Лидия Дударева. Битва Овол Дарга

Глава 1

Тал хээр и Тэнгэр – это все что имеет для нас смысл. Вечная степь и вечное небо над ней. Тэнгэр – великое небо, синий купол над степью, которой нет края. Только степь, только небо и только посвист наших стрел. И горе тому, кто осквернит эти великие святыни народа хун-ну. Таким нет места под великой Гэр, таким нельзя отбрасывать тень на ковыльный покров Тал Хээр. Тень осквернителя нарушит покой великой матери земли и тогда ковыль рассыплется в прах, иссохнув под безжалостным солнцем.

И тогда скот начнет погибать от бескормицы, а отец Тэнгэр навсегда уведет свои стада за круг земли и благодатных дождей в нашей степи больше не будет. Для хун-ну Тал хээр - главная святыня. Они призваны ее оберегать. Мы стережем покой матери-земли. Мы - ее самые верные сыновья. Но не все чтут святыни. Есть земли, захваченные нечестивцами, осквернителями, чудовищами. Сама великая Тал Хээр отгородила нашу степь от этих нелюдей. Высокие пики, покрытые вечными снегами, горные отроги, предгорья, защищали святость Тал Хээр от ее осквернителей.

Но для нас, хун-ну, горы не преграда. Наши выносливые кони могут взбираться по склонам с ловкостью диких коз. И напрасно нечестивцы надеются оборонить от конницы хун-ну свои дома. Демоны, проклятые Тал Хээр, не могут остановить хун-ну, хотя прибегают к подлости и хитрости. Из камнеметов они швыряют в нас наполненные едким черным горючим маслом глиняные сосуды, но они почти без урона для нас разбиваются о землю. Распространявшийся по ней огонь только сильнее злит всадников. Огонь в степи – вечный враг. Конники хун-ну, рассыпав строй, лавой ярости обрушиваются на нечестивцев, и тогда кровь врагов пропитывает землю на локоть в глубину, священной жертвой искупая их святотатство.

Прежде хун-ну каждый год собирали воинство и карали нечестивцев, уничтожая все на своем пути. Но проклятые небом и землей демоны принялись строить небывалую стену с зубчатыми башнями. Теперь по стене мчались колесницы, и лучники нечестивцев прицельно расстреливали наших атакующих всадников. Из башен недоступные нашим стрелам камнеметы демонов забрасывали степь огнем, и она полыхала от края до края. Облитые маслом каменные стены, гладкие как лед, не поддавались никаким крючьям, и закрепить лестницы или веревки на их откосах было невозможно. Да и если бы даже удалось нам взобраться на стену, и принять бой на ней, там нам не победить. Сила хун-ну в коннице, пеший воин - не воин. Да и не человек даже.

За Великой стеной, выстроенной нечестивцами больше нет Тал Хээр. Проклятые демоны разрезали грудь священной матери земли железными плугами. Нечестивцы сеют злаки и собирают урожаи дважды в год. Они не чтут и отца Тэнгэр, оскверняя его синий купол огненным дождем, выстреливая в небо разноцветными трескучими искрами проклятого небом огня. Всякий знает, огню место в круге камней под сводом жилища из войлока – гэр. И лучи великого небесного светила не должны касаться его. Ни один хун-ну никогда не вынесет домашний огонь днем из юрты. Только когда великий небесный свет Нар уплывает за край земли, огонь домашний можно вынести наружу. Но не по прихоти или пустякам. Чтобы отпугнуть от стада волков, чтобы осветить путь новорожденному первенцу, чтобы проводить душу умершего в ночи отца.

В эту ночь огонь из юрты вынес каждый воин. Тэнгэр призвал отца племени хун-ну. Великий овол дарга ушел тропою Суун Зам, брызгами молока рассекающей ночное небо. Тысячи огней осветили путь его душе, и путь сотне всадников, увозящих войлок с телом вождя к месту его последней летовки. Женщины молча провожали взглядами мужей, сыновей и братьев, избранных овол дарга для последней битвы. Никто из жен, матерей или сестер не плескал вслед уезжавшим молоко. Так поступают только тогда, когда возвратный путь приведет всадника к родной гэр. Но никому из воинов, отправлявшихся погребать тело вождя, не суждено вернуться. Их путь тоже последний. Последний… для моего брата…

***

В долине Семи рек наступало время жатвы. Томири еще до рассвета пробралась в житницу и затаилась между каменными ларями, куда ссыпали зерно. Прохладные отполированные временем крышки ларей были украшены резьбой. Томири наизусть знала, что означает каждый символ. Вот солнцеворот – восемью лучами, замкнутыми в круг, отражающими годовой путь солнца. Мама говорит Томир, что скоро наступит ее седьмой солнцеворот, ведь она родилась как раз в день, избранный солнцем для начала своего возвратного пути. Томир легонько коснулась заветного символа. Прохладный камень отозвался как живой на ее прикосновение, засверкали фиолетовые искорки и знак оконтурился инеем. Томир уже была достаточно взрослой, чтобы скрывать от соседей и родных свои маленькие тайны. По счастью, ей это удавалось с тех самых пор, как два года назад отец объяснил дочке, что ее умение говорить с камнями от людей лучше утаивать.

Они тогда укрепляли террасу на винограднике. Камни расшатались, и плодородная земля после дождей сочилась сквозь них, как песок сквозь пальцы. Это было недопустимо. Террасы, укрепленные валунами, гигантскими ступенями покрывали южные склоны гор, замыкавших долину Семи рек в подкову, открытую только ветру из степей. Если размоет хоть одну из каменных стен, все виноградники, да и поселки в долине окажутся под угрозой. Оползень сметет все на своем пути, запрудит реки и превратит долину Благодати в одну огромную могилу. Отец с братьями отправились исправлять разрушения, нанесенные весенними ливнями, едва только сошел снег. И конечно же, маленькая Томири увязалась за ними. Мама одела свою любимицу потеплее, а отец, посмеиваясь, усадил кулемушку, до бровей закутанную в меха, в седло перед собой. Дорога к виноградникам вела через каменные мосты над реками. Их ровно семь, уже тогда Томири считала до пяти и знала, что после того, как они проедут пятый мост, нужно будет загнуть еще два пальчика, чтобы получить нужное число, название которого она пока еще не могла выговорить. Столько же у нее братьев. Пять, и еще двое, а она в семье единственная дочка. И им с мамой совсем нелегко в доме, полном суровых мужских вещей, нечищеных сапог, и громкого раскатистого хохота. Томир частенько, оберегая сон усталой матери, выбегала на мужскую половину и звонким голоском прикрикивала на расшумевшихся братьев.

- Цыц! Мама спит!

Ее грозный вид и суровый крохотный кулачок, грозивший мальчишкам, разумеется, только подливал масла в огонь. Братья начинали хохотать пуще прежнего, и только отец, вежливо приложив руку к сердцу, отвечал ей:

- Да, моя госпожа, только не гневайся на нас.

А потом выгонял сыновей на улицу, где их резвым забавам всегда было вволю и места, и времени.

Той весной, на виноградниках, отец и узнал тайну Томир. И теперь она иногда думала, что отец не совсем шутил, когда просил ее не гневаться. Уже тогда пятилетняя Томир могла бы утихомирить братьев так, что смех навсегда бы покинул их дом. Но она никогда не воспользуется своей тайной силой, ведь как бы ни досадовала она временами на неугомонных братьев, любовь к ним всегда переполняла девочку. Любовь сильная и светлая, как полновесное золотое зерно в житнице.

***

Место погребения выбирают у реки. Отводят воду, прорыв глубокий ров в форме напряженного лука. И строят плотину. Когда воды реки устремятся в новое русло, ждут пока солнце и ветер сделают свое дело и подсушат прежний путь реки, а потом копают глубокую круглую яму с отвесными стенами. На дно ямы укладывают бревна из стволов дерева шинэс, стелют войлок и раскладывают все, в чем нуждается воин хун-ну в своей жизни. Тугой лук, колчаны, полные стрел, седла и стремена, сабли и боевые топоры. Рядом ставят кувшины полные айрана, блюда с жаренной бараниной и кониной. Потом самый прославленный воин острым клевцом прокалывает жилу на шее боевого коня, и его кровью увлажняет вырытую рыхлую землю. Коня укладывают в яму перед настилом, и только после того на настил уложат и самого всадника. Потом над ним возведут купол погребальной юрты, перекроют яму бревнами и землей, обильно пропитанной кровью коня. Дно реки над погребением укрепят галечником, глиной и песком, и когда даже самый острый глаз не в состоянии будет разглядеть следы могилы, плотину сломают, отпуская реку в прежнее русло. Обводной ров осушают, закапывают и закрывают дерном.

Никто и никогда не потревожит сон вождя. Ни один нечестивец не надругается над его телом, не обратит колдовством силу овол дарга против его детей, хун-ну. Но знание о месте погребения теперь отягощает души верных воинов. И поэтому они отправятся в пустыню – цол, не взяв с собой ни воды, ни пищи. И в центре каменного круга воины устроят тризну по вождю, сражаясь друг с другом насмерть. Очень редко случалось, что последний из выживших, победитель, не получал смертельных ран. Но случалось. Тогда ему следовало поступить как должно еще до прихода женщин племени. Воин хун-ну не вправе своей рукой пресечь собственную жизнь, но прежде чем в круг камней, в цол, придут женщины, он должен будет лишить себя зрения и языка. Женщины не погребают павших в битве, только выкладывают вокруг каждого тела ограду из камней. Птицы и звери позаботятся о воинах, а племя будет впредь заботиться о победившем всех в последней битве вождя. Слепой и безъязыкий, он остается всадником и воином. Он выполнил свой долг.

***

Той весной, когда Томири отправилась с отцом и братьями на виноградники, в их село прибыли две гостьи. Мать Томири, Анаят, приняла их на женской половине, хотя предпочла бы не видеться с ними никогда. Младшая из женщин в знак принятого обета молчания повязала платок так, что нижняя часть лица была сокрыта. Но ее глаза, огромные, синевато-серые, казалось, говорили без слов. Старшая женщина тоже почти все время молчала, разглядывая языки пламени в очаге. Хозяйка дома предлагала гостьям то сыр, то копченое мясо косули, пододвигала блюдо с ранней зеленью, хлеб, молоко. Гостьи почти не касались пищи, отпили по глотку молока и отломили по кусочку свежеиспеченного душистого хлеба. Потом старшая произнесла:

- Добрая женщина, мы ищем в ваших краях девочку, которой боги послали особый дар. Духи предков указали ваш дом.

- Наш дом? – рассмеялась Анаят, - этого просто не может быть. У меня семеро сыновей, а дочке исполнилось только пять лет. И никаким даром она не обладает. У нас в роду не было волшебниц.

- Возможно, ее дар еще спит, но все приметы указали нам ваш дом. Внемлите нашим словам, если ваша дочь не получит должного воспитания, может случиться большая беда. Дар нельзя спрятать. Дар дается для всех.

Мать Томири тоже, скорее всего, обладала каким-то даром. Во всяком случае, ей удалось убедить непрошенных гостий, что ее дочь самая обычная малышка. Старшая из женщин нехотя кивнула, и поднявшись, поклонилась очагу. Хозяйка дома не успела перевести дух, глядя вслед уходящей гостье, как синеглазая молчунья тихонько сжала ей руку и выразительно прикрыла веками свои ясновидящие очи. Сердце заледенело в груди Анаят, она поняла, что все сказанное странницей - правда. Но Томири еще так мала, и может быть, если и есть у ее доченьки какой-то там дар, то времени, чтобы изменить ее судьбу, еще довольно. Может быть, она сходит вечером к деревенской ведунье, и та ей что-нибудь присоветует…

- Никому не говори о нашей встрече, - оглянувшись от порога, внезапно сказала гостья.

И Анаят поняла – да, действительно, никому и ничего она не расскажет. Просто не сможет.

***

Да, мой брат, Шонхор, не получил смертельных ран в последней битве овол дарга. Он вообще ни одной раны в той битве не получил. Женщины привели его к нашей юрте, гэр, и Одос сказала мне:

- Шонхор великий воин. Любая девушка пойдет за него. Род героя не может пресечься.

Я же смотрел на окровавленную повязку на глазах моего брата, за небывалую зоркость получившего свое имя, и молчал. Молчал, будто это я лишил себя языка.

Через две луны, Сар, от стены, возведенной нечестивцами, в нашу степь нахлынули несметные стаи алагдаага, земляных зайцев. Крохотные ушастые зверки скакали на своих длинных задних ногах, и казалось, что в степи половодье и серые воды под ветром колышутся волнами. Наши псы объедались до рвоты, дети били этих зверьков обычными палками, свежевали их и сотнями развешивали шкурки на веревках, растянутых между юрт. А безмозглые зверьки все накатывали волнами, одна за другой. Будто ослепшие, безъязыкие, бесстрашные воины.

Потом пришла беда. Дожди из Тал Хээр ушли, туда, куда небесный отец каждый вечер отправляет свет Нар. Земля потеряла свой покров. Травы высохли, солнце испепелило их, а затем испепелило и саму землю. Она покрылась сухой растрескавшейся коркой, и кони напрасно пытались разбить ее копытами в поисках хоть клочка травы. Начался мор. Сначала среди животных, затем стали болеть и люди. Первыми заболевали дети, возившиеся со шкурками алагдаага. Старики припомнили былое и изрекли страшное слово – тахал. Булчирхайн тахал – страшная болезнь, мор, который выкашивает целые племена и народы. Тахал. Смерть наступала очень быстро, тела покрывали черные язвы, и зараза сочилась из них. Оставлять тела умерших в кругах камней на поверхности было больше нельзя. Народу хун-ну пришлось отступать от обычаев предков. Умерших стали сжигать. Сначала ночью, чтобы не прогневить Нар, небесный огонь, потом ночных часов стало не хватать…

***

Анаят ничего не сказала вернувшемуся с виноградников мужу. Ни о визите странниц, ни о якобы имеющемся у Томири даре. Каком-то даре, который нельзя утаивать, и который принадлежит всем. Кому еще всем?! Томири – звонкоголосая малышка, любимица семьи, юркая и ловкая, стремительная как стрела в полете. Томир – ее имя и значит стрела. Муж назвал долгожданную дочку в честь своей матери. Старшая Томир недавно овдовела и, оставив дом на младшего из своих сыновей, ушла в паломничество. Она теперь тоже странствует, как те две женщины, в недобрый час постучавшиеся в их дом. Может быть, бабушка Томири смогла бы рассказать Анаят что-нибудь об этом самом даре. И есть ли он у ее внучки. Может быть, она помогла бы скрыть его навсегда? Анаят, накормив сыновей и мужа праздничным ужином, и отправив детей спать, подсела к мужу, задумчиво рассматривающего огонь в очаге.

- Нет вестей от твоей матери, хзар (дорогой)?

- Она далеко, - сдавленно ответил жене хозяин дома и жестом оплакивания умерших провел руками по лицу.

Анаят ахнула и прикрыла рот рукой, сдерживая крик.

- Как ты узнал?!

- Духи предков сказали, - мрачно ответил муж, и отправился на свою половину.

В доме Томири наступило время траура. Соседи приносили им поминальники – специально испеченные пироги. Всегда по два. Три пирога пеклись по праздникам и в честь больших семейных торжеств. Четное же число было признаком траура и горя. Отец Томири, Алаг, откуда-то узнал, что мать его скончалась в паломничестве. Откуда именно, соседи не допытывались. В семье потомков Дзагура слов на ветер не бросали.

- Как же он узнал, - мучилась Анаят,- как узнал, что старшая Томир умерла? - Кто мог принести ее мужу недобрую весть? В откровения духов предков Анаят в глубине души не верила. Утром муж с сыновьями отправлялся в горы веселый и счастливый. Вечером вернулся мрачным, как темный дух, и дал понять, что свекровь умерла. Анаят старалась прогнать одну навязчивую мысль, одну догадку. Может быть, у матери мужа все-таки был тайный дар, а теперь, когда она умерла, он внезапно и проявился у ее внучки, и не потому ли муж точно теперь знал, что матери больше нет в живых? Могло ли быть такое, что малышка Томири, сама того не ведая, принесла отцу черную весть? Анаят накрыла голову платком, и отправилась к ведунье.

- Неужели муж отпустил тебя ко мне? – спросила ведунья.

- Нет, он не знает…

- Неужели ты осмелилась на обман мужа, Анаят?

- Нет, мои дела его не потревожат.

- Разумеется, не потревожат, раз он о них не узнает, - горько усмехнулась ведунья. - Но что тебе мои слова и гаданье, когда у твоего порога недавно были сразу две Великие?

- Никому не говори о них, - взмолилась Анаят.

- Что ты хочешь узнать у меня?

- Как ты получила свой… свой дар?

- Ах, вот оно что… Ясно теперь как твой муж узнал о смерти матери…

- Никому не говори! – вновь взмолилась Анаят.

- Не скажу, - кивнула ведунья,- Никому не скажу, Анаят. Но и тебе я не смогу сказать ничего, о чем ты сама уже не знаешь. Ничего нового, Анаят. И тебе самой решать, как поступить с дочкой. Но лучше бы ты послушала Великую.

***

Хун-ну не украшают свое оружие и доспех, не знают умения нечестивцев вырисовывать на посуде знаки и символы, не режут по камню или кости. Их женщины никогда не надевают украшений и не сплетают на ткани цветные нити. Просто прядут шерсть овец, и подвешивая к перекладине прочные нити, утяжеляют их грузилами, слепленными из глины, а затем переплетают нити в ткань поперечной более тонкой пряжей. Ткань из шерсти овец прочная, хоть и грубая, и долго почти не промокает под дождем, отталкивая, не впитывая влагу. Еще женщины шьют обувь из выделанных шкур диких животных. И тоже не украшают ее никак. Не знаю, может быть, украшения и не возбраняются заветами хун-ну, я, во всяком случае, такого ни от кого не слышал. И может быть, поэтому мне не мешают вырезать на рукоятках ножей изображение оленей, вепрей или степных птиц. А может быть, мне позволяют это делать потому, что я блаженный, Галзуу. Может быть, потому, что в полнолуние мое тело начинают сводить судороги, а из горла рвется дикий, неистовый крик. Мой брат держит меня тогда, прижимая к войлоку, чтобы я не разбил себе голову о камни очага, и не сжег лицо. Может быть, мне многое позволено потому, что я не воин, и даже не человек, но зато воин мой брат…

Мой брат, защитивший меня от участи всех увечных. Хун-ну просто убивают слабых и больных младенцев. Но я родился крепким, и мой порок старейшины разглядели не сразу. Когда первые судороги скрутили мое тело, брат взял клевец, и вместо того, чтобы пробить им мой череп, пригрозил старейшинам. Такой поступок трехлетки насмешил старейшин, и они оставили нас с братом в покое. Предоставив нашей судьбе.

- Дух великого воина сошел на этого малыша! – повторяла бабка слова овол дарга, - поэтому ты жив до сих пор, моли небо о долгой и здоровой жизни для твоего брата или о своей скорой смерти.

Когда моего брата овол дарга выбрал в круг своих воинов, бабка присоветовала мне удлинить свои молитвы и призывать долгую и безбедную жизнь еще и нашему вождю. Потому как его смерть означала и гибель моего брата. Но брат вернулся с последней битвы овол дарги. Редкий случай, исключительно редкий. Может быть, мои мольбы услышало небо? Может быть. А может быть, мой брат помнил в той битве обо мне, своем близнеце? И о том, что без его защиты меня убьет любой, у кого невольно зачешется рука? Или прикончит первое же полнолуние? Кто знает? Мой брат теперь не сможет мне ничего рассказать. Безъязыкий, с пустыми глазницами, он сидит у очага и привыкает к своему новому миру.

Теперь моя очередь защищать его и заботиться о нем. Что я смогу сделать для моего брата? Может быть, вырезать на оленьей лопатке его последнюю битву? Он не увидит изображения, но ощутит резьбу кончиками пальцев, ставшими небывало чувствительными? А если не ощутит, я расскажу ему о том, что изображу на оленьей лопатке. Только нужно сначала хорошо ее отполировать.

***

Анаят не вняла совету деревенской ведуньи, и не послала младшего из сыновей гонцом к обители Великих за перевалом. И ни слова она не сказала мужу о своих догадках и о посещении их дома Великими. Год траура прошел, и семья Томири зажила прежней жизнью. Круг за кругом обычных трудов и дней земледельцев. Время жатвы и время посева озимых, время сенокоса и время выпаса отар на горных лугах, время сбора винограда и время отела, время охоты в горах и время лова форели. Закрома и житницы всегда были переполнены, излишки щедро отправляли за перевал к обители Великих. Никто в Долине Семи рек не знал нужды и горя. И долго, очень долго Томири удавалось скрывать, как она может разговаривать с камнями.

Но однажды ее зоркий глазок заметил издали выкрошенную кладку в верхнем венце родовой башни. Томири, легкая, как ласточка, мигом взлетела по ступенькам приставной лестницы и принялась за дело. Под пальчиками девчушки расшатавшиеся камни замерцали лиловыми искорками, и, размягчившись, как овечий сыр, плотно сплавились друг с другом. Затем Томири убрала от камней руки, и довольная результатом, счастливо засмеялась. Камни вновь затвердели и стали прежними, обычными серыми камнями, сотни лет назад выломанными из скал строителями башен. Внезапно со двора до резвушки донесся сдавленный вскрик матери. Томири оглянулась, и увидела, как мать, гладя вверх, на нее, опрокинула подойник с утренним парным молоком.

- Мама? – испугалась Томири.

- Слезай, доченька, упадешь, убьешься, - пряча взгляд, ответила мать. А потом, не обращая внимания на разлившееся, теплое молоко, сгорбившись, ушла в дом.

Тот день Томири запомнила очень хорошо. Братья за завтраком остались без парного молока, и подшучивали над расстроенной матерью до тех пор, пока отец не цыкнул на них, и не прогнал подрезать виноградники.

Томири помогала матери убирать со стола, когда отец остановил ее и жестом приказал присесть. Девочка удивленно опустилась на шкуры, разостланные вокруг низенького обеденного столика. По обычаю, женщины и мужчины в семье ели отдельно, и в мужском семейном застолье женщины только подавали к столу еду, а потом, накормив мужчин, трапезничали сами, на своей половине. В присутствии мужчин, даже младших сыновей или братьев, как правило, женщины и девушки не усаживались у главного очага. И тем более не вели бесед, рассматривая языки пламени со старшим мужчиной в семье. Но отец Томири часто нарушал такой обычай, и вел с женой долгие беседы, особенно длинными зимними вечерами. Он рассказывал Анаят об охоте, о следах снежного барса, о схватке своего овчара-волкодава с матерым волком. Иногда они даже играли в нарт-таш, передвигая белые и черные камешки на доске из отполированного темного каштана. Но мать – это мать, она старшая в семье, а Томири рассиживаться у главного очага никто прежде не предлагал.

- Маленькая госпожа, - тихо сказал тогда отец, - Ты же помнишь, что я говорил тебе прошлой весной на виноградниках?

- Помню, дада.

- Хорошо помнишь?

- Но камни расшатались, и раствор, который их скреплял, выветрился. Камни могли обрушиться и кого-нибудь зашибить, дада.

- Значит, надо было сказать об этом мне, если ты заметила непорядок, маленькая госпожа. Я бы сам починил башню. Я умею складывать камни и скреплять их раствором.

- Я знаю, дада…

- Я не умею скреплять камни так, как это делаешь ты, маленькая госпожа. Но нам и не надо в нашем хозяйстве такое уметь. Никому пока не надо.

- Скажи, дада, а там, у перевала, кто скреплял верхние каменные террасы таким же способом, что и мой? Я видела, там камни сложены без раствора.

- Это было сделано очень давно, маленькая госпожа. И люди говорят, что так умели делать только великие нарты. Они в древности подарили эту долину нашим предкам. И мы должны чтить их память и быть признательными за их дар. Людям теперь довольно и тех умений, которые у них есть. Не надо гневить судьбу, пытаясь обрести забытую магию.

- А можно мне, дада, конечно, когда никто не видит, немножко играть с камнями? Хотя бы немножечко? Я могу делать их мягкими как козий сыр или глина, и рисовать на них знаки. Потом, когда камни вновь твердеют, знаки остаются на них и не стираются, как на глине или песке. Я не люблю, когда знаки исчезают.

- Какие знаки ты рисуешь на камнях, маленькая госпожа?

- Солнце и ветер, воду и цветы земли, оленей и барсов, туров и…

- Дочка, это все не должны видеть ни соседи, ни мать, ни братья. Если найдешь для своих игр такое место и время, тогда можно.

***

Я вырезал на лопатке оленя последнюю битву моего брата. Воины сошлись там в круге камней в смертельных поединках, и все, кроме одного, невредимого, были запечатлены в последний миг своей жизни. У меня было не очень много места для рисунка, и потому я изобразил только пять пар всадников. Я очень старался не упустить ни одной детали, как были пострижены гривы боевых коней и подвязаны их хвосты, какое оружие сжимали в руках всадники, их лица, позы и доспех, скальпы врагов, притороченные к седлам. Каждый всадник на рисунке был еще жив, и за миг до своей смерти наносил смертельный удар противнику. Они все, кроме одного, были уже мертвы, хотя еще были живы.

Шонхор долго водил кончиками пальцев по врезанным в полированную кость линиям моего рисунка, и впервые после своей последней битвы улыбался. Потом несколько лун я только и делал, что состязался с нашими псами в умении очищать от мяса лопатки животных. Воины могли бы решить, что я утратил остатки разума, если бы когда-нибудь давали себе труд замечать меня вообще. А я впервые в жизни перестал замечать их, воинов племени.

Я резал по кости и дереву, когда кончалась подходящая кость. Я заполнял полированные плашки сценами битв и охоты, сценами гона у быстроногих антилоп, изображениями барсов и пантер, нападающих на оленей, сценами поединков, изображениями сокола в полете, готового уже ухватить растопыренными когтями добычу – зайца, ягненка, даже черепаху… Я никогда не изображал только одно животное. Проклятого убийцу – алагдаага…

Когда ночных часов для того, чтобы сжигать умерших от тахал, стало не хватать, старики и новый вождь решились на небывалое, и повели остатки нашего племени не привычным кругом наших извечных кочевий. Мы пошли не на закат, куда небесный отец увел дождевые тучи, мы пошли на свет ночной звезды, которая никогда не сходит со своего круга. Там кончалась великая степь Тал Хээр, там высокие деревья, с красными смолистыми стволами и синей кроной не из листьев, а из иголок, возвышались над совсем другой, не нашей землей.

Нас спасли невиданные плоды с этих деревьев, под каждой чешуйкой содержавшие крохотный орешек. Их клевали птицы, и шелушили, грызли крохотные пушистые зверьки, скакавшие по ветвям. Мы уподобились птицам и этим зверькам. Ядрышки орехов, наверное, обладали каким-то целительным свойством, наши женщины перестали рожать мертвых младенцев и скоро почти в каждой юрте-гыр опять запищали дети. Только не в нашей. Лучшая девушка племени, которая должна была продлить род моего брата, умерла от тахал. И племя оставило ее с остальными в старом кочевье. Наверное, брат сильно тосковал о ней, и потому больше никого не брал в свою юрту. Девушки одна за другой уходили от нашей гыр, недовольно покачивая головами. Это было плохо, но я надеялся, что мой брат все же забудет первую свою любовь и примет другую красавицу. Тогда я еще на это надеялся, и в ожидании новой судьбы резал на дереве и кости все, что мог изобразить. Эти изображения были единственной радостью моего брата. Что же еще мне оставалось делать?

После очередного полнолуния, когда ко мне понемногу начала возвращаться жизнь, мой брат разбудил меня внезапным криком. Я подвинулся к нему, чтобы увидеть, в чем дело, и понял - брат кричал во сне. Я непроизвольно положил ладонь ему на лоб, чтобы успокоить, не разбудив, и тут же отдернул руку. Лоб моего брата пылал, как камень у очага. Неужели снова тахал! И зверьки, показавшие нам как лущить орехи, ничуть не лучше проклятых земляных зайцев, убийц нашего племени? Но мой брат поймал меня за руку, и вновь приложил мою ладонь ко лбу, а я понял, что он проснулся.

Сначала я увидел это как резные изображения на кости, то, что видел мой брат. Я понял - брат забыл, что мир цветной и не плоский. Но тут он, как видно, сам вспомнил это, и сцены из чужих жизней замелькали и у меня перед глазами. Я закрыл глаза, чтобы лучше понять, что я вижу, что видит мой брат близнец. И я увидел. Проклятые нечестивцы на закат от Великой стены вспарывали землю железными грубыми плугами. Тупые буйволы волокли эти плуги, и раны земли тянулись от одного края мира до другого. Нечестивцы распахивали землю, будто им было не довольно того, что земля родит сама. Им было недовольно! Они выращивали для своих извращенных, изнеженных, слабых тел не только злаки, но еще и немыслимые плоды, огромные, как голова буйвола. Внутри эти зеленые плоды содержали красную сердцевину. Дети нечестивцев раскалывали их, и поглощали красную мякоть, обливаясь липким соком. А их отцы и матери ликовали.

От пашен нечестивцев, срывавших со степи ее вечный покров, бежали стаями алагдаага, несущие смерть… Тогда закричал уже и я, но мой брат зажал мне рот ладонью.

Утром я пошел к старейшинам, и впервые в своей жизни говорил с ними. Это могло кончиться плохо для меня, если бы не наша бабка, Одос, которая сказала, что великий небесный отец говорит с племенем языком жалкого юродивого. Старейшины племени согласились с ней, и вождь созвал воинов. Я вновь рассказал всем, что видел, а что нужно было теперь делать, они и без меня знали. В тот же день мы снялись с места и всем народом пошли на закат.

Тал хээр и Тэнгэр – это все, что имеет для нас смысл. Вечная степь и вечное небо над ней. Тэнгэр – великая юрта, великое небо – синий купол над степью, которой нет края. Только степь, только небо, и только посвист наших стрел. И горе тому, кто осквернит эти великие святыни народа хун-ну. Таким нет места под великой Гэр, таким нельзя отбрасывать тень на ковыльный покров Тал Хээр. Тень осквернителя нарушит покой великой матери земли, и тогда ковыль рассыплется в прах, иссохнув под безжалостным солнцем…

***

В долине Семи рек наступало время жатвы. Томири еще до рассвета пробралась в житницу, и затаилась между каменными ларями, куда ссыпали зерно. Прохладные, отполированные временем крышки ларей были украшены резьбой. Томири наизусть знала, что означает каждый символ. Вот солнцеворот – восемью лучами, замкнутыми в круг, отражающими годовой путь солнца. А вот стрела – знак ее имени. Кто-то из рода ее отца давным-давно вырезал эти знаки на крышках и стенках мраморных ларей. Знаки-обереги. И Томири прекрасно известно, как именно давний предок это сделал. Может быть, это был один из нартов? Древних героев? Может быть, именно поэтому у нее и есть этот дар, который нужно скрывать от всех. Скоро рассвет. Нужно успеть вернуться в свою спальню, и тогда ей никто не станет задавать вопросы о том, где она была, и чем занималась.

Томири выскользнула из житницы тихо, как мышка, и увидела в степи на востоке тысячи огней. Наверное, это степняки-соседи прибыли ночью на место своей летовки. Значит, скоро на площади в центре поселка начнется торг.

- Томири! – страшный крик матери заставил девочку вздрогнуть, - Томири, где ты?!

- Я здесь, мама!

Из предрассветного тумана внезапно вынырнул отец, подхватил ее, и, крепко обняв, прошептал:

- Береги маму, доченька.

Потом Томир с испугом и недоумением смотрела, как ее братья и отец седлают коней, на дворах у соседей происходило то же самое. Женщины всхлипывали, стараясь подавить рыдания, застоявшиеся в праздности кони рвали узду, мужчины опоясывались саблями и сыпали в колчаны боевые стрелы. Мужчины племени Томири уходили на битву. Но с кем?

***

Если бы не дар моего брата, мы могли бы все погибнуть тогда. Нечестивцы умели сражаться, и были вооружены такими мечами, которые рассекали наши сабли, как будто они были деревянными. Их кони были горячее наших, и гораздо выше в холке. Но они были бессильны против наших стрел, и нашей военной хитрости, которую воины применили, последовав моему совету. То есть той уловке, которую показал мне мой брат. Мы встретили в степи других коневодов. Говорили они не на нашем языке, и мирно соседствовали с осквернителями земли. Обменивались с ними товарами, ели их пищу. Мы уничтожили племя этих ничтожных псов, дав сбежать только нескольким самым быстроногим трусам. Мой брат рассчитывал, что сбежавшие предупредят о нашем приходе своих соседей, и те спустятся со своих гор, чтобы еще до рассвета напасть на нашу стоянку. Мы разожгли в степи костры перед их проклятыми селениями, на склонах их проклятых гор. И подлые нечестивцы, поддавшись на нашу хитрость, обрушились конным строем на нас перед самым рассветом. Но только костры пылали возле пустых юрт. А когда нечестивцы закружились в бессмысленной погоне за тенями на нашей стоянке, мы ударили им в спины из засады, мы утыкали их стрелами из своих дальнобойных, сильных луков. У горцев никуда не годные луки, и стрелы просто на смех, легкие, с очень коротким перестрелом. Мы натравили на них своих псов, и рычащая свора очень скоро добралась до гордых скакунов надменных нечестивцев, перекусывая несокрушимыми челюстями сухожилия, вспарывая им нутро. Остатки горцев попытались прорваться обратно к своим поселкам, но у излучины реки, на взгорье, их встретили наши самые лучшие бойцы. Кровь закипела в наших жилах, кровь закипела в реке вместо воды. Горцы встретили свой кровавый рассвет, и их кровью упивалась Тал Хээр, благосклонно приняв искупительную жертву. Перебив мужчин, мы лавой обрушились на беззащитные поселки.

***

Младший сын Анаят успел сказать:

-Мама, спрячь Томири, или наш род пресечется…

Анаят кинулась было к сыну, которого израненный конь принес на родной двор, а потом осознала, что именно он ей сказал, и увидела, какую рану зажимал рукой юноша. Схватив дочку, женщина бросилась к житнице, в бессмысленной попытке скрыться от тех нелюдей, что вместе с рассветом вливались удушливой лавиной в улочки ее родного села.

Женщина откинула крышку пустого ларя и, усадив в него испуганную дочку, прошептала:

- Не вылезай оттуда, Томири, ни за что не вылезай!

Захлопнув ларь, Анаят выбежала во двор, без оружия, просто раскинув руки на пути всадника, влетевшего в их двор. Этот дикий нелюдь взмахнул кривым мечом, и небо окрасилось для Анаят алым цветом.

***

К полудню все было кончено. Всех нечестивцев в селениях мы отыскали и убили. Мы убивали и стариков, не способных даже поднять руку, чтобы заслониться от удара, и еще более беспомощных младенцев в люльках. Они и не заслуживали иного. Тал Хээр принимала нашу жертву, жадно впитывая их кровь, а отец Тэнгэр послал благодатный дождь, омывший наших разгоряченных битвой воинов. Я ликовал. Теперь у меня будет много сцен для резьбы. И хотя теперь мой брат видит лучше любого воина из нашего племени, видит мир как птицы с высоты и с их зоркостью, я все равно буду вырезать для него изображения на кости. Или уже только для себя самого.

Перед тем, как покинуть земли мертвого народа, истребленного нами народа, мы с братом отправились осмотреть одно из сел. Может быть, какой-нибудь из них все же выжил, затаившись так умело, что даже наши псы его не нашли. И в том дворе, где я убил женщину, преследуя ее раненного сына, который умер сам, меня не дождавшись, я остановил коня. Что-то было явно не так. Мне казалось, что я слышу биение сердца. Мой брат был со мною рядом, как был он и в ночном бою на равнине. Мы скрепили цепью луки наших седел, чтобы наши воины не догадались, что глаза моему брату теперь не нужны. Воины и мудрые старейшины, и даже вождь – овог дарга, считали, что это я поводырь брату моему. Но было все наоборот. Брат указал мне на строение в углу двора, и я понял. Сердцебиение слышал он, а не я. Я засмеялся, спрыгнул с коня и, перешагнув через труп темноволосой женщины, убитой мною, вошел в это святотатственное хранилище. Да, хранилище для тех плодов и злаков, которые проклятые нечестивцы исторгли у матери земли против ее воли, насильно. Вдоль стен стояли каменные сундуки, полные зерна. Но только один из них был закрыт. Я шагнул к нему и крикнул брату:

- Покажи мне!

И я увидел - на дне, под крышкой, затаился ребенок лет семи. Девочка, свернувшись в клубочек, казалось, не дышала, но мой брат слышал биение ее сердца, и поэтому я знал - она жива. Убей. Приказал мне брат. Убей. Приказало мне небо. Убей. Вторила им земля. Я не смог открыть крышку этого каменного сундука. Какой-то секрет таился здесь. Ни малейшего зазора между крышкой и сундуком не было. Гладкие плиты, вытесанные из какого-то белого камня, словно литые, полностью смыкались со всех сторон. Я попытался разбить этот каменный сундук, но мой лучший клевец не оставил на его крышке даже царапины, а потом и вовсе разбился как кусок льда.

- Наверное, она тоже юродивая, - сказал я брату, - раз выбрала себе такую смерть.

На крышке было вырезано много знаков, я не мог бы понять их смысла, и не понимал, каким резцом они были нанесены. Но один знак я угадал. Это была стрела.

- Юродивая погребла себя заживо, Шонхор! А напрасно, моя стрела не принесла бы ей столько мучений.

И мы отправились дальше, на закат. Наш народ был призван принести очищение Тал Хээр, и мы это знали теперь наверняка.

***

Когда Томир поняла, что враги покинули ее землю, солнце уже садилось за горизонт. Она с легкостью открыла ларь, размягчив шов между крышкой и коробом, и выскользнула из хранилища. Тела матери и брата она увидела сразу. Потом увидела и все остальное, изрубленные трупы соседей, кровавые разводы в реке, тела всадников в степи. С убивающей ясностью Томир осознала, что она одна осталась в живых. Только она. Одна она, благодаря своему дару, который так трудно было скрыть. Который не нужно было скрывать! Который нужно было отдать людям, потому, что он принадлежит всем! Теперь же ее дар никому не мог принести спасения. Некого было спасать.

Девочке пришлось погребать тела матери и брата. Она развела движением рук каменистую землю у подножия родовой башни, и с трудом уложив мать и брата в образовавшуюся яму, вновь соединила над ними послушные камни, глину и песок. Для своих соседей она тоже сделала, что смогла. Но их тела она погребла там, где их оставили убийцы. Слишком мало было сил у семилетней девчушки, чтобы погрести людей как следовало.

- Простите меня, - шептала Томир,- простите…

Но сил похоронить всех у нее не хватит, поняла Томир. Значит нужно найти помощь. И девочка ночью отправилась к перевалу. Там, за водоразделом, был исток священной реки, сбегающей с гор водопадом. Там где-то была тайная обитель Великих. Отыскать обитель, наверное, нельзя, если ты обычный человек. Но если нет, если ты такая, как она, то может быть, камни ей подскажут?

И весь путь до обители Томири разговаривала с камнями и скалами. Рассказывала им об улыбке мамы, о забавах братьев, о словах отца. Она вспоминала светлые дни и говорила с камнями о своих мертвых близких так, будто они живы и ждут ее дома. Вот только ей нужно добраться до обители и… И не важно, зачем ей туда нужно… там она вспомнит, зачем. Там она вспомнит.

Камни привели девочку к обители Великих. За водопадом у истоков великой священной реки Томири встретил охотник, и провел ее тайными туннелями в долину, замкнутую в кольце гор. Там, в обители, только одно Томири спросила у синеглазой великой:

- Это была моя вина?

Женщина в ответ только покачала головой. Томири оставили в обители. И каждый день теперь был для нее днем обучения. А каждая ночь – ночью восхождения к ненависти и жажде отмщения.

***

Мы пронесли свою веру по миру, и выполнили свое предназначение. Все бежали перед нами, мы гнали их, как свои стада. Называвшие себя гутами, гоннами, семендерами, кыйчу, торками, оврами бежали от наших воинов, как самые подлые псы. Они сокрушали все стены нечестивых земледельцев, они заливали кровью и разрушали их поля, селения и города, в панике убегая от нас. Нам оставалось только добить уцелевших. Они все познали гнев нашего отца Тэнгэр и матери Тал Хээр. Они все узнали, как неистовы хун-ну в битвах, как безжалостны к осквернителям земли.

В последней нашей битве кровь пропитала поля на локоть. Кони вязли в кровавой жиже, как в болоте. Мы бились против всех племен, которым удалось объединиться, и в этой битве стрела проклятого франка вонзилась в глазницу моего брата. Мне показалось, что это я погиб. Мы отступили. В той единственной битве мы отступили. Враги выжидали, и тоже не нападали на нас. Их сказители славили своих воинов, и звуки песен доносились до нас. Мы теперь захватывали в плен некоторых врагов, и обучали их своему языку. У нас появились толмачи. Так вот, один из этих толмачей перевел мне, о чем пели сказители врагов. Перевел перед своей смертью от моей руки. Я не стал рассказывать об этом воинам.

Потом к нам пришли послы от врагов. Пришли с дарами. Овол дарга принял их. И принял также предложение соединить свой род с родом их вождя. Назначили день свадьбы. Враги откупились от нас дорогой ценой. На свадебном пиру зеленоокая невеста с кожей белой, как молоко, и золотыми косами до земли поклонилась нашему вождю, и отпив из чаши, поднесла ее ему, ставшему мужем. Ее губы алели, как степные маки, и потому никто не заметил, что они окрасились кровью. А когда наш вождь, отравленный этой подлой женщиной, упал в судорогах на свадебный ковер, она еще успела рассмеяться перед собственной смертью.

Мы с боем прорвались сквозь войска нечестивцев, так омерзительно предавших наше доверие. Не всем из нас удалось уйти. Но тем, кто ушел, мне пришлось дать ответ. Я не знал, не предвидел, чем закончиться эта свадьба. Не предсказал. Я не надеялся выжить, и понимал, что моя смерть легкой не будет. Но воины спросили меня только об одном. Выполнили ли мы свой долг перед священной землей и небом, и не нужно ли нам возвращаться в родную степь. И я ответил:

- Да, долг уплачен. Нас будут помнить вечно. Нас, нашу ярость, и наши победы. А когда родные степи вновь вернут нам былую численность, мы придем сюда снова, и покараем этих предателей или их потомков.

***

Годы, проведенные в тайной обители, отточили природный дар Томири до совершенства. Она выросла, превратилась в настоящую красавицу, и Великие готовились отправить свою ученицу в мир. Ей предстояло стать женой, матерью, основательницей рода. Ей предстояло возвратить миру благо, отнятое однажды врагами вместе с жизнями ее близких. Великие надеялись, что ей удастся. Но Томир ждала только одного. Ждала вестей о возвращении степняков. Она знала, они вернутся. Знала. Души братьев, матери, отца, соседей являлись к ней почти каждую ночь, и вот однажды ей сказали:

- Пора.

Томири отправилась в путь, не известив Великих о своих планах. На перевале Томири остановилась, и увидела далеко в степи клубы пыли, серпами взвивавшиеся к солнцу. Она успела, подумала Томири, и улыбка впервые за все прошедшие с того кровавого рассвета годы коснулась ее губ. Она успела.

***

Я привел племя в долину семи рек. Это было место нашей великой битвы, давшей начало череде побед. Заброшенные дома, опустевшие улочки, размытые паводками переправы. Жизнь не вернулась сюда. Но кто-то похоронил павших в той битве. Я вспомнил о жалкой юродивой, о погребенной заживо девчонке в житнице, и засмеялся нелепости своей мысли.

- Кто мог их всех похоронить? – спросил я у нового своего толмача, он называл себя охотником, и хотя был родом из степи, но когда-то в юности соседствовал со здешними горцами, и знал эти места.

Охотник пожал плечами и ответил:

- В соседних ущельях никогда не жили люди. А в Семиречье вы в живых не оставили никого. Может быть, только женщины из обители могли это сделать?

- Какой обители?

- Там, за перевалом, - махнул рукой старик, - но я не горец, и дороги туда не знаю.

- Придется тебе ее отыскать, - засмеялся я в ответ, и щедро одарил его плетью.

- Сначала нужно будет подняться к виноградникам…

- Наши кони привычны к горам, - заверил я жалкого раба.

Не останавливаясь и не разворачивая юрт, мы направились в горы. Раз здесь остались в какой-то проклятой обители нечестивцы, прежде чем отдохнуть, нам следует отдать долг Тал Хээр.

Мы добрались до виноградников в полдень. Усталые кони будто молили нас об отдыхе. Даже выносливости наших коней есть предел. Я отдал распоряжение спешиться. Торопиться было особо некуда. Половину пути мы уже преодолели. Лошадей не расседлывали, но дать им попастись немного было можно. Странные кустарники, которые охотник называл виноградниками, росли по склонам, укреплённым камнями. Кони принялись срывать сочные листья, а затем и лиловые гроздья, полные ягод, которые бесстрашно клевали птицы. Вскоре и воины стали срывать и запихивать в рот сочные ягоды. Я сдавил гроздь в руке, и красный, как кровь, сок брызнул сквозь мои пальцы. Я вновь засмеялся. Мы раздавили этот мир проклятых земледельцев как виноградную гроздь…

Отдаленный гром раскатил эхо, отразившись от скал на перевале, я поднял голову, и взглянул туда. На самой высокой скале стояла девушка, и почему-то я сразу понял, кто она. Та самая юродивая! А потом я понял, как именно она тогда заперла себя в каменном сундуке…

Девушка вскинула руки, и серебристо-лиловое пламя потекло к нам с перевала. Камни, удерживающие почву под виноградниками, плавились и растекались, оползни сразу со всех сторон обрушились на моих воинов, на моих соплеменников, мой народ. И прежде чем кто-то успел что-либо понять, все было кончено. Горы сдвинулись со своих мест, и моим воинам пришлось отступать. Скала, на которой стояла и ликовала эта юродивая, тоже поплыла вниз, прямо на меня. Я даже не успел понять, как и когда я выхватил стрелу и натянул тетиву. Мои воины, погибавшие под градом камней, завалами земли, под оползнями, умирая, последовали моему примеру. Мне казалось, что эту ведьму невозможно убить, но когда скала почти доползла до меня и остановилась, я убедился, что ошибался. Ее кровь нельзя было заметить на темной одежде. Юродивая не сняла траур по своим землякам. Стрелы настигли ее, хотя она все еще стояла и улыбалась. Я оглянулся, пораженный наступившей тишиной, и сразу все понял. Никого из моего племени не осталось в живых. Погребенные под толщей оползней, грудами камней, скалами, они останутся здесь навсегда. Злая юродивая, проклятая ведьма оставила в живых только меня. Она меня тоже узнала.

- Как ты узнала меня? - выкрикнул я ей в лицо, не надеясь, что она меня поймет.

Она рассмеялась и неожиданно ответила на моем языке:

- На тебе то же клеймо последнего в племени.

Потом она прокляла меня, и умерла. Я остался один, как воин хун-ну после поминальной битвы овол дарга, которому заказано своей рукой пресечь собственную жизнь. И я знал, что именно теперь мне предстоит сделать.