Любовь

Глава 1

Ты хороший человек, это видно, и все знают. Но Природе того мало – тебе придётся идти дальше.

1

Некоторое ограничение на успех Буркашев Юрий чувствовал всегда. Он не мог получить то спонтанное удовлетворение, которое часто наблюдал в поведении других людей. И, кажется, то удовольствие состояло в каждом.

Какой-то частью состояло это и в нем, но проявлялось чрезвычайно редко.

Причиной тому было, вероятно - страх разоблачиться вполне, растаять, как последний ком снега цвета оттенка речной перламутр, - серого под весенним солнцем и обнажить чёрную жирную почву, жаждущую - под собой, напитанную соками давней надежды старой земли.

Иногда ему казалось, что душа его так темна и недоступна до степени уже того простодушия, что глубже просто не могло быть. В конце концов, испытав себя в беседах, откровенных разговорах, он понял, что даже если половину он умолчит, что вырывалось из него – он прослывёт довольно умным и достойным, и приличного внимания человеком.

Но «каждый» - умалчивая подлинные мотивы настоящего настроения и своего смысла жизни, с которым когда-то ты и сделаешь окончательный выдох, с которым ты отправишься к Господу Богу, поступал логично.

Буркашев иногда думал, что всего лишь одна идея, принятая, осознанная им, заставляла его по особенному относиться к Анастасии Бондиной. В ней тайной синтезировалось все то, что недоступно ему было пока соединить, и это была химия.

Он знал ее давно, - со школы. Она - младше его на лет пять. В колготках, под чёрной форменной юбкой быстро передвигались ее маленькие ножки. Фиолетовые сандалики на толстой подошве так примитивны, дёшевы, но ничто не могло лучшим содержаться на ее ноге, - искусно вырезанной каким-то мастером красного дерева, божественным талантом, единственно верного, который видел в ней суть, коим наделяют Высшие Силы всякого человека.

Она вечно таскалась с крохотной левреткой, на мордочке которой вырисовывалось некое едкое издевательство, выжидающее лукавство часто, чтобы в самый неподходящий момент тявкнуть, из засады, захлопнув при том змеевидный язык.

Левретка представлялась Юрию, недостойной ласки и внимания ее хозяйки. И было намного больше, что могло бы ее одарить заслуживающим.

Однажды он видел, как, склоняя обречённо голову, под зонтом, в дождь Настя тащила за вытянутый поводок свою собаку, переменчиво перебегающую то на одну сторону дороги, то на другую.

Картина из закрытого окна. По стеклу - художественные капли, вырисовывали каньоны ландшафта представлений жизни, как небеса это чуют, и именно тогда впервые он признался себе в полноте ощущений – без сомнения он любит эту девочку.

Несуразность не раз подтверждалась.

Они сталкивались глаза в глаза, - Юрий и Анастасия.

Хоть чуть - в верности чувств его тех первичных ощущений к ней любви он переживал снова и снова, и что-то в этом становилось не случайной случайностью.

Оно было ложно, латентно ложно. Понятно. Со стороны. И так бы могло и остаться. Юрий ждал логики свершений.

Сначала: когда девчонка обзаведётся тесным знакомством с каким-нибудь мужичком. Они станут ходить парой, все пойдёт эдак полюбовно, как того требует матрица образа взаимодействий. Но потом любовь, выдуманная, где-то ахнет, лопнет да и пойдёт по швам. Вот тут и …

И логика вновь охватит сознание неверного хода мышления.

И все начнётся сначала.

Необходимость же его личного воспаления чувств состояла не в привязанности слепой зависимости, но в поиске и наущении самого себя практическим и теоретическим делом, - стать на ступень выше.

Шли года. Настя взрослела, хорошела. У левретки отрастали длиннее ноги, седой хохолок на полулысой голове, изумительность лукавства поменялась машинальностью восприятия мира. И, казалось, собаке уже – думать о финише того всего…

Стройные ножки Настеньки уже не помещались в хлопковые колготки. Прозрачные спандексовые чулки, где-то там глубоко под платьем врезались и обрамляли тугие ложбины ног, пахнущей домашней суетой. Вынашивали гибкое тонкое тело, пропорциональное всей природе находящейся вокруг, которая только могла быть выдумана Творцом.

Она становилась совершенством, - человеком какой-то высокой организации, к чему никогда Бондину дороги нет.

Он привык справляться с острым покалыванием в сердце, когда ступал навстречу девушке, видел ее глаза, ресницы, носик, вздутый энергиями торжественной силы.

Лёгкий бросок ее туфель вперёд… Пылинки разлетались под шагом. Все наполнялось негой фитонцида: мускусом роз, мирра, яблока, малины, мёда, пахом сухого дерева, коим был он сам, когда жил в ней.

Не раз они сталкивались перед лифтом, и вот случилось это следующий раз.

Она ожидала из вежливости ещё там внизу, когда он вынет из почтового ящика квитанции и втолкнёт свою сущность рядом в ней в один квадратный метр грузоподъёмной машины.

Станет глазеть так странно, как всегда. Сосредоточенно молчать, глядя себе под ноги. Он - из одной планеты, она – из другой. Оба понимали.

«Глазеть нечего».

Но в этот раз он заговорил, кроме «здрасьте»:

- Вы живете на пятом этаже? – Спросил он, охватывая ее всю вниманием, пытаясь различить, чем дышало вся ее стратосфера.

- Да, - ответила она, отвечая тем же сосредоточенным взглядом.

- А собака? Вы с ней еще не гуляли?

Девушка помолчала ровно столько, чтобы было понятно: «какая вам, собственно, разница?»

Ответила:

- Она болеет.

Он желал уловить в девушке что-нибудь лёгкое, доверчивое, человеческое, но взгляд ее равнодушно ускользал в сторону. Оба слушали рывки тросов поднимающегося лифта.

Остановился. Ей пришлось обойти Буркашева, вежливо прижимающегося из всей силы к пластиковой стенке. Она вышла, цокая каблучками. Он видел – краем глаза - не упускала его из виду, и он произнёс:

- Мне вам надо кое – что сказать.

Анастасия чуть вздрогнула, отвлеклась от поиска в сумочке ключей, подняла глаза.

Вопрос молчал.

Фигура - изделие высококлассного мастера фарфоровых вещиц – так тонка и изящна ее талия, она вся. Не могли не вонзиться нюансы так тщательно скрытые под одеждой, - динамика пластичности, эстетичности физики тела. Ему бы молчать, но молчать было нельзя.

Он вышел, придерживая дверцу закрывающегося лифта. Она развернулась к нему торсом, ключ – во взводном состоянии, в руке.

«Что?»

Это был момент сопряжения: «кто есть кто».

«Оба же - с разных Галактик».

Он продолжал:

- Мне нужно сказать…

Слова испарились, и в голове возник вакуум. Несколько тошнотворных секунд он испытывал когда-то и ум теперь занимался – когда же?

- Ну? – Вернула она парня в чувство.

- Я хотел сказать, что подвал во время бомбёжек открыт, и вы можете спускаться туда в случае тревоги. Мне это передали, я передал это вам.

В глазах потемнело, однако естество происходящего брало верх.

В девушке не произошло ничего: спокойно она сунула ключ в замочную скважину, спокойно оба услышали лай волнующейся левретки за панелью квартиры. Дверь приоткрылась. Собака вытянула острую мордочку.

- Мне не нужно прятаться, - услышал Юра, - я просто жду, - говорила она, - когда кончится безобразие…

Дверь заперлась в несколько поворотов ключа.

Юрий думал. Не сходил с места. На лице – дурацкая улыбка и позор того внутреннего простодушия, который, кажется, капнУл до того самого дна, - дальше куда не было. И все же - ничего противоестественного. Только…

- Я жду своих, - последняя, выскользнувшая из уст фраза ее, с которой он не мог примириться.

Поднялся на свой этаж пешком. Тело взялось ознобом.

«С разных планет…»

Что-то дерзкое, дисциплинированное, регулярное, отнюдь не в духе простодушия его, например, и даже добропорядочностью веяло от той фразы ее, с которой он не мог, не мог согласиться. Она была ли вообще?

«Я жду своих…»

Слова эти он пускал в разный толк и примирился даже с тем, пока не пришло время разоблачиться тому: он увидел ее, спустя неделю в толпе проводящих референдум преобразования государственности нерушимой страны.

Он снова все наблюдал из своего окна.

Солнечный день, листва заохотилась ярким лаймом переливаться в радость событий, словно стихия поддерживала политику лживого мировосприятия. И то, что дальше будет…

Было страшно.

Оккупанты. Комендантский час. Война отошла за границы следующих достижений. По телевизору - новости, отображающие бодрые события.

Юрий слышал взволнованный голос брата по телефону с другой половины страны:

- Брат, что же вы там делаете?! Как это все понять?!

Скоро переговоры были прекращены.

Мать, живущая со старшим братом Анатолием, передала, что тот ушел на фронт и несколько дней от него – ни весточки. Переживает.

- Картошку, лук, морковь везут с овощного рынка на границе области. Будешь брать? – спрашивала пожилая соседка, встретив у подъезда, - по талонам тебе положено.

- Да, конечно, - отвечал он.

- Ты электриком служишь?

- Да, в ЖКХ.

- Это хорошо, что работа есть. Приходи, забери курятину, ее дают бесплатно в одни руки по тушке. На этом весь город держится. Мама - как?

- Она там…

- За границей?

- За границей? – Юрий улыбнулся, - за какой границей?

- Понятно, - скоро ответила пожилая соседка, запирая за собой дверь. И - из-за двери:

- Ты приходи.

На ступеньках магазина напротив стояли мужчины, молча курили. Их документы осматривали власти болотного цвета униформе в коричневых пятнах без петлиц и нарукавных знаков. Среди них он увидел Бондину.

***

- Она такой дружелюбной стала, - сообщали люди, знавшие Настю, - будто в своей тарелке. Заботливая, и в руках все горит.

- Глаза горят…

- Никто ее раньше такой не замечал.

- А я знал, что с ней что-то не так, - слышал Юрий тихие рассуждения люду.

- Временно попала под влияние, - оправдывал он и ее, и всех, всех.

Молчали, расходились. Жизнь шла.

Раздражали быстрая, властная походка пришельцев, улыбки на их лицах, убеждённость в чем-то, непоколебимость. После высказываний любого толка логического характера – задумчивость на лице. Человеческие брови и больше - ничего.

«Сочувствие? Обдумывание недолговечия? Куда дальше?»

Но вот смех и бойкая походка по назревшим делам.

Одно время Анастасия пропала.

Левретка была отдана на присмотр знакомым. Юрий часто видел пару сдружившихся собак на поводках в одной руке жителя их дома. Левретка, как приёмыш не чувствовала себя фривольно, не гавкала. Понурив голову, гуляла с новым другом, - глазастым йоркширским терьером, сующим повсюду свой нос.

Он не обращал никакого внимания на электрика Юрия в отличие от левретки, в коей загоралось внимание. Та останавливалась, брала носом кверху, косила глаз, будто укоряя скользящей мыслью работника ЖКХ, - знакомого по подъезду. Фыркнув, спешила за терьером.

- Здравствуйте, - кивал хозяин двух собак.

- Добрый день, - отвечал Буркашев. – А где же хозяйка? – указывал на левретку.

- Она – служит. Вы не знали? Говорят, скоро получит какое-то важное звание и назначение. Карьеру делает…

- А! – Юрий отвернулся, удаляясь по делам, а в спину слышал оценку:

- Сволочи…

2

Глава 2

Кузя – домашний кролик, скучал. Ему приходилось отсиживаться почти целый день в своей клетке, где с одной стороны та была плотно закрыта картоном, а за картоном – с другой стороны - выжидающе тихо, по-охотничьи ждал его кот. Кот был временно оставлен Наташе с бабушкой. Бабушка должна была скоро уехать в оккупированную часть страны к мужу, то есть, своему деду. То есть, к внучкиному деду… Дед ждал ее со дня на день, Наташа об этом счастье слышала часто. «Такие старые, нужные друг другу», - думала она, удивляясь, как Маргарита Васильевна – бабушка, тесно прижимается ухом к телефону, когда разговаривала с дедом. И старается и так и эдак расслышать всякий звук, исходящий оттуда. Закончив беседу, беспорядочно нажимает разные кнопки, сердится и даже иногда ругается шёпотом, вздыхает шумно, потом идёт уединиться где-нибудь в свою комнату с шитьём да вязками, и думает, думает. Наташе не нравились те пустые минуты, - молчаливые, когда некуда себя применить. Самое большое, что делали для неё, когда внучка подходила с просьбой просто сказать что-нибудь забавное, - бабушка гладила ее по голове с силой, - силой чуждой, оставляющей после себя не очень-то приятные ощущения. Девочка с ухмылкой удалялась и сначала вспушивала волосы перед зеркалом, прокрутив на лбу этакую зигу, потом садилась и тщательно расчёсывала их, следя за каждой прядью. Потом шла глядеться в окно – заодно посмотреть на пустынную улицу. Потом бежала, нарочно громко топая большими тапками (не по размеру) в комнату с кроликом и котом. Там пряталась за углом, выставляя немного носок тапка вперёд, или заходила просто, присаживалась рядом на присядках, смотрела. «История». Кот не бросался на кролика как раньше, царапая и пиная, словно мячик, гоняясь за ним вокруг домика, по-возможности исключая тому влететь в засаду. Кузя подрос и стал давать сдачу Мартыну, до крови защищался. Сначала Мартын удивился столь резкой перемене своей игрушке, как он принимал кролика – тот был не таким – уживчивым был. Получив пару раз по морде, все же уяснил: дело – зга, - дело не его лап сил. Однако охотничьи инстинкты деть куда? Скрючившись, постарев будто, сидел, наблюдал терпеливо, поднимался - шаркал лапой по воздуху. Натаха, в глубоком кресле, положив подбородок на обслюнявленную кисть руки, думала: «так тебе и надо, негодный!» - Натя, - обратилась к ней бабушка перед днём отъезда, - с тобой останется тётя Шура, ты ее слушай, кота она тоже заберёт. «Ничего себе!» - Наташка подняла взбившийся чуб. - Как это?! – Спросила, изображая безоговорочное изумление, катая губами удивление, вовсе не в забаву какую – вполне серьёзно. «Все-равно сделает так, как я хочу!» - Так, - ответила Маргарита Васильевна и вышла. Наташа даже ухом повела. «Что ни день – чудеса! Гляди ж!» Сначала она терпела, как кот, стараясь успокоиться. Вела беседу сама с собой чуть. Но не настолько же она была терпелива! «Вот ещё немного, - минутка. И сама придёт, прикоснётся к волосам, погладит, приласкает, разъяснит, что это такое: «так надо», я же буду стоять на своём, сделаю эдак лицо, ну-у обидчивое, зазлобчивое, как она любит, и буду стоять на своём. И она поменяет своё мнение. Всего и делов-то». Натаха глубоко вздохнула. В несколько секунд ей стало грустно. Эта грусть давно поселилась и была не выводимой: ни игрушками, ни сладкими сказками, конфетами, ни успокоениями, что то: не бомбы бухают в землю ночью, а – большой человек, защищающий всех людей на земле ходит. - Почему он так громко ходит? – Задавалась Наташа. - Чтобы его обязательно все слышали. Он пройдёт и потом все утихнет… Когда в очередной раз это случилось и они: бабушка и Наташа не стали, как всегда на сирену пришествия того Огромного Человека срочно одеваться, бежать в укрытие, когда бабушка не смогла слезть с кровати и плакала, рыдала - Натаха, выставив личико в чёрное окно, видела зарево хода того человека. «Раз – бах! Два – бубух! Три – агггаххх!» И все ближе, ближе… - Девочка мой-а.., - кричала бабушка, - прячься, - не смотри! Наташа интуитивно присела под подоконник. Ударило волной – стекла задрожали. «Страшно». «Страшно интересно». В груди тот гвоздик застрял с тех пор. Это было, похоже: когда она уронила гвоздик за платьице однажды, роясь в папкиных инструментах, и что-то из коробочки влетело за пазуху. Ходила так несколько дней. Чесала грудь, живот. Кололо беспорядочно. Пока сама бабушка не нашла, не вытянула, перебирая и отправляя платьице в стирку. Выбросила гвоздик в мусор. Отец был на войне. Сначала на одной, потом, проработав несколько лет на заводе, пошел на вторую. «Сколько же можно же?! - Думала Наташа, - неужели нет ничего интереснее, чем просто быть дома, приходить вечером вместе за стол, гулять по магазинам или на площадку, например, сходить. Целоваться даже пусть с мамой тайно, шептаться там себе, хихикать в тишине голубого цвета экрана телевизора. Пятками стучать…» «Странный он. Мама странная. Она тоже отправилась туда. И бабушка теперь». - И кому ты теперь нервы будешь мотать, а? – Спросила бабушка у внучки, проводив всех. «Это такой вопрос, извините…» Натаха сделала плечиками, потом развела руки и губу прикусила понарошку, но поняла бабушка – ведунья: то да се, да следит внимательно за всеми действиями. И разоблачение - на лицо. - Ничего я никого не мотала! – Заявила и пошагала в свою комнату. С той поры грусть - и без гвоздя. Щемит что-то, как у бабушки, наверное, сердце. Появился кот. Бабушка его взяла в добрые руки. Первое время кот – король! Прошёл месяц ни с того, ни с сего от тоски какой-такой кричать стал. Наташа проводила воспитательные беседы с живой тварью, но тот не понимал. Бабушка принесла Кузю. И коту и Наташе стало, чем заняться, кроме всего, всего того, чтобы в свои четыре года (а коту четыре месяца) что-то там пытаться читать, понимать по наставлению, чтобы развиваться, и не бить баклуши. Нечего делать – буквы, слоги в слова складывать! Надо? Надо. Учиться поздно - рано надо? Надо. Наташа подумала и сунула книжку коту под нос. Тот перевёл взгляд на хозяюшку, утопил лапу потяжелее в ляжку девочки и когтями больно впился дополнительно. - Дур-р-рак! – Ей с трудом удалось отцепить животное. Если бы могла – забросила б Мартына в самый дальний, откуда дороги нет, но он-то знал ее как свои шесть пальцев – и не сопротивлялся особо. Спрыгнул, распустил карасий живот нарочно книзу, сделавшись весомее. Девочке удалось подбежать и промазать ногой. Обхватить, отбросить на шаг от себя жирную спину. «Не поднимешь даже!» Своевольному, своенравному, распущенному коту, погрозила пальцем вслед. Мартын пошел легким шагом. Вильнул хвостом, повернул голову, лениво оценив дислокацию уж очень, ну уж очень страшной хозяйки, лизнул лапу, между прочим, моргнул, слипшимся оком, поплёлся где-нибудь вздремнуть. «Учиться не хочет, а я – должна! - Рассудила Наташа, - и зачем?» - Вот придет письмо от отца, - объясняла бабушка, - ты и прочтёшь. - А что трудно? – Она уставила разборчивый взгляд на бабушке, руки – в бока, но не ожидала: та рассмеялась почти до слез. - Не трудно, нет, но в письме есть некоторые слова, которые я не понимаю. Не понимаю. А ты прочтешь и поймешь. Это секрет. От папы. Наташа думала, что если секретом-сюрпризом последний раз стала огромная кукла Ася и к ней – нарядные платья, розовый кухонный набор, то на этот раз – ого! Вернётся папа и сюрпризом-подарком-секретом будет… - А на что похоже то слово? – Пытала Наташа у бабушки, капризно прижимаясь тельцем к ней. - Какое слово? - Ну, секрет, ба! Что я прочитать не могу. - Вот ты, - Маргарита Васильевна больно, не замечая того, тыкала внучку в плечо, - ты сможешь. А больше – никто. На что оно похоже? Как думаешь сама? Девочка отстранилась, провернула пальцем в носу сосредоточенно, на сто восемьдесят градусов, задумалась. Пальцем известным с той же задумчивостью не нарочно провела вдоль коленки Маргарите Васильевне, осознала действие, выгнула спинку, потягиваясь. - Ну-у-у, - потянула, - Асе нужны туфли новые, сарафан красный, э-э, - в яблочко, как я видела… и-и…, - она лукаво подглядывала за бабушкой: «что там, в глазках – подсказки- то не видать ещё?» В глазах родственницы – улыбка. - Будет тебе сарафан, - ответила, - и туфельки будут, и все, что захочешь, дай только папе вернуться.

*** На улице Руслан – друг лучший, подошёл, зло посмотрел на Наташу, произнёс сквозь зубы: - Таких как ты убивать нужно! - Че это ты? – Наташка зарделась, предчувствуя неладное. - Ты националистка и папа, и все вы... Убивать надо! – Развернулся и удалился вразвалочку. - Не понятно, - поспешил Васька на помощь, - мальчик стоявший поодаль. Он подобрал обессилевшую руку девочки, которая тут же скрепилась в кулак. - Вы же друзья!? А он мне не друг, он мне тоже такое сказал. Давай вместе дружить? Он растряс Наташкин кулак, пока тот не распался вполне, и она не полностью не сфокусировала на нем, - новоявленном внимание, взял за плечо ее и повёл в опустошённую песочницу. - Тут будем строить, - предложил он, глазом зацепившись за оголённый лоскут серой сухой земли, на которой в два волоска росла травка. Вынул пластмассовую лопатку, бросил не глядя. Та полетела по кривой траектории, упала, стукнувшись о ржавый борт ящика. Наташа переступила борт, смотрела пустыми глазами, думала о поступке Руслана. Она ничего не понимала, но чувствовала беду. Чувствовала так, как могла чувствовать женщина, - шестым врождённым чувством. И боль в груди в эти минуты медленно вязко растеклась по всему телу. Раздалась тревога. Из окон стали звать детей бежать в подъезды. - Ладно, - сказал Василий, - завтра и начнём. Больше бежать никуда не нужно будет: выкопаем свое убежище, прятаться будем в нем. Наташа видела, как бабушка выскочила во двор, искала внучку, и тут - произошёл первый удар. «Ах-хх!» «Будто Большой Дядька по земле кулаком дал». Маргарита Васильевна бежала к не торопящимся ребятам. - А, ну-ка! – схватив обоих за руки, потащила. Васька бряцал зубами, падал несколько раз и обдирал коленки. Раздался ещё один «Аххх-ххх!» Это было близко. Залетели в подъезд. Бабушка поволокла детей в подвал. В подвале -полумрак. Единственная лампочка едва светит. Люди шепчутся. Сидят каждый на своём месте. Васильевна Ваську и внучку устроила на 200 литровой полупустой бочке из-под краски, подстелив тряпку. - Откуда ты знаешь, - спросила Наташа у новоявленного друга, - что там, в песочнице нас не заденет? - Я видел, - блеснул глазами мальчик, - своими глазами видел, как людей закапывали под деревьями прямо возле дома. Сказали: потом раскопают и перепрячут. - А как они едят? - Что за разговоры, Вася? – Перебила бабушка. Васька махнул на неё рукой, но не так браво, как желалось. Гуськом полозь руки согнулась и ушла под низ. Он отвёл лишь голову. - Ты мне тут ничего не рассказывай! Страсти такие! - Ну, Маргарита, э-э, - он забыл отчество, - мы только оттуда же. Мама рассказывала, а я видел, как одного знакомого нашего маскировали, потом потащили и закопали на клумбе. Я сам - видел. - Наташа, - обратилась к внучке Васильевна, - ты проголодалась, наверное. - Нет, - ответила та и шатнула ногой. Бочка под пяткой глухой звук издала, и – раздался еще один взрыв - там. Люди беспокоились. Кто-то вершил на себе крест и шептал под нос молитву. - А ты не обращай внимания на Руслана, я с ним поссорился навечно, и – ничего, не расстраиваюсь, - говорил мальчик. - Ах, Вась, ты не понимаешь…, - ответила девочка. - Мне не понять? Я очень раньше дружить с тобой хотел, а ты говоришь… - Мы жениться собрались вообще-то, - девочка подняла на него тёмные зрачки. Они были чудны и красивы необыкновенно – так оценил их Василий. Замер дух. Коленка Наташи блестела в зареве лампы. Гладко и тонко на ней – чуть ниже лежал синяк двухдневной старости. Ваське захотелось закрыть этот почти исчезнувший синяк. Рукой хотелось закрыть, - ладошкой и заодно прикоснуться к шершавой коже девочки. Заодно.

Натаха все это время наблюдала за действиями Васьки. «Эй, чего ты?!» Ей был не понятен ход мыслей. Васька поднял на нее взгляд, усмехнулся зачем-то подло, криво и дернул ногой так, что чуть не слетел с бочки. Одновременно раздался еще один гул. - Пять, - посчитал кто-то. - Сколько еще? - Вчера одиннадцать было. - Бежать надо отсюда, покоя нет. Убивают мирных жителей. Наташа перевела внимание не бабушку, которая беспокойно поправляла волосы на себе. Прошло еще полчаса, и все поторопились наружу. - У меня кролик дома есть, - передала новость Наташа новому дружку. - Ух ты! Покажешь? - Не сейчас, родные, не сейчас, - советовала Маргарита Васильевна и отослала мальчика домой.

*** Женщина, которая должна была присматривать за Наташей, выглядела излишне строгой. Красивые глаза, обрамленные припухшими веками. Холодный внимательный взгляд. Пышные губы, потерявшие цвет. Трещинка посредине – на нижней губе. Иногда женщина к ней обращалась, прижимая ее пальцами, будто от недавней травмы. Зачесанные волосы назад, туго схваченные кудрявой резинкой. Выделенные скулы, скупо раскрытый рот при разговоре. Только по скулам и было заметно, что она говорила. - Хорошая девочка. Неряшка небольшая, но справимся. Ты когда умывалась? «Чего?» Натаха проделала козырный свой жест, провернув палец по малому кружку в носу. - Ну-у! Это да-а! – Воскликнула и оживилась женщина, - ты же девочка, эй – на минутку! Так делать не нужно - нос будет, как и гиппопотама! И от собственной шутки рассмеялась. Наташе с бабушкой - не до смеха. Сговорнически, они переглянулись. Тошнота грудная залечивалась. Оставался только гвоздь. Гвоздь гвоздем. Гвоздь протыкал душу. И веселая женщина здесь не поможет. - Сейчас забрать? – спросила она у бабушки. - Завтра. Спасибо. Хочу ее в последний раз… - Ой, - женщина обняла пологие плечи бабушки, - не говорите так. - Ах, дорогая, вы еще не знаете… - Ба! – Спросила Наташа, - кот, где будет? Где Кузя? Со мной? - Кузя твой – с тобой, - объяснила женщина, - а кошку отдам в надежное место. Ты, если хочешь, будешь ее наведывать. Это рядом. - Кого? – Спросила девочка. - Кошку. - Она – кот! – Заявила. И на удивление всем, в доказательство, Натаха указательный палец стрункой взвила вверх. Другим пальцем – был бы неприличный жест. Опустила так же резко, как подняла. - Что это с ней? – Поинтересовалась женщина. - Это точно Васька научил! Да? – Маргарита Васильевна спросила. - Нет. В кино видела, - пояснила Натаха, и вновь ее палец подлетел кверху, только все и видели. Зрачки обострились, губы поджались. - От этого надо отучать, - резюмировала неизвестная женщина и только после этого назвала полное своё имя.

3

Глава 3

В город пришли оккупанты.

Чуть меньше стало обстрелов – война продолжалась вглубь страны.

По улицам - люди в чужой форме проверяли паспорта. Крутили перед собой, даже на свет смотрели, ухмылялись, передавали назад, удалялись, сатирично перекидываясь, друг с другом неслышными фразами.

- Скоро уж менять, - только это расслышал Юрий.

Он, Буркашев, продолжал работать электриком.

На работе менялось начальство. Прежнее руководство почти полностью было отстранено.

Тимофей Ильич – бывший начальник ЖЭКа, по слухам сидел дома, по другим – убежал в тыл, - взял оружие сопротивления.

Буркашев потерял его из виду несколько месяцев, и не ожидал однажды встретить в парке между многоэтажками. Тот пересекал его, возвращаясь домой с сумкой полной продуктами.

Электрик остановился, приветственно и изумлённо приподнял брови.

«О!»

- А – а! – Замедлил шаг, следовавший мимо Ильич, - как поживаете?

- Ого! – Протянул руку Буркашев, - а я думал: куда пропал?

- Да, ничего. Вот… - Сумка шатнулась в костистых пальцах.

Обстоятельства такие, что следовало что-нибудь существенное произнесть.

Ильич не торопился.

«Все понятно, итак».

Но тронулся помимо воли, приблизился вплотную Буркашеву. Слышно было его дыхание. Никогда он так не приближался, пожалуй, ни к одному человеку, насколько Буркашев знал, а тем паче - подчинённому.

- Послушай, - почти прошептал тот, - что бы ты сделал, если бы здесь осталась твоя мама?

Электрик отступил на шаг. В глазах бывшего руководителя – искренняя тревога, влажный взгляд. И он жалел, что вступил в переговоры. Мгновением в нем что-то изменялось. Буркашев не успевал проследить.

Лишь дёрнув сумку повыше и кивнув в направлении той развивающейся мысли, которую Буркашев хотел бы дать, он пришёл в себя, оставляя электрика, направился восвояси.

- Э-э, Тимофеич! – По-свойски окликнул Буркашев, - никто никого не осуждает, ты послушай! Так сложилось…

- Никак не сложилось! – Обернулся, с расстояния кивнул, как плюнул в землю Ильич, - никто не знает, как ещё сложится, никто. Вот!

Пошёл, не оборачиваясь более, ускоряя шаг.

Буркашев видел, как специфически выровнялась того осанка, твёрже стал ход.

«Хотел бы я знать, о чем он сейчас думает. Они все тут понемногу что-то задумывают. А я – как сам по себе. Но мне все же стоит с ним объясниться когда-нибудь. Что он насчёт всего этого думает? Не дезертир ли я, какой?»

«Ма-ма…»

«За кой счёт мне лично жить, например, оставалось, если бы я не продолжал работать?», - зачинал Буркашев привычный ход мыслей.

На этот счёт на душе - покойно.

«Коллаборантом не считается тот, кто выполняет свои прямые обязанности на своём прежнем месте».

И он вспомнил, как неделю назад ранним утром у всего подъезда перегорел счётчик, пришлось менять. Только он отметил, точно: счётчик был кем-то нарушен и испорчен.

«А не Ильич ли тому способствовал?»

Этой мысли нечем, совершенно нечем было зацепиться.

Электрик направился по своим делам. В воображении все ещё таяла походка удаляющегося начальника.

«Просто живи, а там - время укажет».

«Живи и не приумножай. Кто бы ни был – ты делаешь свою работу. И если обо всем переживать, знаешь – сойти с ума!»

И Юрий вспомнил еще давний сон несколько дней до того, как в городок зашли военные.

Это был сон о двух вещах: то, каким он был молодо безусым, как много юных представлений в голове витало – ничтожных, несбыточных. Как все вдруг изменилось. Как чувственно он мог раньше любить – ничтожно и несбыточно через какую-то кривую призму. Тихо переживать неуемное теснящее чувство, юное.

Ничтожное и несбыточное занимало в нем львиную долю тогда. Во время войны многое переоценилось.

Выпускной бал... И все зачем-то ходили встречать рассвет. Дурачились, кричали, выражались крепенько от всей той же дури ничтожной. Учительница позволяла и прикрывала рот. Виднелись только саркастические глаза ее поверх ладони. Как-будто бы сейчас, - в последний бал все было можно.

Вторая вещь: некий сложившийся комплекс, из-за которого он не мог вполне представить то, что жив по-настоящему. Что живёт давно подлинной жизнью, что безупречно должно быть так, как есть и не иначе.

И вот теперь, опять-таки в войну, в пережитый ужас бомбёжек, новостей и видом растерзанных трупов знакомых ему людей, он будто обретал самое себя. Будто то, что отрицало незавершённость жизни, ныне было абсолютно противно доказано.

Будто все сразу чудным образом встало на свои жуткие места, и эти места всегда и раньше принадлежали Буркашеву, одним из начал которого было и восхищение Бондиной Анастасией.

Невидимые отвешивать комплименты, ей открыто он раньше мог, - внешности инопланетной, красавице. Недосягаемой никакими космическими кораблями.

Теперь не мог. Теперь он не мог избавиться от нажитой «сволочности», в коей разобраться желал.

Насыщенные глаза той же неиссякаемой энергии любования ею он отпускал, но она бралась заново, как только видел ее шаг даже издалека…

Она, ходкая, браво придерживающая руки в определённом и строгом маячном движении, шла, гордо вздёрнув носик, как раньше, и в упор не стеснялась глазеть на электрика, которой ощущал, ощущал себя провальным.

Ему однажды пришлось даже остановиться у чугунного люка, бессмысленно вчитываясь в обозначение: «В 1 – 40 DIN 4292»

- Прочный и долговечный, - услышал он со стороны.

Анастасия улыбалась тяжёлым серьёзным суровым выражением.

Но ничто в ней так и не изменилось.

«Все это временно и так же провально».

«Что-то наверняка в ней должно измениться к лучшему по законам природы, ведь так же?»

Но сейчас он не мог отвечать ей ничем однозначным, как раньше бывало, как бывало раньше сразу. Ему обязательно приходилось домешивать в мимику свою неизвестно что, - в чем желал разобраться, что автоматически заставило саму Бондину задать следующий вопрос:

- Что тут? Не ваш участок. Что интересует?

Он дорисовывал ее крепость, в которой она бы, выйдя из неё, с удовольствием бы подняла кисть, чтобы буквально взять за подбородок наёмного работника, посмотреть прямо внутрь.

И он бы: сопротивлялся?

Он не сопротивлялся и сейчас, - сквозь лёгкую дымку, наворачивающую каскад новых, новых странных рассуждений. Смотрел на неё вымученно, старательно, отчуждённо.

- Гляди ж, - продолжала она твёрдо, поджав губы, - если, что – не поглядим, что знакомый!

Убрала остекленевший взгляд в сторону. Обойдя, пошла мимо.

Все в ней в то мгновение доказывало однозначно: она – не она, - чужда самой себе!

«Не понимает сути происходящего. Не понимает!»

Это щекотливо радовало Буркашева.

Она не должна носить форму этого воинства – не понимает. Чуть подожди и тебя начнёт удивлять сама жизнь чудесным волшебством, которое исключительно каждому достаётся.

Она могла бы стала любимой женщиной какого-нибудь замечательного парня.

«Ведь так мало, на самом деле, требовалось для воплощения самой вопиющей мечты».

Природная верность самому себе, изобретательность наружу, самодостаточность – для фасада другим: что еще же нужно вообще человеку, в принципе?

И даже то, что она теперь была с другим мужичком из той же чужой страны, воином, с подобной трактовкой миросозерцания, как она – все это было не то, не ее. Не то для них обоих было общим.

Она не могла дать оценку эмоционального шантажа, который затмил ее разум. Застил.

«Не понимала».

«Дерзкая, умная, свободолюбивая выдумщица!»

Характер, сила воли, чувство удовлетворённости к некоему достижению некоей цели, стремление духа опиралось не на то.

« Что, значит, жить по-настоящему? В пол тарелочки жить, в половину ложечки жить. Даже если не тебе, но дать то окружению. Дать поддержать подлинность существовательности некоей тарифицированности всего и всея, где ты можешь оставаться, пожалуйста, продавцом на рынке конъюнктуры.

Она не понимала истинную ценность жизни в том смысле, что никогда нельзя вытягиваться в полной мере всем в Абсолюте. Стоять стручком нельзя! А вернее и надёжнее так вовсе находиться в роли наблюдателя, в которую поздно или рано ты одинаково придёшь.

Она не понимала, что достоинством ее было предметом гордости вымышленным, намешанной на страсти эмфатической молодости, в коей отрезком судьбы ей сейчас быть.

И все продолжало складываться падающими столбиками домино – временно-промежуточным аффектом, в который она нарочно угодила, но не понимала – это временно.

«И эти все ребята, убивающие друг друга, пристрастно. Как-то будут отвечать потом перед своей совестью?»

И все продолжало, продолжало складываться падающими столбиками домино – временно промежуточным аффектом. И он думать, задерживаться на том не хотел.

Высшего класса беспристрастность зародилась и прижилась в нем. И это ненавидела в нем Анастасия.

Но все же вокруг знали, что тот парень из чужой страны, вояка не любил, не любил ее так, как мог бы любить другой мужчина. Это от него аффектом она заразилась холодным грозным видом, ограниченностью чувств наделила себя. Иллюзорно вычитывала в событиях жизни то, что в ней не было. В нем, ее парне тоже ничего не было.

Но она продолжала считывать особенность, высококлассное человеческое качество – в нем.

«То, что в нем не было!»

Электрик видел избранника насквозь.

Старший лейтенант Миша легонько обращался с населением. Мог пошутить, поговорить по душам.

Высок, красив, как, наверное, любят женщины.

Чувственен, не меньше других. В его лице прочитывалось эдакое домашнее бытовое сочувствие, отзывчивость. Всякий раз, когда он говорил – брови его стремились собраться в соболезновании из ряда вполне человеческого, что, казалось, начни ему объяснять все, расставлять по полочкам он бы мог понять, что угодно.

Война – не угодница постоянству, зольности жизни.

«И, наверное, она любила его за что-то такое, что скоро должно непременно быть опровергнуто».

Исполнительность, колдовство задуманных Кем-то операций очищения пространства новой ли жизни? Видели фантастическое преображение действительности в среде постоянных репрессий, унижения, убийств, насилия!

Электрик не мог понять точно: в чем нехватка способностей этих людей? В чем их определяющая ошибка, если взять каждого индивидуально.

Война схватила общеобязательный круг временных адептов.

Они принимали духовное рабство сполна: и те, и другие, положившись на азарт, конденсатор аффекта, - на то, на что полагаться, никак не следует.

«Не следует полагаться на благосклонность обстоятельств, которое законно, но лишь временно принимало в тебе участие. Само для себя оно старалось – в утешение, новую энтропию всего. Все же должно было, безусловно, прерваться, поздно или рано. Конденсатор любезности не вечен».

«Но они! Они этого не понимали!»

Изъевшееся комедиантство несчастливо ослепило: тех, тех.

И все же.

И все же, не скрыть – сейчас это было подлинным счастьем, - их счастьем которому сегодня могло все завидовать.

Безучастность, роль наблюдателя сегодня была не кстати.

***

Как-то в понедельник Буркашев волочил ноги по замшелому земляному полу подвала. Ему нужно было добраться к своей мастерской с другой стороны, нежели он ходил. Обычный вход, - железную дверь, - заклинило, и нужно было войти через два подъезда, чтобы попасть куда нужно.

Давно следовало навести порядок повсюду, однако из-за нехватки рабочей силы все было заброшено, как никогда и - лишь в планах усовершенствования.

Под ногами трещало стекло ещё тех времён, когда у каждого из жильцов стоял индивидуальный сарайчик с ключами, и всякий норовил туда затащить, что душе угодно.

«Кто, что наворовал».

Меняли стекла в окнах на паяные стеклопакеты, а старые не спешили выбросить. Плотными рядами не все складывали отжившее возле мусорного бака, другие - тащили в свой сарайчик, а по причине невместимости оставляли рядом. Стекла переносились, лопались, осколки не подбирались. Вот под ногами они и значились.

Юрий прошёл бетонную стойку и замер.

«Вроде шорох?»

Что-то заставило его прислушаться и не торопиться.

Медленно он прошёл к краю цоколя и поглядел в «бойницу» стены. Основание зеленой травы за неровно уложенным поребриком изо всех сил пыталось тянуться вверх, подражая комлям деревьев.

Вздохнув, он обернулся, ожидая пока глаза, привыкнут к полумраку, чтобы продолжить путь, и тут увидел грязное лицо, глядевшее на него.

Оно внимательно наблюдало за электриком.

- Ты кто такой? – Задался Юрий.

Из-за тени первого лица, вышло второе.

- Не узнаешь, что ли? – Спросили.

- Я – Лёша, вот – Славик.

Это были работники местного СТО. Их все знали.

- Чего вы тут делаете? – Спросил Буркашев.

- А ты не слышал будто?

Юрий продолжал изучать вид молодых людей. Он помнил того Славика, как красивого молодого человека, очень подвижного, худощавого с длинной шеей и волнистой причёской. Сейчас все грязной мочалкой лежало на лбу.

Он тронул руку товарища, предупреждая о чем-то.

- Что я должен слышать? – Спросил Буркашев.

- Подорвали машину одному, не слышал? Выехал из СТО, а машина взорвалась.

- А вы тут при чем? – Спросил Буркашев, точно догадываясь о ком речь.

- А вот, - старший из них, - Алексей, указал назад, на измученную фигуру приятеля, - вот он сотворил. Ты же наш? – Закончил он кратко.

- Он – не наш, - процедил сквозь зубы измученный Славик.

- Ваш я ваш, - ровно произнес Буркашев, совершенно не изменяя самому себе. Он везде всем был ваш.

- Слушай, жрать что-нибудь принеси? – Попросил Леха.

Буркашев молча прошел мимо парочки, стремясь теперь выйти назад, принести продуктов. Позади он услышал падение куска арматуры.

***

Буркашев включил свет в коморке, ощущая тяжёлое дыхание позади двух товарищей. В руке у него – морщенный пакет с бутербродами. Пришлось вынести отличную нарезку из полу копчёной колбасы, которая приберегалась на ужин в два дня с крепким сладким чаем. Свежий хлеб и ещё бросил пару кусочков сыра. Все это пахло.

За Буркашевым вслед влились мужчины, оглядывая скромное помещение.

Термос был поставлен на середину стола, сооружённого из межкомнатной двери, которая тут была ещё с тех времён. Стулья с конопляным утеплителем, сверху – рваная ткань использованной рабочей одежды, местами, схваченная засохшей краской, с пятнами масла и растворителя.

- Ого! – Услышал Буркашев, хозяйственно лениво поднимая внимание на гостей.

У Славика подрагивали коленки, но он не спешил. Было заметно его беспокойство и перебежчивый взгляд изучения всего, куда он попал.

- Ну! – Обратился к тому в сторону Леха, - мы тут были, помнишь?

Славик нервно дёрнул шеей, не вспоминая.

- Присаживайтесь, - предложил Буркашев, поправляя газеты на столе, вынимая бутерброды.

Расселись. Славик поправил сбившиеся грязные локоны. Дрожащими руками принял свою долю, едва попадая в рот, стал тщательно прожёвывать пищу. Глаза его не здорово горели.

- Мы вроде диверсанты, - громко кашлянул в сторону Леха, улыбаясь. Славик вздрогнул и подавился, но справился и кивнул тут же хозяину обстановки, чтобы тот налил в стакан чаю.

Леха молча жевал, временами отирая губы.

- Диверсанты? – Переспросил Буркашев, - что же вы диверсируете как попало? Ничего вашего я не слышал.

- Ты не слышал, как рвануло машину зам. главы? – Почти прошептал Славик и удивлённый перевёл взгляд на товарища.

- Говорил я тебе: нечего прятаться. Ничего твоего не сработало. Накидал в карбюратор хлама и пороха насовал.

- Какого пороха? – Вмешался Славик. Кусок еды выпал изо рта, который удачно он подхватил и отправил назад.

«Оживляется!» - Решил Буркашев.

- Ты ешь, ешь, - советовал Леха, - а дальше думать будем. Вот, хороший человек попался, - он имел в виду электрика.

- И сколько вы тут тусуете? – Задался Юрий.

- Трое суток. Сначала бегали за едой по ночам, потом стало опасно. Вот, Слава убеждён, что нас ищут.

- Никто ничего не подорвал. Жизнь спокойная, - повторил Буркашев.

Славик отложил вполовину съеденный бутерброд, сложил перед собой руки, принялся глядеть куда-то перед собой.

Электрик и Леха переглянулись. Алексей опустил взгляд.

- Где у вас тут туалет? – Спросил Славик.

Буркашев покрутился на месте – не нашёл дежурного ведра, которое обычно заливали водой для этого дела, потом выносили. Его нигде не было.

- Выйди за угол, сделай, - посоветовал он, - тебе как?

Славик поднялся, пошёл на выход. Его тощую фигуру волочили тощие ноги в измятых синего цвета штанах, он обернулся и спросил:

- Что?

Буркашев повторил. Славик, скрипнув петлями дверей, скрылся. Ход его был неслышен.

- Он немого не в себе, - отметил Алексей, подобрав стакан чаю, предназначавшийся его приятелю. Шумно и морщась, зачерпнул губами кипяток.

- Я и заметил, - согласился Буркашев.

- Его жену с ребёнком расстреляли, - пояснил Леха, отставив стакан. Медленно поднял глаза на электрика.

- То есть как?

- То есть, посреди дня на велосипеде обоих, как ни в чем не бывало. Ни за что. Просто потому, что ехали рядом с танком. Люк раскрылся, человек из автомата дал очередь, люк закрылся. Видели все. И Славик видел, он сопровождал их. Только это мимо его мозгов прошло.

Буркашев молчал. Славика до сих пор не было.

- Э-эй! – Отозвал его товарищ, чуть назад подавшись спиной, - где ты там?

- То и дело: слежу, - добавил он, снова обращаясь к электрику, - даже с собой хотел что-то сделать. Теперь успокоился. Я его из петли вынул. Только, говорит мне: никогда этого не вспоминай.

Их – за ноги и увезли куда-то. Он так и не похоронил. Другие похоронили. Вот с тех пор и спятил, не верит, что это могло с ним вообще произойти.

- Э-эй, где ты там!?

Алексей поднялся с места, направился к двери, исчез на ней. Через пол минуты вернулись оба.

Славик, казалось, пришёл в себя и даже посветлел.

Уселись обратно. Алексей высоко поднял руки, хлопнул по своим коленам.

- Ну, так, что? Мы у тебя немного покантуем?

Буркашев не возражал.

Славик потянулся в карман и потащил оттуда за край большой цветастый платок.

Алексей замер.

- Где ты его взял? – Успел проговорить он, прежде чем его товарищ звеняще, звучно, душераздирающе завопил и уткнулся в тот платок, ещё до конца не вынутый из кармана. Фигура его съёжилась, задрожал весь стол. Крепко он уткнулся в платок и зарыдал. Голова его упала вперёд, лбом стукнувшись о поверхность стола, с которого слетели все бутерброды.

Буркашев подскочил.

- Стой! Стой! – Кричал Алексей, схватив за плечи товарища, - да успокойся! Черт, где ты его взял!?

Он переводил внимание с мертво рыдающего приятеля на испуганное лицо электрика.

- Взялся же! Где он этот платок достал? Ее платок!

И вновь обращался к товарищу, плечи которого в такт известного ему только маршу ритмично постёгивали вверх-вниз.

- Найдёшь, говорю ему, ещё бабу, - объяснялся Алексей, криво усмехаясь, - найдёшь! Прожили всего ничего: полгода. Толком не вкусил смысла.

- А ребенок их был? – Интересовался Буркашев.

- Нет, не их. Она того мальчика случайно подхватила, чтобы подвезти. Они как переселенцы перезнакомились все, жили временно у нас тут. Другие разъехались, а эти остались. Из-за этого, - он указал на Славика.

Потом он вновь бережно обратился к его затихшей фигуре.

- Все образуется. Найдёшь пару, и семья будет. Ну-у, что поделаешь: судьба такая…

Похлопал парня по плечу.

- А та машина и не должна была взорваться, нашкодили – точно, а не должна была… Я куркумы, - говорил Алексей электрику, - с какой-то пачки ему сунул, чтобы он выкинул на мусорку, горсть всего, а этот, - Алексей указал на спину Славика, - решил – порох или ещё чего? Вот. Но, Слава Богу, обошлось. А то бы давно уже на том свете… А баба? Баба – дело наживное. Молод ещё. Найдётся. Они все одинаковые, - закончил Алексей, убрал руки от товарища и, кажется, не веря тому, чем заключил, долго и вопросительно посмотрел на электрика, который, впрочем, согласительно кивнул в подтверждение.

Славик поднял лицо, растерзанное пылкими стыдными слезами. Долго вглядывался в золотистые меандры на платке.

- Я любил ее, - произнёс он.

- Любовь, - задался Алексей, - такая дрянь… в наше время, - военное время. Сейчас: держись каждый за себя! Манипуляция мозгами повсюду, надо держаться, переждать, потом образуется.

- Любил, - повторил Славик и поднял лицо на Буркашева. Кудри его слипшиеся расправились частями, схватившись чёлкой, прикрывая темно карие честные зрачки.

- Переживём…, - бурчал Алексей.

Он окончательно оставил приятеля, обнял сам себя, туго засунув руки крест-накрест под мышки. Ему передалась славикова дрожь. Легонько пошатывая коленом, он сосредоточенно глядел на него, утопая теперь в своих мыслях.

4