Любовь и очередь

Глава 1

Прошке почти тринадцать. И у него есть чистая и всеобъемлющая, как атмосфера, любовь. Любовь по имени Любовь. Из соседнего дома. Любовь чистая, но несчастная. Прохор страдал, любил, потом опять страдал. Камни в окно бросал, серенады пел, за косу дергал, списывать давал. Целый месяц. А Люба все нос воротила.

Но внезапно все переменилось. В тот день он бестолково поливал горящей смолой муравейник. А она осторожно подошла к нему сзади, рявкнула: «Ва!» и, насладившись прошкиным испугом, предложила покачать ее на качелях.

Ну, на тех, которые веревками свисают с перекладины, а между ними досточка-сиденьице. Прохор как представил себе это действо, аж зажмурился. Это же для почти тринадцатилетнего мужчины настоящая интимная связь. Поступательные движения, обхваты, толчки…

Люба посмотрела на свои новомодные электронные часы, как бы зафиксировав нерушимость их грядущего союза, и капризно обронила: «Жду тебя через час!».

Прохор помчался домой причесаться и вымыть закоптелые руки.

Пробегая мимо магазина, он заметил какое-то странное оживление. Да, никакая любовь не могла убить прошкиного природного любопытства. А вот любопытство, как впоследствии вышло, убить его любовь оказалось вполне в состоянии.

Он спросил суетящуюся женщину с желтой авоськой: «Что случилось?» «Сахар выбросили!» - оголтело вращая глазами, ответила она.

Это означало, что внезапно в продаже в этом магазине появился помянутый продукт. Для времен продовольственного кризиса 1986 года явление сахара на полках приравнивалось к явлению Христа народу.

Но Прошке было не до сахара. У него была своя сладость – предвкушение. Прохор забежал домой. «Ма, я на минутку!». «Тише! Ребенок спит». Мама на кухне пила чай. Прохор вымыл руки, кажется, даже на всякий случай ноги. Причесался. Украл у мамы какого-то пахнущего мятой лосьона, помазал себе шею. Снял футболку, нацепил рубашку. Забежал в кухню, отхлебнул у матери из пиалы несладкого индийского напитка…

И, вспомнив, обронил: «Кстати, там сахар выбросили!». Зря, конечно. Мать, забыв про спящую годовалую сестру, с криком «Сто-о-ой!» бросилась наперерез. «Купи три, нет, четыре килограмма…» - бормотала она, наглухо заслонив собой входную дверь и лихорадочно вытряхивая из кошелька все деньги.

«Ма, я не могу, мне надо! У меня там…» «Ну, пожалуйста» - взмолилась она.

Прохор не смог отказать и обреченно взял деньги. Мать метнулась на кухню, отодрала от стены два сушащихся целлофановых пакета и вручила ему.

В это время очередь в магазин уже напоминала удава длиной в тридцать восемь попугаев. Но Прошке повезло. Оказалось, что он не зря уже несколько месяцев воровал для тети Фроси из пятого подъезда папины сигареты. Она работала уборщицей в школе и часто разрешала Прохору сидеть у нее в подсобке. Сейчас она стояла прямо перед ступеньками магазина и курила «Беломор». Перед ней было всего человек восемь или девять.

«Теть-Фрось, спасибо, что заняли мне место!» - звонко сказал Прохор и встал рядом с ней. На ропот очереди он дерзко ответил: «Она мне занимала!». Тетя Фрося очень веско и нецензурно подтвердила его слова и подняла кулак. Татуировка в виде зеленого солнышка на руке недвусмысленно намекала на то, что с ней шутки плохи. Недовольные умолкли.

Очередь двигалась ужасно медленно. Было жесткое требование - вход в магазин только по одному. Прохор, изнывая от жары и нетерпения, считал секунды, которые один покупатель проводил в магазине. Потом умножал их на количество стоявших перед ним людей.

«Чего бебики косишь, малец?» - спросила тетя Фрося.

«Да Любка там! Скоро на качели выйдет» - досадливо ответил Прошка.

«Любовь – это серьезно! Меня от любви только развод спасал» - выдала странную фразу тетя Фрося и опять закурила.

Когда Прохор стоял уже на ступеньках прямо перед дверью магазина, он мог, подпрыгнув, видеть те самые качели, на которых его должна ждать Люба. Они пока были пусты.

Внезапно прямо перед ними в дверь попытался протиснуться какой-то несвежий мужчина в спецовке и с гаечным ключом. Тетя Фрося остановила его взглядом. Тот сначала стушевался. Потом взял ключ наперевес. «Я сантехник! Чего не видишь?!» - заорал он, - «Там трубу прорвало, сейчас весь ваш сахар в говне будет!». Очередь завозмущалась. Тетя Фрося недовольно посторонилась.

Вероятно, поломка была серьезной. Мужчины не было долго. Вышел он без гаечного ключа, но с мешком на плечах. За ним с воплем «Абет!» на двери щелкнул засов.

Тетя Фрося грязно выругалась и плюнула прямо на дверь. «Не успею» - сказала она. «Мне на 15 к ментам, отмечаться» - выдала она вторую непонятную фразу.

Уже потом, через 10 лет, обучаясь юридическому ремеслу, Прохор узнал, что «отмечаться» должны все условно-досрочно освобожденные. Каждый день в одно и то же время. Админ.надзор называется.

Прохор остался без поддержки. Подпрыгнув очередной раз, он увидел, что Люба уже вышла и сидит на качелях. Еще час под палящим солнцем Прошка выдержал с большим трудом. Ловил мух, выдирал им лапки, а потом безногих отпускал.

Подпрыгнув в очередной раз, он увидел, что Люба со скуки крутится на качелях вокруг своей оси. Веревки над ней образовали тугой жгут, напоминающий ее косу. И сидела прошкина любовь, как будто подвешенная на этой косе, печально свесив голову. Зрелище – горестнее и не придумать.

Тут щелкнул засов. Прохор ринулся вовнутрь. Но внезапно путь ему преградила тучная тетка. А перед ней в магазин проскользнула другая, худая. И еще так мерзко передразнила Прошку: «Она мне занимала!»

Пока трое энтузиастов из очереди оттаскивали тучную от двери, худая уже успела скупиться. Потом эти трое, конечно, залезли вперед Прохора, потому что они выполнили свой гражданский долг, расчистив дверной проем от тучной женщины. Имеют право, да.

И последний, выходя, со словами «Вперед, пацан!» буквально затолкал Прошку вовнутрь. И не зря – рядом уже образовалась вторая очередь из наглецов, норовящих тоже проскользнуть перед пацаном.

Когда Прохор вышел из магазина с вожделенной покупкой, руки его дрожали. Первым делом он подпрыгнул. Внезапно хлипкие, не единожды стиранные полиэтиленовые пакеты, забитые под завязку рафинадом, от перегрузки лопнули. И сверкающие кубики густо усеяли грязные бетонные ступени.

Но не это было самым страшным. Самым страшным оказался Васька-пузырь. Прохор засек его в своем прыжке. Пузырь качал Любу на качелях. Его Любу, прошкину.

Приземлившись на рассыпавшийся сахар, Прохор, поскользнулся и слетел со ступенек. Сорвав с себя рубашку, он собрал в нее самые чистые кубики и поплелся домой.

Отец, уже вернувшийся со своей "полставки", недолго думая, выдрал Прохора ремнем и загнал стоять в угол. «Мне почти тринадцать лет!» - давясь невыплаканными слезами, думал побитый Прошка, сидя на корточках в пыльном углу, придумывая одновременно самые страшные ругательства для родителя.

Прошло несколько часов. Отец выпил свое снотворное. Мать, наконец, уложила сестренку и сама выключилась. Прохор осторожно выскользнул на улицу. План был залезть на дерево и хотя бы в окно к Любе позаглядывать. Но на скамейке возле пятого подъезда он заметил знакомый силуэт с красным огоньком. Тетя Фрося, как обычно, курила папиросу.

Прошка сел рядом. «Как-то каламитно тебе малец, ага?» - спросила тетя Фрося, слегка приобняв его. Прохор не выдержал, разрыдался и все рассказал ей.

- А чего старик-то такой бурый? - спросила она.

- Да он зашитый сейчас, месяц как из психушки, вот и злой.

- А старуха не могла вписаться?

- Маме вообще похрен, она только с сестрой носится.

- Да, Да уж, косоёбит тебя некисло, малец! – сочувственно вздохнула тетя Фрося и достала ключ. – Ладно, скачи ко мне! Возьми три стакана, два наполни водой!

Прошка взбежал на пятый этаж хрущобы, зашел в грязную квартирку, взял все, что велела тетя Фрося, и спустился вниз.

- А зачем это?

- Я же говорила, что от любви только развод спасает. А у тебя столько всего наложилось. Сейчас будем делать тебе развод, полегчает.

Тетя Фрося вылила полстакана воды в другой стакан. Потом из недр своей длинной юбки раздобыла пузырек. Приготовленный ею напиток назывался «развод».

- Смотри, вливать только спирт в воду и никогда наоборот! А теперь давай, чокаемся! Сейчас делай глубокий вдох, потом большой глоток и на выдохе шепчи: «Нахренлюбовь!» Потом запивай!

Прошка выполнил требование тети Фроси и, преодолевая жуткий кашель, прошептал «нахренлюбовь!». Через полминуты уютное тепло наполнило его живот. Люба уже казалась такой далекой и ненужной. Даже отхлестанная задница, кажется, стала меньше болеть. Злость ушла. Третий подход к стакану Прохор совершил уже практически безболезненно. Он чувствовал, что заклинание «нахренлюбовь!» в жизни ему точно еще пригодится.

- А дайте папиросу! Я тоже хочу курить!

- Растешь, малец! – одобрительно хлопнула Прошку по плечу тетя Фрося и вытряхнула из пачки беломорину.