Лудоман с Кэмден-роуд

Глава 1

Меня зовут Юрка Пантелеев, мне тридцать один год, и я пишу это на заднем крыльце паба «Слепой попрошайка» на Кэмден-роуд, потому что внутрь меня больше не пускают - ни в долг, ни за деньги, которых у меня всё равно нет. Пишу карандашом, огрызком, на обороте квитанции из ломбарда, куда я две недели назад сдал последнее, что у меня оставалось: серебряные часы бабки Веры, которые она подарила мне на выпускной, сказав, что часы - это единственное, что никогда тебя не обманет, потому что они всегда идут вперёд, а не назад. Она ошибалась. Часы можно обменять на фишки. Фишки можно проиграть. А то, что останется после депозита, - если это можно назвать «останется», - можно пробухать за один вечер в компании таких же, как ты, только чуть более везучих сегодня. Квартиру бабки Веры - двушку в Саратове, на Ленинском, доставшуюся мне после её смерти, - я продал два года назад. Продал не потому, что нуждался; продал, потому что где-то в мозгу у меня щёлкнул тумблер, и с этого момента всё, что имело денежное выражение, стало казаться мне лишь стартовым капиталом для следующей ставки. Красное-чёрное, потом спорт, потом слоты, потом покер, потом снова спорт, по кругу, как исповедь, которую читаешь не Богу, а приложению на телефоне, что горит в темноте ярче иконы. А то, что осталось после депа - крохи, огрызки, - пробухал. Потому что трезвым слишком больно чувствовать, что ты сделал. Теперь я босой - в буквальном смысле, кроссовки я заложил ещё в марте - и нищий, и питаюсь тем, что нахожу за рестораном на углу, где повара, зная меня в лицо, иногда оставляют пакет у мусорных баков чуть раньше положенного часа, будто из жалости, хотя вслух этого не говорят. Ведь я всё проиграл. Квартиру, кредитную историю, доверие матери, которая перестала брать трубку ещё год назад, доверие Кати, которая была со мной семь лет и ушла, не хлопнув дверью, по-английски, пока я спал после суточного марафона в казино на Лестер-сквер. Я не жалуюсь. Это не жалоба. Это просто отчёт - тому, кто, может, однажды прочтёт эти листки и поймёт, с чего начинается конец. Начинается он, как оказалось, с одного странного приглашения, которое я получил ровно в тот вечер, когда решил, что дальше падать уже некуда...

Глава первая. Мания

Врачи - те немногие, кого я ещё застал в своей жизни до того, как страховка накрылась вместе со всем остальным, - называли это патологической манией , такой же настоящей болезнью, как диабет или чахотка, только без внешних симптомов, без сыпи, без температуры - только пустой банковский счёт, красные глаза и руки, что сами тянутся к телефону в четыре утра, когда весь мир спит, а бесчисленные онлайн-столы всё ещё горят зелёным сукном сквозь стекло экрана. Я иду all-in не потому, что уверен в своих картах. Я иду all-in, потому что в момент, когда фишки летят на середину стола, что-то внутри меня наконец замолкает. Все голоса - долги, мать, Катя, бабка Вера, коллекторы, стыд - все они на секунду перестают говорить разом, и остаётся только чистое, звенящее, почти религиозное ничто: карта ляжет так или иначе, и я либо спасён, либо кончен, и обе эти возможности звучат сейчас одинаково прекрасно, потому что обе означают конец неопределённости. Мания не спрашивает разрешения. Она приходит, как проповедник, стучится в дверь мозга, и стоит впустить её однажды - хотя бы однажды, хотя бы на пять фунтов, поставленных на красное в семнадцать лет на школьной дискотеке, где кто-то устроил самодельную рулетку из бумажной тарелки, - и она уже никогда толком не уходит. Она просто ждёт. Ждёт удобного момента, стресса, одиночества, вечера пятницы, зарплаты на карте.

Я помню день, когда подписывал документы на продажу квартиры бабки Веры, с почти хирургической ясностью. Риелтор, женщина лет пятидесяти с идеальным маникюром, поинтересовалась, между делом, на что я планирую потратить деньги - новый бизнес, ипотека получше, может, инвестиции. Я ответил что-то неопределённое про «развитие за границей», и она понимающе покивала, не подозревая, что ровно через двенадцать часов вся сумма - все три с половиной миллиона рублей - будет лежать депозитом на счету онлайн-казино, зарегистрированного на Кюрасао, а ещё через восемнадцать часов от неё не останется ровным счётом ничего, кроме цифры «0.00», мигающей на экране с той же бесстрастной регулярностью, с какой мигает курсор в пустом документе. Я не почувствовал в тот момент ни ужаса, ни паники. Я почувствовал странное, почти торжественное спокойствие - то самое чувство, что мания дарит своим самым преданным адептам в момент окончательного падения: раз всё уже потеряно, значит, больше нечего терять, а значит, можно наконец расслабиться. Это спокойствие, как я теперь понимаю, было самой опасной ловушкой из всех - потому что оно давало разрешение на следующий шаг, и следующий, и следующий, без страха, без тормозов, без единой причины остановиться. Она умеет говорить голосами, которым нельзя не поверить. Голосом отца, которого я никогда не знал: «Ты же мужик, Юра. Мужики не бегут от риска». Голосом бабки Веры, хотя бабка Вера никогда бы такого не сказала: «Ставь, милый. Часы у тебя есть, а часы всегда можно продать снова». А чаще всего - своим собственным голосом, тем самым, что живёт где-то в груди и шепчет так тихо, что его легко спутать с собственными мыслями, пока однажды не понимаешь, что мысль эта повторяется слово в слово, вечер за вечером, вот уже восемь лет подряд.

Глава вторая. Голос в груди

Тридцать три кредита - я как-то пересчитал их в приложении банка, том единственном приложении, что у меня ещё оставалось, потому что закрыть его мне не позволяли ни английские законы, ни собственная привычка проверять баланс по три раза на дню, будто ноль вдруг превратится во что-то положительное, если посмотреть на него достаточно внимательно. Тридцать три - как возраст Христа, говорила мать в те редкие вечера, когда ещё говорила со мной вообще, хотя иронии в этом сравнении было больше, чем она, наверное, вкладывала. Банки давно занесли меня в свои чёрные списки - и лондонские, и российские, - а те, что не занесли, отказывали автоматически, стоило системе увидеть паттерн: зарплата приходит, зарплата уходит на ставки в течение трёх часов. Я стал невидим для честной финансовой системы и оттого предельно видим для нечестной: для микрозаймов под грабительский процент, для «быстрых денег до зарплаты», для людей, что одалживают наличные без документов в переулках за Кингс-Кросс и запоминают не имена, а лица должников. Я кинул на бабло всех близких, кого мог. Мать - под предлогом операции, которой не было. Катю - под предлогом депозита за новую квартиру, которого тоже не было, потому что квартиру я к тому моменту уже слил на спортивные ставки за одну исступлённую ночь чемпионата мира. Старого школьного друга Лёшку, что переехал в Лондон на пять лет раньше меня и одолжил тысячу фунтов «на аренду», а через месяц перестал отвечать на звонки вовсе, узнав, куда та тысяча делась. А голос не умолкал никогда. Он не кричал. Он не был драматичен, как в дешёвых фильмах про одержимость. Он был спокоен, деловит, почти ласков, как голос бармена, что давно выучил твой обычный заказ. «Ставь, - шептал он, когда я лежал без сна в комнате без отопления над закрытой химчисткой - Ещё разок. Последний. У тебя же есть телефон - заложи его завтра, а сегодня используй как последний шанс отыграться. Ставь, ставь, ставь». Мне начало казаться, что этот голос - не метафора. Что где-то за гранью моего собственного рассудка есть кто-то настоящий, кто действительно шепчет это слово, ночь за ночью, слишком последовательно для случайного помешательства. Я не ошибался. Просто ещё не знал, с кем именно веду диалог...

Глава третья. Коллекторы Саратова

По саратовским меркам я задолжал столько, что бывшие одноклассники, с которыми я не общался пятнадцать лет, вдруг начали писать мне в мессенджерах - не из ностальгии, а потому что их наняли найти должника, сбежавшего в Лондон под предлогом «работы по контракту». Началось с частных займов - с той самой конторы у Крытого рынка, что давала деньги без расписок, под честное слово и под залог одной простой договорённости: не отдашь вовремя - потеряешь не деньги, а что-то более личное. Потом я, разумеется, не отдал вовремя. А потом уже не мог отдать вовсе, потому что вся сумма, взятая якобы на «оплату визы и переезда», ушла на ставки в ту же ночь, что я её получил, - ушла с такой скоростью, что даже я сам, привычный к собственному безумию, удивился, насколько быстро руки умеют предавать голову. Я знал их всех поимённо, этих людей. Дениса Косого, что звонил по будням в девять утра ровно, будто на работу. Стаса Немого, что никогда ничего не говорил сам, только присылал фотографии - то моей матери у подъезда, то Кати на автобусной остановке, - без единого слова, потому что фотографии говорили достаточно. Я помнил их лица по старым фотографиям в соцсетях, помнил интонации голосов, помнил даже марку машины, на которой они однажды подвезли меня «поговорить» - разговор тот стоил мне сломанного пальца и окончательного решения бежать из страны. Лондон казался спасением. Лондон оказался лишь новой ареной для того же самого зверя. Я прилетел сюда три года назад по студенческой визе, которую оформил в последний момент, наврав консульству про якобы серьёзные намерения получить магистерскую степень по финансам - ирония, которую я оценил в полной мере лишь позже, задним числом, когда понял, что единственное финансовое образование, которое я действительно получил в этом городе, состояло в умении отличать паб с букмекерской конторой внутри от паба без неё. Первые полгода я честно ходил на лекции, честно снимал приличную комнату в Илинге, честно звонил матери по воскресеньям и рассказывал, как хорошо у меня идут дела. А потом однажды вечером, после особенно нудной пары по эконометрике, одногруппник-индиец предложил зайти в букмекерскую контору на углу - «на пять минут, просто посмотреть на футбол», - и пять минут растянулись на три года, за которые я так и не досдал ни одного экзамена, зато прекрасно изучил расписание всех казино и букмекерских контор в радиусе часа езды от центра Лондона. Мать поначалу верила моим объяснениям - что учёба тяжелее, чем казалось, что визу продлили, что степень просто заняла больше времени, чем планировалось. Верила она долго, куда дольше, чем следовало бы верить здравомыслящему человеку, - пока однажды кто-то из саратовских знакомых, к кому обратились коллекторы в поисках моего нового адреса, не рассказал ей правду напрямую, без прикрас. С тех пор она звонить перестала. Я звонил сам, первое время, - слушал длинные гудки, потом короткие, потом автоответчик, потом просто тишину, потому что номер, судя по всему, сменился, а нового мне никто не сообщил. Так я и остался в Лондоне - без визы, без образования, без работы, что могла бы легализовать моё пребывание, но с удивительной, почти сверхъестественной способностью находить крышу над головой ровно на столько недель, сколько требовалось, чтобы очередной знакомый или работодатель, дающий шанс нелегалу без документов, не понял, во что превращается его помощь в моих руках. В самые чёрные ночи, а таких у меня накопилось порядочно, я думал о зелье, вычитанном ещё в детстве, из книжки, которую мне читала бабка Вера перед сном: жидкое золотое везение, капля которого делает любое дело успешным, любую ставку - верной. Я бы душу продал за одну каплю такого зелья - думал я тогда буквально, не метафорически, лёжа на продавленном матрасе съёмной комнаты и слушая, как за стеной ругаются соседи-поляки. Кто-то, похоже, услышал эту мысль. Или, может статься, слушал её давно, ждал, пока она созреет до нужной твёрдости, - потому что вскоре после этого в моём почтовом ящике, среди счетов за коммуналку и последних предупреждений от банка, появился конверт без марки, без обратного адреса, запечатанный тёмно-бордовым сургучом с оттиском, который я поначалу принял за герб какого-то лондонского клуба.

Глава четвёртая. Дом без номера

В конверте лежала карточка плотной чёрной бумаги, а на ней, серебряным текстом, значилось единственное слово: «Приглашены». Ниже - адрес в Мейфэре, дом без номера, между антикварной лавкой и закрытым на реставрацию клубом джентльменов, и дата: пятница, время - «когда стемнеет достаточно, чтобы никто не заметил, как вы входите». Я решил, что это розыгрыш, что кто-то из старых саратовских знакомых издевается надо мной по-новому, - но делать мне было решительно нечего, а нищета, как выяснилось, отлично убивает осторожность. Я пошёл. Дверь без номера открылась прежде, чем я успел постучать, - открыл её человек в идеально скроенном чёрном костюме, чьё лицо я, как ни старался потом вспомнить, не мог описать ни одной чертой: помню лишь общее впечатление роскоши, дорогого одеколона и абсолютной, нечеловеческой невозмутимости.

-Мистер Пантелеев, - сказал он без вопросительной интонации, будто констатируя факт, который не нуждается в подтверждении. - Вас ждут.

Внутри дом оказался куда больше, чем позволял фасад, - впрочем, к тому моменту жизни я уже привык, что законы физики соблюдаются в моём случае избирательно. Коридоры вели вниз, потом снова вниз, обшитые тёмным деревом и красным бархатом, и с каждым пролётом лестницы звук становился отчётливее: смех, звон бокалов, шелест карт, тасуемых с особенной, почти музыкальной ритмичностью. Зал внизу был устроен, как декорация из фильма, снятого кем-то, кто одновременно любит и презирает роскошь: зелёное сукно карточных столов, тяжёлые люстры, официанты, что двигались бесшумно, будто на колёсиках, и гости - десятки гостей, все безупречно одетые, все с тем же выражением азартного, голодного внимания, что я так хорошо знал по собственному отражению в зеркале игровых автоматов. Я узнавал этот голод в каждом лице, хотя видел эти лица впервые. Женщина в изумрудном платье у ближайшего стола ставила фишки. Я узнал в ней, кажется, ведущую утреннего телеканала, чьё лицо когда-то мелькало на рекламных щитах, а теперь, судя по потухшим глазам, мелькало разве что в списках должников. Мужчина за соседним столом, седой, в идеально отглаженном смокинге, беззвучно шевелил губами при каждой раздаче - молился, ругался или считал карты, определить было невозможно, - а руки его, украшенные перстнями, что явно повидали не один ломбард и не одну попытку выкупа обратно, дрожали с характерной, узнаваемой дрожью, что я видел каждое утро в собственном отражении. Ни один из них, как я заметил, не смотрел на часы. Ни один не проверял телефон. Здесь, в доме без номера, само время подчинялось иным законам, и, кажется, именно это - не роскошь, не бесплатное золотое пойло, не размалёванные тени желания, что скользили между столами, - было главной приманкой этого места: возможность на несколько часов, а то и дней подряд вовсе забыть о существовании внешнего мира с его счетами, коллекторами и разочарованными матерями. А во главе самого дальнего стола, спиной к камину, сидел хозяин. Он был красив - красив той нездешней, слегка театральной красотой, что сразу выдаёт себя как нечто рукотворное, надетое, как хороший костюм поверх чего-то, чего лучше не видеть без прикрытия. Смуглая кожа, глаза цвета крепкого чая, улыбка, что казалась одновременно дружелюбной и до озноба хищной.

- Юрий Пантелеев, - сказал он, не вставая, но указывая изящным жестом на свободный стул напротив себя. - Или, если позволите, просто Юрка - так вас, кажется, называла бабушка. Садитесь. Мы вас ждали дольше, чем вы думаете.

- Кто вы? - спросил я, хотя, если честно, уже начинал догадываться, и от этой догадки по спине пробежал холод, куда более настоящий, чем от любого лондонского ноября.

Он усмехнулся - ровно, без театральности, будто вопрос этот задавали ему тысячи раз и ответ давно набил оскомину.

- Люди зовут меня по-разному, - сказал он. - Князь Тьмы, если вам нравится готика. Мистер Скрэтч, если предпочитаете английский колорит. А в этом доме меня чаще всего называют просто хозяином - потому что дом, в сущности, и есть я, а я - дом. Но вам, Юрка, я разрешаю называть меня так, как называли вы сами, лёжа без сна и мечтая о капле удачи в чистом виде. Вы звали меня без слов, но я услышал.

Я хотел рассмеяться - здоровый, трезвый инстинкт подсказывал, что передо мной просто богатый чудак с театральными замашками, - но смех застрял в горле, когда я заметил, что пламя в камине за его спиной не отбрасывает тени. Ни от кресла, ни от хозяина, ни от карт, разложенных на бархатной скатерти.

- Это, - сказал он, поймав мой взгляд, - чистая удача, мистер Пантелеев. Раз в определённое время я устраиваю такие приёмы для избранных гостей - тех, чья жажда риска достигла той редкой чистоты, что достойна настоящей игры, а не жалких пяти фунтов на школьной дискотеке. Время здесь ведёт себя не так, как снаружи.

- А что поставлено на кон? - спросил я, хотя часть меня уже знала ответ, знала его так же твёрдо, как знает игрок, что следующая карта окажется решающей, ещё до того, как она перевёрнута.

Хозяин наклонился вперёд, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на искреннее удовольствие.

- Сколько бы вы ни поставили сегодня, - сказал он тихо, почти нежно, - рано или поздно вы поймёте, что есть лишь одна ставка, крупнее которой не бывает. Но не переживайте раньше времени, Юрка. Сегодня - только знакомство. Сегодня играем на мелочи. На то, что крупнее, играют лишь те, кто приходит во второй раз.

Глава пятая. Двадцатое января

В ту первую ночь - а дата, как выяснилось позже, действительно была двадцатым января, хотя я не придал этому значения до тех пор, пока не увидел ту же дату выжженной на обратной стороне колоды, - мы играли в простой покер, пять карт, без особых изысков, на фишки, что не стоили ничего, кроме собственного веса из чёрного стекла. Хозяин рассказывал истории - длинные, витиеватые, полные явного вранья: о том, как выигрывал у египетских фараонов их посмертные сокровища, о том, как научил Лермонтова блефовать, о том, как однажды обыграл самого Господа Бога в кости и в качестве выигрыша получил право одну ночь в году бродить по земле, не скрываясь. Истории были такими абсурдными, такими откровенно, издевательски нелепыми, что я, вопреки всему происходящему, смеялся до упаду - впервые за долгие месяцы смеялся по-настоящему, не тем сухим, невротическим смешком, каким сопровождается проигрыш очередной ставки, а тем смехом, что идёт откуда-то из живота, из детства, из времён до бабки Веры, до депозитов, до всего. Карта шла ко мне в тот вечер удивительно, подозрительно хорошо. Три туза легли одна за другой, и я, окрылённый этим редким везением, поднимал ставки снова и снова, хотя ставить, по сути, было нечего - фишки не стоили ровным счётом ничего, а значит, и поднимать их можно было бесконечно, без страха перед завтрашним похмельем нищеты. Бесы - да, настоящие бесы, невысокие, шустрые существа, каких я прежде видел только на старинных гравюрах, - подносили добавки: пойло цвета расплавленного золота, что наполняло бокал до самых краёв и на вкус напоминало одновременно виски, мёд и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия, что-то, отдававшее лёгким привкусом серы и обещания. Игроки идут all-in, думал я тогда, глядя, как за соседними столами такие же гости, как я, - банкиры с погасшими глазами, актрисы, чья слава давно прошла, наследники состояний, что промотали их быстрее, чем успели ими насладиться, - толкают вперёд горы фишек с той же самой решимостью, что я знал по себе так хорошо.Сколько бы народу ни сидело вокруг, ты всегда играешь в одиночку против единственного по-настоящему опасного противника. Эта ночь продлится столько, сказал мне хозяин, наполняя мой бокал в третий раз, сколько скажет господин. И я, не задумываясь, спросил:

- А кто здесь господин?

Он рассмеялся - искренне, весело, будто вопрос этот был самой удачной шуткой вечера.

- Сегодня, Юрка, - сказал он, - временно вы. Сегодня всё устроено так, что первую ночь гость всегда выигрывает. Это ведь и есть весь фокус ремесла, не так ли? Вы знаете это лучше многих. Первая ставка всегда такая сладкая.

Глава шестая. Каре

Я не буду подробно описывать всё, что происходило в последующие недели, - не из ложной скромности, а потому что сам помню это фрагментами, вспышками, как вспоминают горячечный сон. Бокалы наполнялись раз за разом странными напитками, хотя раньше я никогда не пробовал ничего крепче дешёвого сидра на студенческой вечеринке, а здесь, в доме без номера, они подавались так же естественно, как чай, и после первой кружки становилось легче, острее, будто мир вокруг стола наконец обрёл ту резкость, которой ему всегда не хватало в моей трезвой, серой лондонской жизни. Карта шла, и я смеялся, вечер за вечером, потому что везение моё, казалось, не имело границ. Хозяин играл со мной снова и снова - не каждую ночь, но достаточно часто, чтобы я начал считать эти визиты в дом без номера главным, единственным настоящим содержанием своей жизни; всё остальное - поиски еды за рестораном, ночёвки в холодной комнате над химчисткой, редкие сообщения от коллекторов - стало казаться лишь скучным антрактом между актами настоящей драмы. Однажды ночью - я не могу сказать точно, какая это была неделя по счёту, потому что счёт я к тому моменту потерял окончательно, - я собрал каре: четыре дамы, одна к одной, легли передо мной так гладко, будто были предназначены мне заранее. Хозяин посмотрел на мои карты долгим, почти уважительным взглядом и сказал:

- Поздравляю, Юрка. На каре вы отыграли у меня корону.

Он и правда снял с головы - откуда она вообще взялась, я так и не понял, в начале вечера её точно не было - тонкий чёрный обруч, увенчанный чем-то похожим на закопчённое серебро, и положил его на середину стола рядом с горой фишек. Я забрал. И в ту секунду - только в ту, единственную секунду за все недели визитов в дом без номера - что-то внутри меня, тот самый трезвый инстинкт, что давно молчал, вдруг закричал в полный голос: беги, Юрка, беги немедленно, потому что удача такого масштаба не даётся просто так, а победа в игре, где правила устанавливает сам хозяин, никогда не бывает по-настоящему твоей победой. Я не побежал. Я налил себе ещё пойла цвета серной кислоты и попросил сдать следующую партию.

Глава седьмая. История Джокера

За соседним столом, в один из тех вечеров, что слились для меня в единый горячечный поток, я разговорился со стариком по имени Феликс - единственным гостем дома, кто, как и я, казалось, всё ещё сохранял остатки собственного рассудка, хотя руки его дрожали так, что он с трудом держал карты, а глаза были красны не то от бессонницы, не то от слёз.

- Хотите знать, чем всё это кончается? - спросил он меня однажды, пока хозяин отошёл к другому столу - узнать судьбу очередного новичка. - Позвольте рассказать вам про Джокера. Я знал его лично, много лет назад, в другом доме, в другом городе, но правила везде одни и те же.

Джокер, по словам Феликса, был игроком того же дома в незапамятные времена - блестящим, удачливым, обаятельным настолько, что казино, где он появлялся, тут же наполнялось поклонниками. Он сидел с сигарой в казино, пил дорогое вино, улыбался всем вокруг и становился богачом, на короткое время, он сам.

Так продолжалось, пока однажды не появился равный ему игрок - тихий, незаметный человек, что читал его мысли за карточным столом с такой точностью, будто заглядывал прямо в затылок. Джокер, привыкший всегда быть главным в игре, не выдержал этого равенства. Он начал проигрывать - впервые в жизни, - и вместе с проигрышем в нём проснулось что-то тёмное, что дом без номера, судя по всему, умел находить в каждом госте и умело вытягивать наружу. В решающий момент партии, рассказывал Феликс, понижая голос до шёпота, Джокер вдруг закричал, что его карту украл соперник, спрятал в рукаве, использовал против него нечестно. Он выхватил пистолет - откуда у игрока в казино пистолет, Феликс не знал, да и не задавал, судя по всему, этого вопроса даже себе самому, - и выстрелил в колоду карт на столе, разметав её по зелёному сукну. Пуля, рикошетом или волей того самого хозяина, что наблюдал за этим со своего места у камина с нескрываемым интересом, попала не в карты. Она попала между глаз того самого равного игрока, что посмел читать чужие мысли и выигрывать у Джокера впервые в жизни.

- Он кричал потом всем, кто был рядом, что не стрелял в человека, - сказал Феликс. - Что стрелял в девятку, в карту, а не в живую плоть. Его, разумеется, не услышали - ни полиция, ни судьи, ни тем более сам хозяин дома, что к тому моменту уже давно потерял к нему интерес, как теряет интерес ребёнок к сломанной игрушке. Джокер сгинул в тюрьме сырой камеры, рассматривая до конца своих дней простреленную карту, что кто-то - то ли по злой иронии, то ли по прямому распоряжению хозяина - подложил ему в единственную личную вещь, дозволенную арестанту.

Я спросил Феликса, откуда он вообще знает эту историю в таких подробностях, если, по его собственным словам, дело было много лет назад и в другом городе. Он посмотрел на меня долгим, почти сочувственным взглядом - взглядом человека, что давно перестал удивляться совпадениям в стенах этого дома, - и сказал только одно:

- Потому что я был тем самым тихим, незаметным игроком, Юрка. Равным ему. Тем, кто читал его мысли за столом. Пуля прошла навылет, не задев ничего важного - хозяин, видите ли, редко позволяет своим любимым гостям умирать по-настоящему, это портит статистику долгих, интересных партий. Но с тех пор я слышу этот выстрел каждую ночь, во сне и наяву, и рука моя дрожит не от старости, а от звука, что раздаётся в моей голове ровно в тот момент, когда я собираюсь поднять ставку выше, чем следовало бы. Он поднялся из-за стола, оставив недопитый бокал золотого пойла, и, уходя, обернулся ко мне в последний раз.

- Вы мне понравились, Юрка, - сказал он. - Оттого и рассказываю. Большинству я не рассказываю ничего - они всё равно не слушают, пока не станет слишком поздно. Но вы, кажется, ещё способны услышать. Ненадолго, но способны.