Любушка

История первая: Любушка

Любушка сидела на старом деревенском причале, болтая ступнями в воде. Доски под ней скрипели, пропитанные солнцем и временем, а рядом покачивались на волнах две привязанные лодчонки — такие же старые, как и сам причал. Вода ласково омывала её ноги, прохладой обнимая кожу, а капельки весело искрились в солнечном свете.

Она откинулась на спину, раскинув руки, и посмотрела в небо. Белые облака, похожие на комочки ваты из бабушкиного комода, плыли неспешно, меняя формы. Только вата пахла лекарствами, а облака — полевыми цветами. Любушка закрыла глаза и глубоко вдохнула этот запах — аромат лета, свободы и чего-то ещё, едва уловимого, но такого родного.

Недавно ей было одиннадцать, а ещё раньше — десять, девять... Тогда у неё были совсем другие мечты! Она вспоминала себя, ту, маленькую, которая сидела в этом же месте, свесив ножки в воду, и воображала, как однажды станет балериной, будет кружиться в свете софитов в розовой пачке. Потом она мечтала стать космонавтом — представить только, каково это, парить среди звёзд! А ещё — путешественницей, отважной и бесстрашной, как герои книжек, которые читала взахлёб.

Сейчас ей двенадцать, и мечты немного изменились. Она уже не хочет быть балериной, ведь осознала, что любит бегать босиком по траве больше, чем стоять у станка. Космонавтом тоже не станет — не потому что страшно, а потому что небо здесь, над деревней, такое красивое, что его вполне достаточно. А путешествовать — да, она всё ещё хочет. Когда вырастет, обязательно поедет далеко-далеко, но будет знать, что есть место, куда можно вернуться. Вот этот причал, это небо, эти облака, пахнущие цветами!

Любушка улыбнулась, открыла глаза и села, наблюдая, как лёгкий ветерок рябит поверхность воды. Будущее ещё впереди, а сейчас — лето, солнце и небо, в котором всегда можно найти что-то волшебное!

История вторая: Боженька

Пропалывать морковь было самым нелюбимым занятием Любушки. Каждый раз, выдёргивая молодые, мягкие, тёплые ростки травы, она чувствовала, как сжимается сердце. Нет, дело было даже не в том, что грядка казалась бесконечной. Просто ей было жаль эти крошечные зелёные росточки. Но бабушка была непреклонна — морковку нужно прополоть, иначе не будет морковного пирога.

А морковный пирог Любушка любила. Почти так же, как малиновые сливки! Ах, какие это были сливки… В знойный полдень не существовало ничего вкуснее их прохладной, нежной сладости, приготовленной заботливыми бабушкиными руками. Сегодня как раз стоял такой день, когда даже травинки сворачивались в трубочки, спасаясь от жары.

Любушка тяжело вздохнула, вырвала очередной росток и с жалостью посмотрела на него.

— Любушка, да что ж ты копаешься! — позвала бабушка, окучивая первые ростки картошки.

— Вот бы сейчас сливок малиновых, Ба! — мечтательно протянула девочка, смахивая со лба горячие капельки пота.

— Так где ж я тебе малину-то возьму? Не время ещё, — покачала головой бабушка и продолжила работать тяпкой. Под её бодрые «Ух! Ах! Расти, картошечка!» Любушка снова принялась за дело, время от времени поглядывая в высокое голубое небо.

Ласточки ловко кружились в воздухе, весело чирикая. В траве, наперебой стрекоча, перекликались кузнечики — так слаженно и громко, что в их стрекоте даже угадывалась мелодия. Девочка заслушалась этой летней симфонией и вдруг заметила на своей коленке крошечную бабочку — жёлтую, с белыми пятнышками, словно одуванчик.

Любушка замерла. Так жалко было прогонять такую кроху!

— Эк, застыла! — проворчала бабушка, но тут же смягчилась, вытерла лоб рукавом и опёрлась на тяпку. — А знаешь, что мне моя мама говорила? Если бабочка сама сядет, значит, Боженька свою любовь тебе посылает. Можно желание загадать! И оно непременно исполнится.

Девочка боялась даже пошевелиться. Мысли разбегались, как муравьи: «Что же загадать? Велосипед? Так он есть. Новое платье? Да нет, с Люськой на первой же ветке порву… Хочу…» Она покосилась на длинную грядку, на знойный воздух, подёрнутый маревом. «Хочу малиновых сливок! Бабушкиных! Но малины-то ещё нет…»

В тот же миг бабочка взмахнула крылышками и улетела.

— Эх ты, тютёха! — улыбнулась бабушка. — Надо было желание загадывать, а не разглядывать. Ладно, допалывай, а я пойду оладушки жарить, твои любимые.

Солнце медленно клонилось к закату. Уже начала появляться вечерняя мошкара, ожившая после дневного зноя. Любушка вырвала последний сорняк, поднялась с маленькой кривенькой табуретки и сладко потянулась. Ноги покалывало, а руки казались щупальцами осьминога, про которого рассказывал дядя Коля Дроздов по телевизору. Она стянула огромные резиновые перчатки и направилась в дом.

— Любушка, мой руки и садись за стол! — донёсся голос бабушки.

Ополоснув лицо, руки и шею, девочка почувствовала, как прохладная вода смыла жар и усталость. Настроение, словно воздушный шарик, взмыло вверх.

— Вот, уже и улыбается! — тепло сказала бабушка. — А это тебе за старания.

Перед Любушкой на столе стояла креманка, прикрытая белоснежной салфеткой. Девочка осторожно приподняла её — и ахнула от радости! В хрустальной прозрачной чаше лежали те самые, воздушные, нежные малиновые сливки.

— Ба! Но откуда малина?!

— У тёти Гали муж новый сорт посадил, ранний. Пока ты там с сорняками билась, я к ней заглянула, да стаканчик набрала. А сливки баба Катя дала, утренние, свежие, — улыбнулась бабушка, мягко разглаживая девочкины рыжие, непослушные пряди.

Любушка знала, сколько труда уходило на этот десерт. Бабушка сначала перебирала каждую ягодку, потом осторожно протирала малину через ситечко, избавляя от косточек. Сливки же взбивала венчиком, который ещё дед сделал давным-давно, и только когда они превращались в нежное облако, медленно вводила в них малиновое пюре и щепотку сахарной пудры. Затем раскладывала это воздушное лакомство по креманкам и ставила в холод, чтобы оно приобрело свою бархатистую текстуру.

Доедая последнюю ложечку сливок, Любушка вдруг вспомнила про бабочку. Она вскочила со стула, подбежала к окну, подняла голову к небу и изо всех сил закричала:

— Боженька, спасибо!

И ей показалось, что где-то там, за пушистыми облаками, кто-то услышал её слова — и добродушно улыбнулся в свою мягкую белую бороду.

История третья (страшная): Часовщик

Любушка обожала выходные, ведь в деревню приезжали ее друзья — Люська и Вадька. Брат и сестра появлялись в пятничной электричке, привозя с собой не только гостинцы, но и самое важное — свежие городские новости.

Сегодня часы только-только показали пять вечера, и Любушка, подхватив косынку, сунув ноги в сандалии, стрелой понеслась на станцию.

Ровно в шесть прибыла серебристая электричка. Двери отворились, и оттуда, как всегда, весело споря обо всем на свете, вывалились Люська и Вадька.

— Любушка! — радостно воскликнула Люська, обняв подругу.

Вадька, нагруженный тяжелыми сумками, подошел, щелкнул Любушку по макушке и ухмыльнулся:

— Привет, рыжая! Скучала?

— Дурак! — обиженно фыркнула Любушка, показав язык, но тут же схватила подругу за руку, и они вприпрыжку побежали по извилистой тропинке к деревне.

— Люб, оставайся у нас ночевать! — защебетала Люська. — Этот чудик обещал рассказать страшную историю, а мне одной страшно!

— Страшную историю? — Любушка задумалась. — Я у бабушки спрошу!

Бабушка долго уговаривать не пришлось. Выдав девочкам большой пирог с яблоками и кувшин вишневого компота, она благословила внучку на ночевку, строго наказав:

— Ложитесь не позже десяти, а то лицо будет как у меня — в морщинках!

— Ба, ты у меня самая красивая! — засмеялась Любушка, чмокнула бабушку в щеку и стрелой помчалась в дом напротив, где ее уже ждали друзья.

После ужина, когда тетя Галя накормила их варениками с вишней и яблочным пирогом от Ба, ребята поднялись на чердак. Там у них уже было готово уютное убежище: на деревянный пол набросали старые теплые одеяла и подушки, развесили найденную в коробке гирлянду, а рядом положили фонарики, чтобы не было слишком страшно.

Вадька, как самый старший и, в конце концов, мужчина, уселся на самую большую подушку, сложил ноги по-турецки и, глядя на двух прижавшихся друг к другу девчонок, торжественно произнес:

— Слушайте и знайте! Все это сущая правда!

Он сделал паузу, нарочно выдерживая тишину, а затем заговорил таинственным голосом:

— На окраине нашей деревни стоит старый, покосившийся дом. Раньше в нем жил часовщик. Но не простой, а тот, кого люди звали Безымянным. Почему? Да потому что никто не знал его имени, а сам он никогда его не называл.

Вадька обвел взглядом девчонок, наслаждаясь их вниманием, и продолжил:

— Он сидел в своей темной мастерской, окруженный сотнями часов. Больших и маленьких, настенных и карманных. Но их звон никогда не слышали. Они тикали, но словно во сне. Тиканье заглушалось глухой, давящей тишиной, в которой он жил…

Любушка поежилась, а Люська плотнее натянула одеяло на плечи.

— Он не ел, не пил, не спал. Он не знал времени и не чувствовал его. День сменял ночь, но он этого не замечал. Он чинил механизмы, но без радости и усталости. Никто не видел, как он работал. Люди просто оставляли у него сломанные часы, а когда возвращались — забирали их исправными. Без слов, без денег. Он никогда ни с кем не разговаривал.

— Жуть, — шепотом сказала Люська.

— А самое страшное, — Вадька прищурился, — никто не мог понять, зачем он это делает. Ведь у него не было ни семьи, ни друзей, ни даже желания работать. Казалось, он существовал просто так…

Он сделал длинную паузу, а затем наклонился ближе:

— Но однажды один парень решил остаться в мастерской на ночь. Хотел разгадать тайну. Он спрятался за шкафом, зажег фонарик и ждал.

— И что?! — Любушка вцепилась в одеяло.

— В полночь мастер встал. Подошел к стене, где висели сотни часов. Они все тиканьем отбивали время… И вдруг… все замерли. В одно мгновение! Ни звука, ни движения.

Вадька выдержал эффектную паузу и прошептал:

— А потом парень увидел, как Часовщик поднял руку… и из воздуха достал что-то невидимое. Это было время. Время, которое он крал у людей!

Люська ахнула, а Любушка втянула голову в плечи.

— Он не чинил часы, девчонки… Он забирал у людей их жизнь! Каждый, кто приносил ему сломанные часы, уходил, не зная, что отдал взамен год, два, а то и десять своей жизни!

— Неправда! — выдохнула Люська, но ее голос дрогнул.

— Тогда почему все, кто хоть раз был у него, начинали быстро стареть? Почему он сам не менялся годами? Он не человек. Он демон. Демон времени, который живет, пока у него есть кого обманывать.

На чердаке стало зловеще тихо. Лишь гирлянда мерцала тусклым светом, бросая дрожащие тени на стены.

— А что стало с тем парнем? — почти беззвучно спросила Любушка.

Вадька пожал плечами.

— Говорят, на следующий день его нашли… Ему было четырнадцать, но выглядел он на все восемьдесят.

Люська зажала рот руками, а Любушка судорожно сглотнула.

— Ладно, хватит вам, — Вадька фыркнул, довольный произведенным эффектом. — Давайте спать.

Девочки прижались друг к другу, словно перепуганные воробышки, и вдруг — стук в чердачное окно! Они одновременно вскрикнули, зажмурив глаза и закрыв лица руками.

— Дурочки! — заржал Вадька. — Это всего лишь ветка!

Этой ночью мягкий свет фонаря не гас, дрожа в чердачном окне до самого рассвета.

История четвертая: Запрет на мечту

Любушка сидела на тёплом песке и водила пальцем по земле, рисуя невидимые узоры. Речка шуршала, переворачивая круглые камушки, а одинокая чайка, невесть откуда взявшаяся, лениво парила в воздухе. Недалеко деревенские дети с громким смехом прыгали в реку с тарзанки, поднимая облака брызг, которые превращались в маленькие радуги. Ей тоже хотелось разбежаться и прыгнуть в холодную воду, но в голове вертелись мамины резкие слова: «Рисование — это не профессия! Художники голодают, лучше подумай о чём-то серьёзном».

В тот вечер мама вернулась домой уставшая, с напряжённым лицом. Быстро чмокнув Любушку в макушку, она поставила на стол тяжёлые пакеты и, не поднимая глаз, сказала, что она снова уезжает на ближайшей электричке — в больнице случилось что-то срочное. Любушка не сразу заметила мамино настроение и, сияя от восторга, подбежала к ней с новым рисунком.

— Мам, смотри! Я решила — буду художницей! Очень-очень хочу!

Но мама вдруг резко выдохнула, словно сдерживала злость, и схватила кисточку.

— Эти твои картинки не накормят тебя! — бросила она и с силой сломала её пополам.

Любушка застыла, не веря своим глазам. А мама уже захлопнула за собой дверь, оставив после себя лишь запах своих духов и боль обидных слов.

А она так любила рисовать! Любушка могла часами выводить на бумаге голубые дали, солнечные лучи, лёгкие силуэты людей. Но теперь, после этих слов, карандаши остались дома в тумбочке. "Может, и правда, всё это несерьёзно?" — думала она, ковыряя ногой мокрый песок.

— Красивый набросок, — раздался вдруг голос.

Любушка подняла голову. Рядом стоял пожилой мужчина с седыми, слегка растрёпанными волосами и в холщовой рубашке. В одной руке он держал альбом, в другой — тонкую кисточку.

— Это просто линии, — смутилась Любушка.

— Все картины начинаются с линий, — улыбнулся он и сел рядом. — Ты любишь рисовать?

— Любила, — пожала плечами девочка.

— А почему в прошедшем времени?

Любушка замялась, но всё-таки ответила:

— Мама сказала, художники голодают и живут в лачугах…

Мужчина усмехнулся и развернул альбом. На его страницах оживали золотистый песок, тени от качающихся пальм, морская гладь, отражающая закат. Все эти пейзажи будто впитывали в себя солнечное тепло и солёный ветер.

— Я вот уже шестьдесят лет рисую. И пока ещё ни разу не умер от голода, — подмигнул он. — Но знаешь, рисование — это не только работа. Это способ видеть мир по-другому. Вот, например, посмотри на реку.

Любаша взглянула на блестящую на солнце воду.

— Что ты видишь?

— Она голубая… — задумалась девочка.

— А ещё?

Любаша прищурилась. Она увидела, как солнце рисует на воде золотистые дорожки, как в глубине скользят серебряные тени рыб, как пена сверкает, словно растаявший жемчуг.

— Она разная! — воскликнула она.

— Именно. Художник замечает то, что другие проходят мимо. И если тебе нравится рисовать, значит, это не просто увлечение. Это способ говорить с миром.

Любушка задумалась. Может, и правда… Ведь когда она рисует, ей кажется, что весь мир становится добрее, ярче. И пусть мама этого не понимает — главное, что понимает она сама.

— А можно мне попробовать? — робко спросила девочка, указывая на кисточку.

— Конечно. Только не бойся — ошибиться невозможно, ведь рисование — это свобода!

Любушка взяла кисть и аккуратно провела по бумаге первую линию. Она ещё не знала, кем станет в будущем, но в этот момент точно знала одно: она никогда не перестанет видеть красоту в мире — и рисовать её. Ведь мечты не могут быть "несерьёзными". Они просто есть — как море, как солнце, как тёплый песок под босыми ногами.

История пятая : Сон в лютую ночь

Любушка злилась. До слёз. Глаза щипало, в горле стоял ком, а в руках—проклятый сорняк, который, казалось, рос прямо у неё на глазах, стоило отвернуться. Люська с Вадькой уже давно отработали свою норму и теперь вовсю плескались в речке. Их звонкий смех доносился сюда, на пропахший землёй огород, и больно жалил обиженное сердце.

— Не хочу полоть! — рванула она к бабушке. — Я хочу гулять! У меня каникулы!

Бабушка глянула внимательно, устало пригладила фартук. Сегодня у нее очень сильно болела спина, и она ни чем не могла помочь внучке, что сильно расстраивало обеих.

— Надо, внученька, — тихо сказала она. — Если не выполем, урожая не будет. Ни салатов, ни пирогов с клубникой.

Любаша отвернулась. Слёзы капали прямо в тёмную, тёплую землю. Но делать нечего. Она вернулась к грядке.

Ночью, едва голова коснулась подушки, девочка провалилась в сон.

Любушка шла по темному лесу. Деревья скрипели, ветер шептал что-то угрожающее. Трава под ногами была мокрой, а где-то вдалеке ухала сова. Девочке казалось, что она здесь не одна, но оглядываясь, она видела только черные силуэты деревьев, медленно склоняющихся к ней, будто пытались нашептать зловещую тайну.

Вдруг впереди показались три фигуры. Они были высокие, с длинными руками, их лица скрывала тень.

— Куда ты идешь, девочка? — прогремел первый голос.

— Как тебя зовут? — вторил второй, хриплый и насмешливый.

— Ты что, потерялась? — добавил третий, почти ласково, но в его голосе было что-то леденящее.

Любушка замерла. Ей казалось, что если она ответит неправильно, что-то ужасное произойдет.

— Я… я просто гуляю, — пробормотала она, сжав кулаки.

— Гуляешь? — Первый шагнул вперед, и луна осветила его. Он был похож на старого, изможденного человека в рваном плаще, но его глаза сверкали, будто изнутри них шла синяя, ледяная молния.

— Меня зовут ДОЛЖЕН, — сказал он. — Я тот, кто знает, что такое ответственность.

Второй тоже выступил вперед. Его одежда была строгой, почти военной, а лицо твердое, как камень.

— Я — НАДО, — представился он, склонив голову набок. — Я держу этот мир в порядке. Без меня он рассыпался бы в хаос.

Третий ухмыльнулся и сделал легкий шаг, будто танцуя. Он был веселым, но глаза его были хитрыми, как у лисы.

— А я — ХОЧУ, — произнес он. — Я даю людям мечты, радости… свободу!

Любушка обрадовалась.

— Тогда я пойду с тобой! — радостно воскликнула она, протягивая руку к ХОЧУ.

Он только ухмыльнулся шире.

— Конечно, пойдем…

Они шли долго. Деревья становились все выше и чернее, небо исчезло, осталась только мгла. Любушке сначала было легко и весело, но вскоре она заметила, что дорога под ногами превращается в болото. Ее ноги тонули в липкой грязи, обувь исчезла, платье промокло.

— Мне тяжело… — прошептала она, глядя на ХОЧУ.

Но его уже не было рядом.

Она обернулась — никого. Только пустота и жуткий смех, отдающийся эхом.

— ХОЧУ! Где ты? — закричала Любушка, но ей никто не ответил.

Деревья вдруг начали двигаться, сжимаясь вокруг нее, а болото тянуло вниз.

— Помогите!

И тут она увидела их.

ДОЛЖЕН и НАДО стояли у кромки болота. Их глаза не выражали злорадства, лишь сожаление.

— Ты выбрала, — сказал ДОЛЖЕН.

— Но без нас, — добавил НАДО. — Тебя не вытащить.

Любушка вдруг поняла: если всю жизнь только хотеть, но ничего не делать, можно остаться ни с чем.

— Я… я хочу, нет.. мне надо обратно! Пожалуйста! — закричала она.

ДОЛЖЕН и НАДО переглянулись. Болото вдруг начало расступаться, деревья раздвинулись, и девочка почувствовала, как падает в пустоту…

Она проснулась. В комнате было темно, за окном посвистывал ветер. Любашенька села на кровати, чувствуя, как бешено колотится сердце.

На утро она молча вышла в огород. Тяжёлые капли росы скатывались с травы, солнце ещё не успело набрать силу, но земля уже дышала жаром. Любашенька наклонилась, сжала в кулаке стебель очередного сорняка и резко дёрнула. Корень не поддался сразу, пришлось тянуть сильнее, и девочка почувствовала, как что-то злое, липкое внутри неё шепчет: «Брось… зачем тебе это? Ты же не хочешь!»

Но теперь она знала: если не делать того, что надо и должен, однажды можно остаться совсем одной… в бездне.

С мрачными мыслями она продолжала свою работу, бездумно выдёргивая один стебель за другим.

И вдруг за забором мелькнули три силуэта.

Любашенька вздрогнула, сердце ухнуло вниз. Сон! Она вспомнила сон, в котором за ней приходили безликие тени…

Но нет! Она прищурилась — шорты, цветастые панамки, знакомый смех.

— Любаха-а-а! Ты ещё там копаешься, что ли? – заорала Люська, вцепившись в забор.

— Ща мы тебе поможем, и побежим на речку! – добавил Вадька.

— Моя ба сказала, что Маргарите Егоровне вчера спину прострелило, ну вот мы и решили, что одна ты не справишься до Нового года, – важно заявил Колька, запрыгивая в огород.

Любашенька вскинула голову. Друзья, с загорелыми руками, тёплыми от солнца, без лишних слов взялись за работу.

Вчетвером дело пошло быстрее. Через пару часов грядки сияли чистотой.

— Ну всё, Любаш, бежим! – засмеялась Люська и рванула к долгожданной реке.

Любашенька глянула на идеально выполотую землю, на бабушку, что наблюдала с крыльца, и вдруг поняла: да, правильно. Всё правильно.

А потом, хохоча, помчалась следом за друзьями.

История шестая: Любовь Матвеевна

Она стояла на берегу прекрасной голубой реки и бесцельно бросала белые голыши в воду. Вода принимала их беззвучно, лишь круги шли по глади, расходясь в стороны, словно размышляя о том, какой была дорога каждого камешка до этого мгновения.

Любушка. Как давно она не слышала этого имени. Последние лет тридцать она – Васнецова Любовь Матвеевна, и никак иначе. Даже любимый муж ни разу за столько лет не назвал ее Любушкой. Хотя нет… и это сбылось!

Любушка улыбнулась, поправляя седую прядь, выбившуюся из аккуратной прически и упавшую на лицо.Когда-то она была рыжая как солнце, а сейчас искрила серебром.

Все сбылось.Вообще, всё. Словно в сказке.

Дети выросли счастливыми, здоровыми, успешными. Сама она объездила весь мир, написала три бестселлера и заработала достаточно, чтобы не думать о том, на какие деньги покупать еду, машину или даже новый коленный сустав. Родители – бодры и веселы благодаря изобретению мужа, и только бабушка не дождалась…

Она грустно улыбнулась, глядя на старый деревянный причал. Когда-то она валялась там с Люськой и Вадькой, смеясь и загорая, пока солнце не оставляло на коже яркие красные пятна.

Внезапно кто-то теплый и надежный обнял её за плечи.

– Любушка, ты где витаешь? – раздался родной голос.

– Вадь, я здесь.

Она повернулась и встретилась взглядом с Вадимом. Мальчишка, рассказывавший страшные истории на чердаке, вырос и теперь – ведущий мировой ученый в области генной инженерии! В его волосах уже преобладала седина, а около голубых глаз залегли глубокие лучики морщинок. Вадька смотрел на нее с мягкой улыбкой, и в этом взгляде было столько понимания, что сердце наполнилось теплом.

– Ты что тут стоишь?

– Думаю, какая удивительная жизнь мне досталась. Всё сбылось, все потребности закрыты, даже Люська продовольственный кризис умудрилась решить. А дальше что?

Мужчина поднял с земли белый камушек и внимательно посмотрел на него.

– Да, вопрос интересный… Вроде всё сделано. Хоть топись.

– Ой, нет! – рассмеялась Любушка. – Это не по-нашему, Вадь.

– Ну, значит, нужно создать себе новые проблемы!

Он замахнулся и со всей силы бросил камень высоко в небо. Оба проследили, как он взмыл вверх, к облакам, а затем взгляды их застыли на бескрайнем небесном просторе.

– Если все твои старые потребности закрыты, Любушка, пора открывать новые.

– К звездам? – с надеждой в голосе прошептала она.

– К звездам! – улыбнулся Вадим и махнул рукой.

На мгновение показалось, что небо стало чуть-чуть ближе.

Ваш маршрут перестроен. До новой цели осталось…

История седьмая: Про автора (вместо послесловия)

Книги за моей спиной казались бесконечными, словно уходящая вдаль библиотека, а большой стол был усыпан рукописями, чернильными ручками и чашками. Аромат утреннего кофе мягко окутывал кабинет, пробуждая день, когда в дверь постучали.

— Заходи! — крикнула я, думая, что это сын с хмурым лицом собирается в детский сад. Ну, а у кого из нас в шесть утра улыбка на лице? Только у меня.

Дверь открылась с легким скрипом, и в комнату ступила девочка — босиком, с рыжими, солнечными волосами, в белом ситцевом платье.

Я удивленно подняла глаза.

— А ты… кто?

— Тёть Юль, я ж Любаша! Ты меня не узнаешь?

Любаша. Внешне я ничуть не удивилась, хотя в мыслях уже подумывала записаться к психиатру.

— Ну, проходи, садись. Какао с печенькой хочешь?

Девочка взяла маленькую фарфоровую чашку и одну печеньку, лежавшую в вазочке, и забралась в большое кресло, поджав под себя ноги, совсем как я когда-то, когда это еще удавалось.

— Ты просто так в гости заглянула или у нас серьезный разговор?

Любаша светилась изнутри, как утреннее солнце, заглядывающее в окно. Она улыбалась — тепло, радостно, изучающе.

— Ты на меня совсем не похожа! — вынесла она вердикт.

— А должны?

— Ну… ты же моя мама!

— Стоп-стоп. Я не твоя мама.

— А кто?

— Не знаю… Создатель, наверное.

— Ну, все равно мы должны быть с тобой похожи!

Я улыбнулась.

— Где-то внутри мы и правда одинаковые, Любаша. Но я — взрослый человек, а ты — девчонка с босыми пятками.

— А ты тоже босиком!

Я посмотрела на свои ноги и рассмеялась.

— Верно, никак не привыкну ходить по дому в тапочках.

Любаша вдруг посерьезнела.

— А ты правду писала?

— Правда и вымысел в книге сплетаются так, что их уже не разделить.

— А что ты сейчас выдумываешь?

Я наклонилась ближе и прошептала:

— У меня нет кабинета с огромным креслом и книжными полками. Мой «кабинет» — это старенький стол «Школьник», за которым когда-то училась писать моя дочь.

Любаша рассмеялась.

— Тогда что здесь правда??

— Я босиком, сейчас утро, правда за окном темно как...,кхм, темно в общем, и я разговариваю с тобой. Это чистая правда.

— Но я же выдуманная?

— Для них — да. А для меня…

Я подмигнула и убрала со лба упавшую на глаза зелёную прядь волос.

— А волосы?

— Это тоже правда.

— Меня бы бабушка убила.

— Меня бы тоже, — улыбнулась я грустно. — Но бабушки уже давно нет.

Любаша опустила взгляд, аккуратно положила печенье на блюдце и встала.

— Ну, я пойду, а то Люська и Вадька меня потеряют.

— Конечно, — кивнула я, провожая её взглядом.

Девочка уже взялась за дверную ручку, но вдруг обернулась.

— То есть, если ты пишешь про кабинет, лето, реку и детство — тебе этого не хватает?

Я на секунду задумалась, а потом кивнула.

— Наверное, да. Я же не идеальный человек, у которого сбылись все желания.

Любаша вновь улыбнулась и мотнула рыжей копной волос:

— Ясно. Спасибо. Ну, пока! Встретимся еще?

Я молча кивнула, провожая её взглядом, пока тёплый утренний свет лился в открытое окно. А к психиатру всё же записаться стоит, а то мало ли кто ещё придёт в мой кабинет...