Лягушка

Лягушка

Голоса внизу наконец смолкают, а через несколько минут я слышу, как от дома отъезжают обе машины Бенсонов. Миссис Бенсон повезла Стива и Лиззи в школу, а мистер Бенсон направился прямиком в больницу на дневное дежурство. Дом опустел. Теперь можно выйти.

Я сворачиваю спальный мешок и прячу его в рюкзак. Надеваю кроссовки, зеленую толстовку Эйдана, куртку. Влезаю в лямки рюкзака и покидаю свое убежище, в котором жил последние две недели. Да, подзадержался я тут, но ничего не мог с собой поделать. Очень уж мне понравились Бенсоны. Милая, дружная семья. Муж, жена, двое детей школьного возраста. Уютные семейные вечера, ужины всей семьей. Ипотека и кредиты, барбекю на выходных. Не хватает только собаки — какого-нибудь добродушного золотистого ретривера. Но у Лиззи аллергия на шерсть, поэтому картинка остается немного не полной. Но не беда, они и без собаки счастливы и дружны. Прямо идеал американской семьи.

Я выбираюсь из шкафа в комнату для гостей. В последний раз оглядываюсь вокруг, убеждаясь, что нигде не оставил следов своего пребывания. Затем спускаюсь на первый этаж и на минуту останавливаюсь перед семейными фотографиями, развешанными вдоль лестницы. Хочу получше их запомнить. Их светлые лица и улыбки. Жаль, что я не могу остаться с ними до Рождества, но это было бы слишком опасно. Бенсоны и так начали поговаривать, что хорошо бы вызвать дезинсекторов, а то “у нас, кажется, завелись крысы”. Собственно, они не далеки от истины. Крыс нет, я проверял. Зато есть я. Вернее, был.

Я — лягушка. Большая такая, зеленая и очень наглая. Передвигаюсь большими скачками от одного дома к другому. И тихо живу с его обитателями обычно дней пять-семь. Стараюсь не вредить и ничем не выдать своего существования. Не приближаюсь к слишком зажиточным домам, потому что там обычно повсюду камеры. А вот дома среднего класса с одной только сигнализацией вполне подходят. У них тоже полно мест, где можно спрятаться.

На кухне я задерживаюсь. Беру себе в дорогу немного продуктов из холодильника: пару яблок, йогурт, хлеб, несколько сосисок. Еда - это ерунда, но у меня в кармане еще лежит пара-другая двадцаток, вытянутых ночью из сумочки миссис Беносн. Честно, очень стыдно за это, но совсем без денег будет сложновато уехать. Закончив с провизией, спускаюсь в подвал и через единственное окно, на котором нет сигнализации, выбираюсь на задний двор, а оттуда через калитку - на улицу. Натягиваю на голову капюшон и ухожу, не оглядываясь. Прощайте, Беносны. С вами было классно. И я правда благодарен вам за то, что позволили погреться у вашего семейного очага.

***

Детройт встречает ветром и мелким колючим снегом. Он летит в глаза, режет лицо и все норовит забраться за шиворот, поэтому, выбравшись из автобуса, я полгубже натягиваю капюшон и прячу руки в карманах. Я не могу сказать, почему именно Детройт. Скорее всего, потому что дальше уже некуда, только в Канаду. Но я еще не решил, хочу ли лезть через границу. Все-таки, это довольно опасно. Да и что мне делать в Канаде, чего я не мог бы сделать дома?

Несмотря на плохую погоду, я зависаю в городе на пару дней. Чисто чтобы осмотреться. Днем брожу по улицам, разглядываю местных. Пару раз завтракаю в забегаловке бургером и жженым кофе, пока деньги не заканчиваются. А ночи провожу на станциях метро. Стараюсь не привлекать к себе внимание, ни с кем не знакомлюсь. В конце концов, я мало похож на настоящего бродягу, поэтому чужие взгляды ко мне не приклеиваются. Но все равно нужно быть осторожным с полицией. Они не любят мутных подростков, вроде меня.

За последние полгода я побывал в четырех городах. Филадельфия, Питтсбург, Цинциннати и вот Детройт. Никакой логики тут нет, я просто прихожу на вокзал и покупаю билет на ближайший рейс, на который хватает денег. По правде говоря, у меня есть маршрут. Мы создали его с Эйданом на мой пятнадцатый день рождения. Мечтали, как однажды поедем автостопом по всей стране, от Западного до Восточного Побережья. Бред, конечно, куда бы он поехал со своим креслом, но мечтать это все равно не мешало. Наверно поэтому у меня так и не хватает духу даже просто развернуть тот листок, спрятанный на самом дне моего рюкзака вместе с письмом от Эйдана.

Эйдан часто говорил про путешествия. Чем хуже ему становилось, тем чаще он об этом заговаривал. А еще все время мастерил модели самолетов, от обычных “кукурузников” до военных экземпляров. Из него бы получился талантливый авиаконструктор, если бы… Если бы он не был таким, каким был. Но я ему в тайне даже завидовал - за то, что у него была мечта, такая яркая и живая. Он буквально весь светился, когда говорил про свои чертовы самолеты. А я, не привязанный к креслу, имеющий дозволение выходить из дома, понятия не имел, чем хочу заниматься. Не только по жизни, а хотя бы в свободное от школы время. Одно слово — неудачник.

Трех ночей в метро достаточно для того, чтобы начать искать себе новый дом. В тихом спальном районе, среди аккуратных двух-трехэтажных построек с гаражом и лужайкой. Это должна быть полная семья, желательно с детьми, но не слишком маленькими. Без собаки и без домработницы. Конечно, по-хорошему надо бы понаблюдать за домом хотя бы пару дней, но у меня нет столько времени. Все-таки, холод собачий. Поэтому я просто выберу тот, в который проще всего залезть, а там посмотрим. Район встречает меня зажженными окнами, горящими теплым янтарным светом, и тишиной. А над головой — долька местной надменной луны на закуску.

***

Первая ночь всегда в подвале. Я ищу себе самый дальний темный угол и ныкаюсь там среди коробок и разного инвентаря. Первую вылазку делаю ночью, часа в три, когда все крепко спят. Парень, который всему меня учил, строго-настрого запрещал этого делать, но я слишком хочу есть, чтобы терпеть до следующего дня, когда все разъедутся по своим делам. Прячу в своем углу кроссовки, куртку и рюкзак. Если повезет и я решу остаться здесь, попробую завтра постираться. И принять душ. А пока просто поесть.

Я поднимаюсь по лестнице и аккуратно отворяю дверь в подвал. Слава Богу, не скрепит. Дом погружен во мрак. Я достаю из кармана небольшой фонарик и прикрываю за собой дверь. Луч света скользит по окружающей обстановке, выхватывая островки чужой жизни. Покрашенные стены, картина, небольшой столик. Пройдя немного вперед, я оказываюсь у входной двери. Слева — гостиная, справа — столовая и кухня. То, что надо. Свет из холодильника заставляет щуриться. Я уже по привычке ищу взглядом те продукты, которые можно взять незаметно. Открываю канистру с молоком и пью прямо из горла. А потом, не закрывая холодильник, сажусь на пол со своей добычей и принимаюсь за поздний ужин.

Честно говоря, иногда мне от себя противно. Я ведь не бродяга какой-нибудь. Я рос в точно таком же доме, в обычной семье. Меня учили, что брать чужое не хорошо. Меня, вообще, правильно воспитывали. В нашей семье все было, как у всех, и если бы год назад мне кто-то сказал, что я буду вламываться в чужие дома чтобы стащить из холодильника кусок холодного пирога, я бы отправил его проспаться. Однако, вот он холодильник, а рядом я. Грязный, замерзший и мечтающей о ванне. Я понимаю, что вечно так продолжаться не может. Однажды меня либо поймают, либо… произойдет что-нибудь еще. Но даже не в этом дело. Я правда все понимаю. Но вся штука в том, что кроме этих домов у меня больше ничего нет.

Заставив урчащий живот наконец замолчать, я облегченно выдыхаю. У меня будет еще время подумать о своей тяжелой судьбе, а пока надо устроиться на ночлег и хотя бы немного поспать.

***

Первый день в новой семье едва не оборачивается для меня разоблачением. Я просыпаюсь от тихого жужжания стиральной машинки. И минут двадцать лежу, как мышь, разглядывая в щель между коробок женщину, складывающую постиранные вещи в корзину для белья. Одета она в клетчатую рубашку и свободные джинсы. Пепельные волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Со спины трудно сказать, сколько ей лет, но я все равно уверен, что это мама, а не дочь. Черт, неужели она домохозяйка? Это бы сильно осложнило дело.

Когда она уходит наверх с полной корзиной, я осторожно выбираюсь и обхожу подвал. Ничего необычного. Нахожу пару мест, где можно надежно спрятать рюкзак и куртку, чтобы не таскать свой скарб за собой по всему дому. Но обосновываться однозначно лучше наверху. Там и теплее, и почище будет. Пока я обо всем этом думаю, слышу, как от дома отъезжает машина. Отлично! Значит, можно ненадолго подняться.

Мне нравится процесс знакомства с новым домом. Я делаю это неспешно и очень тщательно. Главным образом, потому что хочу понять, с кем мне предстоит прожить ближайшие дни. Мне это правда важно. Ведь пока мы живем под одной крышей, мы, как бы глупо это ни звучало, не чужие друг другу люди. Я ем от их стола, сплю в их доме, принимаю душ в их ванной. Это что-то да значит.

И кстати, о душе. Первым делом ищу ванную комнату. Размываться нет времени — вдруг хозяйка просто уехала за продуктами в местный супермаркет — так что я давно наловчился заканчивать все водные процедуры минут за пятнадцать максимум. А затем, приведя себя немного в порядок и переодевшись в чистую одежду, начинаю осмотр.

Первое, на что я обращаю внимание — это фотографии. В каждом доме их полным-полно. Они висят на стенах вдоль лестницы на второй этаж, стоят в рамках на полках в гостиной. Красуются на журнальных столиках. И в каждой частичка нужной мне информации. Оглядевшись, я понимаю, что моя семья состоит из трех человек: папы, мамы и дочки. На самом видном месте стоит фотка с какого-то Рождества, на котором девочке лет семь. Все трое счастливо улыбаются в камеру на фоне большой елки. Снимали в этом самом доме — я узнаю гостиную. Затем я нахожу фотографию с какого-то спортивного мероприятия. Девочка уже постарше, ей лет двенадцать, она в спортивной форме и с медалью на груди. С обеих сторон ее обнимают родители. Спортсменка, значит. Возможно, легкая атлетика. Только вот радости на лице девчушки совсем чуть. Она щурится от солнца и выглядит так, будто у нее на груди не медаль, а кусок навоза. Меня это немного коробит.

Более старших ее фоток я не нахожу, из чего делаю вывод, что ребенок примерно того же возраста, что и на последней фотографии. Родители ее, кстати, довольно приятные люди. Мама красивая блондинка с не менее красивой улыбкой. Отец немного суров на вид, но мужчина ведь таким и должен быть, верно? Я нахожу счета на кухонном столе и, наконец, узнаю их фамилию — Доуны. Затем возвращаюсь на второй этаж, чтобы заглянуть в комнаты.

Надо отметить, что миссис Доун отличная хозяйка. В доме чисто, повсюду разные приятные мелочи и нигде ни пылинки. Моя мама тоже умела наводить порядок, как никто. Отец был очень щепетильным к чистоте, поэтому она тратила на уборку порой до восьми часов в день. И руки у нее были шершавыми и потрескавшиеся от моющих средств. Зато мы получали красивый ухоженный дом, в котором всегда пахло свежим хлебом — заводской отец не признавал. Я обожал этот запах.

В доме Доунов не пахнет хлебом, но я все равно чувствую себя здесь на своем месте. За год скитаний я почти забыл это чувство, и вот оно снова воскресает где-то внутри. Даже планировка немного похожа на нашу. Вон та дальняя дверь вела бы в комнату Эйдана. Он почти не выходил из нее, только на семейные ужины, которые нельзя было пропускать. И иногда я катал его по округе в теплые солнечные деньки. Это было с нашей стороны страшной дерзостью — отец не любил, когда кто-то из соседей видел Эйдана. Но как можно было удержаться, когда на улице такое солнце, и Эйдан всегда так улыбался ему, запрокинув голову...

Я мотаю головой, пытаясь сбросить наваждение, и вхожу в ближайшую комнату. Это спальня родителей. Здесь тоже ничего необычного. В гардеробе у миссис Доун много разных платьев, которые она вряд ли часто носит. А вот в одной из коробок в глубине гардероба я нахожу аккуратно свернутую медицинскую униформу и бейджик с просроченной датой. Миссис Доун была медсестрой? Судя по дате, уволилась она несколько лет назад, но до сих пор хранит свою старую форму. Причем, в довольно укромном месте. А на самом дне коробки я нахожу еще один сюрприз - упаковку валиума. Это вызывает у меня противоречивые чувства. С одной стороны, это, конечно, не наркотики, но сам факт, что она их прячет, заставляет забеспокоиться. Моя мама тоже начинала с валиума.

А вот у мистера Доуна в арсенале несколько дорогих костюмов и множество идеально выглаженных рубашек с подобранными к ним галстуками. Во всем чувствуется хороший вкус. Он работает или в строительной фирме, или в адвокатской конторе, или еще в каком-нибудь похожем месте. Собственно, я этого ожидал, достаточно было только увидеть его на фотографиях. Я не роюсь в вещах мистера Доуна, только окидываю их беглым взглядом — срабатывает старая привычка. Отец не выносил, когда кто-то трогал его вещи, и всегда замечал, если их сдвигали хотя бы на сантиметр. Поэтому, я ни к чему не прикасаюсь. Стоит хотя бы подумать об этом — сразу потеют ладони.

Следующая комната принадлежит дочке. Вот только она мало похожа на комнату ребенка. Она вообще мало похожа на чье-то убежище. Если бы не учебники на столе, незаправленная кровать и спортивные награды на комоде, я бы решил, что попал в комнату для гостей. Нет никаких постеров на стенах, рисунков, открыток, полароидных фоток и всего в таком духе. У девчонок обычно всегда этого полно, а тем более у маленьких. Я подхожу к столу и рассматриваю учебники. И каково же мое удивление, когда я понимаю, что живет здесь вовсе не двенадцатилетняя девочка, а, должно быть, моя ровесница. По крайней мере, мы бы с ней запросто могли бы учиться в одном классе. Значит, ей не меньше шестнадцати. На форзацах подписано: “Зои Доун”. Ну, здравствуй, Зои. Видать, прятать все самое интересное у вас с мамой семейное.

Я аккуратно осматриваюсь. На комоде много наград, и все за бег на короткую дистанцию. А под кроватью папка с довольно талантливыми карандашными рисунками. Я понимаю, почему они запрятаны именно там, а не висят на стенах — все они довольно мрачные, с налетом психоделики. Любой родитель забеспокоился бы, увидев такое. Там же, под кроватью лежит дневник Зои, но я пока не настолько конченый ублюдок, чтобы полюбопытствовать. В конце концов, я не пытаюсь откопать грязное белье или залезть в душу. Я просто хочу понять, к кому я попал. Я долго рассматриваю картины Зои, сидя на ее кровати. Они завораживают. И в чем-то даже кажутся понятными, что ли. Я бы с тобой пообщался, Зои. Мне кажется, мы бы нашли общий язык. И ты явно занимаешься не тем, к чему у тебя на самом деле лежит душа.

На этом достаточно для первого раза. Я возвращаю все на место и ухожу искать комнату для гостей. Это самое удачное место для меня во всем доме. Туда почти не заходят, там тепло и сухо. Главное расположиться так, чтобы тебя не было видно из коридора. И придумать быстрый отход в случае чего.

***

Я в доме Доунов три дня. Миссис Доун вряд ли где-то работает, но у нее есть небольшой секрет — каждый день она уезжает из дому на два-три часа, а вечером рассказывает мужу, чем занималась до его возвращения. И ее рассказы почти никогда не совпадают с реальностью. Но почему-то мне не кажется, что она бегает к любовнику. Тут явно что-то другое.

Зои очень тихая девочка. Когда она дома, то почти не выходит из комнаты. Я представляю, как она делает уроки, а потом достает ту папку из-под кровати и долго рисует, склонившись над листком. И неловко прячет его под столом, когда в комнату заходит кто-то из родителей. Но это происходит нечасто. Ее присутствие в доме почти не ощущается. С Эйданом было так же.

А вот когда возвращается мистер Доун, атмосфера в доме сразу меняется. В воздухе повисает почти осязаемое напряжение. Он еще ни разу не приходил в хорошем расположении духа, ни разу не говорил жене каких-нибудь милых глупостей, которые обычно супруги говорят друг другу. Ни разу не назвал ее как-то ласково и смешно, как это было, например, с Бенсонами. Зато не раз уже бросал в ее сторону упреки и придирки, словно бы ища за что зацепиться. Миссис Доун лебезит перед ним и старается угодить. Все время повторяет “да, дорогой”, “конечно, дорогой”. Мне неприятно это слушать, но я не могу удержаться. Меня будто приклеивает к их голосам, к их такой знакомой жизни.

Когда все трое дома, я обращаюсь в слух и стараюсь подобраться к ним поближе. Это глупо, потому что они легко могут меня услышать или я не успею спрятаться, когда кому-то из них понадобится подняться наверх. Или решат, что в доме призрак, как это было с семьей до Бенсонов. Но что я могу поделать? Они все такие… почти родные, черт. Эти невесомые шаги Зои, нотки страха и растерянности в голосе ее матери и ощущение опасности, исходящее от ее отца. Все это я уже слышал. Все уже видел. И мне бы по-хорошему собрать вещички да свалить из этого дома как можно скорее, но я не могу себя заставить. Ковыряю старую рану с упорством помешанного, пока она не начинает кровоточить. Но разве не за этим я вторгаюсь в чужую жизнь?

Очень скоро я подсаживаюсь на Доунов, как на наркотик. И даже не пытаюсь себя обманывать, будто бы я с ними только потому, что на улице начало декабря. Нет, я здесь потому, что устал. И потому, что дико соскучился. Да простит меня Эйдан.

У Доунов есть семейная традиция — собираться вместе за ужином. Без исключений и отговорок. В нашей семье было так же. Даже Эйдан должен был присутствовать, хоть ему и было тяжело спускаться на первый этаж. Но он все равно спускался, сам, без кресла, хоть и ненавидел это больше всего. Зои тоже ненавидит, я чувствую. И ведет себя за столом даже хуже, чем Эйдан — у того хотя бы хватало ума не перечить отцу и не выступать против него открыто. А вот Зои…

“Как дела в школе?” — доносится до меня голос мистера Доун.

Я подбираюсь к самой лестнице и сажусь на верхние ступеньки, прислушиваясь к голосам в столовой.

“Как обычно”, — бурчит в ответ Зои да так, что я едва разбираю ее слова.

“Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!” — окрик отца такой резкий, что я сам подпрыгиваю на месте. Представляю, как вздрогнули Зои и ее мама.

Я не слышу ответа Зои и мое сердце замирает.

“Ты должна уважать меня, а не смотреть волком”.

“Дорогой, она конечно…”

“Не защищай ее! Ты слышишь меня, Зои?”

“Слышу”.

“Тогда в чем дело?”

“Я не хочу с тобой разговаривать после того, что ты устроил”.

“Вот как? Что ж, давай поговорим о чем-то более приятном”.

Снова молчание.

“Может быть о будущих сборах? Твой тренер сказал, что они уже через две недели”.

“Почему ты сказал ему, что я вернусь? Я говорила тебе…”

“Да, да, что тебе надоело, что ты устала. Я понимаю, Зои, но это не дело. Моя дочь не будет поступать, как законченная истеричка. Завтра же ты пойдешь на тренировку и скажешь мистеру Клайду, что ты в команде”.

“Нет”.

“Что ты сказала?”

Мне вдруг становится страшно от тона мистера Доуна, от упрямства Зои. Руки начинают мелко дрожать. Не надо, Зои, пожалуйста — умоляю я про себя — не перечь отцу. Не спорь с ним…

“Я не вернусь в команду”, — голос у Зои спокойный и твердый.

В следующую секунду я слышу, как скользят по паркету ножки стула, а следом звонкий шлепок и вскрик Зои.

“Ты будешь меня уважать! И будешь делать так, как я скажу! Хватит с меня твоего непослушания!”

Снова шлепок, но уже более глухой. Еще один. И еще. Зои вскрикивает на каждый и просит отца остановиться. Звон посуды, грохот. Я подскакиваю с места и скрываюсь в кладовке, а буквально через пару секунд мимо меня проносится Зои и запирается в своей комнате. Мистер Доун бежит за ней и принимается тарабанить кулаком в дверь. Он все время кричит, что Зои будет делать так, как он говорит, что он не потерпит неподчинения. Интересно, где миссис Доун? Почему-то мне видится, что она все еще сидит в столовой, закрывая ладонями уши. Зои в конечном итоге приходится открыть отцу и получить от него еще одну партию затрещин, пока она не дает обещание слушаться. Тогда все заканчивается. Я сижу в кладовке и мне кажется, что бешеный стук моего сердца слышен по всему дому.

***

Мистер Доун горазд распустить руки. Он легко может ударить и дочь, и жену. В этом он кардинально отличается от нашего с Эйданом отца. Тот не позволял себе даже повысить голос, считая это недостойным. Если ты не способен заставить себя слушать, не прибегая к столь низким способам, то какой же ты мужчина, говорил он. Но ему это и не нужно было. Достаточно одного вкрадчивого голоса, от которого волоски на руках вставали дыбом. И внимательного, чуть прищуренного взгляда. Да, он никогда нас не бил, но он мог сотворить кое-что похуже, если считал, что это необходимо. Эйдана он не трогал из-за его болезни. Да и брат был слишком умен, чтобы для него приходилось изобретать наказание.

Со мной же было сложнее. В детстве я был не столь сообразителен, как Эйдан, не учился на своих ошибках и не понимал простых вещей. Отцу пришлось многое мне объяснить, прежде чем я понял. Помню, свой девятый день рождения я встретил в подвале с отметиной от паяльника на внутренней стороне бедра. Она все еще там, как напоминание.

Отец внушал нам правильные вещи. Что нельзя лгать, нельзя красть. Нельзя быть посмешищем, тем самым бросая тень на семью. Потому, что семья прежде всего. И я должен был оправдать возложенные на меня ожидания, раз Эйдан не смог. Реализовать их вдвойне, за себя и за брата. Быть хорошим сыном, быть достойным своей фамилии.

Эйдан был с этим не согласен. Он никогда не пытался открыто противостоять отцу, не дерзил ему, не оспаривал его правоту. Он все это делал, когда мы оставались вдвоем.

“Ты должен идти за своей мечтой”, — постоянно говорил он.

“Но у меня нет мечты” — отвечал я.

“Ты просто не можешь ее разглядеть, — возражал брат, — не в этом доме…”

Эйдан спорил с отцом во всем, что бы тот ни говорил, что бы не делал. Вкладывал мне в голову мечты о путешествиях, о других городах, о приключениях, о своем месте в мире. Он тоже ждал, что я исполню его мечту за себя и за него. И ему я тоже не смел возражать. Да и как было донести до него, что каким бы отец ни был, он оставался нашим отцом. И как бы мама от нас не отгораживалась, прячась в своих таблетках, она оставалась нашей мамой. И как можно было сказать, что брат с отцом, с их вечным стремлением слепить из меня то, что они считали нужным - два сапога пара. Эйдан бы не простил мне таких слов.

А я просто их любил. Всех. И хотел, чтобы мы были семьей. Разве это преступление, а, братишка? Я побывал во многих домах за этот год. Я видел множество семей. И в каждой были свои трудности, свои скелеты в шкафу. Даже в самых на первый взгляд идеальных. Так чем мы были хуже? Ты мне так и не ответил.

***

Я в доме Доунов шесть дней. Секрет миссис Доун действительно интересен - она бегает волонтерить в местный наркологический центр. Разумеется в тайне от мужа, потому что тому не нравится ее работа. Собственно, он в принципе против, чтобы его жена где-то работала, насколько я понял. И теперь вот она ищет отдушину где-то вне семьи вот таким необычным образом. По мне, так это не лучше любовника. При этом, дома она почти всегда отсутствует. Я имею в виду не буквально, физически ее нет всего несколько часов днем. Но вот эмоциональной отдачи от нее ноль. Она улыбается мужу и старается во всем ему угодить, чтобы лишний раз не вызвать его гнев, убирается в доме, готовит еду, спрашивает у Зои, как прошел ее день, но все это как-то формально. На самом деле, даже я чувствую, как ей на все плевать. Что уж говорить о Зои.

Наша с Эйданом мама была такой же. Только вместо наркологического центра она сбегала на дно пузырька с транквилизаторами. Какой-то ее школьный знакомый выписывал ей рецепты неофициально. Отцу было пофиг, ему главное, чтобы она выполняла свои обязанности и не перечила. Мы же с братом пытались что-то сделать, но в конце концов сдались. И быстро привыкли к тому, что матери по факту у нас нет.

Я все чаще думаю о Зои. Она очень похожа на Эйдана. Я постоянно пропадаю в ее комнате, когда дом пуст. Снова и снова перебираю разные мелочи в ее столе, шкафу и среди файлов на ноутбуке. Пароль у нее - проще простого. Выучил ее плейлист, перерыл историю браузера. Меня соблазняет ее дневник под кроватью, но я держусь. Да, я бы хотел быть к ней ближе, но не так. Надо поискать какие-нибудь другие способы. Но что я могу? Писать ей записки — она точно испугается. Решит, что какой-то чудик ее преследует. Если только нам не пообщаться по Сети?..

На следующий день я решаюсь на отчаянный шаг. Мне нужен телефон. Проще всего стащить у миссис Доун, она постоянно бросает свой гаджет в разных местах. И как можно быть настолько неряшливой с подобной личной вещью, когда у тебя есть тайная жизнь? Но, как бы там ни было, мне это на руку.

Миссис Доун встает в шесть утра, готовит завтрак для мужа и дочери, провожает их на работу и в школу и примерно до полудня занимается домашними делами. А потом уезжает по своим тайным заботам. Иногда она заезжает домой переодеться, но чаще всего сразу едет забирать Зои с тренировки. Часов в пять они обе дома. Мистер Доун возвращается в семь и они садятся ужинать. Я долго ломаю голову, когда мне выйти на охоту за телефоном. Логичней всего сделать это, когда в доме меньше всего народу, то есть до полудня, но миссис Доун в это время носится по комнатам, как заведенная, пытаясь успеть как можно больше. А вот во время ужина вся семья хоть и в сборе, но они почти не покидают столовую. Именно этим я и воспользуюсь.

В этот вечер я не слушаю их разговор, только слежу за тем, чтобы голоса не приближались. Когда телефон наконец у меня, адреналин в крови так и бурлит. Я забираюсь обратно в комнату для гостей и прячусь в шкаф. У меня совсем немного времени, чтобы подобрать пароль к трубке миссис Доун, пока она не заметила пропажу и не попросила кого-то из домашних набрать ее номер. Но и тут мне везет. Пароль 1-2-3-4, серьезно? Я быстро лезу в настройки и выключаю звук. Теперь можно выдохнуть.

Пока я пытаюсь вспомнить пароль от своей страницы на Фейсбуке, до меня вновь долетает ругань. Комната мистера и миссис Доун совсем близко ко мне, я хорошо слышу их через стенку. Понятия не имею, в чем дело на этот раз, но надеюсь, это не из-за пропавшего телефона. Хотя, мой отец точно бы не оставил без внимания такое происшествие - все-таки, свежий айфон стоит не два цента. Но мне пора бы уже перестать сравнивать мистера Доуна с отцом.

Страница наконец поддается и я вхожу в свой профиль, на котором не появлялся уже больше полугода. Удивительно, что меня все еще не заморозили. На аватарке я на фоне школьной столовой. В фотоальбоме полно снимков с одноклассниками, с родителями, с Эйданом и его самолетами. На стене - послания от бывших друзей, которые уже потеряли надежду когда-нибудь увидеться и давно живут своей жизнью. Не знаю, зачем я все еще держу эту страницу, по-хорошему новая жизнь подразумевает и новое виртуальное убежище, но у меня рука не поднимается все это снести...

Вытаскиваю себя за волосы из комка мыслей и иду искать страничку Зои. С трудом нахожу ее, потому что у нее на аватарке вместо реальной фотки снимок одного из ее рисунков — маяк, омываемый бурными волнами. Фейсбук показывает, что она в сети. Я собираюсь с силами и пишу ей сообщение. Хвалю ее рисунок на аватарке. Прошу показать еще. Она, помедлив, мне отвечает.

***

Мы с Зои общается пятые сутки. Я разжился зарядным устройством, пока дом пустовал, так что легко могу быть на связи. Когда буду уходить, разумеется верну телефон — подброшу его в корзину для белья или в тумбочку у кровати, посмотрим. А пока я могу побыть с Зои хотя бы так. Она необыкновенная. Я, конечно, немного смухлевал, когда мы выясняли, кто какую музыку любит, но это только в самом начале. Дальше все течет само собой, и вскоре у нас обоих закрепляется ощущение, будто бы мы уже сто лет знаем друг друга. Мне с ней хорошо. Впервые за год я могу с кем-то поговорить по душам и хотя бы ненадолго сделать вид, что я нормальный подросток. Обсудить книги, которые я читал в чужих домах, послушать о киноновинках, которые не видел. Мне кажется, я столько всего пропустил. И столько еще пропущу в ближайшем будущем. Но пока у меня есть Зои, я могу об этом не думать.

Но потом речь заходит о семье. Я не хотел касаться этой темы, но Зои, кажется жаждет, чтобы ее хоть кто-нибудь выслушал и понял. Она рассказывает, как мечтает стать художником-аниматором, а не олимпийской спортсменкой, как ненавидит своего тренера. И как до чертиков боится отца. Как сама нарывается на скандалы с ним, но это скорее от отчаяния, чем от смелости. Она все говорит и говорит, выдавая новые подробности и все больше обнажая кровоточащую душу, а я не знаю, как ее остановить. Потому, что все это я уже слышал. Я знаю, каждое слово, которое она напишет. И мне больно от каждого так, будто бы под кожу вгоняют иглы.

Что я могу тебе сказать, Зои? Слушайся отца? Будь тихой и не зли его, и рано или поздно все изменится? Об этом уже поздно говорить, я слишком хорошо это знаю. Тебе уже не девять лет и тебя нельзя посадить в подвал на все рождественские праздники. А если и можно, то это тебя только еще больше обозлит. Я не знаю, что тебе делать, Зои. Я правда не знаю.

Мне очень хочется выйти из своего убежища и пойти к ней в комнату. Открыться ей, все рассказать, обнять и успокоить. Но я продолжаю сидеть в шкафу в пяти метрах от нее, сжимать челюсти и телефон в руках, строча в ответ никому не нужные глупости. “Все будет хорошо” и прочую ересь, которая ей не нужна. Я просто хочу, чтобы она почувствовала - я правда ее понимаю. И я могу сделать это только одним способом.

“Я тебе кое-что расскажу, а ты послушай, ладно?” — набираю я в окошке ввода и отправляю.

“Хорошо” — отвечает она.

Мои пальцы дрожат и еле попадают по буквам, но я пишу ей длинное сообщение, почти письмо. Сначала об Эйдене, моем старшем брате. Рассказываю про его болезнь — врожденную хрупкость костей — от которой он уже в семнадцать почти не ходил, а от любого толчка мог схлопотать сложный перелом. И признаюсь, как я ему завидовал, потому что отец его никогда не трогал. Любое неосторожное движение могло вызвать беду, а это значит больницы, врачи и все прочее, чего отец не любил. А значит, Эйдана надо было беречь. И с него нечего было спрашивать, раз он родился больным и ни на что не годным.

Потом я рассказываю об отце. О том, как он “учил” меня дисциплине и послушанию и сколько у меня шрамов от этой науки. И что я все еще слышу его голос. Изо дня в день, хотя его уже год нет в живых.

“Почему нет в живых? — спрашивает Зои. — Алекс, что случилось?”

А я внезапно вспоминаю воздушного змея. Я сделал его для Эйдана в десять лет. Это единственное, что я способен был смастерить летающего. Мы запустили его вместе на заднем дворе в такое фантастически голубое небо…

“Алекс? Ты там? Все хорошо?”

“Их нет, потому что Эйдан их убил, — пишу я в ответ. — Ночью, пока все спали, он пробрался на кухню и включил газ. А под мою дверь затолкал полотенца. Все погибли, включая брата. А я остался”.

Того воздушного змея мама сохранила. Он долго пролежал на чердаке, пока я не нашел его вечером накануне трагедии. Он был весь пыльный, потрепанный, но целый. Мы с Эйданом долго спорили, полетит ли он спустя столько лет. Брат был уверен, что полетит. А потом сказал, что я как этот змей и тоже обязательно полечу.

“Алекс, он тебя освободил” — пишет мне Зои.

“Вот только я его об этом не просил”, — набираю я в ответ, но тут же стираю. Вместо этого я пишу просто: “Конечно, я понимаю”.

***

Я просыпаюсь среди ночи от жуткой тревоги и не могу понять, откуда она взялась. Почти ощущаю, как волосы на затылке встают дыбом. Лезу в карман и проверяю сообщение. Одно непрочитанное от Зои.

“Алекс, спасибо, что рассказал о себе. Представляю, как тебе тяжело было довериться кому-то. Но твой брат был прав, попытайся его понять и простить. И живи дальше, пожалуйста. У тебя впереди еще целая жизнь, ты свободен. Я верю, что у тебя все получится”.

Мне не нравится тон этого сообщения. Мне не нравится, что она прощается. Я вылезаю из шкафа и прислушиваюсь. Где-то журчит вода. В ванной, точно. Бросаю взгляд на дисплей — пять утра. Кто принимает ванну в пять утра?

Я выхожу из комнаты и поочередно заглядываю сначала к родителям Зои, а потом к ней самой. Мистер и миссис Доун спокойно спят. А вот постель Зои пуста и на подушке листок бумаги с одним только словом “Простите”.

И тут до меня доходит. Я бегу в ванную, дверь не заперта. Кран открыт, Зои в ванне почти полностью погружена в воду и не двигается. А вода кроваво-красного цвета. А дальше, все перемешивается. Я бросаюсь к Зои, пытаюсь вытащить ее из ванны, что-то кричу. Вода переливается через край и плещется мне на футболку.

Вскоре меня начинают оттаскивать от нее чьи-то крепкие руки, звучат голоса, давно выученные мной за две недели пребывания в этом доме. Мистер Доун встряхивает меня за плечи, требуя сказать, кто я такой и как сюда попал. А миссис Доун в это время перевязывает запястья дочери полотенцами. Но я смотрю только на Зои и сквозь собственные рыдания все умоляю ее не умирать.

***

Я сижу на заднем сидении полицейской машины и провожаю взглядом отъезжающую скорую. Надеюсь, Зои выкарабкается. Если так, то я ей обязательно снова напишу. Хотя бы просто узнать, как она. Патрульные разговаривают на крыльце с мистером Доуном. Со мной они уже пытались говорить, но я слишком устал. Рядом со мной на сидении стоит мой рюкзак, который я таскал за собой все это время. Внутри него все необходимое, а на самом дне - прощальное письмо Эйдана. Я не помню его дословно, я его только пару раз читал. Больше не смог. Но там точно что-то было про свободу.