мне и нравится, когда он пугает меня, но после всего, что произошло сегодня вечером, я знаю, что ему нравится, когда я не сдаюсь.

— Ты обещал мне оргазмы. Ты собираешься сдержать слово, Эйден, или ты солгал мне?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Холодный металл скользит в меня, это едва заметное проникновение, но все мое внимание сосредоточено на том месте, где он входит в мое тело. Он тяжелее, чем я привыкла, менее податливый и значительно холоднее. Это заставляет меня остро ощутить, как горит кожа по сравнению с его поверхностью. Эйден хмыкает, наблюдая, как металл скользит внутрь, затем устраивается между моими раздвинутыми бедрами, чтобы лучше видеть. Одной рукой он обхватывает мое бедро и поддерживает под ягодицами, пока медленно вводит ствол пистолета глубже.

Без маски, скрывающей лицо, его одержимость становится очевидной.

— Ты хочешь, чтобы я так довел тебя до оргазма? Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя своим пистолетом? Я ошибался. Ты вовсе не хорошая девочка, да? Ты очень, очень плохая девочка. — Его губы нависают над моим клитором, когда он шепчет насмешку в темном пространстве между моих бедер.

Честно говоря, я не думала об этом, когда дразнила его, сунув пистолет себе между ног. Я могла думать только о том, чтобы наказать его так же, как он наказывал меня. Шокировать его. Мама всегда говорила мне, что моя постоянная потребность доказывать другим, что они неправы, однажды приведет меня к неприятностям, но я никогда не думала, что это будут настолько серьезные неприятности.

— Я не думаю, что смогу... — начинаю я, но он прижимается губами к моему клитору и начинает двигаться в уверенном ритме, внутрь и наружу, насколько позволяет короткий ствол. Он доказывает, что я лгу, когда его язык выводит круги, и перед моими глазами вспыхивают звезды. Внутренние мышцы сжимаются вокруг безжалостного металла, но он не останавливается. Угасающий оргазм возвращается с удвоенной силой и быстро перерастает во второй, вырывая из моей груди мучительные звуки.

Когда я кончаю, он тщательно слизывает мое блестящее возбуждение со своих губ, как будто смакует его. Он лукаво выгибает бровь.

— Ты думала, что не сможешь... кончить? Так кто же из нас лжец?

— Я тебя ненавижу.

Смешок.

— Это то, что ты кричала?

Прежде чем я успеваю придумать остроумный ответ, он хватает меня за бедра и тянет к себе по кровати, пока моя задница не упирается в его бедра. Правой рукой он направляет головку своего члена — когда, черт возьми, он успел надеть презерватив? — а затем толкается, растягивая меня до предела боли, едва войдя в меня.

— Эйден, — шепчу я. А может, кричу. Меня это не удивило бы.

— Мне нравится, когда ты произносишь мое имя.

Выражение его лица… Я не могу его прочитать. Не могу разобрать его значение в вихре ощущений. Он входит глубже, пистолет где-то на периферии моего сознания, это кажется неправильным и чертовски правильным одновременно. Это нежность в едва заметном изгибе его губ? Нет, не может быть. Наверное, это издевка. Насмешка. Это больше соответствовало бы тому абсолютному аду, через который он заставил меня пройти сегодня. Как будто он знает о какой-то большой шутке, которую я не понимаю.

Он проводит подушечкой большого пальца по моей нижней губе и проталкивает его внутрь, пока я не ощущаю вкус его кожи. Я прикусываю его, и изгиб его губ становится сильнее в ответ на мою агрессию. Его явное удовольствие вызывает у меня желание покрыть его синяками. Я никогда не была такой с кем-либо еще. Что в нем вызывает у меня такие чувства?

— Соси его, — хрипло шепчет он.

Я делаю это без возражений, а потом со стоном отстраняюсь.

— Боже, почему ты делаешь это?

— Хм, так мне тоже нравится. Продолжай это повторять.

— Почему? Тебе нравится строить из себя Бога?

— Нет, потому что пока ты в моей постели, я буду единственным мужчиной, которому ты поклоняешься. А теперь скажи это еще раз, как хорошая маленькая шлюха.

— Не называй меня так, — всхлипываю я, когда его большой палец поднимает мой подбородок, чтобы он мог укусить мою шею.

— Как? Шлюхой? — Он входит еще на дюйм. — Разве ты ведешь себя иначе, когда не строишь из себя капризную девчонку?

— Да! — почти рычу я. Я пытаюсь думать, но он такой большой, что все, о чем я могу думать, — это о том, как это приятно. Черт. Это не должно быть так приятно. Я никогда не смогу больше заниматься сексом, не вспоминая этот момент. Сравнивая всех, с кем буду, с ним. Он меня испортил. — Я-я не... Черт, ты бы не мог, пожалуйста...

— Не мог бы что? — Он переносит вес на колени, чтобы сесть и увидеть меня всю. Мои бедра обхватывают его, пытаясь принять его глубже в себя, но, конечно, у меня не выходит. Он не сдвигается с места.

Сжимая пистолет в левой руке, он позволяет весу ствола скользить по моему животу, и я замираю, когда он касается моего клитора. Свободной рукой он удерживает меня за бедро, чтобы я не могла отстраниться от холодного металла на моей горячей коже. Моя киска жадно трепещет вокруг его члена, желая большего и необъяснимо возбуждаясь от угрозы, его грязных слов и его непоколебимого самообладания. Если бы я так отчаянно не хотела, чтобы он начал двигаться, заставил меня кончить снова, я бы подтолкнула его к грани, как я сделала это своими губами, но сейчас он управляет ситуацией, и я бессильна его остановить.

Пистолет проходится по тому месту, где мы соединяемся, и я практически перестаю дышать. Я могла бы умереть вот так, и я не думаю, что хоть одна женщина, которой довелось испытать его член, стала бы меня винить. Все, чего я хочу, — это почувствовать его глубже, внутри, чтобы он наполнил и растянул меня, но он, кажется, наслаждается тем, что, может не торопясь изучать мое тело. Как будто он каталогизирует каждую часть меня в своей мысленной картотеке. Он не хочет пропустить ни малейшего изменения на моем лице.

— Это заводит тебя? — спрашиваю я, чтобы не просить о большем.

— Что?

— Пистолет. Это потому, что тебе нравится пугать меня?

Эйден изучает пространство между моими ногами, потирая стволом мой клитор, наблюдая, как я дергаюсь в ответ. Все мое тело горит, кричит, но он терпелив. Ничего общего с мужчиной, который практически стонал, когда я брала его в рот.

Я не ожидаю, что он ответит, но он кладет пистолет на кровать рядом с нами. Он входит еще на дюйм, и из моего горла вырывается сдавленный стон. Я никогда не чувствовала себя настолько желанной. Такой понятой. Но самое извращенное в этом всем то, что я начинаю понимать его.

Начинаю понимать, что он давит на меня не потому, что хочет отпугнуть, а потому, что, похоже, считает, что я смогу это вынести. И, черт возьми, конечно, мне нужно доказать, что он не прав. Я даже не уверена, что хочу справляться с тем, что он делает со мной, но моя гордость не позволяет мне отступать ни перед одним из его вызовов. Награда будет либо лучшим, что я когда-либо испытывала... либо худшим.

— Я делаю это, чтобы ты запомнила, почему должна убежать от меня как можно дальше. — Он проникает еще на дюйм. Блядь. Почему в нем так много гребаных дюймов? Никогда не думала, что буду проклинать большой член, и тем не менее. — И если у меня будет только одна ночь с тобой, я буду удерживать тебя здесь так долго, как смогу.

Ритмичные сокращения, вызванные его словами, втягивают его чуть глубже — не то чтобы я когда-нибудь призналась в этом. Я пытаюсь дышать, пытаюсь расслабиться вокруг этого невыносимого вторжения, но чем больше я стараюсь замедлить свою реакцию, тем быстрее она выходит из-под моего контроля.

— Черт, милая, я едва вошел в тебя.

Но даже его хриплый шепот не может остановить сладкий, жгучий оргазм, затапливающий мой живот, прокатывающийся по моим мышцам и выжимающий меня до тех пор, пока я не становлюсь податливой и безвольной под ним.

— Вот так, — говорит он, когда звон в моих ушах стихает. — Вот так. Такая хорошая маленькая шлюха для меня. Я хочу, чтобы ты признала это. Скажи мне, что это так, и я буду трахать тебя так сильно, что завтра ты не сможешь ходить.

— Ч-что?

Эйден входит в меня, один плотный, восхитительный дюйм за другим, и даже несмотря на то, что я уже настолько влажная, насколько это возможно, мне все равно трудно принять его. Удовольствие, боль, страх и желание переплетаются, пока я больше не могу их различить.

Что этот мужчина со мной делает?

Он покачивается, делая неглубокие толчки, которые дают мне лишь отдаленное представление о том, что я почувствую, когда он войдет в меня полностью. Разрушит.

— Почему? Что? Почему тебя это волнует? — Он попадает в точку, от которой я задыхаюсь. — О боже, Эйден, пожалуйста.

— Правильно, милая. Я твой бог, а ты моя грязная маленькая шлюха. Разве не так? — Он сильнее толкается бедрами, и моя спина выгибается, чтобы принять его глубже, хотя это вряд ли возможно. Должно быть, его пирсинг создали волшебники, потому что он невероятно хорош. Просто ошеломляет.

Он прижимается губами к моей шее, пробуя на вкус мои стоны с очередным рычанием. Я прижимаюсь к нему бедрами, желая быть ближе, чтобы он вошел в меня полностью, но он по-прежнему сопротивляется моей потребности. Не желает идти в моем темпе. Раздражающе терпелив.

— Я мог бы заставить тебя, но ты сама дашь мне то, что я хочу, не так ли? Как будто ты создана для меня. Теперь скажи, что я хочу услышать, и я дам этой жадной киске именно то, чего она заслуживает. — Жесткие слова, которые он шепчет мне на ухо, посылают волны удовольствия по позвоночнику, подавляя остатки моего сопротивления.

Наклонив голову так, чтобы моя челюсть коснулась его, я выдыхаю:

— Я твоя. Я твоя грязная маленькая шлюха, Эйден. Я твоя, я твоя, я твоя.

Последние слова я выдыхаю ему в рот, когда его губы сливаются с моими. Это просто, слаще любой развратной игры, которой мы предавались последние несколько часов, но именно его поцелуй ошеломляет меня больше всего. Он начинается нежно, даже немного неуверенно, что противоречит образу жестокого мужчины, которого я узнала. Легкое касание губ. Нежность застает меня врасплох.

У меня перехватывает дыхание, и он использует это в своих интересах, углубляя поцелуй, его язык вторгается в меня и пробует на вкус. Мышцы, которые были напряжены от ожидания или остаточного беспокойства, расслабляются. Я тянусь к нему, обнимаю его за плечи, мои бедра поднимаются, чтобы обхватить его талию, позволяя мне принять его глубже.

Он что-то шепчет мне в губы, и это не английский, а я жалею, что не послушала маму и не выучила гэльский язык. Эта мысль лопается, как мыльный пузырь, когда его тело прижимается ко мне. Твердость против мягкости. Я отвечаю на его слова бессмысленными стонами, не в силах контролировать реакции, которые он вызывает во мне. Бездумно.

Безрассудно.

Я никогда не была такой...

Я никогда раньше не чувствовала ничего подобного.

Никогда все тревоги, все мысли просто не исчезали из моего мозга.

Я плыву в этих ощущениях, позволяя ему наполнить меня истомой и размыть границы окружающего меня мира, пока не остается только Эйден. Он что-то говорит у моей скулы, слова слишком тихие и гортанные, чтобы я могла их разобрать. Мое тело сжимается вокруг него, обхватывая киской, ногами, руками.

— Почему ты должна была оказаться такой чертовски идеальной? — задается он вопросом, больше для себя, чем для меня. — Ты так хорошо меня принимаешь. Сможешь выдержать еще немного?

Я бормочу что-то неразборчивое. Моя маска опасно сползает с лица, слегка заслоняя мне обзор. Это чудо, что она все еще на месте, буквально висит на волоске.

— Конечно, ты сможешь. Ты примешь все, не так ли? Примешь все и отдашь столько же, сколько получишь. Чертовски идеальная, — повторяет он. — Упрямая. Красивая. Даже когда ты даришь мне эти милые слезы. Вот так. Возьми все. Впусти меня, милая. Покажи, что ты моя.

Не столько я впускаю его, сколько он сам врывается в меня. Растягивает, пока у меня не выступают слезы от того, как я наполнена. Потом он слизывает слезы с моих щек, и я понимаю, что плачу.

— Пожалуйста, — единственное слово, которое я помню, как произнести.

Следующий оргазм — третий? Четвертый? Я сбилась со счета — пронзает меня, когда его зубы впиваются в мой сосок. Эта боль действует как бензин на пламя, приводит к взрывному оргазму, который почти сразу переходит в другой из-за ритмичной пульсации моей киски вокруг его члена. На мгновение я теряю сознание, мир темнеет, перед глазами все расплывается, в ушах гудит, пока я не слышу только свое прерывистое дыхание.

Действительно,la petite mort. Я никогда по-настоящему не понимала французское название оргазма — маленькая смерть — так ясно, как сейчас, когда мое зрение проясняется и слух возвращается.

Эйден мог бы быстро найти собственное освобождение, но, естественно, он этого не делает. Когда я начинаю плакать и умолять его остановиться, он только замедляет свои толчки. Стирает поцелуями слезы на моей коже, а затем овладевает моим ртом, пока я не вздыхаю ему в губы. Он говорит мне, какая я красивая, как ему хорошо со мной, и успокаивает, когда я говорю, что не могу больше.

Я умираю этими маленькими смертями еще несколько раз, или, может быть, это один долгий, непрерывный оргазм. Мне уже все равно, и я только цепляюсь за его плечи, как за последнюю оставшуюся связь с жизнью.

Когда он наконец кончает, его руки снова обнимают меня, крепко прижимая к его напряженному телу. Я достаточно в сознании, чтобы притянуть его к себе, одной рукой обхватив его, а другой — мягкие волосы у основания черепа. Я обнимаю его так, будто никогда не хочу отпускать, наслаждаясь тем, как он вздрагивает на мне, его тело, покрытое потом, сливается с моим.

Мы обнимаемся, пока пот не остывает, а сердцебиение не возвращается к нормальному ритму. В конце концов, он поднимается, чтобы избавить меня от своего веса, и я с трудом сдерживаю протест.

— Все в порядке? — спрашивает Эйден, окидывая меня оценивающим взглядом.

Я могу только кивнуть, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку. Я вздрагиваю, когда он выходит из меня, потому что у меня болит все тело. Я лежу посреди кровати, не в силах пошевелиться, и гадаю, умру ли я здесь, когда он вернется после того, как выбросит презерватив.

Он подхватывает меня на руки, как будто я ничего не вешу, и несет в душ, где уже льется вода. Проверив температуру и убедившись, что она комфортная, он тянет меня под струю перед собой, и я стону от восхитительного тепла, которое льется на меня. Я чувствую, как кто-то тянет меня за затылок, и не успеваю опомниться, как маска, скрывающая мою личность, падает на пол с разочаровывающим всплеском.

— Ты не обязана говорить мне, кто ты. Но я хочу увидеть твое лицо.

Я замираю, когда он поворачивает меня, ожидая увидеть узнавание, но единственная эмоция на его лице — удовлетворение.

Облегчение лишает меня сил, и я едва удерживаюсь на ногах, а Эйден усмехается, когда замечает это.

— Растеряла весь свой пыл? — спрашивает он, намыливая мое дрожащее тело гелем с ароматом ванили.

Он действительно не узнал меня? Если бы узнал, разве не сказал бы что-нибудь?

— На время, — признаюсь я хриплым голосом. — Если ты хотел помешать мне сбежать, то тебе это удалось. На какое-то время.

Может, он не смотрит новости. Или его не интересует американская политика.

— Я найду тебя где угодно.

Мой злой ответ застревает в горле, когда его умелая рука проникает между моих ног. Он позволяет воде смыть с меня пену, а затем протирает чувствительную кожу в этой области влажной губкой. Я хватаюсь за поручень, чтобы не упасть, поскольку мои уставшие мышцы бедер вот-вот объявят забастовку. Словно для того, чтобы у меня не осталось сомнений, его дьявольские пальцы быстро доводят меня до очередного жестокого оргазма, не останавливаясь до тех пор, пока мои ноги не подкашиваются.

— Попробуй убежать сейчас, — говорит он с ухмылкой.

Я сердито смотрю на него и выхватываю мочалку, чтобы сделать то же самое. Когда он удивленно поднимает брови, я толкаю его под воду и медленно провожу намыленной мочалкой по его мускулистому телу. В спальне было так темно, что я не смогла рассмотреть его как следует, и это, возможно, единственный шанс, который у меня когда-либо будет, поэтому я не тороплюсь. Он не возражает, когда я роняю мочалку и вожу ладонями по каждой части его тела, до которой могу дотянуться. Это похоже на прощание, и я опускаю подбородок, чувствуя, как в животе зарождается боль.

Как только мы оказываемся чистыми и сухими, он тянет меня обратно к кровати. Когда я сопротивляюсь, глядя на дверь, он качает головой.

— Я сказал, всю ночь. А теперь иди сюда.

Несколько часов назад я бы сопротивлялась. Но в темноте, где никто не может нас увидеть, где я в безопасности и понимаю, что больше никогда с ним не встречусь, я прижимаюсь к нему, наслаждаясь тем, как уютно помещаюсь прямо под его подбородком. Он закидывает мою ногу на свое бедро и в мгновение ока засыпает, сжимая меня в своих объятиях.

Сейчас три часа ночи. Я совсем не спала. Эйден тихо сопит рядом со мной, его губы слегка приоткрыты, лицо мягкое и было бы мальчишеским, если бы не резкие линии. Я должна была уйти, как только убедилась, что он крепко спит, но я не могу заставить себя сдвинуться с места.

Часы на прикроватной тумбочке отсчитывают секунды, тикая все громче и громче, пока не начинают отдаваться в моей голове гулким звуком, похожим на второе сердцебиение. Когда я поняла, что он отключился, о сне не могло быть и речи, и я знаю, что если подожду еще немного, то сама сдамся сну, в котором так отчаянно нуждаюсь. Мои мышцы ноют, болезненные и слабые от удовлетворения, голова кружится от усталости, а мысли не останавливаются. Несмотря на то, что веки практически закрываются, я остаюсь в сознании только силой воли.

Боюсь ли я его? Этот вопрос мучает меня с тех пор, как он тяжело опустился за моей спиной, обнял за талию и прижал к своему обнаженному телу. Возможно, я всегда буду немного бояться его. Но сейчас я больше боюсь того, что могу сделать, если наступит утро, а я все еще буду здесь. Увидеть его расслабившимся во сне стало достаточной проблемой.

Может быть, я боюсь, что он попросит меня остаться, и слова, которые вылетят из моего рта, будут не тем, что мне хотелось бы сказать на самом деле. Я знаю, что мне следует скормить ему, чтобы защитить запутанную паутину лжи, в которой я оказалась. Вместо этого я соглашусь на все, что он захочет. Останусь подольше. Не смогу держать рот на замке. Расскажу ему, кто я такая и почему я, по сути, вломилась в его дом и обокрала него.

Я не могу рисковать.

Я не могу.

Я не могу.

Не должно быть так трудно уйти, когда всего несколько часов назад это было единственным, чего я хотела. Мы знакомы меньше суток. Он не должен был так глубоко запасть мне в душу, но почему-то это произошло. Почему-то, когда я в последний раз изучаю его лицо, я чувствую, будто отрываю часть себя.

Потому что это должен быть последний раз.

Я не могу рисковать встретить его снова или задержаться еще хоть на минуту дольше. Я даже не буду искать его имя после того, как уйду, опасаясь, что это каким-то образом приведет ко мне. Мне меньше всего нужно, чтобы новость об этой катастрофе дошла до моего отца.

Нет, я должна полностью порвать с ним.

Сжав от отчаяния кулаки, я начинаю обратный отсчет от пяти, иначе никогда не выберусь из этой постели. Пять. Острые скулы. Полные, мягкие губы. Четыре. Густые брови над глазами цвета тумана. Три. Татуировки, покрывающие почти каждый дюйм его идеальной кожи от шеи до груди. Я могла бы изучать их всю жизнь и так и не запомнить, как следует. Два. Если бы я могла поцеловать его еще раз, я бы это сделала. Я бы вернулась и бросилась к его ногам, как только он попросил бы меня об этом.

Один.

Не давая себе ни секунды на раздумья, я откатываюсь от Эйдена, стараясь не смотреть на него. Как будто он черная дыра, и одного только признания его существования достаточно, чтобы меня засосало в нее. Я нахожу свое платье, брошенное в изножье кровати, и как можно тише надеваю его. Мои туфли искать бессмысленно. Я понятия не имею, где, черт возьми, я их оставила, и не хочу рисковать, тратя время на поиски. Самое важное — это сумочка, в которой лежит телефон моей матери. Именно из-за него я оказалась в этой передряге.

Она лежит на столике у двери, где Эйден оставил ее после моей безумной попытки бегства. Кажется, что это было так давно. Как будто женщина, которой я была тогда, настолько отличается от женщины, которой я являюсь сейчас, что я ее не узнаю.

Сосредоточься.

Взяв сумочку, я пересекаю спальню и подхожу к окну, где мне будет легче всего спрыгнуть на землю. Никаких кустов или другого садового декора. Было бы проще выйти через дверь, но я не готова рисковать. Там может быть его друг или кто-то из его партнеров.

Я останавливаюсь и последний раз смотрю на него, спящего в постели.

Мне так много хочется узнать о нем. Столько вопросов осталось без ответов.

Но мне придется довольствоваться тем, что все закончится здесь.

Потому что он опасен, а в моей жизни нет места для новых опасностей.

Даже если у них рот, созданный для греха, тело, как у бога, и способность читать меня, как открытую книгу.

Итак, с наступлением Хэллоуина я ухожу, полная решимости стереть прошлую ночь из своей памяти, хотя знаю, что это невозможно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Эйден

— Мне нужно знать, что ты ей сказал, — требую я, прижимая дуло пистолета к его лбу так сильно, что на нем наверняка останется след. Ну, еще один, учитывая, что его лицо и так уже в крови и синяках. Мои костяшки саднят, напоминая мне, почему я редко использую кулаки. Это специализация Эймона.

Человек у моих ног хнычет. Жалкий. Если бы я не был в отчаянии, я бы всадил ему пулю в лоб, как только он начал умолять.

— Я ничего не говорил! Эта сука налетела на меня и пролила свой напиток на мой чертов костюм. Клянусь! Это все, что произошло.

Я наотмашь бью его пистолетом, который сжимаю рукой в перчатке. Кровь брызжет, когда металл встречается с его челюстью. Эймон, стоящий за моей спиной, отступает назад, не меняя выражения лица, хотя кровь почти заливает его брюки. Гараж — не самое подходящее место для грязной работы, но у меня не было времени перевезти его. Эймон купил склад где-то в городе специально для этой цели, но сейчас это уже не имеет значения.

— Блядь, чувак. Блядь. Я же ничего не сделал. — Слезы льются из его голубых глаз, но в отличие от слез моего милого котенка, эти вызывают у меня отвращение.

Я нажимаю кнопку на телефоне, и на экране появляется четкое изображение с камеры наблюдения. Она заполняет весь экран, и я бы отвернулся, если бы мог, но мой взгляд прикован к ней. Что-то ужасное сжимает мне грудь. Как будто на нее навалилась огромная тяжесть. Я знаю, что это она, не только потому, что на ней это чертовски короткое платье, мерцающее, как звездный свет, но и потому, что я пересмотрел запись полдюжины раз после того, как проснулся и обнаружил, что в моей постели ее нет. Я следил за ее передвижениями на протяжении всей вечеринки. Пересматривал наш разговор тет-а-тет снова и снова, пока Эймон не начал умолять меня перестать истязать его своими муками.

Мужчина, стоящий на коленях передо мной, — единственный, кто разговаривал с ней, прежде чем она исчезла наверху, и я нашел ее. Я уже догадался, что он не имеет никакого отношения к ее исчезновению, но мне не понравилось, как он, черт возьми, на нее смотрел. Слишком фамильярно. Слишком жадно.

На моем телефоне снова и снова повторяется сцена, где он сидит, раскинув ноги, и она вынуждена повернуться боком, чтобы проскользнуть мимо него. На нем маска дьявола, но его позу не трудно прочитать. Он пытается запугать ее. Наслаждается тем, как она протискивается мимо и бросает на него обеспокоенные взгляды. Только когда она случайно проливает свой напиток, его самообладание исчезает.

Прежде, чем переехать, я установил камеры по всему дому, поэтому они зафиксировали, как он выплюнул «Сука!» вслед ее удаляющейся фигуре. Если она и услышала его, то не обратила никакого внимания. Возможно, это разозлило его больше, чем испорченный костюм. В любом случае, я моментально нашел его.

— Пожалуйста, прости. Я ничего не имел в виду. Мне жаль. Не бей меня.

Я с трудом сдерживаю свое отвращение. Я подверг ее гораздо большим мучениям, и даже когда она умоляла, один ее непокорный взгляд чуть не содрал с меня шкуру.

— Эта маска никого не обманула. Я бы узнал ее даже с мешком на голове. Надо быть идиотом, чтобы не узнать ее. Черт возьми, я был всего на нескольких мероприятиях в загородном клубе с ее отцом, но даже я узнал бы такое тело на...

Он был мертв в тот момент, когда подтвердил, что знает, кто она. Пуля, пронзившая его мозг, заглушила остальные его жалкие мольбы. Я сделал это недостаточно быстро, мой череп пульсирует от головной боли из-за всех его криков.

Нет, мы не можем позволить какому-то слюнтяю болтать языком.

Эймон хмурится.

— Я же говорил, что она проблема. Чертов идиот.

— Она не проблема.

— Не хочу тебя расстраивать, приятель, но ты только что убил человека, потому что он назвал ее сукой. Если посмотришь в словаре, это будет определением проблемы. Если Киан когда-нибудь узнает...

— Киан ничего не узнает, если мы будем держать язык за зубами. Или тебе нужна еще одна демонстрация того, что я сделаю, если кто-то не сможет?

Эймон имитирует застегивание молнии на губах.

— Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал? — спрашивает он, кивая головой в сторону тела.

Я бросаю на него бесстрастный взгляд, затем достаю из кармана золотой пистоль и бросаю в его сторону.

— Пусть приберутся в библиотеке наверху и в гараже и избавятся от обоих тел.

Эймон с тяжелым вздохом ловит монету в воздухе.

— Лучше забыть о ней.

— Я знаю.

— Ты повеселился, но что-то большее...

— Я вырос в том же мире, что и ты. Мне не нужно, чтобы ты объяснял мне риски.

Эймон поднимает руки в знак капитуляции, золотой пистоль блестит на его ладони в свете ламп.

— Не вини гонца. Кстати, о Киане, он оставил сообщение, что хочет встретиться сегодня днем в «Изумруде».

Черт.

Внушительная фигура Киана Линча стоит у огромного окна моего офиса и смотрит на оживленный «Изумрудный остров». Аромат его сигарного дыма вьется по комнате подобно змее — густой, серо-голубой и удушливый. Он липнет к моей коже, скользит по горлу и наполняет легкие таким острым беспокойством, что я почти забываю дышать. Как всегда, он пробуждает старые воспоминания, и мой желудок бурно протестует, но я сдерживаю рвотные позывы.

Кто-то еще узнал ее? Это не исключено. Полет из Дублина в Новый Орлеан занимает около четырнадцати часов. Все эти мысли проносятся в моей голове, когда я закрываю за собой дверь, привлекая его внимание. Он поворачивается, а я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, на этот раз без помощи маски.

Лед звенит в хрустальном бокале, когда он подносит его к губам и допивает остатки, не отрывая взгляда от толпы внизу. Благосклонный лидер? Ни единого шанса.

— Киан. Я не ждал тебя, — говорю я, стараясь сохранять нейтральный тон. Контролируемый. Всегда контролируемый. — Тебе потребуется номер? Для тебя должен быть готов представительский люкс.

Он поворачивается, поднимая бровь и опуская свой запотевший бокал на мой полированный дубовый стол. Мои пальцы судорожно сжимаются.

— Я должен был согласовывать свой график с тобой, Эйден? — спрашивает Киан, и тонкая улыбка раздвигает его еще более тонкие губы под седеющими усами.

Конечно, нет. У меня внутри все сжимается, но я держу себя в руках. Я позволил себе поверить, что океан между нами ослабит его контроль надо мной.

Эймон был прав.

Я чертов идиот.

— Не обращай внимания, — продолжает он, махнув рукой в голубой завесе дыма. — Я здесь, потому что мне нужно, чтобы ты сделал кое-что для семьи.

Я цепенею, чего думал никогда не произойдет в тлетворном присутствии Киана. Всегда найдется новая работа. Еще одно тело, которое нужно похоронить. Еще одна цепь, обвивающая мою шею и тянущая вниз. Их столько, что я никогда не смогу выбраться. И я не сомневаюсь, что он знает это не хуже меня.

Сначала я сопротивлялся. Но вскоре понял, что отношения с Кианом очень похожи на третий закон Ньютона: каждому действию соответствует равное по силе, но противоположное по направлению противодействие. Каждая попытка освободиться заканчивается тем, что страдают люди, которые мне дороги.

— Мне нужно, чтобы ты нашел Галлахера.

Я моргаю, становясь абсолютно неподвижным.

— Сенатора Рори Галлахера?

— Единственного и неповторимого. Пришло время выплатить остаток долга. Дом должен был стать первым взносом в счет десяти миллионов, которые он мне должен. Найди его и получи остаток. Пять миллионов, ни пенни меньше.

— А если он не заплатит?

— Ну, у него ведь есть семья, не так ли? Уверен, ты сможешь проявить творческий подход.

— Конечно.

Киан причмокивает.

— У него есть ценные связи здесь, в Америке, и я не хочу их терять, так что чем скорее, тем лучше. Но я хочу, чтобы ты дал ему понять, что со мной шутки плохи. Либо он платит деньгами, либо мы возьмем с него кровью.

Я сдержанно киваю.

— Я займу представительский номер, — говорит Киан, направляясь к двери и оставляя бокал со льдом на моем в остальном идеальном столе.

— Конечно, — повторяю я.

— Твоя мама передает тебе привет.

Я ничего не говорю.

Проходит много времени, прежде чем я отхожу от своего стола. Достаточно много, чтобы свет, проникающий через окна, изменил направление. Я падаю в кресло и включаю компьютер. Подключаюсь к домашней сети безопасности и открываю видеозапись прошлой ночи, начиная с момента ее прибытия.

Катриона Галлахер.

Мой маленький котенок — дочь сенатора Галлахера.

После одной ночи я должен был забыть о ней.

Я должен был избавиться от потребности знать ее, чувствовать ее, пробовать ее.

Но этого не произошло.

Возможно, я не смогу заполучить ее, но я найду и ее, и ее отца.

Потому что, как я уже сказал...

Я найду ее где угодно.

Notes

[

←1

]

Техника в поведенческой психотерапии, применяемая для лечения тревожных расстройств. Суть терапии — в том, чтобы человек столкнулся с источником страха в безопасной обстановке, пока не научится справляться с негативными эмоциями и реакциями

[

←2

]

В психологии «диссоциировать» означает «отделять себя от своих неприятных переживаний». Это защитный процесс, который мозг включает, чтобы справиться с непереносимой нагрузкой: стрессом, травмой, переизбытком эмоций или информации. В результате работы этого механизма человек начинает воспринимать происходящее с ним так, будто оно происходит не с ним, а с кем-то посторонним.

[

←3

]

Примерно 195-198 см

[

←4

]

Прим.переводчика - смесь алкогольного и наркотического опьянения