Либеральный Апокалипсис

Закладка:

Либеральный Апокалипсис

Уважаемые читатели!

Фонд «Взаимодействие цивилизаций» представляет вашему вниманию третий сборник условной серии социальной фантастики ближнего прицела. На этот раз мы обратились к весьма актуальному сегодня жанру либер-панка, который частично уже проявился в рассказах предыдущего сборника «Беспощадная толерантность». В новом проекте «Либеральный апокалипсис» популярные российские фантасты и перспективные молодые авторы размышляют над вопросом: а что будет, если победу одержит не только доведенная до абсурда толерантность, но и воинствующий либерализм, ревнители которого в борьбе за права и свободы человека готовы пожертвовать абсолютно всем, не исключая самих прав и свобод.

В каждой эпохе есть место для своих антиутопий. Если раньше они рисовали мир абсолютной деспотии и тоталитаризма, то теперь многих людей гораздо больше страшит победа ревнителей неограниченной свободы. Свергнутые на глазах нашего поколения диктаторы на поверку оказались меньшим злом, чем пришедшие им на смену революционеры. Да и порядка, как выяснилось, при них было не в пример больше.

Никто не спорит, что либерализм изначально нес людям благо. «Либера» — означает свободу, которая куда лучше рабства и цепей. Но не стоит забывать, что в общий пласт либеральных идей входят и весьма неоднозначные понятия: свободный рынок и верховенство частной собственности, плюрализм и управленческий общественный договор, примат нации над социумом. Государства различаются между собой не меньше, чем люди, и то, что когда-то сработало в одной отдельно взятой стране, совершенно не обязательно принесет те же плоды в другом месте и в другой эпохе. Самые светлые либеральные идеи нередко приводили мировые державы к хаосу, кровавой резне и мрачному, пещерному тоталитаризму.

На фоне множащихся «оранжевых» и «зеленых» революций у людей возникает естественный вопрос — а ну как они охватят весь мир и покрасят его в новые цвета? По какому пути тогда пойдет история человечества и как далеко она успеет уйти? Что несут миру так называемые «либеральные» ценности? Права и свободы, невиданное развитие технологий, рыночную экономику или все-таки ужасы глобализации, потерю национальной идентичности, бездуховный мир «чистогана», подмену традиционных понятий искусственными построениями, которые лишь кажутся жизнеспособными?

На некоторые из этих вопросов авторы сборника «Либеральный апокалипсис» попробуют дать ответы. Ведь задача фантастики — не только развлекать, со времен Холодной войны наш жанр выступает в роли тревожной сигнализации планеты Земля, предупреждая и предостерегая от необдуманных решений, которые могут стать роковыми для всех и для каждого.

Эльнур Серебряков. Последний контракт

Люди легче верят в чудеса, чем в здравый смысл.

Эта история приключилась с пожилым миллиардером Джоном Годвордом, незадолго до его кончины. Следует отметить, что мистер Годворд был весьма уважаемым человеком, однако была у него маленькая тайна. Точнее говоря, это было небольшое увлечение, о котором ни друзья, ни родственники, ни коллеги не знали. Джона Годворда интересовала всевозможная мистика.

Не то чтобы интерес к подобным вещам явно возбранялся, однако не приветствовался также. Мистика во всех ее проявлениях давно уже канула в Лету, современная молодежь и слова-то такого не знала. И если бы вдруг выяснилось, что известный на весь мир олигарх анонимно скупает все, что связано с этим бессмысленным анахронизмом, это бы подняло большой шум. Шутка ли, тратить колоссальные средства на совершенно бессмысленные и бесполезные предметы и документы. Люди бы решили, что мистер Годворд на старости лет слегка повредился рассудком. Подобная слава явно не способствовала успешному ведению бизнеса. Да и вообще, в том, что тебя считают слегка съехавшим с катушек, приятного мало. Именно поэтому все, что было связано с его хобби, Джон Годворд скрывал тщательнейшим образом.

Анонимность добавляла нулей к стоимости интересующих Джона предметов, но это нисколько не волновало самого богатого гражданина Земли. Коллекция, которую он пополнял на протяжении нескольких десятилетий, включала в себя многочисленные талисманы, статуэтки, ритуальные ножи, свечи, алтари и тому подобные предметы. Библиотека мистера Годворда включала в себя множество древних манускриптов, труды различных мистиков и магов, а также последние, случайно сохранившиеся экземпляры Библии, Корана, Торы, Евангелия и других религиозных книг.

Но вернемся к нашей истории. Джон Годворд отличался крепким здоровьем. Но все же время не щадит никого, и, перешагнув через столетний юбилей, пожилой миллиардер почувствовал, что тело начинает его подводить. Разумеется, к его услугам были новейшие достижения медицины, которые добавили к его жизни еще пару десятков лет. Но ни за какие деньги невозможно было купить бессмертие.

Осознав тот факт, что ему недолго осталось топтать землю, и смирившись с ним, мистер Годворд решил претворить в жизнь самую главную мечту своей жизни — вызвать дьявола.

Долгие годы эта мечта преследовала его, но он всегда откладывал ее, потому что не верил до конца в ее осуществимость и в то же время боялся того, что дьявол действительно явится. И лишь когда до дверей смерти оставалось всего лишь несколько шагов, Джон Годворд решился.

Трактаты, которыми обладал мистер Годворд, описывали множество различных способов призыва князя тьмы. Начиная от достаточно простых, вроде произнесения заклинания при определенном расположении звезд, и заканчивая весьма диковинными ритуалами, требовавшими принесения в жертву юной девственницы, ритуального совокупления с козлом или поедания черной курицы живьем. Джон, будучи ярым противником крайностей, остановился на относительно простом и часто встречаемом варианте проведения ритуала — черные свечи, пентаграмма и заклинание.

Дождавшись ночи, когда небесные светила выстроились в нужном порядке, и подготовив все необходимое, Джон Годворд приступил к ритуалу. Мрачные слова древнего заклинания, произносимые баритоном пожилого джентльмена, заставляли огонь черных свечей трепетать. Казалось, будто воздух стал более вязким, и с каждым вдохом пытался липким комом застрять в гортани. В воздухе начал растекаться запах серы. Однако мистера Годворда все это нисколько не смутило. Пересиливая инстинктивное желание откашляться, Джон дочитал заклинание. Ничего не происходило. Все так же горели черные свечи, запах серы исчез. И в тот самый миг, когда сердце старого олигарха заполнилось поистине детской обидой, в центре пентаграммы появился дьявол.

По правде говоря, разглядывая повелителя преисподней, Джон испытывал некое разочарование. Лукавый предстал пред мистером Годвордом не в облике громадного чудовища с рогами и копытами, которого описывали в своих трудах древние чернокнижники. Также он не был похож на ухоженного пожилого джентльмена, о котором писали авторы позабытых ныне мистических произведений. Говоря по правде, дьявол был похож на безработного забулдыгу — длинные нечесаные волосы, спутанная борода, потрепанная выцветшая одежда. Однако, взглянув в глаза князя тьмы, мистер Годворд понял, что перед ним действительно тот, кого он заклинал явиться, — сам сатана.

— Я уже и не помню, сколько лет меня никто не призывал, — задумчиво молвил дьявол. — Зачем ты призвал меня, смертный?

— Ты явился, — голос мистера Годворда дрожал. — Дьявол явился! Сам сатана в подвале моего поместья!

— Да-да-да. Так чего тебе надо от меня?

— Надо?

В мозгу Джона будто бы взорвалась информационная бомба. Мысли путались, налезали одна на другую, создавая когнитивную кашу. У мистера Годворда было все, о чем только можно было пожелать. Более того, у него было все, что человек может получить в этом мире. И в то же время перед ним открывалась возможность получить нечто большее, то, что никто другой не сможет ему предложить — бессмертие.

— Я хочу получить бессмертие. Хочу продать свою душу в обмен на бессмертие.

— Это невозможно, — вздохнул дьявол.

— Но почему?

Мистер Годворд не верил своим ушам. Он не мог представить, что в мире есть нечто неподвластное столь могущественному существу.

— Ну, подумайте сами, — ответил сатана. — Если бы я сделал в обмен на вашу душу так, что вы никогда не умрете, то как бы я ее получил? Элементарно же.

— Вы правы, — задумчиво молвил Джон. — Но тогда мы должны обговорить условия. Я читал об этом, должна быть некая фраза, которую я не должен произносить. Я читал, что вы заключали подобную сделку с германским доктором, кажется.

Закладка:

— Было дело. Но теперь это невозможно. Я больше не заключаю контракты.

— Как?! Почему?!

— Смысла больше нет. Конец света на дворе, такие дела.

— Что-что? Какой еще конец света? Когда?

— Уже, старик, уже.

Трясущимися руками Джон взял со стола планшетный компьютер и запустил телевизионный модуль. На экране появилась миловидная девушка — диктор новостного канала. С приклеенной к устам улыбкой, она рассказывала о курсах акций. Мистер Годворд отключил планшет.

— Ты лжешь, лукавый. Если бы наступил конец света, этот канал сообщил бы о нем в ту же секунду!

— Уверен?

— На сто процентов.

— Что, если я докажу тебе обратное?

— Хм. И если я соглашусь, то ты заберешь мою душу? Но тогда ты должен дать мне бессмертие, в случае если не сможешь меня убедить, так-то!

— Ну хорошо, — вздохнул дьявол. — Как скажешь.

— Я должен расписаться своей кровью?

— Обойдемся без этого. Ты готов, смертный?

— Да.

Дьявол щелкнул пальцами, и они исчезли.

Джон Годворд и дьявол оказались в просторном зале. Они оказались в средних рядах, остальные места были заполнены. На небольшой сцене броско одетые девушки исполняли современный танец под аккомпанемент органа.

— Что мы делаем в концертном зале?

— Хочу показать тебе всадника на белом коне. Ну, тот который с луком вышел, чтобы победить.

— Чума?

— Ну, можно и так сказать. Я предпочитаю звать его Завоевателем.

— И где же он?

— Прямо перед тобой. Ты ведь знаешь, чем раньше было это здание, не так ли?

— Да. Этот концертный зал один из тех, что ранее принадлежали религиозным культам.

— Именно. Некогда это был дом Бога, и мне сюда была заказана дорога, а теперь я могу сидеть здесь рядом с тобой и наслаждаться танцем этих девиц.

— Дом Бога? Так он есть?!

Зрители, сидевшие неподалеку, начали подозрительно коситься на мистера Годворда. Его спутника, внешний вид которого явно не соответствовал тому, который требовался для посещения концерта, они почему-то совершенно не замечали.

— Странный вопрос для дьявола, не правда ли?

— Так он есть, — прошептал Джон. — Действительно, ведь если есть дьявол, то и Бог тоже есть.

— Все гениальное просто, смертный. Теперь ты видишь Завоевателя?

— Атеизм, — тихо молвил мистер Годворд. — Это и есть болезнь?

— Не совсем, — ответил дьявол. — Дело не в атеизме как таковом. Дело в том, что внутренние ценности подменили бижутерией. Променяли на яркие огоньки, блестящую мишуру и странные танцы. Сердце и разум захватила жажда зрелищ. Пустых и бессмысленных.

— Но ведь ты, дьявол, должен быть рад тому, что люди отринули Бога?

— Но и меня они не приняли. Мне нет радости от песен и плясок, в которых не славят меня. Какое мне до них дело?

— Наверное, никакого.

— Прокрути в голове все современное искусство, — продолжил дьявол. — Ты читал книги и видел картины, которые уже давным-давно преданы забвению. Древние музыканты писали музыку настолько красивую, что злопыхатели утверждали, будто бы они продали мне свою душу за свой талант. Картины были прекрасны, книги — полны смысла. А теперь? Животные, которых живьем резали, дабы принести мне в жертву, и то не издавали таких звуков, которые нынче считают музыкой. Ваши картинные галереи заполнены полотнами, взглянув на которые создается впечатление, будто на них кого-то вытошнило. Разве что про книги мне нечего сказать, поскольку их уже давным-давно никто не читает и уж тем более не пишет.

— Я понимаю, — ответил мистер Годворд. — Но почему Завоеватель?

— Любая болезнь ведет себя как завоеватель. Шаг за шагом, клетка за клеткой, орган за органом, она подменит здоровый организм на больной. Но не случилось пандемии, смертельная чума не выкосила людей ни в двадцать третьем, ни в двадцать четвертом, ни в двадцать пятом веке. Медицина развивалась, практически все хвори были побеждены, как новые, так и старые. Однако здоровый дух в здоровом теле — редкое явление. И против этой заразы медицина оказалась бессильна. Болезнь поразила духовные ценности, и когда они погибли — человечество потеряло истинный вкус к прекрасному, потому что только здоровый дух способен оценить истинную красоту.

— Я понимаю, — тихо ответил Джон Годворд. — Ты прав, всадник на белом коне уже здесь.

Дьявол щелкнул пальцами, и в концертном зале стало на два зрителя меньше.

Ничто в этом мире не способно превзойти в спокойствии вечернее кладбище. Именно туда перенес Джона Годворда дьявол на этот раз. Зеленая лужайка, уходящая к самому горизонту, достаточно плотно утыкана невысокими мраморными надгробиями.

— Кладбище, — задумчиво сказал мистер Годворд. — Всадник на рыжем коне? Война?

— Именно, — ответил дьявол.

— Но со времен окончания последней в истории Земли войны уже минуло почти два века.

— То был последний вооруженный конфликт, но не война, смертный. По сути, она никогда не прекращалась. С самых темных времен и по сей день. Независимость, свобода, праведная религия — причин было много. Хотя в действительности суть каждой войны в том, чтобы достичь собственных целей, не считаясь с потерями. Вы избавились от понятия родины, уравняли всех людей. И в то же время ни о каком реальном равенстве не может быть и речи — индивидуальное обогащение предполагает массовое обнищание. И ты это прекрасно знаешь. Скольких конкурентов ты разорил? Сколько людей в результате остались без работы?

Мистер Годворд молчал. Мир бизнеса был похож на самые темные и глубокие воды океана — выживает тот, кто вовремя успеет сожрать остальных. Джон привык к этому, принял правила игры. И действительно, чтобы достичь той вершины, на которой он находился сейчас, он уничтожил многих конкурентов. И каждый разоренный конкурент означал, что сотни, а то и тысячи человек становились безработными. Конечно, большинство из них находили другую работу. Но все ли? Конечно, государственное пособие позволяло им не умереть с голоду. Но не более того.

— Вы перестали убивать друг друга на поле брани, — продолжил дьявол. — Откуда же тогда берутся мертвецы? Присмотрись, большинство похороненных здесь людей не прожили и полвека. Рекордное количество самоубийств, болезни. Многие из них умирают в очереди на бесплатную операцию, которая могла бы их спасти. И это не вина врачей, им тоже нужно кормить свои семьи. Вы избавились от таких понятий как родина, патриотизм, религия, расовая принадлежность. Выбросили все те маски, за которыми можно было спрятать истинную суть любой войны — личное обогащение за чужой счет. И избавившись от того, что отличало вас друг от друга, вы, сами того не замечая, потеряли и то, что отличало вас от диких зверей.

Солнце медленно закатывалось за горизонт, окрашивая все вокруг в рыжие тона. Зеленая кладбищенская трава будто бы пропиталась кровью. Джон Годворд молчал. В его голове проносилась вся его жизнь. Та жизнь, которую он посвятил этой войне за то, чтобы выжить и достичь вершины. И ему удалось. Он достиг той высоты, выше которой уже нет никого, кто бы мог сбросить его обратно вниз.

— Теперь я понимаю, — тихо сказал Джон. — Ты показал мне всадника на рыжем коне, сатана.

Дьявол улыбнулся и вновь щелкнул пальцами. Кладбище опустело.

Время будто бы повернуло вспять — солнце, которое почти завалилось за горизонт на кладбище, теперь стояло в зените. Вокруг было множество людей. На этот раз живых. Мистер Годворд огляделся.

— Мы в зоопарке? — удивился он.

— Да. Лучшее место для разговора о следующем всаднике.

— Голод. Думаю дело не в том, что животных в этом зоопарке плохо кормят, не так ли?

— Ты начинаешь улавливать основную концепцию, смертный. Может быть, ты сумеешь понять все сам, без моей помощи?

— Может быть, сатана.

В молчании они шли вдоль клеток. Остальные посетители не обращали на них никакого внимания. Животные лежали в тени и без особого интереса взирали на людей. Дойдя до клетки с африканскими львами, мистер Годворд остановился.

— Отсутствие свободы? — задумчиво произнес он.

— Отчасти. Не только львы сидят в клетке.

Они двинулись дальше. Они прошли мимо буйвола, который задумчиво пил воду. Джон Годворд думал о том, что каждый человек тянет свою лямку. Именно такую ассоциацию вызывал буйвол. Обезьяны, мимо которых они с дьяволом проходили, были более активны. Они прыгали по веткам и строили посетителям рожи. Джон с удивлением отметил, что их мимика так сильно напоминает человеческую. Так что же еще мы утратили, в чем заключается голод? Может быть, в том, что мы разучились проявлять искренние эмоции?

Пройдя еще дальше, они остановились перед высокой клеткой, в которой гордо сидели североамериканские орлы. Птицы, которые изголодались по полетам.

Закладка:

Пройдя еще дальше, они остановились перед высокой клеткой, в которой гордо сидели североамериканские орлы. Птицы, которые изголодались по полетам.

— Люди не получают того, чего хотят?

— И да и нет. Люди не хотят получать. С самого рождения и до самой смерти вы живете в таких же невидимых клетках, которые создали себе сами. Ваша жизнь расписана наперед. Вы стараетесь получить лучшее образование, изучая то, что вам не интересно, затем устроиться на высокооплачиваемую работу, которую не любите, найти подходящую пару и взрастить детей с человеком, без которого вполне можете жить. Что станет в вашем мире с мечтателями?

— Ну, они выживут. Но на вершину им не подняться.

— Именно. Той вершины, с которой есть возможность взлететь, достигают лишь те, кто не хочет летать. Вспомни свою жизнь, всегда ли ты делал то, что хотел? И продолжал ли ты хотеть чего-то еще, после того как достиг поставленных целей?

Мистер Годворд погрузился в воспоминания. В детстве он мечтал быть художником. Однако его отец, выдающийся экономист, вовремя объяснил сыну, что дерево должно расти там, где есть почва. А почва у семьи Годворд была в экономической сфере, не художественной. Годворд-старший убедил сына пойти по его стопам и продолжить дело. Впрочем, был ли действительно выбор? Джон выучился на экономиста. Когда его отец скончался, он взял дело в свои руки и преуспел в этом. Эта работа отнимала все время и силы, не оставляя рисованию шанса стать хотя бы невинным хобби. Десятилетия упорной работы принесли свои плоды — доходы Годворда исчислялись миллиардами. Делегировав основное управление наиболее способным управляющим, Джон Годворд мог наконец-то отдохнуть. Казалось бы, вот время для осуществления мечтаний. Вот только Годворд слишком устал. Не было сил, чтобы браться за что-то, да и годы были уже не те. Он так и не стал художником.

Что же говорить о других людях? Тех, кому нужно усердно работать не для того, чтобы получить баснословные прибыли, а просто прокормить себя и свою семью? А картины пишут те, от кого этого ждут. Но хотят ли они этого?

— Мы изголодались по мечтам, — задумчиво произнес мистер Годворд.

— Именно. В том и беда вашего времени — пироги печи сапожник, а сапоги тачать пирожник. А все потому, что их отцы делали именно это. И отцы их отцов — тоже. Хотя дело тут не только в этом. На словах каждый человек свободен, на деле — нет. Есть рельсы, с которых не свернешь, а если даже попробуешь, то просто-напросто увязнешь. Но хуже всего то, что все это знают и принимают за непреложную истину. Подобные ограничения были всегда, но раньше находились те, кто отгибал прутья и вырывался на волю, пускаясь в погоню за своей мечтой. И некоторые достигали цели.

Я скажу тебе больше, — продолжил дьявол. — Если бы сейчас кто-то решился покинуть клетку, то у него все равно был бы шанс. Истинная проблема в том, что все верят в обратное. Каждому отмерили его хиникс пшеницы и три хиникса ячменя, и люди остались этим довольны. Вы, смертные, изголодались по осуществившимся мечтам, но, не сумев удовлетворить этот голод, решили его не замечать.

— Теперь я вижу и всадника на вороном коне.

— Остался последний, — сказал дьявол и щелкнул пальцами.

Они вновь оказались в подвале поместья Годворда. Казалось, что высота черных свечей не уменьшилась ни на миллиметр, с тех пор как они исчезли. Дьявол вновь оказался в центре пентаграммы.

— Можешь не говорить ничего, — вздохнув, сказал Джон. — Четвертый всадник — это Смерть. Та, что придет за мной вскоре. Ты победил, лукавый, можешь забрать мою душу после того, как я умру.

— Ты так ничего и не понял, — ответил дьявол. — Всадник на бледном коне — это действительно смерть. Но не твоя. Неужели наше небольшое путешествие ничему тебя не научило? Гибель тела не столь страшна, были люди, жившие после того, как сгнили даже их кости. Они жили в памяти и сердцах своих потомков. Те люди, которые, следуя за своей мечтой, вершили великие дела и становились бессмертными. Потеряв духовные ценности, вы уничтожаете друг друга просто для того, чтобы обеспечить себе чуть более сытое и теплое существование. Вы все мертвы с самого рождения. Мертвы от болезни, войны и голода.

Дьявол закончил свою речь. Молчал и Джон Годворд. Истина, открывшаяся ему, была ужасна. Подумать только, несколько часов назад он мечтал о бессмертии. Теперь же он понимал, насколько бессмысленным было это желание. И в то же время в нем разгоралось желание все это изменить, исправить ошибки, совершенные человечеством. Изменить мир, заставить его понять то, что открылось ему самому. Но затем он вспомнил о заключенном контракте. Он не сможет ничего изменить, потому что вскоре умрет, а душу его заберет дьявол.

— Я не заберу твою душу, — сказал дьявол.

Мистер Годворд с удивлением посмотрел на него.

— Я не заберу твою душу, — повторил сатана. — Но и бессмертия я тебе тоже не дам. Ты так и не понял главного. Ни у одного из вас не осталось души. Тебе нечего мне предложить в обмен на вечную жизнь. Только представь: я — Я! — теперь безработный!

— А как же наш контракт? — удивленно спросил мистер Годворд.

— А разве ты что-то подписывал? — ухмыльнулся дьявол. — Наша небольшая прогулка доставила мне некоторое удовольствие. Прощай, смертный.

Дьявол щелкнул пальцами и исчез.

Спустя неделю Джон Годворд скончался. Умер он ночью, в своей постели от сердечного приступа. К огромному разочарованию многочисленных родственников, от колоссального состояния покойного им достались лишь крохи. Завещание мистер Годворд составлял в течение нескольких дней, распределив свои средства между различными фондами, научно-исследовательскими институтами, сиротскими приютами, больницами и прочими учреждениями. Новость об этом долгое время была у всех на устах, поскольку подобные акты филантропии не совершались уже более сотни лет. Также, согласно последней воле мистера Годворда, на всех центральных телеканалах было зачитано письмо, написанное им накануне смерти. Оно было адресовано всему человечеству и содержало в себе ту истину, которая открылась ему во время беседы с дьяволом. Разумеется, о мистической стороне вопроса мистер Годворд умолчал. Этим письмом он попытался открыть миру глаза, изменить сложившийся порядок вещей. Это было единственным делом, которое он мог успеть за то малое время, которое у него оставалось. Последние слова Джона Годворда человечеству были услышаны. Удалось ли ему что-либо этим изменить?

Кто знает…

Тимур Алиев. Бремя альбиноса

Трое расположились за столом, прилипнув к креслам с высокой спинкой, что изготавливались словно по лекалам их собственных спин — ровных, как флагшток с ползущим вверх звездно-полосатым флагом. При взгляде на этих несгибаемых людей казалось — они даже спят в позе часовых на посту. Хотя кому как не им — президенту страны, госсекретарю и министру обороны?..

Впрочем, внешняя «прямота» совершенно не мешала им сплетать связи между собой в причудливых конфигурациях. Сидя за овальным, а значит, предполагавшим равноправие, столом из красного дерева, они, тем не менее, жестко иерархировались по принципу пирамиды — двое в основании, один на вершине.

«Геометрия взаимоотношений: треугольник как символ вертикали власти, крут как символ демократии», — в привычной для себя высокопарной манере думал президент…

Только что госсекретарь и министр сообщили ему две новости: одна была известна всем, другая — почти никому. Первая заключалась в том, что мир, как и всегда, балансирует на грани войны — межконфессиональной, межнациональной и межрасовой. Вторая — бойню можно предотвратить, использовав мутагенный вирус, разработанный в недрах государственных спецлабораторий.

«Если изменить человека, изменится и все общество, — вкратце обрисовала задумку министр обороны, слегка расплывшаяся гавайка с вкраплением негритянской крови. — Достаточно запустить на проблемные территории вирус, способный перестраивать человеческий генокод».

«Максимального эффекта можно достигнуть, использовав в структуре вируса ДНК жителей Швеции, как представителей одного из либеральных обществ», — вкрадчиво порекомендовал госсекретарь с еврейско-ирландскими корнями, и министр обороны, выдержав паузу в пару секунд, согласно кивнула. После чего оба выжидательно замолчали.

Со стороны могло показаться, что обсуждение идет по закону треугольника — подчиненные убеждают, руководитель принимает решение. И только эти трое знали: они — равноудаленные точки на окружности, в центре которой — неизбежность. И она уже случилась. Три дня назад.

Мутагенный вирус вырвался на свободу и со скоростью ветра несся по планете, сея в душах людей «заразу либерализма». Как произошла утечка и кто виноват, разбирались спецслужбы. Но никакой агент 007 уже не мог бы остановить эпидемию. Оставался единственный вариант — спектакль под названием «так и было задумано». Именно его и разыгрывала сейчас троица не самых гениальных актеров. Впрочем, они привычно справлялись…

Закладка:

Однако сам Станиславский позавидовал бы долгой паузе, взятой президентом после слов госсекретаря. Министр обороны, не выдержав звенящей тишины, даже кашлянула, привлекая внимание шефа — дескать, не переборщи… А он и впрямь задумался. Нет, не над ответом. «Левая» мысль поселилась в его голове коварным паразитом. Он думал — а откуда взялась традиция, согласно которой один из парочки госсекретарь — министр обороны обязательно либерал, а второй — консерватор? Один — женщина, другой — мужчина. Один — цветной, другой — белый. Это правило уже несколько десятилетий оставалось незыблемым. «Вместо уничтожения стереотипов мы меняем их на другие», — размышлял президент, когда заметил, что министр обороны устала прокашливаться. Он стряхнул с себя оцепенение, нахмурил лоб, изображая сомнение, озабоченным голосом поинтересовался:

— А насколько надежна технология? Как прошли «полевые» испытания?

— Технология старая, — министр продолжала подыгрывать шефу. — Отрабатывалась в Швеции. В девяностые и позже… С тех пор видоизменена и законсервирована.

— Тогда почему мы до сих пор не запустили ее в массы?

Министр обороны строго поджала губы, сделавшись похожей на школьную учительницу.

— Для подобного шага нужна сильная воля. Та самая воля, которой не хватило вашим предшественникам.

Президент мысленно хмыкнул — похоже, министр уже работает над его предвыборным имиджем. Ну что ж, если все пройдет успешно, сидеть ему еще один срок в Белом доме. Президент тяжело вздохнул (при воспоминаниях о выборах это далось без труда) и суровым взглядом обвел соратников.

— Чтобы изменить общество, нужно изменить самого человека. — Слова министра обороны из уст президента, славящегося умением присваивать чужие фразы, звучали особенно веско. — Действуйте!

Его звали Карл. Старинным шведским именем Карл. Отец-историк удружил. Еще до рождения сына вычитал в старинной книге, что так звали целую династию старошведских королей. И решил потешить больное самолюбие.

Вот и пришлось расти мальчику одним-единственным Карлом среди Мухаммедов и вошедших в моду Абу-Бакров. Зато отец любил поглаживать сына по голове и приговаривать: вырастешь и тоже станешь королем. А Карл уныло хмурился и думал, что у королей не бывает фамилии Мухаммадссон, иначе все шведы поголовно имели бы в предках царственных особ. В Швеции каждый третий, если не второй, носил такую фамилию.

Но Карл выделялся среди сверстников не только экзотическим именем. Чаще люди обращали внимание на его светлые волосы, молочную кожу и водянистые серо-голубые глаза. Альбинос, шушукались они, когда белым корабликом он плыл посреди уличного моря смуглых и кареглазых соотечественников. «Белизна» Карла сильно расстраивала его отца. Он часто вздыхал, стоя по ночам над кроватью сына и думая, что тот спит.

А Карл подозревал, что отец жалеет не его, а свои претензии на «голубую» кровь — ведь о королях-альбиносах никто никогда не слышал.

Сам мальчик не придавал никакого значения своей внешности. Да, в солнечные дни его обычно светлые глаза краснели и ныли, однако физическую боль он перетерпевал без проблем, а психологического дискомфорта и вовсе не испытывал. При том, что он приходился единственным белокожим блондином на несколько миллионов смуглых брюнетов, за пятнадцать лет жизни его ни разу не обозвали «белой обезьяной», хотя в школе рассказывали, будто в прошлые века такие клички были нормой.

Наоборот, на улице к нему частенько подходили незнакомцы, чтобы потрепать по волосам и успокоить — «ничего, что ты белый».

В школе Карл так и не завел себе друзей, но каждый одноклассник считал своим долгом подбодрить его — «если кто будет обижать, только скажи». А разбившая не одно сердце первая красавица класса Самина иногда даже разрешала проводить ее до дома.

Отец рассказывал Карлу: в двадцатом веке альбиносов принимали за колдунов, а людей с другим цветом кожи вешали на городских площадях. Слушая его, мальчик мысленно благодарил всех богов за то, что живет в столь просвещенное время, когда Иных не преследуют, а ласково опекают.

Раз в неделю его приглашали на заседание Комитета по защите прав альбиносов, которым руководил господин Ахмедссон, по совместительству директор школы Карла. В конференц-зале собирались несколько постоянных сотрудников Комитета и десять-двадцать часто меняющихся волонтеров. Господин Ахмедссон, маленький, жизнерадостный толстячок, довольно потирал руки при виде заполненной аудитории и читал с экрана наладонника лекцию о пользе толерантного отношения к Иным. «Если ты будешь добр к не таким, как ты, то и другие ответят тебе тем же. И неважно, кто ты, где живешь и как выглядишь», — этой фразой он заканчивал все свои выступления. После чего ему долго и громко хлопали. И единственный в зале «не такой» Карл тоже бил в ладоши, не жалея сил. Выступления господина Ахмедссона ему всегда нравились.

Однако, когда Карл возвращался домой после заседания и пересказывал речь директора, отец громко возмущался. Он говорил, что господин Ахмедссон не имеет собственного мнения, что он тупица и был тупицей, даже когда они учились на параллельных потоках в университете. А еще отец утверждал, что у шведов «хорошее отношение к Иным заложено в менталитете», и именно поэтому «страна уцелела после третьей мировой».

Мальчик не спорил, однако не видел большой разницы между позициями отца и директора. Он недоумевал по другому поводу — а откуда у шведов вообще какое-то отношение к Иным, если других Иных, кроме себя, он до недавнего времени не встречал?.. И еще он никогда не передавал отцу слова директора о том, что историки тащат Швецию в прошлое. «Мы живем настоящим и смотрим в будущее», — обычно пафосно восклицал господин Ахмедссон и с укором смотрел на Карла, как бы призывая разделить справедливость его негодования…

Другие Иные — помимо Карла — появились в Швеции с повальным увлечением генной коррекцией. Пару лет назад вдруг выяснилось, что генокод человека, а вместе с ним и внешность, можно менять не из поколения в поколение, а всего за час-другой. Пластика лица и коррекция фигуры сразу ушли в прошлое. Зачем ложиться под нож хирурга, когда любой недостаток внешности исправляется почти мгновенно!?

Особо продвинутые в желании меняться пошли дальше, и хотя за рамки базового человеческого генотипа прыгнуть они пока не могли, но на улицах Стокгольма стали встречаться люди с синими волосами и полосатой кожей. На банального альбиноса перестали обращать внимание.

Лишь боги знают, из каких пыльных тайников шведские умники вытащили древнее изобретение под названием «камера ускоренной мутации» (в просторечии «умка»), но кое-кто неплохо на нем «наварился». Салоны генной коррекции росли как грибы после дождя, и ни один из них не пустовал. Наука и мода шли рука об руку. «Кто не меняется, тот не человек» — гласил лозунг компании-продавца «умок» «Глобал-Ген».

За считанные месяцы увлечение из элитарного превратилось в общедоступное. Зачем стричься в парикмахерской или посещать маникюрщицу, если можно раз и навсегда уложить волосы или приостановить рост ногтей? Конечно, через месяц внешность может приесться, ну и что — салон «Глобал-Ген» снова распахнет для тебя двери!

Миддл-класс даже покупал «умки» для дома, да и набор белков и минералов — «расходных материалов» для строительства нового тела — продавался в любом парфюмерном бутике.

Большинство парней и девушек из школы, где учился Карл, тоже поддались поветрию. Девчонки удлиняли шевелюры, делали пластику лица. Два тихони-отличника отрастили когти и клыки — чтобы отбиваться от забияк. Двоечники учились списывать глазами со стереоскопическим зрением, хулиганы пугали девчонок змеящимися волосами. Только красавица Самина не считала нужным исправлять свою и без того идеальную внешность. Но только до одного не самого счастливого для Карла утра…

Как обычно, перед началом уроков он ждал Самину у входа в школу, наблюдая за пробегающими мимо проапрегрейженными товарищами. И вдруг увидел ее с десятиклассником Базгаром — известным своим увеличенным вдвое мужским достоинством. Задорно хохоча и глядя влюбленными глазами на спутника, она заметила альбиноса, лишь столкнувшись с ним нос к носу.

Карл стоял, побледнев от гнева. «Побелевший альбинос» звучало забавно, но в тот момент ему было не до смеха. Он сжал кулаки и шагнул навстречу парочке. Однако изменница вместо того, чтобы покраснеть от стыда, мило улыбнулась и сказала:

— Ой, Карл, а я как раз хотела с тобой поговорить. Извини, но ты мне надоел. Больше не провожай меня, о'кей?

Наверное, Карлу следовало повернуться и уйти. Но на такой поступок его не хватило.

— Что с-случилось? — спросил он, и это был самый глупый вопрос из возможных. Самина, похоже, была того же мнения. Она досадливо топнула ножкой, надула губки, но все же снизошла до объяснения:

Закладка:

— Ой, Карл, а я как раз хотела с тобой поговорить. Извини, но ты мне надоел. Больше не провожай меня, о'кей?

Наверное, Карлу следовало повернуться и уйти. Но на такой поступок его не хватило.

— Что с-случилось? — спросил он, и это был самый глупый вопрос из возможных. Самина, похоже, была того же мнения. Она досадливо топнула ножкой, надула губки, но все же снизошла до объяснения:

— Чего-чего… Ничего… Ты перестал быть экзотикой. А я встречаюсь только с эксклюзивными парнями!.. И вообще, норма — это жутко не модно. Сейчас все меняются. Придумай для себя что-нибудь оригинальное, о'кей?

И она кокетливо отдернула прядь за ухом, демонстрируя остроконечное ушко. А потом припечатала отвергнутого поклонника рекламным слоганом:

— Кто не меняется, тот не человек. Не зря ребята в классе не хотели с тобой дружить, говорили, что ты выродок…

Карл стоял с раскрытым ртом, не в силах поверить услышанному. Это он-то выродок? А как же «неважно, кто ты и как выглядишь»? Неужели его обманывали?!

Парочка удалилась, а альбинос все не мог стронуться с места, хватая ртом воздух и мечтая задушить изменницу, когда возле него остановился господин Ахмедссон. Тот самый, что любил потрепаться про общечеловеческие ценности и всегда обещал защиту.

Директор был праздничен как никогда. Если до сих пор он носил белые волосы в знак солидарности с альбиносом, то сегодня Карл отметил фиолетовый цвет его радужек и выросший вдвое подбородок, враз прибавивший круглому лицу толику бульдожьей решительности.

— Кто-то нарушил твои права, Карл? — важно поинтересовался директор. У мальчика был настолько расстроенный вид, что он сумел пробить им даже всегдашнюю броню жизнерадостности господина Ахмедссона.

— Да, господин директор! — ответил парень с вызовом. — У вас есть шанс реально помочь несчастному альбиносу. Мои права нарушила девушка, изменившая мне с помесью осла!

— О-о, — смущенно отозвался Ахмедссон. — О-о… Хорошо, что ты сам заговорил об этом… Знаешь, наша организация теперь называется Комитетом за права альбиносов и геннооткорректированных. И как ты понимаешь, налицо конфликт внутренних интересов… — Он в замешательстве потер подбородок. — Думаю, мы должны обсудить эту проблему на ближайшем заседании.

И словно ответив на вопрос подростка, отвернулся от него и спокойно вплыл в школьную дверь. А Карл плюнул на уроки и побрел прочь от школы, загребая ногами дорожную пыль. Неведомая сила несла его к генно-салону «У Йоханнаддина», располагавшемуся в торце здания напротив школы. Карл пока сам не понимал, что двигало им — стремление отомстить Самине или желание доказать, что он не выродок.

Крохотный зал был забит посетителями, словно общественный транспорт в час пик. На три кабинки (полупрофессиональная модель горизонтального типа) и одного мастера приходилось около десятка клиентов, желавших прихорошиться. Внеся свое имя в список и оставив пропуск в графе «Желаемое улучшение», Карл прислонился к стене, украдкой поглядывая на соседей по очереди.

Парочка сошкольниц, несколько девушек постарше и женщины средних лет — обычная клиентура салончиков вроде «У Йоханнаддина», куда заходили поменять цвет глаз, удлинить ногти на пару сантиметров и перекрасить волосы. Для коренной перестройки организма люди обычно ехали в центр города, где в светлых просторных коридорах многоэтажных дворцов «Глобал-Ген» сновали десятки мастеров… Разглядывая стандартные внешности очередников, Карл задумался, а что он делает здесь?

Тем временем квадратный от нарощенной мускулатуры мастер-инструктор, он же хозяин заведеньица, Йоханнаддин разрывался между тремя «умками». Не справляясь с наплывом посетителей, одному из них он разрешил самообслужиться и теперь жестоко расплачивался за свою доверчивость. Клиент задал аппарату настолько головоломную программу, что похожая на большую серебристую рыбу «умка» тряслась как в лихорадке и вот-вот была готова задымиться. Чтобы аварийно прервать процесс, инструктору пришлось выдергивать из сети мощный силовой кабель.

Неудачливый экспериментатор выпал из «умки» прямо на пол, и Карл признал в нем одноклассника Сейфуллу. В клубах дыма из раскрывшихся створок, распаренный до малинового цвета, он напомнил мальчику черта, а не человека.

— Чтоб тебя поразили молниями все боги Швеции! Что ты творишь, маленький паршивец?! — обилием мускулов и сам походивший на какого-то языческого божка Йоханнаддин взорвался в крике. Инструктор нависал над низкорослым, вертлявым парнишкой, словно библейский Голиаф над Давидом. Зажатый в его дрожащей от негодования руке кабель был готов опуститься на голову Сейфуллы.

— Ты знаешь, сколько стоит «умка»?! У всех твоих родственников денег не хватит расплатиться!

— Простите, господин инструктор, я больше не буду, — поднявшийся с пола Сейфулла покаянно опускал вниз глаза, однако третий, посредине лба, лучился восторгом, выдавая своего хозяина. И убедительно доказывая, что генному потенциалу человеческого организма нет пределов.

Карл был уверен, что его одноклассник не раскаивается. Сейфулла принадлежал к той категории людей, что подкладывает кнопки на стол учителю не ради смеха, а для эксперимента — подействует или нет?

— Ты чем думал, дубина, когда третий глаз программировал? Ну ладно, цвет поменять или форму, но еще один? Ты бы его себе на задницу засадил! — отчитывал подростка инструктор.

— Цвет даже грудные дети умеют менять, — оправдывался тот.

— А человек не может стать циклопом! Генокоды разные, понимаешь?.. И вообще, нельзя насиловать свой организм, рано или поздно он не выдержит! — не успокаивался мастер.

— Но у меня же получилось! — торжествовал Сейфулла.

Инструктор нехотя соглашался:

— Да… Однако ты слишком форсируешь события. Бери пример… — инструктор осмотрелся по сторонам и указал на Карла, — вот с него. Парень поступает правильно, не спешит… — Йоханнаддин снова повернулся к альбиносу. — Кстати, очень стильная работа. Кто тебя корректировал?

Карл залился краской, став похожим на флаг далекой Японии, изображение которого он видел в одной из книг отца. Он открыл рот… и закрыл, так ничего и не сказав. При виде триумфа одноклассника ему стало стыдно признаться, что он впервые в геннокоррекционном салоне.

Но все равно получил обидный смешок — от Сейфуллы.

— Он с рождения такой, — захлебнулся смехом «циклоп». — Альбинос.

И тут Карл не выдержал. Озарение! Словно один из сонма громовержцев, призываемых инструктором, вдруг огрел его своей молнией, хорошенько вправив мозги. Иначе он никак не мог объяснить потом даже самому себе, откуда в его черепушке взялась эта идея… Шагнув в сторону мастера, он громко произнес:

— Помогите мне, господин инструктор! Сделайте обычным парнем… со смуглой кожей, черными волосами и карими глазами… Пожалуйста!..

— Обычным?! — Инструктора шокировала взволнованная просьба подростка. — Боги наградили тебя поразительной внешностью, а ты хочешь отказаться от их щедрот?

Карл видел, что Йоханнаддин абсолютно искренен в своем недоумении. Но никакие увещевания уже не могли сбить его с выбранного пути. Впрочем, откровенничать с мастером он тоже не собирался.

— Господин инструктор, хочу удивить свою девчонку! А стандартная внешность сейчас самый оригинальный видон!

Он почти не врал. Слова Самины зацепили его очень серьезно. Но вряд ли он рассчитывал на ее возвращение. Нет, гораздо больше ему хотелось сказать и ей, и директору Ахмедссону, и одноклассникам: «Эй, смотрите, я такой же, как вы!» Но инструктору знать об этом было не обязательно.

Йоханнаддин несколько секунд молчал, затем понимающе кивнул и посмотрел на альбиноса с любопытством:

— Йо, парень, а ведь ты прав! В этом что-то есть. Эх, а варит у тебя котелок! Давай, покажи своей девчонке, у кого из вас есть яйца!..

Он открыл стоящий у стены шкафчик и зашарил в нем со словами:

— Альби… альбинизм — это тьфу, пустяк. Маленькая ошибочка в генокоде, и ты не такой, как все. Но сейчас это исправляется легко… О, боги, где же этот справочник?.. — Он вытащил из шкафчика пустую руку и теперь разглядывал ее, словно надеясь увидеть на ладони подсказку. — Ладно… Я и так помню, что все дело в ферментах. Тирозиназа или как там ее… Короче, полезай внутрь, разберемся по ходу, — его пальцы забегали по панели настройки, а сам он еще раз повторил по складам «ти-ро-зи-на-за», явно получая удовольствие от знания столь непростого даже в произношении термина. — Главное — ген, что отвечает за эту твою тирозиназу… Вроде бы так… — Он приглашающе махнул рукой. — Залезай, попробуем…

Карл не заставил себя долго упрашивать. Не обращая внимания на заворчавшую очередь, он скользнул за матерчатую ширму, быстренько избавился от одежды и нырнул в пышущую жаром «умку», словно в распоротое брюхо гигантской рыбы. Створки аппарата сомкнулись за его спиной, отрезая пути к отступлению. Внутри выложенной тонким ворсом эпителия «умки» было тепло и щекотно. За доли секунды его мышцы полностью расслабились, и он впал в транс…

Закладка:

— Пожалуй, я с вами соглашусь. Кречетников нам не нужен, — подытожил Верикокка. — Операцию начинаем немедленно.

А на другом конце мира, в Шалшыке, Андрей Кречетников немного поспал — в девять утра его разбудил шофер Леша, и они стали грузить в КамАЗ пожитки. У Леши оказалось туго со временем, «всякие сундуки» он носить не нанимался, да и в съемной комнате места было маловато. Так что на выброс пошла почти вся библиотека. И Брокгауз-Ефрон, и «Чудеса Природы» столетней давности с первыми в мире цветными реконструкциями динозавров — эта книга сделала маленького Андрея фанатом естественной истории. И кипы книг по путешествиям, русским землепроходцам, советским исследованиям космоса — с ними провел детство маленький Сева. За полчаса почти весь мир семейства Кречетникова отправился на свалку.

В полдесятого появился «шестерка» Темирхановых, стал торопить. Вот и диван оставили во дворе — явившаяся на шум семейка беженцев облепила его и потащила куда-то. В съемной комнате хватит и раскладушки.

Севу погрузили в фургон прямо на кровати, где он лежал. Андрей Андреевич поехал рядом с сыном, придерживать, чтобы тот не упал из-за тряски на разбитой дороге.

«Шестерка» Темирхановых зашел в очищенную Кречетниковыми квартиру. А еще через пять минут позади него в дверях появилось двое крепышей.

«Шестерка» кинул взгляд через окно во двор. Там стоял «Паджеро». Ничем не примечательный внедорожник, однако возник только что, да и около облупленной хрущевки «своими» могли быть лишь потертые «Лады» и двадцатилетние иномарки.

— Ау, чего притопали? — протянул «шестерка». — Квартира куплена, документы в порядке.

— Так ты не Кречетников? — спросил один из типов в спортивном.

— Похоже, это профессор с сынком-паралитиком вам нужны, — «шестерка» облегченно выдохнул. — Скололи уже.

— Куда?

— К бабке одной.

— Что из тебя тянуть все надо. Адрес бабки?

— Вы чего, пацаны, растопырились? — возмутился «шестерка». — Что за допрос такой? Я сейчас тоже могу нашим позвонить, чтобы подъехали.

— Рот прикрой, а то мухи насрут. Тебя только спросили, знаешь ли ты адрес, — успокоительно сказал второй тип.

— Точный не знаю. Но слышал, как папаша ихний с водилой говорил про улицу Рокоссовского. Она теперь Шамиля называется…

«Паджеро» подкатил к дому бабки Ульяны в то время, когда выгрузка пожитков из КамАЗа еще не закончилась.

— Быстро вы, — бросил Кречетников двум «быкам», вышедшим из машины, — может, вместе вещи потаскаем?

— Это не входит в наши обязанности.

— Ас виду крепенькие, не какие-нибудь научные сотрудники. И что же входит в «наши обязанности»? Вышибать мозги?

Подошел человек в официальном костюме с кейсом:

— Господин Кречетников, мы — представители тех структур, на которые было рассчитано ваше сообщение. Мы займемся вывозом документации. Разумеется, мы готовы немедленно оказать вам материальное содействие.

— Разумеется, я возьму. А иначе зачем я вызывал злых духов?

— Остроумно, господин Кречетников… Мне поручено выдать вам аванс в размере пяти тысяч долларов… Мы заедем вечером. Вы знаете, что нам нужно.

И «клерк», оставив в руках Андрея Кречетникова пачку денег, уехал вместе с «быками».

Все, продажа Родины, а если точнее, памяти о Родине, состоялась. Кречетников не хотел сейчас искать себе оправданий, вертлявый Леня Уманский наверняка их напридумывал целую тонну…

Подошел Леша, свесил челюсть, заметив деньги.

— А еще бедным прикидывался.

— Не было, теперь есть.

— Друзья подкинули?

— Типа этого. Леша, распорядок дня такой. Выгружаем вещи, потом ты привозишь Севе сиделку — найдешь на заднем дворе горбольницы, где нянечки и медсестры перекуривают; смотри, чтоб у нее физиономия не испитая была. Потом сгоняешь со мной в одно место.

— Как скажешь, Андрей Андреич, ты теперь шеф.

Через час они пылили по разбитой дороге на бывший лабораторный объект НИИ. Чувствовал себя Андрей Кречетников никудышно, хотя сыну доставили сиделку, а бабка Ульяна оказалась любительницей чистоты. Почти у всех пожилых русских женщин в Шалшыке сын или сидел в тюрьме за украденный мешок картохи, или помер по пьяному делу, или напоролся на острый нож джигита. Все произошло именно так, как планировали те, кто убивал в городе промышленность. Ульянин сын недавно умер на зоне от туберкулеза, и женщина сейчас голосила над Севой, как над покойником…

На середине пути Кречетников почувствовал, что за ними идет слежка. Плохонькая дорога была почти пуста, разок навстречу проехал потрепанный грузовик с каким-то хламом, и все. Может, слежка сверху? Дрон или вертолет.

— Развилка, Андреич. Куда?

— Налево, Леша.

Через двадцать минут остановились около строения, похожего на заброшенную ферму. Низкое, длинное, ни одного целого стекла.

— Мда, пикничок тут не устроишь.

Внутри строение напоминало цех. Только ничего целого — ржавое железо, волосья проводов.

Кречетников остановился около катушки из-под кабеля.

— Помоги сдвинуть.

Под катушкой нашелся люк, а за ним колодец, в глубине которого стояла вода — Леша для проверки бросил кирпич.

— Ты ничего не перепутал, Андреич? Вроде не пил. Или от счастья забурел?

Кречетников спустился на пару метров по скобам, вделанным в стенку колодца, и стал вытаскивать ящики из боковой ниши. Недостачи нет. Три года, как он их законопатил. После удачного эксперимента. В тот день окончательно удостоверился, что сохранение воды, находящейся ниже точки замерзания, в жидком виде было результатом замедления потока времени. Х.солитоновые волны оказались своего рода регуляторами этого потока, ускоряя, замедляя его или даже оборачивая его вспять. При понижении температуры ниже нуля вода сохраняла структуру, характерную для плюсовой температуры, и, более того, «боролась» против замерзания с помощью гармоничного колебания молекул. Как он тогда назвал — «танца».

— Потащили это хозяйство в машину.

Во дворе их уже ждали. «Паджеро» и три типа.

— Шпионить нехорошо. Мы же договаривались на вечер, — напомнил Кречетников «клерку».

— Мы решили подстраховаться от неожиданностей.

Стало давить на уши, неподалеку от них сел вертолет — лопасти продолжали гнать сор по разбитому асфальту перед «фермой». И не какой-нибудь трудяга «Ми-8», а иностранный, акулообразной формы.

— Я думал, что у меня будет время подготовить, так сказать, описание вложения.

— Ни о чем не беспокойтесь, у заказчика есть люди, которые прекрасно разберутся с вашим грузом, — улыбнувшись, сказал «клерк».

— Тогда передавайте привет Аене. Давайте рассчитываться.

— Мы должны оценить груз. Лишь после этого произойдет перевод денег на ваш счет.

— Какой счет? И почему я должен верить вашей шобле? Уманский один раз уже обчистил меня.

— Это ваша интерпретация, — равнодушным лицом и монотонным голосом «клерк» показывал, что слова Кречетникова его уже не интересуют.

— Возьмите сейчас один ящик. Убедитесь, это то, что вам нужно, перечислите часть денег. Потом получите остальное.

— Мы заберем все и сразу.

— Священной собственность становится только, когда оказывается в священных руках заморских господ. Потом никто и не вспомнит, что это было мое. Короче, ответ отрицательный.

— Ваше мнение учтено не будет, — глядя куда-то поверх головы Кречетникова, отбарабанил «клерк».

— Да неужели я сбагрю результаты многолетнего труда жирному спруту по имени «Сирл» всего за пять тысяч?

— Не заедайся ты с ними, Андреич, — сзади появился Леша. — Пять кусков хорошие деньги, обустроишься. А от этих ящиков тебе и так толку не было, раз ты их в колодце держал.

Раздался легкий хлопок, похожий на звук пробки, вылетающей из бутылки. Кречетников обернулся — Леша лежал, из его глаза в трещину на асфальте текла кровь.

— Как вы видите, свидетелей не будет, — сказал человек, показавшийся в двери вертолета, это он стрелял из пистолета с глушителем, — теперь отойдите в сторону.

— Вы ж его просто так убили, а у него дети, между прочим!

Тот, что с пистолетом, помахал рукой около уха, показывая, мол, ничего не слышит из-за шума двигателя.

Уже не обращая на Кречетникова внимания, трое людей, приехавших на джипе, стали грузить ящики в вертолет. Вот и последний загружен, сейчас закроется дверь, и машина взлетит…

— Ах ты, сука, — Андрей Андреевич впервые в жизни произнес такие слова. И, подхватив с земли железный прут, в первый раз в жизни бросился на кого-то с желанием убить.

Пуля свистнула около его уха, но он опустил прут на голову одного из «быков» — тот резко сложился. Из глубины памяти разом всплыли навыки — тридцать лет назад Андрей занимался фехтованием. Следующий удар — прутом в живот тому, что строил из себя клерка — этот отлетел, ударившись спиной об обшивку вертолета. Тут пуля пробила Кречетникову грудь под ключицей, сразу стало тяжело, но он еще ринулся к открытой двери взлетающей машины, бросился внутрь…

Закладка:

Кречетников был застрелен в упор, а его тело выброшено наружу.

Если не считать мелких шероховатостей, то все ладилось уже десять лет подряд. Полный архив Кречетникова стал завершающим аккордом в этой симфонии счастья.

Через месяц после получения посылки из Шалшыка был проведен удачный опыт по возбуждению пакета Х. солитоновых волн в воде, и ее молекулы упаковались в самый настоящий хоровод, стали дансикулами. X.структурная вода не замерзала и при минус пятидесяти, превращаясь из-за кардинального повышения вязкости в самый настоящий жгут.

Первый жгут, второй, более длинный, третий. На ощупь напоминает холодную змею. Если жгут, закрутившийся при охлаждении направо, перекрутить налево, то спустя какое-то время он возвращается к прежнему правозакрученному виду. Фактически х. структурная вода обладала «памятью формы» — а если верить теоретическим построениям Кречетникова, восстанавливала прошлое состояние… Вообще-то, извивающийся серебристый жгут производил жуткое впечатление, особенно поначалу. Оторвавшиеся от него капельки пытались подползти обратно, словно тоже обладали памятью.

Прошла еще неделя, и случилась она — первая неприятность.

Лабораторный комплекс фирмы «Сирл», занимающийся изучением квазичастиц и х. структур, напоминал по своему виду Пентагон. Пять вложенных пентагональных стен — между ними лаборатории, офисы, служебные помещения. Переход на каждый следующий уровень — через шлюз.

Доктор Юмэн работал в лаборатории уровня «два» — там находился исследовательский реактор, из которого ни при каких обстоятельствах не должна была выйти х. вода. Герметичность гарантировалась системой датчиков. Руки исследователя заменялись манипуляторами, подключенными к его мозгу через нейроинтерфейс и разъем в районе третьего шейного позвонка.

После загрузки соответствующих психопрограмм в гиппокамп Юмэн воспринимал манипуляторы как свои руки. Каналы моторной шины передавали «руке» мысленные приказы исследователя, каналы сенсорной возвращали его мозгу ощущения — по упругости, форме, температуре материала.

Поиграв со «змеей» из х. воды, доктор Юмэн завершил свой рабочий день. Выйдя из четвертого шлюза, вдруг почувствовал капельку воды, упавшую ему на темя, не слишком защищенное волосами. Он посмотрел наверх — на мерцающей потолочной панели посверкивало шесть капель. Вот одна из них сорвалась на пол, ненадолго растеклась, потом снова приобрела полусферическую форму… и поползла по пластиковому покрытию, вверх по стене и снова на потолочную панель, с которой упала пять минут назад. Эта жидкость вела себя так же, как х. структурная вода из реактора — восстанавливала прошлое состояние.

Аео потрогал темя — капли там не было. Уползла или — нехорошая догадка заставила Юмэна покрыться испариной — впиталась в тело?

Вспомнив уроки психотренинга, Лео заставил себя успокоиться. X.структурная вода не яд, не живое существо. Вопрос лишь в том, как она здесь оказалась.

Чему-либо, пусть даже наноразмерному, выйти из исследовательского реактора невозможно. Кроме того, при проходе сотрудника через шлюз второго уровня происходит полное сканирование. Все имплантаты, которые находятся в теле, например, нейроинтерфейс или помпа в пенисе, должны быть прописаны в памяти управляющего компьютера.

На вопросы напрашивался один ответ — капли х. воды двигались не по «поверхности» эйнштейновского пространства-времени, а сквозь нее.

Поздним вечером Лео уныло просидел все время, положенное для джоггинга, на скамейке возле лужи, затем долго не мог заснуть.

Утром чуткая Джэд заметила пасмурный вид мужа.

— Что с тобой, дорогой, животик болит?

— А если не дорогой, а дешевый? Почему ты так уверена во всем, что ты, например, творишь последние двадцать лет?

— О, наступил период критики и самокритики. Да потому что я на той стороне, которая всегда выигрывает… Глянь, не хохма ли написана в нашей местной газете… На кухне мистера такого-то появилась живая свинья. Сожрав торт с семьюдесятью свечами, который был подготовлен для празднования дня рождения, она исчезла так же внезапно, как и возникла.

— Свинья? А еще что-нибудь про такое написано? — всполошился Юмэн.

— Может, где-то и написано «про такое», только мне этого достаточно…

— Думаешь, розыгрыш?

— Живешь здесь уже десять лет и не знаешь, что розыгрыши такого сорта совсем не в традициях местной культуры, тут юмор имеет свои четко ограниченные площадки. Разве что данную статейку тиснул неопытный журналист, которому пропишут за это горячую припарку. Ты, кстати, куда, даже кофе не допил? Эй, остановись, копыта потеряешь…

Пэнроуз был, наверное, одним из лучших городов восточного побережья. Ради радостей Пэнроуза трудились дети Конго, торопились на службу клерки Гонконга и ломали голову техники Шанхая. Ради него спивались и умирали бывшие работяги четвертого мира. Но и в розовом раю Пэнроуза были свои оспинки. На бывшем складе резиновых изделий, между двух автосвалок, сидело семеро нелегальных эмигрантов из Никарагуа, разоренной недавним «восстановлением демократии» при помощи ударных дронов. У них не было денег — все забрали посредники, не было документов, закончилась еда. Любопытную ворону, случайно залетевшую в форточку, они сварили и съели два дня назад. Никарагуанцы ждали своего последнего посредника, который должен был загрузить их в фургон и отвезти в один из мегаполисов восточного побережья, но тот все не появлялся. А деньги-то уже взял.

Шестеро метисов и один мулат могли напиться из-под крана и повспоминать последний обед. А что потом — сдаться полиции? Тогда депортация в Никарагуа, где их с интересом ожидали кредиторы с мачете — те, что ссудили им сумму на дальний рейс.

Электричество на складе было, но света никарагуанцы не зажигали, чтоб не привлечь внимание какого-нибудь местного: приезжие знали, что тут все стучат. Поэтому с заходом солнца тихо пели или молились. Никто не спал, успевали выспаться на резиновых покрышках сто раз еще днем.

Около полуночи в помещении почувствовался странный запах.

— Ты что, обосрался, Рамон? — испуганно спросил Карлос. Им только не хватало тут дизентерии.

— У меня задница давно уже в простое и паутиной покрылась…

— Вы что, человеческую вонь не можете отличить от запаха свинского дерьма? — осудил неопытных коллег самый мудрый, седой мулат Джон. — Гонсало, включи фонарик.

Каково же было удивление никарагуанцев, когда они увидели посреди помещения свинью, уже накидавшую кучку кое-чего пахучего.

— Как есть хочется, — протянул один.

— Заткнись, нам ее и не приготовить, — резонно произнес другой.

— На плитке, помаленьку, — стал канючить Гонсало, самый младший.

— Ты ее и зарезать не сможешь, — кинул опытный Энрике.

— Я и тебя смогу, — экспансивный юнец рванул майку на груди.

Перепалка не перешла в серьезную ссору. Никарагуанцы по-крестьянски уважали старших, а Джон ссориться запретил. Шестеро мужчин схватили свинью крепкими мозолистыми руками, а седьмой воткнул нож ей в шею. Свинья была хорошо воспитанной и околела быстро.

— Тьфу, она мокрая, что ли? — почувствовал один.

— Вода не вода, слизь какая-то, — оценил другой.

— Может, она больная?

— Микробы при жарке погибнут, — просветил Рамон.

Мудрый Джон покачал головой, показывая, что согласен.

Вскоре все радостно участвовали в процессе разделки туши и жарки мяса. Дело шло медленно, почти торжественно и когда самый молодой, Гонсало, уже насытился, самый старый и терпеливый только отправил в беззубый рот первый кусочек.

И тут юнец испортил праздник:

— Что-то мне нехорошо.

— Пережрал. Малыш, марш в сортир и сделай два пальца в рот, — распорядился мудрый Джон.

Сортиром они называли небольшой закуток неподалеку от двери, где имелась дырка, уходящая куда-то в подвал.

Бледный юноша на полусогнутых послушно направился по указанному адресу.

Остальные продолжали есть, хотя и с меньшей жадностью, задумчиво всматриваясь в куски, слегка подмазанные лунным сиянием.

— Сходи, глянь, — велел Джон Карлосу минут через пятнадцать. — Не окочурился ли он там.

Карлос нехотя оторвался от еды, а чуть погодя раздался его сдавленный голос:

— Гонсало исчез.

На месте пропавшего парня осталась только небольшая лужица вязкой и слегка серебристой жидкости…

После разговора Юмэна с Мэнсоном весь лабораторный Пентагон был проверен микрон за микроном на предмет нарушения герметичности, секретности и утечек. Никаких дефектов не нашлось, все работало великолепно, со стопроцентным соблюдением правил и предписаний.

— Если это не было случайностью, Лео, готовься к большим неприятностям, — подытожил Мэнсон. — Извини, отмазывать тебя не стану, у нас это не принято. Тебе вспомнят все, в том числе желание избавиться от Кречетникова. Кстати, он — труп. Это не входило в цели нашей группы, но так получилось.

Закладка:

— Если это не было случайностью, Лео, готовься к большим неприятностям, — подытожил Мэнсон. — Извини, отмазывать тебя не стану, у нас это не принято. Тебе вспомнят все, в том числе желание избавиться от Кречетникова. Кстати, он — труп. Это не входило в цели нашей группы, но так получилось.

Но вовсе не о судьбе Кречетникова думал Юмэн, его столь блистательная карьера сейчас могла завершиться. После карьерной смерти придет тусклая загробная жизнь, он отправится мыть пробирки в лабораторию какого-нибудь штатного университета для тупых. Прощай тогда полеты на выходных во Флориду.

— Скорее всего, мы столкнулись с феноменом, который современная наука не может объяснить, — сказал Юмэн.

— А Кречетников бы попробовал и, возможно, двинул бы науку вперед. Он был ученый, а ты, Лео, к сожалению, только менеджер.

— Этот ученый никогда бы не стал работать на «Сирл», как я, преданно и дисциплинированно.

— Ив этом ты, Лео, к сожалению, прав.

Два дня Юмэну казалось, что эпизод с каплями был случайностью, а заметка о появляющейся-исчезающей свинье в местной газете просто розыгрышем.

Однако на третье утро Джэд, выйдя с планшетника на сервер местных новостей, сказала:

— Вот это уж точно не розыгрыш. За последние два дня одного типа, похожего на нелегального эмигранта, видели в трех супермаркетах. Появляется, хапает, что ему надо, и исчезает к тому времени, когда приезжает полиция.

На видеозаписях был виден невысокий метис, бредущий по пустынному проходу между полок магазина. Вот он взял что-то, похоже на бутылку текилы, а затем словно превратился в рельеф или контур… и все, как будто и не было.

— На тебе лица нет, Лео.

— Хоть дома не кличь меня так, папа и мама назвали меня Леней, — пытаясь продышать ком в горле, выдавил Юмэн.

— Это связано с использованием ноу-хау Кречетникова?

— Боюсь, что да, — отозвался Юмэн и вдруг выкрикнул. — Он смеется надо мной, сидя на облаке. Сегодня ночью пришел ко мне: «Леня, твоя единственная сильная сторона — свинцовая задница». С чего ты взяла, что все сойдет нам с рук?

Джэд подошла к Аео и сжала его лицо своими ладонями. Между ее холеными пальцами виднелась потная физиономия воришки с жадными сальными губами.

— Он не совсем прав, этот черт из твоего трусливого сна. Любой талант на 90 % состоит из усидчивости и упорства. Твоя проблема, Леня, не интеллект, а трусость. Теперь посмотри на меня. Мы разберемся с этим, все пойдет нам на пользу. Нам, а не кацапу, заслуженно гниющему в могиле.

Юмэн не сразу поехал на работу, а сперва появился в том супермаркете, где накануне отметился странный латино. Полиции здесь уже не было, и Лео прошелся вдоль полок, несколько раз проводя рукой под ними. На нее он надел перчатку из синтекожи, усиливающей через наноактуаторы любое изменение поверхности.

В одном месте — как он и ожидал — перчатка почувствовала что-то склизкое и подвижное. Он поднес пальцы, затянутые синтекожей, к глазам. Пожалуй, на перчатке были даже не капли. А что-то напоминающее икринки…

На работе Юмэна уже ждала приятная компания: Мэнсон, Верикокка, какой-то важняк, работающий на правительство, плюс благообразный с виду перец, в котором можно было узнать главу адвокатской конторы. Собрались прямо в его кабинете.

— Лео, все присутствующие хотят видеть тебя на вертеле, — начал Мэнсон. — Наш многоуважаемый адвокат предлагает пожертвовать тобой. Ну, кто ты такой? Эмигрант с темным прошлым, ранее работавший в закрытом институте у комми.

Может, шпион? Ты идешь в тюрьму, «Сирл» спасается от исков на десятки миллионов.

— Дерьмовый план, я предложу вам лучший, — после разговора с женой Лео все еще чувствовал бодрость. — Но сперва краткий экскурс в историю. Чтобы создать знаменитый «зерновой пояс» Америки, сперва надо было перестрелять там бизонов и переморить индейцев — некрасиво, но полезно, а красоту можно потом навести… Сейчас время хаоса, но из хаоса вырастает порядок. И это будет наш порядок, который мы назовем очередным достижением нашей демократии.

— Звучит многообещающе, в стиле предвыборного шоу, — похвалил Верикокка. — Что вы конкретно предлагаете, доктор Юмэн?

— Провести смелые испытания с х. структурами, не боясь неудачных промежуточных результатов и возможных потерь. В итоге это даст нам власть над временем, как над материей. У нас же нет конкурентов.

— Вы так в этом уверены? — Верикокка потянул губы на левую щеку. — У меня в столе лежит полная копия следственного дела по Кречетникову-младшему. Его дважды переехал джип, вполне достаточно, чтобы отдать концы. А он жив.

Когда Юмэн вернулся с работы, то не нашел ни жены, ни дочери. Джэд отправилась на западное побережье — к Лолите По. (Вчера Юмэн заметил, что жена заказывает в интернет-магазине вибратор с десятью встроенными функциями и управляющим процессором.) Джулия укатила вместе с бойфрендом на спортивные соревнования. Джейк, как всегда, сидел после занятий в своей комнате, запершись, и на стук дверь отозвался кратко: «Отвали». Уже полминуты спустя сквозь мощный шум компьютерного кулера было слышно кряхтение — виртуальный мир «Порнократия: Рим эпохи упадка» снова втянул Яшу в себя. Посреди ночи он понесет свое стокилограммовое тело в туалет — сливать в канализацию плоды своего труда, заодно выбросит в мусорный ящик перегоревшие бодиконнекторы.

В отсутствие жены уверенность стала выходить из Лео, как вода из треснувшего бака. Нужна была гипотеза. Юмэн не был силен в абстракциях, но зато мог заглянуть в последние записи Кречетникова.

Известное нам Настоящее — лишь тонкая мембрана между Преднастоящим и Посленастоящим. По сути, пленка пространственно-временного континуума, с обеих сторон от которой Большой мир. Время течет из Будущего в Прошлое, просачиваясь через эту мембрану, порождая на ней все реальные объекты. Кречетников создал х. структурный инструментарий, который, так сказать, позволяет сужать и расширять поры этой мембраны, чтобы ускорять, замедлять и даже поворачивать потоки времени. Как следствие — возвращение прошлых состояний (из Посленастоящего), возможна встреча с прототипами объектов (из Преднастоящего). Изменения в ходе времени ведут — в рамках пространственно-временного дуализма — к деформациям пространства. Как следствие — мгновенные перемещения объектов. Возможны изменения в структуре объектов. Крайний вариант — пробой континуума…

Юмэн понимал, что если он не примет смелого и правильного решения, то окружающий его уют рухнет. Пусть даже юристы «Сирла» отмажут его от суда и тюрьмы, чтобы не выносить сор из избы, но из фирмы вышибут с треском. После чего никто никогда не возьмет доктора Юмэна на приличную работу. Дом пойдет с молотка, пожалуйте в квартирку с вечно забитой канализацией и вонючими лестницами где-нибудь в Бронксе. Женой будут пользоваться личности разной ориентации, в том числе Мэнсон, который разок уже трахнул ее после совместного барбекю. Дочь вряд ли станет работать официанткой в кафе, учитывая ее наклонности, примется обслуживать ковбоев на трассе. Сына погонят из университета. Сам-то он в жизни палец о палец не ударит, подключит китайский нейроинтерфейс к мозгам и уплывет по волнам киберонанизма, из которых возврата нет.

Юмэн выудил из кармана пиджака пакетик с тем, что он соскоблил с полки в супермаркете.

Большая капля вязкой жидкости, может, и слизи, а посередине вроде ядрышко. Действительно напоминает икринку.

Юмэн выдавил ее на руку, предусмотрительно облаченную в перчатку из синтекожи. Она потекла по глянцевой поверхности, не оставляя следа, а потом — раз и «провалилась». Юмэн не успел как следует испугаться — икринка появилась на тыльной стороне перчатки. Это что, она прошла по «подпространственному» каналу?

Изогнув ладонь, Лео заставил икринку прокатиться по синтекоже до кончика пальца, подставил другую руку. Икринка упала на нее, «провалилась» под синтекожу и… больше не появилась. Юмэн сорвал перчатку и ничего не нашел. Икринка исчезла или оказалась внутри его тела.

Доигрался!

Через несколько минут Юмэну показалось, что икринка уже где-то в районе его крестца, а из нее выходит что-то червеобразное, ползет вверх, обвивая позвоночный столб, проникает в череп…

Сердце заколотилось, так недалеко и до инфаркта. Надо поискать что-то успокоительное. Део стал рыться в ящиках своего обширного стола и внезапно осознал, что почти ничего не видит. Шкаф, экран компьютера, картина Саврасова на стене (оригинал, между прочим) — расплываются перед глазами, будто от сильного конъюктивита по ним растекся гной. Остальное затянуто серебристой дымкой. Дымка становится все гуще, пятна растягиваются в полосы, появляется ощущение движения или, скорее, падения в пропасть…

Лео инстинктивно прижал руку ко рту, чтобы его не вырвало, но не увидел ее, не почувствовал рта; у него как будто не было тела.

Закладка:

— Я — Рахимов, вы меня знаете.

— Ну и что. Кто там, в машинах? — спросил главный из темирхановцев, именуемый Бабак.

— Туристы.

— Что-то барахла у «туристов» многовато.

— Это ж у них для работы.

— Какой еще работы? Говорил «туристы», забыл, что ли, ослиная голова. Для работы надо было заранее с нами согласовывать. Пусть выходят по-быстрому и манатки свои выносят. А там видно будет. Заранее скажу, что Камал их оштрафует.

Водитель вернулся к джипу. Задние дверцы его распахнулись, и оттуда вышло двое: Юмэн в костюме-тройке и Джэд в комбинезоне из метамерных материалов, поспешно сдвинулись в сторонку.

— У меня уже зудит, — оценил «телку» Бабак.

Остальные темирхановцы разом осклабились.

— И мы за эти буфера подержались бы…

— Эй, Рахимов, — крикнул Бабак, — скажи, чтобы остальные пошевеливались, а то уже скучно.

Тут над головами у темирхановцев что-то хлопнуло, и все вокруг них мгновенно заволокло бурым дымом, который лез в глаза, в легкие, вызывая неудержимые слезы и кашель.

Это боец из «Пиллума», оставшийся в заднем джипе, отстрелил через верхний люк аэрозольный заряд. Темирхановцев он видел во всех видах, обведенных контурами целеуказателя. Дрон передавал изображение на линзопроекторы, которые проецировали его на сетчатку глаз у бойца.

Другой боец из «Пиллума» поднял ствол, и плачущие темирхановцы услышали второй щелчок. Из раскрывшегося над их головам мини-контейнера вылетела и развернулась сеть. Сверхпрочные нити из углеродных нанотрубок опустились на них и начали стягиваться, превращая темирхановцев в сплошной кокон, из которого доносились быстро слабеющие крики.

— Прямо скульптурная группа Лаокоон с сыновьями, удушаемый змеями, — хмыкнул культурно подкованный Леня — не зря мама таскала его по музеям и школам искусств.

Впрочем, один из темирхановцев, Бабак, успел отбиться от общего стада и сейчас удирал по трассе, сверкая протекторами.

Неожиданно прямо перед собой он увидел женщину, ту самую, что первой вышла из джипа.

— Что у тебя там зудит?

Бабак рванул в другую сторону — но несколько секунд бега, и она опять перед ним.

— Уйди, сука. — Он потянул из-за ремня пистолет.

Не успел. Она оказалась позади, а пуля, выпущенная из маленького дамского пистолета, вошла ему в затылок.

Едва ли через полчаса после происшедшего на окраине города старший Темирханов, Камал, заканчивал рабочий день в городской администрации. Обычно он сидел в кабинете допоздна, но последние пару часов играл в шишбеш с охранником или, уединившись с секретаршей — пухлой белобрысой Светой, — «кушал дыни», как он выражался.

Но сегодня ему не хотелось ни играть, ни кушать Светины дыни. Возможно, он уже ощутил присутствие непрошеных гостей в своем городе. Потом позвонили из полиции — найдены трупы, смерть наступила от удушения как будто леской, все жертвы из ЧОПа «Раис». Бабак, двоюродный брат мэра, обнаружен чуть поодаль от дороги, с пулей в черепе. И конечно же, «не волнуйтесь, Камал Нишанович, преступников найдем». Это не взбодрило старшего Темирханова. Видать, пожаловали сюда не простые «отморозки», раз не побоялись так нагло себя вести в его городе.

А тем временем по улице Бату-хана, бывшей Гагарина, по направлению к зданию городской администрации шел человек. Впрочем, «шел» — это слишком слабо сказано. Отрываясь от поверхности мира, он проползал длинным извилистым телом сквозь Преднастоящее, где люди казались все лишь кустами кровеносных сосудов на стенках воронки.

Лео Юмэн внезапно возник перед мэром, который занимался тем, что, мрачно сведя брови, смотрел на гущу, оставшуюся на дне опустошенной чашки — Темирханов всегда пил маленькие порции крепчайшего кофе без сахара и запивал водой, по-турецки.

При появлении гостя мэр встрепенулся и плеснул в того водой из стакана. Каково же было удивление Темирханова, когда вода превратилась в голубой жгут на руке у нежданного посетителя.

— Не удивляйтесь, это всего лишь время, — сказал тот. — Оно может течь медленнее и быстрее, может давать силу и порядок и может забирать, оставляя разруху.

Темирханов понял, что это один из тех, кто уничтожил ЧОП «Раис».

— Вы не из корпорации «Фримайнс»? Я всегда помогал службе безопасности на ее рудниках, которые расположены неподалеку от нашего города. И тогда, когда возникла проблемка с агрессивными профсоюзными вожаками.

— Помню, один из них был найден без головы, другой просто исчез. Нет, мы, скорее, имеем отношение к самому высокотехнологичному сектору экономики.

— У меня тут ничего особотехнологичного нет.

— Уже заметил — у вас тут ничего нет, кроме феодализма. Но от вас ничего и не требуется. Не мельтешить, не кричать «караул»; мы с неделю поработаем в вашем городе и отбудем восвояси.

— Ну… разумеется. Я мог бы вам порекомендовать очень хорошую резиденцию.

— Господин Темирханов, вам что-нибудь известно об объектах НИИ волновых сред, которые были настолько секретны, что оказались не приватизированы?

— Нашелся такой — где убили ученого одного, сейчас взят на баланс города… Но ничего, кроме хлама, там нет.

— Где младший Кречетников, который стал жертвой сфальсифицированного вами судебного процесса?

— Так уж и сфальсифицированного, — недовольно пробурчал мэр; его голова, «съев шею», столь плотно села на плечи, что он стал напоминать кабана.

— Это вам надо было сидеть на скамье подсудимых, за попытку убийства парня, который всего лишь набил морду вашему сынку… Где Всеволод? Только без придури, вы наверняка знаете.

— Где, где… В доме инвалидов на Цветочной, тридцать два.

— Лежит?

— Прочно.

— Нам понадобится детальный план города. Чтобы любой из наших людей, подходя к какому-нибудь сараю, получал на экран «дополненной реальности» информацию… к примеру, это Дом культуры, построенный за государственный счет в таком-то году, а ныне превращенный вами в бордель.

— Послушайте, мил-человек. Конечно, тут бывало всякое — эпоха ж перехода к демократии, — но за последние годы я столько всего построил. К примеру, университет имени Девлет Гирея, где преподают шейхи из Саудовской Аравии.

— Сколько из выделенных на это госмиллионов прилипло к карману? И что там преподают шейхи — ваххабиты, как горло резать неверным, слева направо или справа налево? — Гость неожиданно оказался за креслом мэра.

— У меня есть пара профессионалов, занимающихся координатной информатикой, — зачастил мэр, поводя напрягшимся загривком.

Около восьми вечера по радиоточке прозвучала новость о нападении на сотрудников ЧОПа «Раис». Матерых темирхановцев убили высокотехнологично — скорее всего, сетью из УНТ со встроенными наноактуаторами. Высокотехнологичные убийства не в стиле местных банд. Похоже на визит людей из-за «бугра», может, сам «Сирл» прислал команду, подумал Сева. Так что пора давать деру — хотя бы к Рашиду, все-таки старые кореша. Только вот как?

Хоть самокритичный Сева и называл себя «брюхоруким», но за последние два месяца ему удалось вернуть левую руку практически в нормальное состояние. Постоянными упражнениями — по три-четыре часа в день. Учитывая, что был он левшой — уже немало. Правая, на которой он сперва едва шевелил пальцами, могла к нынешнему времени немного сгибаться в локте и сжимать ладонь.

Рядом с ним находилась койка старичка, что в очередной раз испортил замкнутую атмосферу, а возле стояла инвалидная коляска, которой дедок почти никогда не пользовался. Удобно стояла — под левую руку. Сева подтянул ее к себе, а потом стал садиться, опираясь на спинку кровати. Легко сказать, если большая часть тела представляет собой неуправляемый мешок.

Минут через двадцать он как-то разместился в коляске и, толкая левой рукой то одно, то другое колесо, поехал. Из палаты в коридор, из коридора в лифт, с первого этажа во двор. Вахтера в его кабинке почему-то не было видно — впрочем, если б Сева мог приподняться, то увидел бы Петровича, лежащего на полу с перерезанным горлом. И сразу бы понял, что работу сделал профессионал — тот, что уже резал глотки сербам в Косове и христианам в Сирии.

Во дворе Сева мгновенно заметил джип «Паджеро». Тут уж никаких сомнений — приехали «гости». Солидные, не чета убогим родственникам пациентов инвалидного дома.

На водительском сиденье, за приоткрытой дверцей и опущенным стеклом, сидел человек в черной униформе. На инвалида, катящегося по двору, он не обратил особого внимания — водитель знал, что искомый объект есть лежачий больной, которого скоро вынесут на носилках.

И не обращал внимания до тех пор, пока инвалид не подобрал кирпич с земли и не швырнул ему в голову. Но теперь было поздно. Дверь распахнулась полностью, и тело водителя выпало.

Закладка:

Сева подъехал вплотную к джипу и стал перегружать себя на водительское сиденье. Через пять минут получилось. Ручник удалось поднять левой рукой, ключ был на месте. Коробка передач — автоматика. Хорошо, что по этому случае не три, а две ножные педали, но как дотянуться? Впрочем, человек, выпавший из машины, оставил на соседнем сиденье короткоствольный автомат. Решение найдено. Им и будем дотягиваться.

— Вы погубили свою душу окончательно. Вы человека убили.

Рядом стояла матушка Ефросинья со своим посохом — выходя на улицу, она так же не увидела мертвого вахтера в его кабинке — из-за своего невеликого роста.

— Это боец, — отозвался с некоторым смущением Сева. — Он из тех, кто сегодня уже две машины трупов наделал. Да, может, я и не убил — у них кочаны крепкие.

— Вы не лежачий больной, вы обманщик. — Монахиня возмущенно повернула голову в сторону.

— Да с такими гостями я — бегущий по волнам.

Сева увидел, что во дворе появилась еще одна фигура. Внезапно.

— Ради бога, в машину, я потом все объясню.

Неожиданно инокиня послушалась.

— Рычажок в положение «D», только еще кнопочку на нем надавите.

Сева дал «газ» стволом автомата, и джип поехал.

Внезапно прямо перед ними возникла женщина в комбинезоне странно переливающегося окраса.

— Остановитесь, там человек! — оставив обычную степенность, крикнула монахиня.

— Да что вам везде человеки мерещатся? — Сева только прибавил скорость.

Фигура исчезла так же внезапно, как и появилась.

Монахиня охнула и перекрестилась.

— Ничего особенного, камуфло из метамерных материалов.

На крыше громыхнуло, Сева немедленно поднял ствол вверх и, успев сказать монахине «уши зажмите», дал два одиночных, отчего что-то слетело с машины. Потом снова занялся педалью газа.

Монахиня, придя в себя, ошеломленно смотрела на него.

— Это уже не камуфляж. Что-то похуже… Матушка Ефросинья, рычажок на коробке передач переведите в положение «3».

— Может, вы мне наконец что-нибудь объясните, бога ради?

— У нас есть пятнадцать минут, чтобы добраться до нужного места… Помогайте же мне держать руль, одной левой руки на все не хватает… А теперь рычажок — снова в положение «D»… Мой отец занимался генерацией уединенных волн в НИИ волновых сред…

— И что из этого следует?

— Институт закрыли вскоре после того, как был уничтожен Советский Союз. Потом пришла архаика, набег, приватизация. Значительная часть технологий попала в нехорошие руки, остальное пропало, кое-что сохранил мой отец. И, возможно, приумножил. Даже когда все рухнуло, он продолжал самостоятельно заниматься разработками. Боюсь, что после того как меня отдали под суд, отец продал то, что у него было.

— Но зачем?

— Спуститесь с облака на землю, матушка Ефросинья. Или вы даже радио не слушаете, не знаете, какая тут оказия со мной приключилась.

— Вы были главарь банды и совершили много грешных дел. Рассказала мне директриса час назад.

— Неохота оправдываться, да и времени нет.

— Кто вас изувечил?

— В смысле, надел наручники и положил под джип? Люди из ЧОПа «Раис» при Темирхановых.

— Сегодня погибло семь человек из этого «Раиса». Какие вам еще нужны доказательства, что воздаяние должно давать Небо?

— Это вы мне, что ли, мстить запрещаете?.. Попрошу рычажок на «N».

Автомобиль остановился.

— Помогите выбраться… Вот та штука, похожая на электросчетчик… приделанная к дереву, это часть измерительной аппаратуры, отец много ее расставил по городу, маскируясь под электромонтера. Она фиксирует потоки квазичастиц. Так, снимаю показания… Похоже, что из каналов лезет что-то малоприятное.

— О чем вы говорите?

— Технология, разработанная моим отцом, позволяет проделать своего рода каналы в «поверхности мира» — он рассматривал ее как мембрану между Посленастоящим и Преднастоящим. Но сейчас по ним перемещаются… Та тварь, что приземлилась нам на крышу, боюсь, из их числа… Елки, как я сразу не догадался, что люди из «Сирла» ведут наблюдение за городом с дронов.

Джип, угнанный Севой, стоял на грунтовой дороге, проходящей по оврагу. С обеих сторон от «Паджеро», метрах в сорока, уже встали машины. Пока просто помигивая мощными фарами. Виднелись огоньки и на высотах, нависающих над оврагом. Почти полное окружение, вот только узкая тропка уводила через кусты вдоль склона куда-то наверх.

— Матушка Ефросинья, это тропка для вас. Пожалуйста, пожертвуйте благочинием и припустите по ней как можно быстрее.

Ни слова не говоря, монахиня выскочила из машины и побежала; Сева подумал, что из матушки Ефросиньи при иных обстоятельствах получилась бы неплохая бегунья. Ну, а какой расклад у него? Автомат «АКСУ» с одним рожком. Подвижность практически нулевая. Можно сказать, готовая мишень.

Сева выбрался или скорее плюхнулся на грунт, заполз за дверцу, поставил автомат на стрельбу одиночными. Стало настолько тихо, что он почувствовал… три фигуры движутся от переднего внедорожника.

Как это почувствовал? Сева даже подумал, что у него на глазах линзопроекторы, выдающие картинку «дополненной реальности». Да только откуда — такие цацки стоят бешеных денег.

Или… мы все — нестойкие образования, создаваемые потоком времени на некоем порожке, именуемом Настоящее. Своего рода завихрения в потоке…

Ладно, откуда да зачем, потом выясним. Поставив автомат рожком на землю и уперев его с одной стороны в булыжник, Кречетников выстрелил три раза одиночными. Итог — два жмура, плюс раненый, этот пополз обратно.

Сева, пока лежал на койке, понял, что с профессиональными хищниками в честные поединки играть нельзя, поэтому четвертым выстрелом добил подранка.

Тут началась пальба — очередями, от той машины, что стояла сзади.

Сева поменял позицию, чтобы его прикрывал корпус джипа. Кажется, он опять воспринимает возмущение в потоке времени — кто-то несется на него во весь опор. Кречетников нажал на спусковой крючок — все, уложил атакующего, лежит шагах в двадцати.

Остальные боевики грызли очередями, но не метко, большинство пуль оседало в корпусе джипа, остальные рикошетили от дороги или застревали в склонах оврага.

И, тем не менее, преимущество было на их стороне — боеприпасов немерено, сверху ведут наблюдение дроны. Поэтому те, кто сидит на краях обрыва, скоро поймают его в свои инфракрасные прицелы.

Однако и самый плачевный исход все равно лучше, чем гнить в доме для инвалидов.

Стрельба прекратилась, значит, сейчас будет развязка. Скорее всего, его лоб или затылок уже нащупал своим прицелом снайпер.

В наступившем затишье послышался почти что детский голосок инокини Ефросиньи.

— Я разведала путь, там, слава богу, есть выход — прямо на трассу, идущую от бывшего совхоза.

— Что вы здесь делаете? Я же сказал вам, бежать.

— Но я не могу оставить вас здесь одного. Это не по-христиански.

— Это для меня не по-христиански подставить вас под пулю. Я не в состоянии идти и даже ползти.

— Я вам буду помогать, с Божьей помощью доползем. На конце у моего посоха своего рода крюк; как можете, ухватите его правой рукой, а левой толкайтесь.

Надо соглашаться, иначе монахиню отсюда не выпроводить.

Закинув автомат за спину, Сева уцепился за крюк (бывший сучок) монашеского посоха, левой стал отталкиваться от дороги. На тропе можно было уже хвататься за стволы придорожной жимолости. Да и матушка Ефросинья пока тянула с мощью трактора «Кировец». Но он почти физически ощущал, что от второго внедорожника сейчас по дороге, все более ускоряясь, пошли боевики. Наверное, и по склону оврага стало спускаться двое-трое персонажей на тросах.

Метров через пятьдесят и он, и монахиня стали выдыхаться.

— Думаю, мне пора сделать привал. А вы, матушка Ефросинья, полностью исполнили свой христианский долг, вытащили меня из преисподней и указали правильный путь. Правда.

— Я вас не брошу, — отрезала инокиня.

Но он уже слышал хруст веток и звук осыпающегося щебня — хищники быстро приближались.

— Вам никто не давал такого послушания.

— Я получу его задним числом.

— Уходите же вы наконец, — надо подобрать наиболее обидное слово для монахини. — Влюбились вы, что ли, в меня?

— Влюбилась. Бог велел нам любить людей.

Для дальнейшей перепалки не осталось времени.

— Прыгайте направо от тропки, невзирая ни на какие кусты.

Враг возник сразу, будто его выбросило гейзером.

Сева выстрелил практически в упор, и кто-то навалился на него, подмяв автомат. Кречетников понял, что раненый враг будет бить ножом — поставил блок локтем левой руки, потом ударил ребром ладони нападающему под нос. Тот, прорычав, похоже, что на турецком, отпрянул в сторону. Высвободив автомат, Сева добавил турку прикладом — тот обмяк, но, рухнув, придавил ноги.

Закладка:

Кречетников почувствовал, что матушка Ефросинья тянет его из-под навалившегося тела. А потом Севу понесла волна. Прежде чем его сорвало с места, он успел ухватить монахиню. Он подумал, что летит вниз по склону, навстречу второму внедорожнику, но как-то гладко летит.

Кажется, на пути возникает помеха, но Сева только отталкивается от нее. И влетает прямо в открытую дверь машины, лупит водителя левой в висок, отчего тот вываливается из кабины. А сзади Севу еще подталкивает матушка Ефросинья.

Ухватившись за руль, он подтягивает себя на сиденье, на соседнем «приземляется» монахиня, так и не выпустившая посоха. Мотор работает, коробка передач — автоматика.

— Матушка, рычажок на «D»!

Левой рукой он кое-как дотянулся до газа, а зубами зафиксировал руль.

Внедорожник дернулся вперед и снес подбегающего боевика.

— Бинго. А теперь на «R», задний ход.

Поддав газа, Сева ухватился левой за руль и легким маневром вбок уложил двух бандитов, снующих за машиной, затем выровнял курс.

Машина пронеслась задом сто метров до развилки, здесь монахиня уже без подсказки переключила скорость, и они помчались по трассе в сторону городских огней.

Резиденция, предоставленная мэром Темирхановым, могла бы порадовать и изысканного технократа из «Сирла». «Умный дом», где кибероболочка спрашивает, «не угодно ли открыть окно», если вы бросили на него взгляд, а по полу ползают жуки-пылесосы, обладающие протоинтеллектом. Впрочем, Стайн не забыл пройтись по резиденции со своими детекторами, выискивая «закладки».

Полчаса назад его привезли мертвым, с дыркой в виске. Вместе с Мехметом Экинчи, бойцом из «Пиллума» — тот отдал концы по дороге. Троих «быков», выделенных Темирхановым, уже увезли в элитное похоронное бюро. Ах да Сева — всех обслужил, особенно Мехмета отделал, — и это называется «лежачий больной»?

Мэнсон походил, набычившись, затем вызвал Юмэна во двор.

— И как ты считаешь, все идет по плану?

— Я найду Кречетникова.

— А мы и не теряли его. С дронов идут сведения, что джип с ним сейчас в районе заброшенного парка. Приглашает, так сказать.

— Я с ним встречусь. Распорядись — я поеду вместе с Шэффером.

— Ты поедешь один. У нас осталось слишком мало людей — как ты понимаешь, никто не ожидал таких потерь.

— Как скажешь. Ты — босс.

Когда свет от фар машины с Юмэном погас за листвой, на веранде появилась Джэд. Затянутая не в комбинезон из метаматериалов, а в маленькое черное платье.

— Лео поехал через центр. Так что догоним.

— Понял, — Мэнсон вызвал по рации Шэффера.

— Садимся в машину в номер два.

Боец из «Пиллума» сел за руль, на заднем сиденье разместились Джэд и Мэнсон.

Обычные экраны показывали картину с дронов в изометрической проекции, виртуальные экраны в режиме «дополненной реальности» накладывали информационную сетку на покрытый мраком пейзаж. Особая аппаратура сообщала о движении потоков ускоренного и замедленного времени через мембрану Настоящего.

Неожиданно внедорожник поравнялся с джипом Юмэна. Тот стоял на обочине, но когда Мэнсон и Джэд подбежали к нему, то увидели, что Лео там нет.

— Вышел в подпространственный канал. Минус одна секунда, — сказала Джэд.

Секрет, который так тщательно хранил Юмэн, давно не был тайной ни для нее, ни для Мэнсона. С тех пор, как они проанализировали снимки терагерцевого сканера высокого разрешения, сделанные, когда Юмэн проходил третий шлюз в «Пентагоне». На снимках была показана дисперсная, но червеобразная структура, обвивающая позвоночник Део и уходящая в его череп. Консультации с медиками не прояснили ситуации, а вот Джэд догадалась. Юмэн заражен, только паразит в его теле не биологический, он связывает «носителя» с миром, находящимся за пределами привычного континуума.

Мэнсон глянул на экран.

— Показана деформация пространства, интенсивность высокая, градиент угрожающий, сейчас он вернется. Пошли-ка обратно к машине.

Но до внедорожника Мэнсон не дошел. Его как будто смыло волною с берега и потянуло вглубь.

Он вырвался, выкарабкался на твердь, побежал, но от вампира уйти невозможно.

Юмэн ожидал его в Преднастоящем, поэтому возник внезапно.

— Шэффер, грохни его! — завопил Мэнсон.

Раздались выстрелы, но попасть в вампира практически невозможно.

Мэнсон вдруг увидел свои ноги высоко над землей. Когда он падал вниз, кровь на его затылке уже забурлила. Не успел он упасть, как она брызнула наружу через разошедшиеся кости черепа.

Мэнсон больше не встал, а вот Юмэна, разорвавшего главные кровеносносные сосуды шефа, ожидало мягкое приземление.

Шэффер вдруг вылетел из машины, поцеловался с землей, но когда попытался уползти, то заметил, что у него уже нет руки. Боец «Пиллума» увидел около лица ботинок Юмэна, хотел было дотянуться целой рукой до пистолета, однако удар в голову опрокинул его. Шэффер успел лишь понять, что его тело распадается на куски — крутящиеся члены, захваченные серебристым вихрем, уходили в багровую воронку.

Юмэн обернулся и обратил свое залитое чужой кровью лицо к Джэд.

— Ты все порушил, — бесстрастно сказала она. — Весь в своего дедушку-троцкиста.

— Нам не нужны эти придурки. Я не мог быть вместе с тобой, если бы знал, что Мэнсон, который еще вчера запихивал в тебя свой подкачанный помпой член, жив и здоров.

— А теперь, значит, мы вместе?

— Вместе.

— Ошибаешься.

Он не успел уловить момент, когда она исчезла. На ней не было комбинезона из метамерных материалов, который позволяет обмануть зрение. Дело было в другом.

Все произошло слишком быстро. Из-за резкого толчка рот его оказался вдруг набит листвой, а перед носом оказалась кучка собачьего кала. Лео поднял голову, роняя кровавые сопли. Джэд стояла над ним.

На ней действительно не было комбинезона, лишь короткое черное платье — хорошо видно, что ее кожаные покровы утратили свой цвет. Над ним завис скелет, обтянутый прозрачной плотью. Она находилась в Преднастоящем.

— Когда ты успела подхватить паразита?

— Ты же мой ближний, поэтому твои червеобразные друзья скоро наведались и ко мне.

Внутри него словно распрямилась пружина, он вскочил, но Джэд была проворнее. Ее пальцы оказались у него на затылке, а ноги на плечах. Еще недавно он любил такие моменты, но сейчас из ее туманного лона вышел шип, который сиял словно расплавленный металл, и поразил его в сплетение нервных волокон ниже кадыка.

Тяжелый огонь растекся по Юмэну, ногти Джэд, усиленные металлоорганическим покрытием, вошли ему в шею, а поток его забурлившей крови полетел в ее рот. Она вбила его голову в землю, и он продолжал падать в багровую воронку безвременья…

Матушка Ефросинья вышла около здания городской администрации. Сева, доехав до памятной ротонды, выключил двигатель. Опустил стекла. Приехали.

Джэд появилась рядом с ним, когда он почти задремал — около левой дверцы.

— Здравствуй, племянничек.

— Вы… моя тетя. А вы мало изменились.

— Стараюсь. Да и ты парень хоть куда.

— Никуда.

— Свои повреждения ты с лихвой компенсировал. Все было очень убедительно…

Она протянула к его щеке свою изящную руку.

— Вы обокрали и убили моего отца.

— Положим, не я. У любого процесса есть объективная и субъективная сторона. Если бы мой муж не забрал документацию, это сделал бы какой-нибудь акционер. Убивать Андрея никто не собирался, корпорация хотела только поскорее загрести ноу-хау. Всем было ясно, что Кречетников никогда не будет работать на «Сирл». Все остальное стало делом случая… Леонид, конечно, понимал, что недотягивает до уровня твоего отца. И это субъективная сторона. Но я уже вдова.

— И что с ним случилось?

— Я убила его.

Хотя правая дверь джипа не отворилась, Джэд оказалась на соседнем сиденье.

— Неувязочка, вы не открывали дверь, а уже оказались в салоне машины.

— Извини, забыла. — Джэд распахнула дверь. — Я знаю практически все, что с тобой произошло, Всеволод. То, что потеряно, уже не вернешь, а жалость только унизит тебя. Сейчас перед нами открыты новые горизонты.

— Перед нами?

— Перед нами. Ближе меня у тебя никого нет и не будет. Наши способности будут дополнять друг друга. Я стану для тебя соратницей, помощницей, матерью. Если захочешь, я буду твоей женщиной — не в нашем положении обращать особое внимание на обыденную мораль. Кстати, отец пророка Моисея был женат на собственной тетке.

Она придвинулась к нему всего сантиметров на десять, но у него уже захватило дух. Аромат плоти. Ее глаза сияли, ее кожа была свежа, грудь высока, а талия узка.

— Подождите, тетя, что там радио бормочет?.. В трех, уже четырех мегаполисах какие-то прозрачные мгновенно перемещающиеся существа, похожие на скелеты, ведут охоту на горожан. Где они появляются, истлевают материалы, рассыпаются стены, разваливаются ЛЭПы, коммуникации и прочая инфраструктура, словно все эти объекты теряют положенный им запас времени. Ньюйоркцы, лондонцы, парижане исчезают, а вместо них появляются эти… вампиры.

Закладка:

Теперь Мартин сидел напротив Греты в одной из комнат ее временной квартиры. Он просто зашел к ней, поскольку имел доступ, а Ромни в этот момент по делам уехал в город. Грете было интересно. Ромни серьезно фильтровал поступавшую к ней информацию, ограничивал доступ в сеть, рассказывал лишь то, что гарантированно не могло травмировать. Конечно, он перестраховывался. Мартин сказал ей: задавай вопросы, я отвечу. И она задавала — о государственном устройстве, о технологии воскрешения, о чем-то еще.

— Знаешь, — сказала она в какой-то момент, — это очень странно: сознавать, что я давно умерла. Что меня на самом деле нет. И, кроме того, не знать, что со мной было после двадцати шести.

— Так или иначе, ты здесь, и ты проживешь дольше, чем могла прожить в своем двадцатом веке. И тебе не придется…

Он оборвал фразу на полуслове.

— Вы не любите поднимать эту тему, — кивнула Грета. — Ни Ромни, ни Поллак, ни теперь ты. Для вас это нечто запретное. Женщина меняет в жизни полсотни партнеров — это нормально. А если она хотя бы с одним появляется на экране — это уже падение нравов.

— Ты же понимаешь, что падение нравов ни при чем. В мире, где все возможно, понятие нравственности отсутствует.

— Нет, — усмехнулась она. — Присутствует. Как и честность, как и культура. Вы отменили все запреты — но не впали же в анархию, не стали ходить по улицам с дробовиками и охотиться за консервными банками, оставшимися в брошенных супермаркетах. Вы остались цивилизацией. Поэтому у вас есть и нравственность. Снимать порно можно. Можно снимать даже снафы — не вопрос. Только все это остается под бременем негласного порицания, ведь так?

Мартин подумал.

— Да, так, ты права. Странно, ты понимаешь нас лучше нас самих.

— Потому что я смотрю со стороны. И я не слепая. Я вижу, что я значу для вас. То есть я понимаю не только ваше общество в целом, но и каждого из вас в отдельности — тебя, и Ромни, и прочих.

Мартин встал и подошел к окну. Город уходил далеко за горизонт, в стеклах небоскребов отражалось послеполуденное солнце.

— Кто я такая? — спросила она.

— Это единственное, чего ты не понимаешь.

— Да, единственное.

— Ты — человек. Такой же, как я, Ромни и твой заказчик. Ты с ним еще встретишься.

— Послезавтра смотрины.

— Да. У тебя есть права — такие же, как у всех людей.

Она покачала головой.

— Но тогда я, получается, могу встать и уйти.

— Ты все-таки не совсем понимаешь нашу систему. Ты встанешь и уйдешь — но что ты будешь есть? Как ты будешь жить? Мы не будем тебя держать, но заказчик достанет тебя из-под земли, потому что заплатил кучу денег. Знаешь, почему у нас высокий уровень доверия и почти нет преступности?

— Зуб за зуб.

— Именно так. Сегодня ты припарковал машину в неправильном месте. И кто-то нацарапает на ней неприличное слово, потому что ты заехал, например, на его территорию. Он имеет право нацарапать, ты имеешь право его за это застрелить — но царапину все равно придется закрашивать. Не проще ли сразу встать, как положено?

— А если я встала, как положено, а какой-то ублюдок нацарапал неприличное слово?

— Убей его. Отрежь ему пальцы. Ты можешь все, ты имеешь право на все. И поэтому он будет думать, прежде чем писать.

Грета поднялась и встала рядом с Мартином.

— Вы чудовищны. Вы этого сами не понимаете, но вы ужасны.

— Да. Поэтому ты — островок прекрасного среди нас.

Она дотронулась до его плеча, он повернулся к ней — и они впервые поцеловались. У нее были чуть солоноватые губы и невероятно гладкая кожа. Он проводил рукой по ее талии, по спине, по ягодицам, и ему было хорошо, как никогда.

— Вы все меня хотите, потому что у вас в подсознании написано: она из порно, ее нужно хотеть, — тихо сказала она.

— Нет, — ответил Мартин. — Я хочу не Даун, я хочу Грету.

Она улыбнулась и прижалась к нему.

После они лежали на диване и смотрели двухмерные фотографии, проецируемые на потолок. Старые фотографии. Она говорила: это «Кадиллак», его как раз выпустили в семьдесят шестом, у Бобби был такой, только красный. А это закусочная, тут ели бургеры, а обслуживали людей другие люди, а не машины, как у вас.

А потом он внезапно прервал виртуальную экскурсию и сказал.

— Тебя убьют.

— Кто?

— Твой заказчик.

— Почему?

— Потому что ты — вторая копия.

И он рассказал ей все — от первого появления мальчика до того самого момента, когда он, Мартин, позвонил в ее дверь. Он знал, что рассказывать нельзя, что Ромни сотрет его в порошок, что вся работа может пойти прахом — и пойдет, потому что мальчик не сможет исправить свои ошибки, используя в качестве объекта Даун, знающую все.

Она слушала не очень внимательно, глядя в потолок и улыбаясь какой-то странной, мечтательной улыбкой.

— Твоя версия немного отличается от Ромни, — вдруг сказала она, когда он закончил.

Мартин подскочил.

— Ты все это знала?

— Док рассказал мне.

— Но почему…

— Мне был интересен твой вариант.

Он не знал, что ответить.

— Ты и с ним спала.

— Ты ждал от меня чего-то другого?

Она улыбнулась.

Мартин поднялся и начал одеваться.

— Глупый. Ты все равно отдашь меня другому мужчине. И до тебя у меня было множество мужчин. И никого из них я не любила.

— А меня — любишь?

— И тебя — нет.

Мартин, уже натянувший штаны, подошел и сел на корточки. Она лежала перед ним — обнаженная, распахнутая, невыносимо сексуальная.

— А зачем все это? Зачем?

— Мое первое «я» не знало. Я — знаю. Я знаю, что вы все не можете без меня, что вы не хотите меня отдавать. Вот тут-то и возникает противоречие.

— Какое?

— У меня те же права, что и у вас. Я имею право на все, ты сам сказал. А вы пытаетесь представить меня как вещь.

— Пока заказчик жив — ты принадлежишь ему.

— Ключевое слово «жив».

И она рассмеялась. Не тем милым, добрым смехом, которым смеялась раньше, не тем очаровательным хохотком, а каким-то другим, холодным, страшным.

Он вышел — и не видел, как она, сгибаясь в три погибели, рыдала на ковре, размазывая слезы по щекам. Потому что она не знала, что дальше. Потому что она сжимала зубы, чтобы стать жестокой и умной. Потому что она никого не любила — и очень хотела наконец кого-то полюбить.

Сцена прощания была точь-в-точь такой же, как и в первый раз. Она молчала, мальчик делал мудрое лицо, Ромни давал какие-то напутствия. И точно так же они с Ромни сидели на диване и смотрели в пустоту, вспоминая женщину по имени Грета, она же Даун Кнудсен.

— Что с ней было до семьдесят четвертого, Ромни? — спросил Мартин.

— Ничего особенного. Школа, работа в кафе, понравилась фотографу, предложил сняться в стиле ню, и вот она в бизнесе. Хорошо платили, партнеры постоянные, ее все устраивало. Не дешевка.

— А после восьмидесятого?

Ромни покачал головой.

— Я ей не рассказал.

— Но ты знаешь?

— Да.

— Откуда?

— Я продолжал копать.

— И?

— Она сгорела за полтора года. Рак.

— Значит… мы спасли ее?

Ромни усмехнулся.

— Ты глупеешь, Мартин. Это синдром любви, право слово. Мы не спасли ее в первый раз, и я не знаю, спасем ли во второй. Мы не вшили ей рак, потому что могли позволить себе не вшивать его. Но мы с тобой понимаем, что болезнь в данном случае совершенно не опасна по сравнению с человеческими чувствами — завистью, ревностью.

— Если она умрет…

— Он станет возрождать ее снова и снова — если у него будет хватать денег. А пока его отец держит бизнес, деньги будут поступать. Возможно, он будет экономить. Скажем, менять ее раз в два года — и каждый раз добиваться.

— Откуда ты знаешь?

— Я же психолог, не забудь. Я все вижу.

Мартин встал, подошел к стене, оперся на нее рукой.

— Что нам делать, Ромни?

Психолог откинулся на спинку дивана.

— Ждать третьего раза. Просто ждать.

Мартин покачал головой.

Она вернулась на следующий день — к вечеру, измотанная и усталая. Она вошла, как клиент, и Мартин, уже собиравшийся уйти из офиса, по привычке хотел сказать «здравствуйте», но онемел и больше ничего не сказал, потому что она подошла и поцеловала его в губы.

— А где… Барри? — промямлил он, отрываясь от нее.

— Барри нет. У него балкон с низкими перилами, ты же знаешь.

— Как?..

— Я не сталкивала его. Он просто слишком чувствителен к алкоголю. Он упал сам.

Мартин чувствовал ложь.

— Ты знаешь, кто его отец? — спросил он.

— Знаю. Отец закажет у вас его полную реконструкцию — и вернет себе сына.

— Нет. Реконструкция возможна только по прошествии не менее чем полувека после смерти реконструируемого. Он придет за тобой, его отец.

— Придет. Поэтому вы должны успеть оба — ты и Ромни. Поллак как-нибудь обойдется.

Закладка:

— Придет. Поэтому вы должны успеть оба — ты и Ромни. Поллак как-нибудь обойдется.

Она улыбнулась. И Мартин понял, что не может жить без этой улыбки.

— Вызвать Ромни?

— Да.

— Он уже уехал домой.

— Вернется.

Он вызвал психолога. «Еду!» — ответил тот.

Грета сидела напротив и смотрела на Мартина печально, с едва заметной полуулыбкой, вынужденной, наброшенной на лицо, подобно вуали. В сопроводительных документах несколько раз подчеркивалось: в отличие от искусственной личности полный реконструкт не имеет априорных ограничений. Он может сбежать, может проявить агрессию, у него есть свобода воли, выбора и веры. Но мальчик не захотел это слушать. «Сам почитаю», — бросил он. И ошибся.

Мартин очень хотел поцеловать Грету, но сдерживался. Он понимал, что теперь все будет иначе, что теперь все они под дамокловым мечом, и этот меч рано или поздно сорвется, как ни укрепляй нить.

Когда появился Ромни, они так и сидели — друг напротив друга. Мартин смотрел на Грету, Грета — в пол.

— Что случилось?

— То, что и должно было, — ответила Грета.

— Когда?

— Часа два назад.

— Значит, еще есть время.

У Ромни был вид супершпиона из комиксов. Он что-то тщательно скрывал, и этот факт был написан у него на лице, выдавая его с головой. Не хватало только черного непроницаемого костюма и черных очков.

— Что… — начал было Мартин, но Ромни прервал его:

— Выйдем.

Они вышли из приемной, прошли по коридору в одну из переговорных.

— Мартин, послушай меня. У нас слишком мало времени — я не думал, что получится так быстро.

— Что получится, черт побери?

— Грета номер два — не реконструкт. Она конструкт.

— То есть…

— То есть ее разум спроектирован мной. Она об этом не знает.

— То есть…

— То есть сейчас ты берешь ее за руку, садишься на свой автомобиль и едешь вот по этому адресу. — Ромни сунул в руку Мартина бумажку. — Человек ждет тебя не сегодня, но он будет на месте. Он выведет тебя из зоны слежения, и вы сможете исчезнуть. Деньги тоже получишь от него.

Мартин сделал шаг назад.

— Ромни, это какое-то безумие. Мы не в шпионском боевике — мы в реальности. Так не бывает…

— Так бывает. Ты хочешь остаться с ней навсегда?

— Я… Я…

— Да или нет?

— Да, — внезапно твердо сказал Мартин.

— Это твой единственный шанс. И возьми еще вот это. Прочтешь потом. Только одна поправка: я думал, что она просто сбежит. Просто сбежит.

Он отдал Мартину конверт.

Мужчины вернулись в комнату. Грета сидела на стуле, поджав под себя ноги. Ей очень шли старомодные обтягивающие джинсы с расклешенными штанинами.

— Грета, езжай с Мартином, он тебя проводит.

— А ты?

— Я буду позже.

Она кивнула и чмокнула доктора в щеку. Мартин бросил последний взгляд на Ромни и вышел следом за ней.

«Дорогой Мартин!

Как бы банально это ни звучало, но теперь, когда ты читаешь это письмо, меня уже нет в живых. Как только ты уехал, я принял яд. По крайней мере, я надеюсь, что сумел это сделать, поскольку в противном случае все бессмысленно — они сумеют меня расколоть, потому что я не герой.

Я надеюсь, что успел рассказать тебе о том, что Грета — конструкт. Если не успел, то сообщаю теперь: ее разум создал я. Как ее зовут на самом деле, я не знаю, да и никто, видимо, уже никогда не узнает. Может, и Даун. Имя „Грета“ я придумал для достоверности.

И да, первая Грета-Даун тоже была конструктом. По очень простой причине: реконструктов не существует. Нет такой технологии, какая позволяла бы вернуться в прошлое и кого-то там найти, и тем более снять с него ментальный слепок. Сида Вишеса тоже создал я — за полгода, перекопав и загрузив в память конструкционного процессора сотни книг, воспоминаний, фотоснимков, описаний и впечатлений. Никто не усомнился бы в том, что Сид — не настоящий. Прости, но о Даун Кнудсен ничего не было известно — лишь то, что она красиво улыбалась и снималась в порнографии в течение шести лет, с тысяча девятьсот семьдесят четвертого по тысяча девятьсот восьмидесятый. Вся эта мистификация задумана достаточно давно с целью выхода на неконкурентный рынок — и она с блеском удалась. Пока другие компании-конструкционисты пытаются разработать технологию личностных слепков с мертвецов, мы просто создаем очень сложные, идеально выверенные конструкты со снятыми ограничениями. По сути, мы делаем людей. Ты не должен знать об этом, поскольку ты — просто менеджер отдела продаж. Это не в твоей компетенции, потому что ты не можешь не верить в то, что говоришь. Ты хорош как продавец, потому что веришь.

Сейчас ты читаешь это письмо, а где-то неподалеку от тебя — самый прекрасный конструкт, который я когда-либо создавал. Самый сложный, самый изящный. Над разумом „полного конструкта“ (назовем его так) работает целая команда психологов. В данном случае я использовал личностные данные, разработанные для первой Греты, и сделал на их базе вторую. В одиночку, за четыре месяца напряженной работы. Когда малыш Барри забрал первую Грету, я уже работал над второй, потому что знал, что она понадобится.

Я надеюсь, он никогда вас не найдет. Хотя искать, конечно, будет, потому что Грета (или Даун) не отпустит его никогда. Я смотрел на ее фотоснимки еще до того, как начал работать над первым конструктом, и уже тогда понимал, что не могу без нее, что я увидел совершенство, воплощенный идеал. Она стала моим фетишем, моим навязчивым желанием, моим богом — и я создал разум, который посчитал подходящим для этого тела, этой улыбки. Но я отдаю ее тебе — потому что ты молод и любишь ее значительно сильнее. И ты сможешь сделать ее счастливой. Представь себе, что она действительно пришла из тысяча девятьсот семьдесят девятого, что ее воспоминания не сымитированы реконструкционным процессором, а на самом деле имели место. Забудь о том, что она сделана нами.

Помни лишь, что она — человек, и у нее нет ограничителей, присущих обычному конструкту. Поэтому прошу тебя, милый Мартин, люби ее больше жизни, но при этом будь очень, очень осторожен.

Вадим Панов. Лайк

There cue seven pillars of Gothic mould,In Chillon's dungeons deep and old,There are seven columns, massy and grey,Dim with a dull imprison'd ray,A sunbeam which hath lost its way,And through the crevice and the cleft..[1]

Любимые строки, казалось, возникали сами по себе. Приходили из чарующего эфира Романтики, из перины облаков, на которой блаженно развалилось ленивое летнее солнце, из шуршания листьев на легком ветру. Любимые строки великого англичанина жили в памяти, но Борис все равно поглядывал на чуть пожелтевшие страницы старой книги. Ему нравилось смотреть на них. Ему нравилось читать их. Он наслаждался.

And in each pillar there is a ring,And in each ring there is a chain;That iron is a cankering thing,For in these limbs its teeth remain,With marks that will not wear away,Till I have done with this new day,Which now is painful to these eyes,Which have not seen the sun so rise…

Гудение. Едва уловимое гудение чего-то механического.

Отвратительно.

«Электрический двигатель? Откуда?»

Отвратительно.

Садовники приехали? Нет, вряд ли: московские парки приводят в порядок до десяти утра, после этого садовникам и уборщикам запрещается показываться на глаза благородной публике и уж тем более пользоваться транспортом. Садовников быть не должно, однако гудение, напоминающее жужжание надоедливой мухи, не унималось.

Борис поморщился и попытался отвлечься от назойливого звука с помощью любимых стихов:

They chain'd us each to a column stone,And we were three-yet, each alone;We could not move a single pace,We could not see each other's face,But with that pale and livid lightThat made us strangers in oursight…

Теперь гудело совсем рядом. Или жужжало, если продолжать сравнение с мухами. Другими словами: мешало до безумия.

«Где проклятые полицейские?!»

Борис искал уединения, тишины — для этого он вырвался в парк на полдня, отменив две деловые встречи. Взял с собой любимую книгу, развалился на траве, планируя поваляться, почитать, подумать… И что получил? Какую-то чернь под боком? Садовника? Уборщика?! Что за быдло осмелилось нарушить его покой? Раздраженный, он достал из кармана коммуникатор и пометил: «Подать жалобу на полицию. Подключить маминого адвоката по гражданским искам. Согласиться на мировую: извинения и небольшая компенсация. Сотрудникам, допустившим прокол, — выговор».

Отвратительно!

Проклятое гудение потухло в тот самый миг, когда Борис дописал последнее слово. Умолкло, словно по мановению волшебной палочки, но успело все испортить. В парке вновь воцарилась романтическая тишина, наполненная запахами цветущих трав, но прежнее настроение, увы, возвращаться отказывалось. Что-то неуловимо поменялось в окружающем мире, в его нежной утренней картине: измятая трава, шумящие липы… Точно — исчезла Романтика.

Закладка:

Бабочкой упорхнула, испугавшись непотребного гудения… Или шагов?

«Да что же это делается?!»

Борис, до того валявшийся на траве, сел, повернулся на звук, точнее на шорох шагов и скривился: к облюбованной им рощице неспешно приближался социос.

«Как он здесь оказался?»

Сигналы сети в лесной зоне парка специально «глушили», и это простое в сущности действо полностью гарантировало отсутствие анчоусов: навигаторы, потеряв GPS, отключались, и социосы тут же разворачивались в обратном направлении, торопясь вернуть на экран визора привычные стрелки указателей.

Но этот экземпляр не развернулся.

«Почему?»

Голова приближающегося социоса была повернута направо: то ли высматривал что-то, то ли прислушивался к чему-то…

«Пытается услышать сигнал сети? — хихикнул про себя Борис. Однако уже в следующий миг веселость испарилась, и Бориса пронзила тревожная мысль: — Вдруг он опасен?!»

Мысль явилась не просто так: визор — мобильное устройство связи, встроенное в стильные квадратные очки, — социос держал в руке, нахально демонстрируя Борису свою веснушчатую рожу, а стандартный социос скорее от пива откажется, чем визор снимет. Кстати! Привычной банки пива тоже не наблюдалось!

«Сумасшедший социос!»

Разум требовал вернуться на траву, улечься, постараться остаться незамеченным и вызвать полицию, однако веснушчатый повернул голову и разум с грустью констатировал, что к нему опять никто не прислушался.

Борис вздрогнул.

Социос тоже.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этого времени им хватило, чтобы успокоиться. Во всяком случае — Борису.

Социос оказался стандартным: облегающая рыжая футболка с надписью «I like free!» подчеркивает нарастающее пивное пузо; из торчащих рукавов комично торчат тоненькие белые ручки; на ногах мешковатые джинсы и полосатые кеды со звездами; на плече трендовый рюкзак хитового цвета — сиреневый с блестками.

Внешность безобидная, но в первую очередь Борису помогло успокоиться выражение растерянности на простоватом лице социоса. Люди с такими лицами скорее расплачутся, чем укусят.

И первые же слова неожиданного собеседника полностью подтвердили этот вывод.

— Колесо нелайк, — жалобно произнес веснушчатый, ткнув пальцем в сторону дорожки. — Жипса нелайк, общаться нелайк. — Социос плаксиво скривил губы. — Френды непостить, общаться нелайк, жипса…

— Я понял, — торопливо перебил страдальца Борис. Выслушивать краткую, необычайно трагическую, но совершенно понятную историю не имело никакого смысла: придурок вырулил за пределы сети, потерял связь с френдами, а вернуться не успел — поломался сигвей. Спутниковыми навигаторами и телесвязью массовые «общаться» не оснащали, вся коммуникация только через сеть, потеряв которую социос впал в панику. Вот и вышла нежданная встреча в парке.

«Тьфу, — поправил себя Борис. — Не „общаться“, а визор!»

И тут же кольнула неприятная мысль:

«Получается, мне достаточно переброситься с социосом парой фраз, чтобы деградировать до его уровня?»

— Э? — напомнил о себе парнишка.

На экранах его «общаться» грустно бликовали фотографии поврежденного сигвея.

— Я тебя понял, — повторил Борис.

— Э?

«Проклятье! Как же транслитить эту фразу на базовый социнглиш?»

— Агри, — медленно уточнил Борис, мучительно припоминая доступные социосам слова. — Френд.

— Френд? — оживился социос. И тут же с печалью указал на «общаться». — Нелайк.

Добавление в ленту невозможно. Печаль. Трагедия. Веснушчатая рожа переполнилась такой грустью, что Борис едва не расхохотался. Однако через пару секунд печаль социоса сменилась гордостью:

— Шесть кило френд в «симах»!

Он потряс «общаться».

— В где? — растерялся Борис.

— Ерор.

«В „симах“… Ах, да — Symphony. Чертов социнглиш!»

ГИПЕР: Твоя жизнь — твоя Symphony! Качай версию 6.3.3! Еще больше нот! Еще больше Symphony! Автоскачивание начнется через десять секунд…

— Как тебя зовут? — вырвалось у Бориса.

— Э?

— Наме?

— Э?

«Что я делаю не так?»

Социос привычно смотрел не мигая… Нет, мигая, конечно, но раза в четыре медленнее нормальных людей: привычка, выработанная постоянным глазением в «общаться».

— Ник! — вспомнил Борис рекомендованное социнглишем определение. И повторил, внятно подчеркивая вопросительную интонацию. — Ник?

— Ванек20122012, — бодро отрапортовал социос.

— Креативно, — похвалил Борис.

— Лайк.

— Ты сразу показался умным.

— Э?

— Респект.

— Лайк.

Ванек расплылся в довольной улыбке. В лайковом смайле. В этот момент его веснушчатая рожа показалась особенно противной, однако Борис заставил себя отринуть личное отношение.

— Ю ник? — осведомился Ванек.

— ЮмастерСП.

— Кул, — в ответе социоса явственно ощутилось почтительное придыхание. Нормальная, в общем-то, реакция черни, которой посчастливилось встретить образованного человека. — Кул!

— Я знаю.

— Э?

— Лайк.

— Лайк.

ГИПЕР: Симфония сложна, но в ее основе всего семь нот. Будь сложным! Будь кратким!

Раздражение спало, и дурацкий диалог на социнглише стал казаться забавным.

«Я не деградирую до уровня этого дебила. Я развлекаюсь. Что, в конце концов, плохого в том, чтобы пообщаться с социосом? Тетя Маша разговаривает со своей кошкой и уверяет, что IQ животного превосходит IQ многих людей. Правда, тете Маше девяносто три года, а кошку привезли из самого Коннектикута, но это не важно. Важно то, что кошка тети Маши умна».

— Ерор, — вернулся к плаксивому тону Ванек. — Ехать. Работать.

И неумело изобразил перед собой вопросительный знак.

«Могу ли я починить твой сигвей?»

Коммуникатор Бориса был подключен к спутнику, «глушилки» ему не мешали и от собеседника можно было избавиться одним звонком, но Борис почувствовал себя исследователем и увлекся. Когда еще представится возможность пообщаться с настоящим социосом?

А Ванек, в свою очередь, освоился настолько, что обратил внимание на книгу:

— Э?

— Книга.

— Э?

— Читать.

— Чи-тать?

Это определение социнглиш не поддерживал.

ГИПЕР: Автомодератор поможет тебе быть великим! Слова длиннее восьми букв удаляются. Предложения длиннее четырех слов удаляются. Будь великим! Будь лайк!

— Рид.

— Рид? — изумленный Ванек показал на «общаться». — Рид хер.

Да, хер… В смысле, в «общаться» есть рид, но как объяснить социосу разницу между рид в визоре и чтением книги, Борис не знал. Впрочем, Ванек старался сам. Не дождавшись ответа, он неожиданно ткнул пальцем в книгу и победоносно, словно вспомнив нечто важное, выкрикнул:

— Рид!

Возможно, он видел изображение книги на каком-то сайте. А может, и не только изображение. Вероятно, на том же сайте кратко рассказывалось о предназначении книг, потому что взгляд васильковых глазок стал предельно почтительным, и Ванек с придыханием произнес:

— Блогер?

Борис почувствовал себя оплеванным.

ГИПЕР: Еще больше лайк! Еще больше общаться!

«Социосы считают, что блогеры читают книги?»

Но абсурд происходящего вызвал не раздражение, а смех. Злость исчезла, на одно, на одно лишь мимолетное мгновение уступив место легкой грусти: Борис оценил пропасть, что отделяла его от собеседника. А потом исчезла и грусть: к чему жалеть идиотов? Каждый получает то, к чему стремится.

— Блогер?

Борис мягко улыбнулся и отрицательно покачал головой:

— Ерор.

— Не блогер? — растерялся Ванек.

— Френд.

— Лайк.

— Лайк.

Ванек поднял «общаться» и сфотографировал Бориса. Борис снова улыбнулся.

«Как же не вовремя явился креативник!»

За парком Иван следил без малого два месяца. Тщательно составил график появлений креативников, «срисовал» их всех — сфотографировал и разослал свои изображения, вычислил безопасное время: вторник, среда и пятница с девяти до полудня, потратил неделю на окончательную проверку и убедился, что не ошибся. Два месяца в парке проходили встречи, но сегодня в закрытой от всевидящей сети зоне нарисовался внеплановый креативник. Причем, судя по высокомерно задранному носу, креативник не простой, не модератор какой-нибудь или десятник сетевых троллей… Впрочем, тролли — это вчерашний день, сеть зачищена до минусовых отражений, а слухи, что где-то в Эквадоре хостятся нерукопожаты, добраться до которых можно через кривые мадагаскарские зеркала — не более чем слухи. Иван пробовал. Научившись отключать роботов толерантности, он заполучил двадцать минут неподнадзорной сети в сутки, однако все попытки пройти по заученным на память адресам ничего не дали: сайты оказались или заблокированными, или зараженными прилипчивым «указателем совестливости», который едва не сдал его Комиссии сетевой свободы.

Закладка:

Так что нет, не модератор и не десятник троллей. Впрочем, гадать о должности нежданного креативника у Ивана не было ни времени, ни желания. Скоро придет Надежда, и если креативник увидит девушку, то сразу догадается, что «невинный социос» забрел в защищенный от сети уголок отнюдь не случайно. Креативника необходимо гнать отсюда и как можно скорей.

Оставалось решить, как это сделать.

Социос, казалось, задремал. Стоя. С открытыми глазами. Изменения не были особенно заметны: как моргал в четыре раза реже положенного, так и продолжал моргать, однако Борис был достаточно внимателен и заметил, что взгляд васильковых глаз социоса стал еще более придурковатым, словно ему снилась переписка в сети.

«А может, он нарк?»

Ванек молчал, обращаться к нему не хотелось, поэтому встревоженный Борис взялся за коммуникатор и, делая вид, что проверяет наличие сети, подключился к «общаться» собеседника — уровень доступа позволял. Сначала в «личку»: если Ванек попадал в поле зрения полиции, страничка должна быть помечена красным восклицательным знаком… Которого не оказалось.

«Не нарк. Хорошо».

Борис бросил быстрый взгляд на Ванька — тот по-прежнему смотрел в никуда, — и продолжил изучение «лички». И убедился, что парень чист, как только что отформатированная флешка. Возглавляла «общаться», как и положено, мобильная версия Symphony, правда, предыдущая. Кроме того, веснушчатый социос участвовал в семи браузерных играх и частенько наведывался на рекомендованные Толерантным обзором ржунадпоп. рф и ржунадрашка. рф. Сайт Обзора тоже присутствовал, судя по отчету, посещался не реже трех раз в сутки (норма), а вот зарукопожатность. сот Ванек отчего-то не жаловал, заходил два раза в неделю (критический минимум), зато оказался подписчиком новейшего проекта Комиссии свободной совестливости «История рашки от ведущих блогеров».

«Теперь понятно, откуда у него уважение к идиотам».

Участие в исрашвебло. рф подняло личный индекс Ванька на сто семьдесят один пункт, превратив в практически эталонного социоса. Со всеми достоинствами и недостатками.

Ванек, продолжая смотреть в никуда, рыгнул. Борис поморщился. И гримаса, к некоторому его удивлению, «включила» социоса. Веснушчатый покосился на Бориса:

— Нелайк.

— Ерор?

— Перегруз.

— Ерор?

— Надо выход.

— Ерор?

— Плюстопицот.

Ванек взялся за ремень.

«Надеюсь, он не собирается справлять тут нужду!»

Свободу социосы понимали буквально, а некоторые из них настолько сильно путали виртуальность с реалом, что могли навалить инсталляцию даже посреди торгового центра. Что же касается кинотеатров, то их приличные люди давно не упоминали всуе.

— Что ты делаешь?

— Нелайк? — Ванек удивленно посмотрел на Бориса. Вряд ли он понял смысл слов, сориентировался на интонацию. — Френд?

— Френд, — подтвердил Борис.

— Лайк.

Ванек приспустил штаны.

«Дерьмо!»

Пока еще не в буквальном смысле, однако Ванек был настроен решительно.

«Скотина! Животное!»

А вот теперь день был действительно испорчен. Тупая веснушчатая чернь, не имеющая представления об этике и элементарной порядочности, перестала развлекать Бориса. Милый идиотизм «френда» превратился в звериный оскал недоразвитого ублюдка, недочеловека, неспособного ни мысль выразить, ни мысль понять.

«Чернь!»

— Лайк.

Ванек присел на корточки.

— Чернь! — Разъяренный Борис подхватил с земли книгу и бросился к дорожке. — Мерзавец! Гадина! Чернь!!

Надежда, как свойственно женщинам и девушкам, слегка опоздала, но сегодня Ивана это обстоятельство порадовало. Он боялся, что она столкнется с креативником, однако все обошлось: девушка пришла к условленному месту через пятнадцать минут после исчезновения неожиданного «френда». Улыбнулась, увидев Ивана, стянула берет-балаклаву и поинтересовалась:

— Сегодня?

Она еще не до конца справилась с насаждаемой Sym краткостью, а потому часто использовала простейшие конструкции.

«Чем займемся сегодня?»

— Ты прочитала? — спросил Иван.

— Да.

— А мне почитаешь?

Надежда на мгновение нахмурилась — читать вслух у нее пока получалось не очень хорошо, но потом упрямо кивнула и достала из рюкзака потрепанный томик Лермонтова.

Белеет парус одинокийВ тумане неба голубом!..Что ищет он в стране далекой?Что кинул он в краю родном?

Строка за строкой, слово за словом. Короткое стихотворение Надежда прочитала медленно, довольно монотонно и даже один раз запнулась, но Иван все равно остался доволен. Она читала вслух. Она слышала то, что говорит.

И потому когда прозвучало финальное:

А он, мятежный, просит бури,Как будто в бурях есть покой, —

Иван вздохнул и тихо произнес:

— Спасибо.

Девушка улыбнулась и быстро вернула книгу в рюкзак: даже здесь, в свободной от сети зоне, следовало быть осторожными. Комиссия не дремлет.

— Понравилось?

— Лайк.

— Нет, этого недостаточно. — Теперь нахмурился Иван. — Расскажи, как ты услышала стихотворение? Что почувствовала? Что увидела?

— Увидела? — растерялась Надежда.

Сложный вопрос и был темой их сегодняшнего занятия.

— Ты когда-нибудь видела море? Ты видела закат на море?

— Да.

— О чем ты думала в тот момент?

— Тогда?

— Да.

— Я думала: лайк. — Девушка криво улыбнулась. — Именно так.

ГИПЕР: Больше жизни — больше лайк!

— Тот закат никогда не повторится, — медленно произнес Иван. — Будет другой, но не тот же. В другом море или для другой тебя. Тот закат, который ты видела, уже не вернуть. Тот закат — часть твоей жизни, может, маленькая часть, но очень важная, потому что никогда не повторится. Тот закат уникален, а потому вспомни, что ты чувствовала? О чем думала?

— Я все рассказала, — вздохнула Надежда. — Тогда я была такой.

— Тогда придумай мне мысли, что прятались под лайком.

— Придумать?

— Расскажи, о чем бы ты хотела подумать в тот миг? — Иван вскочил на ноги. — Представь себя тогда! — И вновь уселся рядом с Надеждой, взял ее за руку. — Вспомни: море тихое, словно нарисовано под постепенно чернеющим небом. Шум прибоя едва различим, потому что волны не накатывают, а едва доползают до берега… Скажи, какой был пляж?

— Песок. — Девушка улыбнулась. — Белый-белый песок.

— Еще.

— Очень мягкий на ощупь. Словно пыль.

— Еще.

— Я не знаю! — Она почти разозлилась.

— Еще!

Несколько мгновений Надежда яростно смотрела на Ивана. Он подумал — взорвется. Уйдет. Но девушка справилась.

— Он оставался белым даже ночью!

И полукрик прозвучал песней.

— Очень хорошо, — прошептал Иван.

— Небо становилось черным, горизонт еще был красным, а песок оставался белым. — Надежда провела рукой по волосам. — Я видела эту красоту. Я могу рассказать о ней. — Секундная пауза. — И я хотела, чтобы в море появилась большая лодка. Олдовая.

— Старинная, — поправил ее Иван.

— Да, старинная, — согласилась девушка. — С такими…

Неуверенный жест рукой.

— Парусами? — подсказал Иван.

— Цвета заката.

— Какого цвета?

— Красными.

— Может, алыми?

— Это какими?

— Удивительными.

Несколько мгновений Надежда недоуменно смотрела на Ивана, а затем, поняв, кивнула:

— Тогда, да — алыми.

И подавила желание добраться до «общаться» и отыскать в архиве фотографию старинного корабля под парусами удивительного цвета — она представила его во всей красе.

— Лайк, — тихо-тихо сказал Иван, и они улыбнулись дурацкой шутке.

Игорь Вереснев. Здравствуй, МИR!

«Файрик» закончился у всех одновременно. Я понял это, когда Сейлор вырвала у меня из рук банку, приложилась к ней жадно и тут же взвыла от досады. Повернулась к Марьяше, но та, запрокинув голову, тоже вытряхивала на язык последние капли.

— Вот жопа!

Сейлор размахнулась так, что едва не задела меня по зубам, швырнула банку в стоявшую неподалеку урну. Не попала. Банка стукнулась о край урны, звякнула, отлетела на газон.

— Зачем соришь? — поинтересовалась Марьяша.

— Достало!

Марьяша неодобрительно покачала головой.

— Сорить нехоро…

— А я говорю — достало!

Сейлор зло сжала губы и запулила вторую банку. И опять не попала. Теперь на газоне валялись два «файрика». По мне, так пусть бы и лежали. Даже красиво — черно-алое на ярко-зеленом. Завтра утром джумши все равно уберут.

Но Марьяше такой натюрморт не понравился — подвинутая она на биологии, экологии и прочей фигне. Встала, неторопливо продефилировала к урне, опустила в нее свою баночку. Затем шагнула на газон, наклонилась. Юбка — то, что Марьяша носит в качестве юбки — вздернулась, демонстрируя округлую, успевшую загореть в солярии попу и сверкающе-белую полоску трусиков. Сейлор хихикнула, а я ощутил, как становится тесно в ширинке.

Закладка:

Но Марьяше такой натюрморт не понравился — подвинутая она на биологии, экологии и прочей фигне. Встала, неторопливо продефилировала к урне, опустила в нее свою баночку. Затем шагнула на газон, наклонилась. Юбка — то, что Марьяша носит в качестве юбки — вздернулась, демонстрируя округлую, успевшую загореть в солярии попу и сверкающе-белую полоску трусиков. Сейлор хихикнула, а я ощутил, как становится тесно в ширинке.

Марьяша выпрямилась, сделала еще шаг, наклонилась за последней банкой. Хе, оказывается, не одни мы любуемся представлением. Проходивший по аллее дядька, воровато косясь в нашу сторону, ловил попку Марьяши экраном айфона.

— Эй, педак, ты что там вытворяешь? — окликнул я его.

Дядя сунул айфон в карман, заспешил прочь. Успел сделать пару снимков или нет? Догонять, проверять мне было лениво.

Мне, но не Сейлор. Девушку как ветром с лавки сдуло.

— Ах ты, педофил долбаный! Ты какого хрена на мою подругу зырил?

В три прыжка она догнала не в меру любопытного дядю, ухватила за рубашку. Тот дернулся, пытаясь высвободиться, но Сейлор вцепилась, что репей. Хоть и тощая, как щепка, и росточка среднего, но отчаянная!

Зато дядя струхнул. Ему б сейчас стоять, да оправдываться, втянув голову в плечи. И ничего б ему не было. Айфон разбили бы в крайнем случае — не фоткай, чего не надо!

Дядя поступил иначе:

— Да отцепись ты, мелюзга! — резко обернулся, саданул девчонку пятерней в грудь.

Не саданул, скорее толкнул. Но ей хватило. Рубашка треснула, разрываясь, Сейлор отлетела, шлепнулась задницей на тротуарную плитку.

Как не лениво мне было, но ничего не поделаешь — наших бьют! Я вскочил со скамейки… Однако мое вмешательство не потребовалось.

— Йая!

Оглушительный вопль заставил всех, кто был в эту минуту в парке, оглянуться. Марьяша, только что стоявшая возле урны, летела на подмогу. Да, именно летела в громадном прыжке. Хрясссь! Дядька не успел увернуться — мускулистая, тренированная нога Марьяши врезала ему по почке. Дядька упал на четвереньки, попытался было подняться, но тут же получил под ребра. А потом Марьяша снова подпрыгнула и саданула его пятками по хребту, впечатывая обидчика подруги в тротуар. Ох, люблю смотреть, как она дерется! В спортзале понаблюдать, как мускулы качает, тоже ничего. Но драка — вообще лучше любого кино.

Сейлор не стала рассиживаться, подскочила, врезала дядьке каблуком в рожу, так что кровянка брызнула. И понеслось! Девчонки молотили упавшего с двух сторон, и неизвестно, от кого ему больше доставалось. Конечно, у Марьяши ноги сильнее, зато обуты в мягкие кроссовки, а у Сейлор — берцы с железными набойками на каблуках.

Людей в парке было немного, и едва первое замешательство, вызванное криком Марьяши, прошло, все дружно вспомнили о неотложных делах и заспешили кто куда, лишь бы подальше от нашей скамейки. Впрочем, нет, не все. Трое осторожно подкрадывались, держа перед собой айфоны. Значит, уже к вечеру драчку в инет сольют, как без этого? Я б и сам поснимал, да лениво…

Над головой застрекотало. Оперативно работают. Интересно, вызвал кто из зевак или сами засекли? На газон, приминая траву, опустился синий, лупоглазый, похожий на стрекозу винтач с белой надписью «POLICE» на фюзеляже.

— Эй, малолетки, кончай развлекаться! — гаркнули в мегафон.

Ясное дело, девчонки и ухом не повели, продолжали методично пинать дядьку. Тот больше не пытался подняться, только голову руками прикрывал.

Два полицая в полной экипировке — даже забрала опущены — выпрыгнули из «стрекозы», неторопливо подошли.

— Ну и что это такое? — полюбопытствовал один.

— Он мою подругу ударил! — тут же отозвалась Марьяша.

— Педофил долбаный! — поддержала Сейлор.

Полицай неуверенно положил руку на пристегнутую к поясу дубинку. Убрал. Была б между взрослыми пацанами потасовка, он бы отвел душу. Но на детей кто руку поднимет, да еще при свидетелях?

— Ладно, девчонки, хватит, — предложил он примирительно, — а то забьете до смерти, не ровен час. И кто отвечать будет?

— Ты, морда синяя, и ответишь! — пообещала Сейлор. — За то, что педаки у тебя по улицам ходят!

Полицейский вновь положил руку на дубинку.

— Что, так и будете стоять, пока мужика не убьют? — не выдержал один «снималыцик». — Вы девок хоть в сторону оттащите!

— Умный, да? А сам меня после в инет сольешь? Дураков нет, мне на пенсию еще долго зарабатывать.

Второй полицай повернул забрало в мою сторону:

— Твои подруги? Останови их, а? Достаточно ему уже вломили.

Я пожал плечами. Вмешиваться в драчку было лениво. Но дядьке и в самом деле достаточно — под головой у него расплывалась лужа крови.

— Сейлор, хватит! Марьяша!

Марьяша оглянулась на меня, опустила занесенную ногу. Но Сейлор пришлось брать за плечи и оттягивать в сторону. Берцы ее были заляпаны кровью.

— Пусти! — Она даже брыкнуться попыталась.

— Забирайте его, что ли? — посоветовал я полицаям.

Ребята подхватили тело, потащили к вертолету.

— У него там айфон с «веселыми картинками», поглядите! — крикнул я им вдогонку. На всякий случай. Чтоб дядька, когда очухается, не вздумал жалобу на девчонок писать. Обвинение в педофилии — это вам не шуточки. Конвенция о правах детей, ля-ля, фа-фа — кастрируют, ойкнуть не успеет. Так что ему же лучше спустить дело на тормозах.

Полицейские исчезли в брюхе «стрекозы», она тут же залопотала пропеллером, разгоняя пыль и зевак с айфонами, оттолкнулась от лужайки. Минута — и нет никого.

— Гад! — Сейлор плюхнулась на скамейку. — Жалко, «синие» помешали, не успела набуцать ему как следует.

— Ни фига себе, «не успела»! — Я присвистнул. — Да он на кровянку весь изошел. Ты чего сегодня злая такая?

— Я же говорю — жопа полная! Осталось колес наглотаться да с крыши вниз башкой!

Марьяша примостилась рядом с подругой, обняла, прижала к туго обтянутой майкой груди. Я позавидовал на миг. Ничего, вечером и мне перепадет.

— А все-таки, — я тоже присел, тронул Сейлор за плечо, — что случилось? Колись давай.

— Кураторша пообещала вчера, что хорошей характеристики Светке не видать как своих ушей.

— Сука… Педофилка долбаная!

— Подумаешь, характеристика…

— Тебе, может, и «подумаешь»! — взвилась девушка. — А мне с ней куда? В джумши идти, тротуары мыть? Винтачи всяким придуркам заправлять? Уж лучше с крыши…

Возразить было нечего. Это нам с Марьяшой родители теплые местечки прикупят. Сейлор своей мамашке и даром не нужна. Та ей даже карманных денег сверх установленного законом минимума не отстегивает. А папашки у нее так и вовсе каждые два месяца меняются. Значит, придется самой то ли в университет устраиваться, то ли работу искать. Вдобавок и внешности Сейлор неказистой. Невезучая, что тут скажешь! Подруг в классе — одна Марьяша, парни… Не знаю, что она со своей девственностью сделала, но подозреваю, парней — настоящих, а не силиконовых — у нее не было, пока Марьяша нас не познакомила.

— Я всю ночь ролики на «Рутюбе» смотрела, — продолжала Сейлор уже не зло, а как-то безнадежно. — А че, прикольно. Главное, залезть повыше. Летишь, летишь, а потом хрясь о бетон! И мозги в разные стороны.

— Перестань. Юсси что-нибудь придумает. — Марьяша нежно погладила ее по коротким сиренево-синим волосам. Посмотрела на меня: — Правда?

Я неопределенно дернул плечом. Что тут придумаешь? Предположил:

— Может, не напишет? Пугает только.

— Напишет, напишет, — отмела предположение Марьяша. — Эта тварь если сказала, то сделает.

— А если поговорить с ней, попросить?

— Юсси, ты придурок или как?! — опять взвизгнула Сейлор. — Как я с ней поговорю, если я ее в глаза не видела?

Я прикусил язык. В самом деле, глупость сморозил. Никто ведь не знает школьных кураторов. Даже родители.

— Юсси, — вновь заговорила Марьяша, — а ты еще тусуешься с Каспером?

— Ну? — не понял я. К чему этот поворот в разговоре?

— А ты его попроси. Пусть нашу кураторшу по базам пробьет. Он ведь сможет?

И тут до меня дошло! Каспер — самый крутой хакер из тех, кого я знаю. Честно говоря — единственный хакер, кого я знаю. Выяснить личность человека, работающего куратором в школе у девчонок, он, конечно, сможет. Но…

Я нахмурился.

— Это же уголовщина. Знаете, что Каспер за такое потребует? И не дешевку какую, а чтоб по-настоящему. Причем эксклюзив.

Сейлор улыбнулась, села прямо. — Эксклюзив я ему добуду, не сомневайся! Я хотел было спросить, где именно добудет. Но глянул в бледные, похожие на ледяные шарики глаза Сейлор и передумал.

Прошлой осенью понадобилось мне посмотреть фильм по программе курса истории психологии. Фильм был так себе, скукотища. Интересного в нем всего и оказалось, что школу показывали, какой она была лет сто назад. Вроде и времени не так много прошло с тех пор — это ж мои прадеды в такой учились, — а выглядит, будто каменный век, джунгли первобытные. Детворы в классах — как сардин в банке, одеты почмошному, столов на всех не хватает, сидят по двое. На стенах вместо проекционных голоэкранов — картонки размалеванные, доска чуть ли не деревянная. И вместо айпадов у ребятни на столах макулатура лежит, талмуды бумажные. И не по одному, по целой сумке такой макулатуры тягать приходилось на собственном горбу.

Закладка:

Прошлой осенью понадобилось мне посмотреть фильм по программе курса истории психологии. Фильм был так себе, скукотища. Интересного в нем всего и оказалось, что школу показывали, какой она была лет сто назад. Вроде и времени не так много прошло с тех пор — это ж мои прадеды в такой учились, — а выглядит, будто каменный век, джунгли первобытные. Детворы в классах — как сардин в банке, одеты почмошному, столов на всех не хватает, сидят по двое. На стенах вместо проекционных голоэкранов — картонки размалеванные, доска чуть ли не деревянная. И вместо айпадов у ребятни на столах макулатура лежит, талмуды бумажные. И не по одному, по целой сумке такой макулатуры тягать приходилось на собственном горбу.

Но это еще не самая жесть. Там в каждом классе собственный живой учитель сидел — вот что меня больше всего поразило. Это где ж их столько набирали?

Сейчас не так. Классы просторные, светлые, в каждом не больше десяти учеников. Уроки транслируются на голопроекторы, задания — прямо на айпады. И уроки, и задания унифицированные, единые на всю страну, разработанные специальными институтами согласно закону о доступности и социальной справедливости образования, отвечающие всем требованиям занимательности, познавательности и этой, как там ее… развивательности, что ли? У малышей в классах воспитатели из ювенальной полиции дежурят с электрошокерами на изготовку, чтоб не мешали те друг другу развиваться и познаваться. К старшим взрослые не суются без надобности — нечего провоцировать немотивированную подростковую жестокость, травмировать неокрепшую психику. И это правильно. Что старшеклассники натворить могут? Подраться? Так это лучше делать после уроков, на специально отведенной для этого «территории, свободной от взрослых». Аппаратуру побить? Какой придурок подобное делать станет, если везде камеры натыканы? С твоих же карманных денег и вычтут. И будешь потом не «файрики» и не травку, а палец сосать. И это еще хорошо, если палец…

Учителя в школах остались, куда ж без них? Только они не учат, они контролируют процесс. За каждым классом закреплен куратор, обязанность которого следить, как ученики выполняют задания, как ведут себя на уроках и наверняка много еще за чем. Куратор рекомендует перевести в другой класс, в другую школу, повысить или понизить доступный уровень. А в одиннадцатом классе куратор пишет на каждого итоговую характеристику, «путевку в жизнь», как говорит мой папашка. Разумеется, главная задача выпускника — получить высокий балл на Едином Государственном Экзамене. Но баллы баллами, а характеристика характеристикой.

Ни в лицо, ни по фамилиям кураторов не знает никто — согласно тому же самому закону о доступности и справедливости. И это правильно. К примеру, у кого-то отец — большой босс, а сыну куратор дурную характеристику писать вздумал. Папашка попросит такого не делать, куратор не посмеет отказать — и где тогда социальная справедливость окажется? А так — просить некого. «Образовательный процесс должен быть максимально объективен, а потому обезличен. Уровень знаний и социальной адаптации учащегося оценивает система образования в целом, а не конкретный ее представитель…»

Именно эту статью закона мы собирались нарушить.

Против ожидания, с Каспером я договорился легко. Он не пытался уточнять, где я достану обещанную плату — не первый год тусуемся, знает, что я слово держу. К вечеру следующего дня у нас на руках были необходимые данные. Людмила Кудряшова (Олеговна), 57 лет, в сожительстве не состоит, детей нет. С голографии на нас смотрела унылая тетка, чем-то похожая на персонажей учебного фильма. Все складывалось удачней, чем мы смели надеяться. Не нужно искать место для встречи, устраивать засады. Заявимся к кураторше домой — никто не помешает потолковать по душам.

Еще день ушел на приготовления и слежку за «объектом» — благо «Комплект грабителя-налетчика» на Амазоне можно купить за копейки, а видеокурс «Гоп-стоп. Быстрое вхождение в профессию» вообще на халяву из инета скачать. Кураторшу мы подкараулили у подъезда. Стояли порознь — трое подростков сразу в глаза бросаются, а на одного никто внимания не обратит. А едва женщина к двери подошла, магнитный ключ вынула из сумочки — и мы тут как тут. На руках перчатки, чтоб «пальчиков» в квартире не оставить, маски на ходу натянули. Марьяша как всегда первая успела, придержала дверь. Кураторша оглянулась, почуяв неладное, а поздно! Мы уже в подъезде.

— Что вы…

И не успела договорить — Сейлор выхватила нож, щелкнула, выпуская лезвие, приставила к горлу. Здорово получилось, как в кино.

— Не трепыхайся, если жить хочешь! Веди к себе.

Лицо у кураторши побелело враз. И стриженные под ежик волосы вздыбились. Куда там трепыхаться! Я уж опасаться начал, не обмочилась ли она со страху. Покорно провела нас в лифт, поднялась на свой этаж. Дверь квартиры открыть не смогла, руки так тряслись, что связка с ключами на пол звякнула. Пришлось мне.

В квартире она немного ожила.

— У меня нет ничего ценного… — заблеяла.

Сейлор тут же заставила ее умолкнуть — с размаху пятерней по роже. Хорошо, что не кулаком. Женщина ойкнула, шлепнулась задницей на линолеум. Марьяша тут же ухватила ее за шиворот, поволокла в комнату. Сильная, сквозь водолазку видно, как бицепсы играют.

В комнате девушки водрузили кураторшу на стул, зафиксировали приготовленной для этого случая веревкой. На перемазанный алой помадой рот налепили пластырь, чтоб не вякала. Мне и делать ничего не требовалось, лишь стоять и любоваться. И сожалеть, что не додумался представление на айфон запечатлеть.

Покончив с кураторшей, Сейлор отправилась изучать квартиру. Заглянула в спальню, в ванную, прошла на кухню. И тут же оттуда раздался радостный вопль. Девушка влетела в комнату с черно-белым котярой в руке. Глаза у кота были такие же огромные и перепуганные, как у его хозяйки.

Сейлор снова щелкнула ножиком, поднесла острие к котячьему пузу…

— Стой! — Марьяша рванулась к ней. — Котэ не тронь!

Сейлор растерялась, не зная, что делать. Кажется, придуманный ею план рушился.

— Котэ не тронь, я сказала!

В голосе Марьяши звенел такой металл, что боязно делалась — одно неверное движение, и порежешься.

— Не больно-то и хотелось! — Сейлор отшвырнула кота в сторону.

Котяра присел на все четыре и тут же шмыгнул под шкаф. А мы остались стоять, таращась друг на друга.

С минуту в комнате висела тишина. Потом Сейлор махнула рукой на дверь в спальню:

— Пошли туда!

Едва зашли, зашептала ожесточенно:

— И что теперь делать? Как ее запугать, если кота не трогать? Ее же запугать нужно сначала, чтоб не артачилась!

— По-моему, она и так чуть не обделалась, — неуверенно ввернул я.

— Да, ты не знаешь, какая она упертая! Просто так нипочем не согласится… — Сейлор вздохнула.

И предложила: — Тогда резануть ее немножко? Может, она крови боится?

Идея мне не понравилась. Но чтобы возражать, требовалось придумать что-нибудь взамен. И тут меня осенило:

— Книги! У нее там полный шкаф бумажного хлама!

— И что?

Девчонки не поняли. Ох и тормозят они иногда. Ничего не поделаешь — тендерные особенности строения мозга, так, что ли, это называется? Пришлось разжевывать:

— Какой нормальный человек будет держать у себя в квартире бумажные книги? Да еще столько! Она их коллекционирует, это же ясно! А если коллекционирует, значит, дорогие.

— Юсси, ты такой умный! — восхитилась Марьяша.

А Сейлор и говорить ничего не стала. Метнулась в комнату, распахнула стеклянную дверцу шкафа, сдернула на пол целую полку, схватила первую попавшуюся книженцию — хрясь пополам! Тут и мы подоспели. Хрясь, хрясь, хрясь — две минуты, и пол под ногами был устлан макулатурой. Кураторша мычала, дергалась, чуть стул не переворачивала. Проняло, правильно я сообразил.

— Ладно, хватит пока, — подняла руку Сейлор. И повернулась к кураторше: — А теперь слушайте внимательно. Мы не грабители, мы пришли не за вашими цацками и деньгами.

Она сделала эффектную паузу, как в кино. Кураторша внимала каждому ее слову.

— Мы пришли попросить, чтобы вы написали характеристику одной девочке, выпускнице. Хорошую характеристику. Это ведь не трудно, правда?

Кураторша помедлила. Кивнула неуверенно.

— Вот и замечательно. Пишите.

Марьяша схватила лежавший на столе айпад, бросила его на колени женщины, освободила ей руки по локоть.

— Пишите, — продолжала командовать Сейлор. — Характеристика на Светлану Мастайкину Натальевну.

Коснувшиеся было сенсор-экрана пальцы кураторши замерли. Сейлор нахмурилась:

— Что-то не так?

Протянула руку к шкафу, и на пол посыпались книги со второй полки. Кураторша быстро-быстро затрясла головой и принялась печатать.

Через пять минут характеристика была готова. Отличная характеристика, от такой и я бы в свое время не отказался.

Закладка:

Через пять минут характеристика была готова. Отличная характеристика, от такой и я бы в свое время не отказался.

Едва письмо ушло на сервер гороно, Сейлор отобрала айпад, уселась на груду недорванных книг — ожидать подтверждения. Сколько придется ждать, не знал никто из нас. Я подошел к шкафу, начал читать надписи на корешках. Марьяша наведалась на кухню, принесла пачку молока для себя и минералку для нас.

Однако подтверждение пришло неожиданно быстро.

— Есть! — радостно подскочила Сейлор, так что кот, попытавшийся было выползти из-под шкафа, мигом задвинулся обратно.

— Готово? — уточнил я. — Можем уходить?

Девчонки уставились на меня, как будто впервые увидели.

— Юсси, ты чего тупишь? — наконец произнесла Марьяша. — Она аннулирует характеристику, как только ее развяжут.

— А как же?..

Я растерялся. И ведь в самом деле аннулирует! Как это мне раньше в голову не пришло? Казалось, такой хороший план. А на поверку…

— Доставай айфон, — распорядилась Сейлор.

— Зачем?

— Кино будешь снимать для Каспера. Ты ж ему обещал эксклюзив.

В третий раз щелкнула ножом и медленно пошла к кураторше. Та замерла. Не то что мычать и трепыхаться, но и дышать не решалась.

Но это ее не спасло. Сейлор схватила за отвороты блузы, рванула их в стороны, обнажив бледный впалый живот женщины, дряблую грудь в бежевом бюстгальтере. Поводила ножичком, словно примеряясь… И резко всадила его чуть выше пупка.

Снаффом в наше время никого не удивишь. Я столько его переглядел, всякого-разного! Но самому снимать не приходилось ни разу. И видеть вживую, как убивают человека, не приходилось.

Сейлор била четко и коротко, не замахиваясь. Просто колола — в живот, в грудь, в шею. Но острый клинок входил глубоко, почти по самую рукоять. Снова, и снова, и снова. Долго. Бесконечно долго. Сначала кураторша мычала и дергалась, мотала головой, рыдала. Потом только вздрагивала и постанывала. Потом замолкла, грузно обвисла на веревках. Кровь стекала ручейками по коже, очень скоро переставшей быть белой, по юбке, по колготам, собиралась в большую блестящую лужу под стулом, цеплялась за подошвы берцев, рубчатыми следами мазала линолеум в комнате. А самое отвратительное — человек воняет, когда его убивают. И не только кровью. Все же снимать оказалось легче, чем просто наблюдать. Сосредотачиваешься на ракурсе, на экспозиции и будто отстраняешься от происходящего. Если бы не это, блеванул бы наверное.

Пока Сейлор занималась убийством, Марьяша переворачивала квартиру вверх дном. Создавала видимость ограбления, чтобы пустить следствие по ложному следу. И лишь когда мне начало казаться, что рука с айфоном отваливается, вернулась.

— Хватит, уходим. Я у нее серьги с какими-то камешками нашла, цепку золотую и карту Сбербанка — поверят. По дороге выброшу.

— Дай карту, — попросила Сейлор. — Деньги сниму.

— Нет, рискованно. Спалишься.

Марьяша отобрала у подруги нож, деловито перерезала кураторше горло. И пластырь со рта отлепить не забыла — какой идиот пленника пытать станет, предварительно заткнув ему рот? А я окончательно понял — подруги все спланировали заранее, чтобы хорошую характеристику для Сейлор добыть. Меня в подробности плана посвящать не захотели, потому что боялись — откажусь. А самим им на Каспера не выйти.

Тихо уйти у нас не получилось. Едва Марьяша приоткрыла дверь квартиры, как котяра с отчаянным мявом рванул из-под шкафа. Сейлор взвизгнула от неожиданности, отпрянула в сторону, саданула меня локтем под дых, вдобавок на пальцы наступила. Тут уж и я подпрыгнул и согнулся от боли одновременно, налетел на шкафчик с обувью, все это загрохотало, посыпалось на пол (включая Сейлор). А злопакостный котяра шмыгнул в приоткрытую дверь, только его и видели.

— У-у, тварь! — прошипела Сейлор, приподнимаясь и потирая ушибленную об угол перевернутого шкафчика задницу. — Порву заразу, если поймаю!

— Это я тебя порву, если кота тронешь, — пообещала Марьяша. И тут же обняла подружку, помогая встать, чмокнула в губы: — Ну, не дуйся! Марьяша Сейлор — лавки!

Сразу от дома кураторши я поспешил к Касперу. Хакер ждать не любит. Да и стремно такой снафф в собственном айфоне таскать. Перед глазами еще маячило подергивающееся, окровавленное тело старухи — и пока в подземке ехал, и пока шел через бульвар к знакомой тридцатиэтажке. И лишь когда руку к кнопке домофона протянул, в голове стрельнуло — что-то не так!

Я замер, пытаясь понять, что не так. И сообразил. Ощутил, вернее, — айфона нет в заднем кармане джинсов!

Я быстро облапал себя. Так и есть — айфон исчез. Банковские чипкарты на месте, пакетик с дурью, две связки ключей — моя и кураторши, я ее машинально в карман сунул, когда дверь отмыкал, — только айфона нет. Вывалился где-то по дороге, а я так замечтался, что и не заметил. Айфона не жалко, старье. Я его все равно поменять собирался, просто ждал, когда выбранная модель на Амазоне появится. Снафф пропал, вот беда. Что я теперь Касперу принесу?

Оставалась крохотная надежда, что обронил я его неподалеку от тридцатиэтажки, на бульваре. Людей здесь мало ходит, могли не успеть подобрать. Да и кому он нужен? Айфон даже за копейки не продашь, сразу по имени-коду засекут. Разве что любитель тырить чужое видео полюбопытствует.

На миг кольнуло беспокойство — если ролик попадет в инет, не узнают ли нас? Нет, не узнают, масок мы не снимали, друг друга по именам не называли. Меня вообще в кадре нет. С той стороны опасности не предвидится. Опасность здесь, за дверью. Может, Каспер смотрит сейчас на меня и думает, чего это я у подъезда мнусь?

Я развернулся и поспешил обратно той же дорогой. Под ноги смотрел внимательно и одновременно прикидывал, где айфон мог выронить. И чем дальше шел, тем больше убеждался — нигде. Не садился, не наклонялся, не опирался ни обо что, не толкался ни с кем.

Когда до входа в подземку добрался, уверился окончательно — айфон из кармана в квартире кураторши выпал, когда я об шкафчик саданулся. Больше — негде. Так и валяется на полу. И как же мне повезло, что ключи в кармане оказались! Вернусь туда, заберу, и все будет в полном ажуре. А девчонкам и рассказывать не стану, а то засмеют.

…Я не успел. Понял это, едва свернул во двор дома, где жила куратор. На площадке для спецтранспорта стояли два вертолета. Белый с красными крестами на фюзеляже и синий, полицейский.

Конечно, это могло быть совпадением — во двор выходили подъезды четырех двенадцатиэтажек. Но в совпадение мне почему-то верилось плохо. Я постоял немного, развернулся и пошел прочь. Упрашивая судьбу, чтоб айфон потерялся где-нибудь в подземке, и черт с ним, со снаффом. Потому что иначе…

Это в комедиях полиция всегда смешная и туповатая. Меня вычислили на следующий же день. Пришел с университета, а дома гости. Прилизанный розовощекий хлыщ — следователь из городской прокуратуры — и с ним двое громил из оперативного отдела.

— Юрий, добрый вечер! — Следователь вскочил мне навстречу, радостно улыбаясь. Чуть ли не обниматься кинулся. Зато родители выглядели растерянными. И это мягко сказано. — А мы тебя обрадовать пришли. Айфон, который ты вчера потерял, нашелся.

Мой айфон и в самом деле лежал на столе перед родителями. И бесполезно было запираться, врать, что, мол, не мой, просто похож. Наверняка проверили и перепроверили.

— Ты такое видео интересное снял, — продолжал следователь, не оставляя мне времени ответить на приветствие. — Настоящий снафф! Мы всей группой посмотрели с удовольствием.

— Позвольте, позвольте! — наконец подал голос отец. — В чем, собственно, вы обвиняете моего сына? В том, что он заснял какую-то драку? А как же свобода распространения информации?

— Не драку, — следователь покачал головой, — а убийство, совершенное группой лиц по предварительному сговору с особой жестокостью и цинизмом. Статья 105-2 пункты «д», «ж», «з», а возможно и «к», «л».

— И кого… — Мама не решилась произнести слово «убили».

Но следователь ее вопрос понял прекрасно:

— Людмила Кудряшова Олеговна, пятьдесят семь лет, куратор двадцать четвертого городского лицея. Вчера была убита в собственной квартире. На месте преступления найден айфон вашего сына.

— Так это старуха! — облегченно выдохнула мама.

— Кураторша, — поддержал ее тон отец. — Сама виновата, что подставилась. Помню, и я когда в школе учился, мечтал куратору бошку разбить.

Они как-то сразу смирились, что их сын во всем этом участвовал. Я энергично затряс головой:

— Это не я там был! Я потерял айфон, и кто-то…

Следователь с готовностью закивал. Он ждал этих моих слов:

— Разумеется, разумеется! Проведем экспертизу голоса за кадром, сравним твои биофизические параметры с тем, что зафиксировали камеры наблюдения на лестничной площадке. Следствие разберется, собирайся.

Закладка:

— К…куда? — слова застряли у меня в горле. И ноги сделались ватными, непослушными. И в животе неприятно похолодело.

— Вы хотите его забрать в тюрьму?! — Тут и мама вскочила. — За что? Он ведь только снимал, правда?

— А можно как-то решить с домашним арестом? — подался к следователю отец. — Или с подпиской о невыезде?

Следователь улыбнулся шире, чем прежде.

— Практика показывает, что организатор любительского снаффа как раз и ведет видеосъемку. Но вы правы, решить можно. Если ваш сын согласится сотрудничать со следствием. И для начала назовет имена исполнителей. Исполнительниц.

— Так это девки какие-то устроили? — Отец повернулся ко мне: — Сынок, скажи, кто они. Ты же не виноват!

Я отрицательно покачал головой.

— Жаль. — Следователя мой отказ не смутил. — Тогда советую искать хорошего адвоката. Если окажется, что ваш сын единственный совершеннолетний в банде…

— В банде?! — Мама зажала рот руками и села обратно на стул. Ноги, видно, не держали. А у отца лицо пошло красными пятнами.

— Юрий, ты хоть знаешь, сколько хороший адвокат по умышленным убийствам стоит? Эх, думал тебе «Опель» к сентябрю купить, а ты ради каких-то бандиток…

Рукой махнул, отвернулся. И мне вдруг так обидно стало. «Опель», тот самый, что мы по каталогу смотрели. Красно-оранжевый, трехместный, с двумя пропеллерами. Подумать только, у меня будет собственный винтач! Не будет теперь…

— Умышленное с отягчающими, — добавил масла в огонь следователь. — Так что на ближайшие лет пять вертолет ему не понадобится.

Пять лет?! За какую-то старуху? К обиде добавилась злость. Девки меня попросту подставили, а я их выгораживать должен? С какой радости, если разобраться? Сейлор все равно хотела с крыши прыгать, может, и прыгнет, она ж психованная! Так не одинаково, в тюрьме или на свободе она себе жизнь укоротит?

Я опустил глаза, промямлил:

— Сейлор… то есть, Светлана Мастайкина.

Следователь быстро повернулся ко мне:

— Как? Мастайкина? Ученица лицея, верно?

— Да.

— Молодец, хорошо. А вторая?

Выдавать Марьяшу не хотелось. Лучше, чем она, у меня девчонок не было… Не было, так будут, если в тюрьму не сяду! И вообще, пусть ее папашка отмазывает!

— Мириам Аль-Баради, — еле слышно выдавил из себя.

У отца брови полезли вверх, и опера удивленно переглянулись. А следователь захихикал нервно.

— Дочь вице-мэра?! Очень хорошо! Думаю, вопрос с подпиской о невыезде мы решим незамедлительно.

В наше время судебная машина работает быстро. Недели не прошло, как меня вызвали на оглашение приговора.

Нас провели в небольшую, почти пустую комнату. По одну сторону — информационная панель во всю стену, по другую — дюжина кресел. Я примостился на крайнее, мама и отец — рядом. Больше никого в комнате не было — меня ведь не брали под стражу, и адвоката нанимать не пришлось. Где-то рядом, возможно прямо за стеной, в таких же комнатах сидели Сейлор и Марьяша. Хоть я и убедил себя, что девки сами глупость затеяли, значит, сами и виноваты, что попались, но смотреть в глаза бывшим подругам не хотелось. Следователь пообещал, что и не придется. По крайней мере, ближайшие лет семь.

— Встать, суд идет! — рявкнуло из динамиков.

Родители поспешно вскочили. Разумеется, никакой судья в комнату входить не собирался, — дань традициям. Я тоже нехотя поднялся.

Проиграла бравурная мелодия, стихла. На экране вспыхнула надпись: «Суд приступил к ознакомлению с доводами сторон». Мы вновь сели.

— Не волнуйся, все обойдется. — Мама сжала мне руку. — Следователь обещал.

Я кивнул. Но все равно было как-то муторно. Поскорее бы все закончилось, что ли!

Время тянулось, как резиновое. Где-то там судебная машина изучала предоставленную прокурором и адвокатами информацию, выискивала по базам данных прецеденты, обзванивала присяжных согласно случайно-репрезентативной выборке. Нам оставалось лишь ждать и надеяться. Абсолютно объективная система правосудия, недостижимый идеал для тех времен, когда окончательное решение принимал живой человек, на которого могла повлиять любая непредвиденная случайность — например, чрезмерное скопление газа в кишечнике.

Наконец надпись на экране сменилась: «Приготовиться к оглашению приговора». Мама сразу напряглась, выпрямила спину. Я сглотнул неожиданно подкативший к горлу комок.

«Учитывая активное способствование раскрытию преступления суд приговаривает подсудимого Юрия Акселя (Богдан-Потаповича) к исправительным общественно-полезным работам сроком на три месяца».

— Ура! — Мама вскочила, кинулась мне на шею. Потом они начали обниматься с отцом: — Слава богу, обошлось!

— Еще бы! Следователь врать не станет. — Отец тоже был доволен.

И я улыбнулся. Три месяца мыть общественные сортиры, как последний джумш, — это, конечно, не подарок. Пропало лето, считай. Но ведь не тюрьма! И сколько его, того лета? Зато в сентябре у меня будет собственный винтач. Красно-оранжевый, верткий и быстрый, с широким задним сиденьем, на которое так удобно…

«Местом отбывания наказания назначить, — вспыхнула новая надпись, — летний оздоровительный лагерь для младших школьников. В должности помощника воспитателя. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».

Улыбка замерзла на моих губах. И весь я будто окоченел от ужаса.

— За что?!!!

Максим Макаренков. Тотальная распродажа

Сухая желтая трава шелестела на обочине шоссе, а дальше вставали сосны, чернел между ними кустарник, и прозрачно синело над дорогой холодное осеннее небо.

Реалист зябко передернул плечами и закурил. Поднял воротник короткого полупальто, нервно с подвыванием зевнул, зажимая сигарету в уголке рта, снова передернул плечами.

Стоял у борта грязно-белого фургона, в котором гудела и пощелкивала аппаратура, и смотрел вниз, на город.

Солнце уже поднималось, но городок еще спал. Странно. Реалист думал, что начаться должно раньше. Но пока все было тихо, на улицах пустота, легкий ветерок треплет какую-то тряпку, бьющуюся в оконном проеме заводского корпуса. Корпус был страшноватенький — давно заброшенный, заросший все той же ломкой травой и полный черной сырой темноты. Реалисту он не нравился, но на картинке в реал-ньюсе смотрелся замечательно и легко монтировался с нужной несущей информацией.

Хлопнула задняя дверь фургона, потягиваясь, вылез в осеннее утро Африканец.

Как всегда — мертвенно-бледный, со спадающими на глаза грязными дредами, тощий, но с выпирающим вперед брюшком, на котором топорщились полы облегающей цветастой рубахи.

Очки с выведенной на них картинкой, к нижней губе прилепилась сигарета без фильтра, в руке — банка наркоэнергетика. Все вместе бесило Реалиста неимоверно, но Африканец был лучшим монтажером реал-ньюсов, работающим на сером и черном рынках. Поговаривали, что он монтировал реалы для любителей молоденьких мальчиков и расчлененки… и заказчики остались довольны. Для Реалиста это было отличной оценкой профессионализма монтажера — порнобизнес всегда был на переднем крае работы с потребилами, их методы изучали все настоящие маркетологи и создатели реал-ньюсов. Правда, признаваться в этом прилюдно для сотрудников серьезных агентств было моветоном. Но Африканец обитал в том слое придонного ила, где профессиональная репутация базировалась только на количестве грамотно реализованных заказов, а кто заказчик — никого не интересовало. Главное — сколько заплатили.

Африканец глубоко затянулся, откашлялся и, поставив оранжево-черную банку на порожек фургона, принялся с наслаждением отливать.

— Что-то тихо, пора бы уж им зашевелиться, — мотнул он головой в сторону города, поливая упругой, поблескивающей в лучах осеннего солнца, струей обочину.

И тут же снизу послышался визг тормозов, глухой удар и надрывный женский вопль.

— О, началось. — Африканец бросился к фургону. Он смешно подпрыгивал и дергался, пытаясь застегнуть заевшую молнию. Банку энергетика он забыл, и Реалист зашвырнул ее в траву.

Все шло точно по графику. Как он и рассчитывал, уложились за неделю.

— У нас возникли определенные трудности с реализацией некоторых видов продукции, что привело к затовариванию складов компании. Мы считаем, что повышение маркетинговой активности и акции, рассчитанные на привлечение локальных потребителей, могут… — Дева щебетала и журчала. Откинувшись на стуле, Реалист наблюдал, как подрагивают большие, на грани вульгарности, но не переступающие ее, груди маркетологини в вырезе блузки, и гадал, имеет ли ее шеф или нет.

Шеф сидел рядом, активно потел и, сопя, поедал жюльен.

— Вам нужна тотальная распродажа, так? — прервал Реалист девицу, и та, замолчав, захлопала глазками. Так… нет заготовленной реплики в ответ на простую фразу. Значит — точно, шеф употребляет. И активно, иначе непонятно, зачем он ее держит.

Закладка:

— Распродать надо все? К ликвидации готовитесь? — Теперь Реалист обращался только к шефу, массивному, с толстой шеей бывшего борца и основательным брюхом, вылезающим из разъезжающейся рубахи.

— Ага. Ваще по нулям. — Потенциальный заказчик проглотил жюльен, запил пивом.

И шмыгнул носом.

— Городишко снулый, народ вечерами в медианет залипает, днем кто по конторам — коллцентры там пара фирмешек держит, онлайн-консультантами кто батрачит, кто еще какую сетевку мелкую лабает, некоторые в реале как-то копаются. Городок, похоже, тухнет, на складах мыши вот с такими брюхами ходят, — и он показал на свое брюхо, — короче, хотим с парнями там все свернуть по-быстрому, надо потребил пошевелить там, то да се.

— Бюджет какой?

Заказчик толстым пальцем начертил на экране комма цифру, показал Реалисту. Тот кивнул. Цифра была не заоблачной, но вполне пристойной.

Реалист поднес к глазам бинокль. Его он таскал с собой на все полевые работы. Создание реала, конечно, штука медиасферная, но за реакцией потребил приходится часто следить вот так, глазами, в грубом трехмере.

На центральной улице столкнулись две машины.

Исход начинался.

Сейчас тронулись самые восприимчивые, уже пробежавшие по всем магазинам, сметая с прилавков все, что может понадобиться во время Армагеддона. Соль, сахар, спички, водку, сигареты и презервативы.

Теперь они рванут из города, следуя туда, где их ждет обещанное спасение. Это Реалист продумал тщательно и вбрасывал инфу аккуратно и ненавязчиво.

Авария была прекрасным штрихом.

Оба водителя уже судорожно газовали, пытаясь расцепить помятые машины, а их жены и старшие дети — толстенькие, раскормленные в местной бигмачнице, визжали от ужаса, глядя на экраны своих коммов.

Реалист знал, что они видят — все местные каналы сейчас транслировали стену саранчи, надвигающуюся на лес. Нервный голос диктора зачитывал сопроводительный текст.

Африканец свое дело отпахал на все сто.

Рычание двигателей усилилось. Воздух наполнился истеричным визгом клаксонов.

Распахнулись двери склада, и старший продавец, стоя в дверях, заорал в мегафон:

— Тотальная распродажа!!! Все самое необходимое! Спасение близко!

Реалист нервно хихикнул. Идиотизм ситуации стремительно нарастал, но потребилы внизу отреагировали так, как и планировалось.

— Как минимум 20 процентов я вам гарантирую. Рванут покупать, как миленькие. — Реалист остановил смонтированный Африканцем демонстрационный реал-сюжет.

— Вы сами говорите: потребители в городе смотрят местные каналы медиасферы, в соцсетях общаются в основном со своими же однокашниками. Я заказал анализ — результаты типовые. Ваши потребилы пользуются медиасферой для заказа товаров — это местные реал-каналы. Дальше, как везде, идут федеральные развлекательные медиа, включая новостные блоки, потом… да, потом порнореал, но дешевенький, это, значит, денег у ваших потребил немного, и, вот это интересно, почти вровень с порнореалом — высокий интерес к сайтам, которые у нас принято называть «ужастиками».

— Это еще что? — заказчик переводил взгляд с Реалиста на Африканца. Они сидели в тихом маленьком баре, где принципиально не транслировались медиаролики, не было голографических стен и прочих ньюс-включений. Его давным-давно облюбовали реалисты и другие спецы из медиасферы.

— Это? Ну, знаете — все сценарии апокалипсиса! Ученые предсказали будущее — нажмите, чтобы узнать! Вы не поверите, что родила эта женщина! — Африканец отлично скопировал высокий чуть гнусавый голос, которым говорили инфоботы большинства новостных сайтов.

— А, эти! — махнул рукой заказчик. — Да кто им верит.

— Совершенно неважно, верят или нет. И, чтобы вы знали, верят им очень многие. Главное — они воздействуют на ваших потенциальных покупателей и совершенно в рамках закона. Значит, мы просто дадим им то, что они хотят.

Заказчик вопросительно поднял бровь:

— И что они хотят?

— Апокалипсис. Ма-аленький такой, — Африканец пальцами показал, насколько маленький, — с мышкину письку, апокалипсис.

— И что самое главное, все в рамках закона, — осклабился Реалист. Ну, в основном, добавил он мысленно, но озвучивать, конечно, не стал.

Из городского универмага все выгребли еще накануне. Первый всплеск покупательской активности парни Реалиста зафиксировали уже на второй день после того, как по местным каналам пошли их тщательно подобранные вбросы. Сюжеты потихоньку нагнетали обстановку, но — никакой конкретики, никаких прямых призывов.

Первыми рванули в магазины домохозяйки. Оживленно переговариваясь, они сметали в тележки пакеты с замороженными овощами и готовые детские завтраки, памперсы и пластиковые контейнеры для хранения продуктов, пятилитровые бутыли питьевой воды и зубную пасту, макароны и сухое печенье. Они сверялись со списками и хмурили брови, проверяя длинные свитки кассовых чеков.

На их розовых и сиреневых коммах обновлялись мобильные версии новостных сюжетов: Реалист использовал здесь свой любимый ход с инопланетным вторжением. Просто неподтвержденные слухи и мутные картинки боевых треножников, шагающих по анонимной средней полосе. Когда-то он делал этот реал для федерального канала, льющего сигнал на сельские районы Северной Европы, и для стимуляции потребил это сработало прекрасно.

Стоя у окна местной гостиницы, Реалист курил и смотрел, как допоздна не гаснет свет на кухнях маленьких частных домиков и в кварталах многоэтажек.

Они готовили терабайты высококачественной картинки и аудио сопровождения. Африканец кроил и резал сюжеты реалов федеральных каналов, где мелькали узнаваемые лица и фрагменты старых, еще прошлого века, лент, в которых цунами опрокидывало дома, Земля разлеталась на осколки, и жуткие монстры поднимались из преисподней.

Как всегда, вскоре для Реалиста окружающий мир превратился в зыбкую текучую массу, из которой всплывали на поверхность лица плачущих окровавленных детей, подносящих ко рту ложки, полные овсяных хлопьев известных брэндов, оторванные ноги в модных кроссовках с хорошо видимым логотипом, разогревочных распятий пророков на стадионах перед выступлением полуголых поп-звездочек, и волн пламени, встающих над лесами.

— С пастором местным договорились? — вынырнул он из своей сценарной реальности.

— Само собой, — ассистентом у него, как всегда, была разбитная девица по прозвищу Пипка. Как ее звали, никто не помнил, но все знали, что у нее есть муж-козел, ребенок, который живет с бабушкой, и страсть к обтягивающим майкам.

Пипка могла всучить спонсорский подарок или взятку кому угодно.

— Ежедневный эфир на местном канале в течение четырех дней подряд — да еще и в прайм-тайм. Этот алкаш прыгал до потолка, ему ж отчеты о работе с паствой писать надо!

Накануне первых проповедей Африканец без труда подключился к каналу порнореала, облюбованному батюшкой, и слегка подкорректировал сюжеты.

На следующий день батюшка выступил с вдохновенной проповедью о наступлении последних дней, необходимости укрепления семьи, заботе о близких и поисках укрытия в любви к господу.

Проповедь прерывалась рекламными блоками, большую часть которых выкупил по настоянию Реалиста заказчик. Выкупал с неохотой, сопя и приговаривая, что это выброшенные деньги.

Вечером Африканец в очередной раз просмотрел сетку вещания, которую скинула ему Пипка. Они выкупили время в программах местных каналов и на региональных новостных сайтах.

Пару ночей Реалист просидел у Пипки в квартире, питаясь пиццей и энергетиками, нацеливая свои материалы на этот чертов городок с его чертовыми складами и чертовым заказчиком, пока не убедился в том, что любой потребила, который зайдет на новостные и развлекательные сайты, увидит именно те материалы, которые заготовили и вбросили они.

Вечером на второй день Реалист тяжело поднялся и, пошатываясь, вышел из Пипкиного подъезда. Такси уже ждало.

Реалист тяжело плюхнулся на заднее сиденье и назвал водителю адрес. Поднялась перегородка, и они рванули через весь город. Он смотрел на здание детского мира, которое так и не восстановили до конца после экстаза потребил, закончившийся смертью нескольких десятков неудачников. С легкой руки НТВ-шников к ней приклеилось название «рождественская бойня».

В тусовке ходили упорные слухи, что это было не просто так — кто-то оттестировал искин-программу повышения потребительской активности, и тест оказался даже слишком успешным.

Ушли на набережную, вдоль которой выстроились мойки и салончики порнореала для автомобилистов, вперемешку с крохотными кафе, где кисли под дождем на открытых столиках остатки сэндвичей из суррогатного хлеба с искусственной ветчиной и китайским салатом. Вылетели к Электрозаводской, и тут Реалист отключился.

Закладка:

— Пусть лучше дома сидит, а? Вместе с матерью, — предложил Барсуков. — А я приезжать буду.

Пашка закручинился, поскольку бизнес на уродах, как и подозревал Барсуков, расцветал в опасной близости от клинка фемиды и широкой огласки не искал.

— Ладно, — согласился Пашка, оценив одним взглядом груду испорченного холста. — Будешь ездить к ней частным порядком. А я потом выкуплю. Накину чуть-чуть.

Барсуков спустился к выходу и начал ждать. Он хотел увидеть женщину в естественной обстановке. Как ее, кстати? Юлия Михайловна?

Юлия Михайловна разочаровала Барсукова. Если в студии ее лицо казалось замороженным, то на улице — просто каменным. Женщина прикрыла шрам причудливой шляпкой и побрела навстречу ветру. Мальчик держался за нее двумя руками.

— Юлия Михайловна! — окликнул художник эту нелепую парочку.

Женщина вздрогнула и обернулась.

Барсуков даже улыбнуться успел, прежде чем его крепко взяли за шиворот.

— И все-таки, мужчина, у вас нездоровый интерес к ребенку, — сказал давешний, в очочках. — Кабан, уважаемый, не могли бы вы поинтересоваться у господина…

У Барсукова мерзко захолодело в животе.

— Я художник, — выдавил он сквозь перехваченную воротом гортань. — Я портрет пишу…

— Он художник, — подтвердила женщина едва слышно и посмотрела Барсукову в глаза. — Меня предупреждали, что вы приедете завтра.

Барсуков кивнул, чуть не удавившись в Кабаньем захвате.

— Вот завтра и приезжайте, — сварливо резюмировали очочки. — Кабан, уважаемый!

Кабан отпустил ворот и бережно отряхнул Барсукову пальто. Барсуков почувствовал, как затрещали ключицы под Кабаньими пальцами.

Назавтра Барсуков стоял у дверей при полном параде: костюм, галстук, вычищенные ботинки.

— Вы один? — спросили из-за дверей.

— Э-э… да! — немного растерялся Барсуков.

Его впустили. Барсуков, потея в костюме, развернул в холле освещение, настроил камеры, поставил мольберт. Юлия Михайловна равнодушно наблюдала за возней и только спросила, прежде чем выйти на свет:

— Раздеться?

— Нет-нет! — поспешил остановить ее Барсуков и мимолетно удивился: почему же нет? Пашка примет работу только в стиле ню.

— Это хорошо, — сказала женщина и повысила голос: — Мика!

Мальчик несмело вошел и спрятался под вешалкой.

Барсуков работал несколько часов, прерываясь только на кофе. Раздражался, успокаивался, снова раздражался. Вечером сорвался и выкурил сигаретку.

— Я завтра приду, — буркнул он и заметил с неудовольствием, что женщина его боится. — Сегодня что-то не идет.

Он накрыл холст пленкой. Шрам просвечивал сквозь мутный полиэтилен.

Но и назавтра не пошло, хотя мальчик Мика заболел, и Юлия Михайловна явила, наконец, слабые признаки жизни. Она регулярно убегала в детскую, отчего Барсуков свирепел еще больше.

— Хотите кофе? — виновато предложила Юлия Михайловна в одну из недолгих передышек.

Барсуков согласился. Они сели в кухне, по-простецки, Юлия Михайловна оказалась совсем рядом — сидела, раскачивая легкомысленный тапок с помпонами, пахла чем-то неуловимо-приятным.

— Как вас зовут? — спросила она. — Извините, я должна была раньше…

— Нет-нет, ничего, — почти смутился Барсуков. — Григорий. Григорий Барсуков. Не слышали?

— Я не интересовалась искусством, — призналась женщина. — Меня зовут Юлией… впрочем, вы знаете. Называйте меня Юлей, если хотите.

Женщина помолчала.

— Я вижу, что у вас… проблемы со мной, да?

— Да, — кивнул Барсуков.

— Григорий, мне очень нужны эти деньги, — сказала Юля глухо. — Вы просто не представляете… Я практически на все готова.

Барсуков вздохнул.

— Он… настолько отвратителен? — спросила Юля, и Барсуков понял, что она о шраме. — Я накоплю денег и сделаю операцию. Мне сказали, что можно заполировать, но подвижность к мышцам не вернется. Ну, хоть так…

— Мне иногда кажется, что он живет своей жизнью, — попытался объяснить Барсуков. — Все время вылезает.

— А разве вам не это нужно? — удивилась Юля. — Вы же меня… как двухголовое чудище какое-то продаете.

Барсуков хлопнул ладонью по столу, и Юля вздрогнула.

— Я вас не продаю, Юля! Я пишу ваш портрет!

Женщина вдруг сверкнула глазами.

— Да какая разница, Гриша! Не подведите меня! — потребовала она. — Мне нужны эти деньги. Потому что скоро меня и впрямь захотят продать, вместе с сыном, а защитить меня некому.

— Что случилось? — решился на вопрос Барсуков. — Эти люди, которые за вами ходят, этот шрам — откуда они? Зачем?

— Тут вы правы — незачем! — Юля поднялась. — Мой бывший муж исчез, оставив серьезные долги. Восемнадцать миллионов! Все почему-то считают, что я к этому причастна… впрочем, неважно. Спасибо вам за тактичность, Григорий. Я спросила, насколько ужасно мое лицо, вы не стали врать в ответ. Работаем дальше?

Работали до ночи. Барсуков, уезжая, забрал наброски с собой и выбросил в ближайшую урну. Он не спал до утра. Нащупать решение не получалось: Юля не раскрывалась, и шрам оставался самой живой частью ее лица. А Барсуков не желал обнародовать за своей подписью художества маньяка-людореза.

Назавтра злой и не выспавшийся Барсуков немного накричал на Юлю, а потом долго и сердито работал в стол. В никуда. Женщина обиделась, но виду не подала. Она отвернулась, скрывая шрам, и часы подряд смотрела влажными глазами в окно.

За окном же бушевала осень. Барсуков уходил в нее, дождливую, как побитый пес. Дни утекали, снова объявились очкастый и Кабан, а предъявить Пашке было нечего.

Хотя портрет проявлялся с каждым часом. Его питали умные «живые» краски, барсуковский талант и Юлина отчаянная надежда. Но это был не тот портрет, за который Пашка согласился бы платить. На нем не было шрама. Совсем. Как только он появлялся, Барсуков безжалостно его вымарывал и продолжал исступленно творить незнакомую женщину.

Она ослепительно красивая, понял в какой-то момент Барсуков. Не выхоленной гламурной, а нутряной, солнечной, энергичной, как взрыв сверхновой, красотой.

Она добрая и теплая.

Она совсем не глупая.

Когда портрет улыбнулся, Барсуков понял, что пропал. Сроки вышли, а показать это чудо он не решится ни Пашке, ни Юле. Особенно ей. Вот она — на портрете — смеется. Вот сердится и плачет. Она — портретная — делает все, кроме того, что делает она же живая. Она категорически отказывается умирать.

Барсуков в конце концов потерялся во времени и, кажется, даже разок заночевал у мольберта. Во всяком случае он не мог вспомнить потом, когда и как объявился бледный Мика с перевязанным горлом, увидел портрет…

И сказал захлебывающимся шепотом:

— Мама?!

Барсуков увидел, как распахиваются все шире и шире Юлины глаза, и едва успел подхватить ее — под громогласный мальчишечий рев мама упала в обморок.

— Только превью, — твердо сказал Барсуков. — Оригинал еще в работе.

— Что-то ты раздухарился, Барсук, — процедил Пашка, — ой, не к добру, ой, смотри у меня!

— Паша, я знаю, что тебя не устроит, — пошел в наступление Барсуков. — Случай сверхсложный, ты же понимаешь. Позволь пообщаться с заказчиком. Я смогу убедить его.

— Еще будут пожелания? — кротко осведомился галерист.

— Да. Гонорар Юлии Михайловне необходимо выплатить сейчас же и в полном объеме. Можно за мой счет.

— Ну, это понятно, что за счет… Показывай! — велел Пашка.

Барсуков развернул голограмму.

— И зачем ты это привез? — скучным голосом вопросил галерист. — Куда я это дену?

— Паша, давай по-взрослому, — не уступил Барсуков. — Все стоит денег. Моя работа тоже. Сведи с америганцем!

— С «америганцем»?! — передразнил Пашка. — Каким «америганцем», Барсук? Ты карты видел? Географию в школе учил?

— Я географию на войне учил, — скривился Барсуков, — пока ты галерею строил. И настоящие карты тоже видел. Сведи с заказчиком!

— А и черт с тобой, — подумав, сдался Пашка. — Убедишь заказчика — долю дам. Проваливай!

— Паша, деньги! — стоял на своем Барсуков. — Для Юлии Михайловны. Ты же знаешь, она под судом.

— Трахнул, что ли? Не побрезговал? — полюбопытствовал галерист, но, перехватив взгляд Григория, замахал руками. — Шучу, шучу, не кипятись! Деньги будут… как только с заказчиком договоришься.

Барсуков встал:

— Поехали!

Поехали. Серебристая «Испано-Сюиза» долго искала дорогу до внушительного особняка на берегу озера. Пашка нервничал, мило матерился и курил трубку за трубкой.

А Барсуков отчаянно боялся. Юля прислала еще утром текстовую реплику: «Гриша, они ходатайствуют Мику забрать!» — и с тех пор молчала. Пока галерист с помощником разворачивали в холле выставку, Барсуков безуспешно набирал Юлин номер, посылал реплики и оставлял голосовую почту. Но телефоны в зале суда традиционно глушились.

Закладка:

Не хотелось, чтобы меня обламывали.

В курилке спросили:

— Ну, че кадровик?..

— Он голой бабой интересовался. Сказал, позорю репутацию завода. Нарушаю Кодекс корпоративной этики.

— А ты че?

— А я не позорил репутацию завода. И точка.

— А мы думали, ты — учиться…

— Нечему мне учиться, — отрезал я. — Разве что голых баб на машинах рисовать. Этого пока не умею.

Без ложной скромности, я здорово набил руку в аэрографии. По городу катались «цитрусы», расписанные мной то под космический корабль, то под цветочную клумбу. Оставалось сделать логичный шаг: отлипнуть от завода и уйти на вольные хлеба. Увы, я этого еще не понял.

Потом вернулась из института Джейн, «молодой специалист». Я уже был сборщиком высшей квалификации и священнодействовал на веддинге. Мне все нравилось. Жизнь на данном этапе удалась.

Джейн сказала: ты дурак, лоботряс, типичный русский емеля и счастья своего не понимаешь. Такой-сякой-талантливый… А я подсматривал за ней и убеждался: к черту ваши институты, к черту ваш карьерный рост. От «Женьки», как ее звали в нашей школе, смелой и потрясающе живой девчонки, осталось до обидного мало. Я не застал Женьку сборщицей, в комбинезоне и с гайковертом, но одноклассники присылали мне прямо с конвейера ее фото гигабайтами: не девушка — мечта. Ее хотелось рисовать. А теперь что-то важное пропало. Голую бабу написать получится, обнаженную женщину — нет. Джейн угодила в тренд. Ее уже крепко обмяли, а скоро и обломают. Грешным делом, я радовался, что никогда не был в нее по-настоящему влюблен. Я больше не верил, что она построит культовый автомобиль, и не хотел бы оказаться рядом, когда до нее самой это дойдет.

Время летело, мы взрослели, нас дрючили, мы крепчали, и мне уже не все нравилось, и жизнь если не дала трещину, то проявила тенденцию. Когда вернулся с учебы Кен, я не заметил в нем вообще никакой перемены. Это должно было радовать, но я как-то разучился. Плохой или хороший, Кен принадлежал теперь фирме. А я мечтал от нее оторваться — и все никак не мог. Я носил на комбезе чемпионские и ветеранские нашивки, был по-прежнему сборщиком на веддинге, но вдобавок — нервным и злым человеком.

Я спекся. Меня достал Кодекс корпоративной этики, задолбали пиндосы, а в Васю-Профсоюза я ни разу не швырнул гайкой только потому, что постоянно над ним издевался… Я больше не мог терпеть без зубовного скрежета идиотские «совещания по эффективности». Глядя на свои нашивки, вспоминал, как их «внедряли» и сколько меня штрафовали за то, что я забывал их нацепить на рукав. А плакат-мотиватор, маячивший перед глазами всю смену, хотелось сорвать и растоптать.

Мама почуяла, что с сыном неладно, и едва не каждый день мучила расспросами по скайпу: что я кушал на обед, и почему на мне такая мятая рубашка. Парадоксально, но ее в Америке пиндосы не доставали вовсе. Они с отцом работали в небольшом агентстве, которое не могло себе позволить роскошь держать показушников, бюрократов и стукачей. А вот Дон Маклелланд, настойчиво звавший обоих с собой в штаб-квартиру, теперь там совершенно озверел и готовился к новому броску на строительство завода, хоть к черту на рога, лишь бы от пиндосов подальше. И жаловался отцу, что раньше такой фигни не было.

Я тоже озверел. Рычал и огрызался по любому поводу. У меня была какая-то совершенно зоологическая личная жизнь. Человеком я становился только по выходным в гаражах, колдуя над очередным «цитрусом». Так и подмывало выкрасить хоть одну машину желтым, но никто не соглашался — это было не в тренде. Обозвать цитрус цитрусом — милое дело, но прокатиться на желтой тачке значило смертельно оскорбить марку. То есть обидеть завод, Левый берег и весь город. Честно говоря, я сам ездил на красном.

Но уже готов был обидеть завод.

Помимо нелепой пиндосской бюрократии, что цвела на заводе махровым цветом, он начал раздражать меня сам по себе. Это трудно объяснить, надо просто у нас побывать, и вы сразу поймете. Современное производство очень плотно скомпоновано — ты стоишь у конвейера, собираешь цитрусы, а в это время другие «цитрусы» разной степени готовности плывут по своим делам у тебя над головой. Тут движется все, движется повсюду, и слишком близко от тебя. Куда ни глянь, едут кузова. Спереди, сзади, сверху, спасибо — не снизу.

Кажется, я устал ощущать себя букашкой во чреве стального чудовища… На те же симптомы жаловался тим-лидер наших «рукосуев» — бригады выходного контроля. У них не ездят по головам кузова, они не рискуют схлопотать манипулятором в харю, не носят очков и наушников. А все равно бесятся не меньше сборщиков. Я уж молчу, с какими лицами и какими словами выползала «химзащита» из покрасочной камеры.

Каждому тут было худо в той или иной степени. Не скучал только маленький слесарь Малахов, смутьян и клоун, из-за которого по всему заводу доски объявлений висели ниже корпоративного стандарта. Это он так нагнул пиндосов еще в незапамятные времена. Нехватка роста не мешала ему лихо орудовать «болгаркой» на обработке фланцев, хотя по всем нормативам — должна была. То ли его поставили на эту операцию сослепу, то ли сам пролез, а потом оказалось, что его оттуда фиг выгонишь. И с завода фиг выгонишь, хотя отсюда и не такие вылетали по графе «без объяснения причин». За Малахова вступился не просто весь трудовой коллектив, но даже профсоюз, смысл которого заключался в том, чтобы на заводе не было профсоюза.

— Вы опупели старейшего рабочего обижать, — сказал трудовой коллектив. — Это ведь наша живая легенда.

Начальство присмотрелось к Малахову, вспомнило, почему он легенда, и стало с виду такое, будто в детстве наглоталось разных гаек и болтов.

— Даже не думайте, — сказал профсоюз. — Он любимец всего завода и вообще… Креативный чувак. Если вы понимаете, о чем мы.

Начальство, услышав слово «креативный», бросилось докладывать мистеру Джозефу Пападакису, что русские опять задумали какую-то пакость.

Директор был, при всех своих недостатках, человеком справедливым. Он повернулся к монитору, посмотрел на Малахова, вспомнил его, поморщился… И дал команду юротделу, чтобы для креативного чувака сочинили особую расписку. Такую окончательную бумажку, согласно которой Малахов может хоть голову себе отпилить «болгаркой», а завод умывает руки. Юристам не надо было объяснять два раза, как переводить стрелки, и уже назавтра на обработку фланцев приперлись хмурые люди из страховой компании. Но там их поджидали кадровик, психолог, менеджер по технике безопасности, руководство профсоюза, а еще летели искры, и весело скакал креативный чувак.

Ну, до сих пор скачет.

Достанься мне такой живой характер в сочетании с талантом нагибать тех, чья работа — нагибать всех, я бы тоже не уставал от завода, наверное.

Меня держали на заводе только две вещи. Мне нравились мои полторы зарплаты, да со всеми бонусами, и еще больше нравилось раскрашивать шлемы для гоночной команды. Машинами «Формулы Циррус» я тоже занимался, но это не творческая работа, а вот окраска шлема у каждого спортсмена индивидуальная, и тут простор для фантазии открывается безграничный.

Рвать с командой было очень больно, но я уловил прозрачный намек: гонщики со шлемами все равно ко мне придут. Втихаря, но придут. Чихали они на Кодекс корпоративной этики. А Кен без меня как-нибудь обойдется, будем после работы пиво пить. И Джейн обойдется. Не радовала она меня больше, чересчур нервная стала и деловая. Хотя и красивая.

И понял я, что после заграничного турне уволюсь да пристроюсь к знакомым в уютненький гаражик с покрасочной камерой. На хлеб хватит — и никаких пиндосов.

Пиндосы мне страсть как надоели, а опиндошенные русаки и того хуже, и дальше работать в их гадючнике, даже сморкаясь в дорогой галстук, я просто не смог бы.

Давно прошла эйфория первых лет, когда мы говорили себе, что пиндосы — рабы штаб-квартиры, и это их жалеть надо, а нам-то, простым сборщикам, все трын-трава. Если менеджерам приказано заниматься идиотизмом на производстве, остается только им сочувствовать, а самим — не подставляться. Едва ли не с умилением заводчане наблюдали в пиндосах черты постепенного обрусения и ждали, что вот-вот они станут похожи на американцев.

У нас вообще было много детских иллюзий. Мы с американцами вместе росли и учились, «тупого пиндоса» считали фигурой из анекдота и наивно полагали, что раз мы все такие клевые ребята и у нас такая дружба народов — это нормально.

Мы просто не понимали, что такое производство и как оно плющит человека вместе с его национальным менталитетом и местным колоритом, будь он хоть русский, хоть нерусский. Как пиндосит не по-детски. Загоняет в тренд кувалдой.

Не получилось на заводе дружбы народов.

Администрация Пападакиса тратила огромные силы на показуху — совещания, оповещения, доведения под роспись, месячники по улучшению, декады контроля и кварталы борьбы. Мы бы, конечно, на это плевали, если бы оно не доставало каждого. А ты что сделал для борьбы? А почему молчишь на совещаниях? А где ты еще не расписался?.. Дирекция пинала среднее звено, среднее звено пинало «русский менеджмент», а русский менеджмент, который обычно в таких ситуациях пинает балду — до того опиндосел и потерял всякий нюх, что с утра до ночи пинал рабочих.

Закладка:

Пока не выяснилось, что если в Америке ты работаешь на заводе, то в России завод работает на тебя. И ты напрасно учил правила игры, надеясь всех перехитрить, «отвечая на идиотизм здоровым цинизмом». Правила изменят, потом изменят еще и еще раз, пока ты не споткнешься.

Только сама игра будет прежней — игрой на выбывание.

Должен был остаться только один.

Когда мы с Кеном встали к конвейеру, обстановка на заводе более-менее утряслась. Рабочие старались не кусать руку кормящую, а дирекция нагибала «русский стафф» плавно, чтобы у него нигде не треснуло. Но время шло, фигня прогрессировала, народ принялся ответно чудить, дурить, вежливо хамить начальству, всячески ехидничать и вообще забивать болт.

Конечно, забивали болты в переносном смысле. В нашу сторону нет-нет да поглядывала вся Россия. Поэтому завод оставался чемпионом марки, и моя смена была чемпионом завода. Нас приучили к тому, что мы — шикарные ребята, лучшие из лучших.

Только не надо капать на мозги.

А нам капали и капали.

Не реже чем раз в квартал штаб-квартира рожала очередную адски креативную бредятину, и завод начинал ее эффективно внедрять. Допустим, нашивки на рукав за выслугу лет. Чтобы сразу было видно, кто уже вконец опупел, поскольку шестой год втыкает болт в одну и ту же дырку… Или конкурс на лучший плакат-мотиватор. Чтобы сразу было понятно, у кого чувство юмора окончательно отшибло.

Русские, конечно, и не такие инициативы кидали через бедро. Но, к сожалению, отчитывалась за внедрение маразма в производство вся командная цепочка, от тим-лидеров снизу до Пападакиса наверху. Так что, например, Джейн и Кен исправно получали свою порцию ненависти на большой совковой лопате. Сначала от нас, потом от дирекции. Джейн на это глядела философски — ей надо было расти, чтобы поставить на уши мировой автопром. А вот Кен начал задумываться. Ему предстояло трубить на компанию еще несколько лет, чтобы рассчитаться за учебу, и все эти годы его бы дрючили. Конечно, он мог попросить отца вытащить его куда-нибудь в исследовательский центр. Это означало поднять лапки кверху и признать, что кишка тонка. Сдаваться Маклелланды не умели, порода не та.

Вдобавок, Кен чересчур обрусел. И привык, что он тут первый парень на деревне — я даже ревновал. На заводе его любили, в городе любили, повсюду он был свой. И вдруг оказался не вполне свой, поскольку, надев галстук, стал играть на стороне пиндосов. Ему теперь могли сказать под горячую руку: «Вали в свой Пиидостан!» Знали, что не настучит — ни по морде, ни в дирекцию.

По мордам не стучал, но много раз обещал — я. Кен потом дулся на меня, и это было забавно. Джейн обзывала меня мальчишкой, и это начинало уже надоедать. Джейн вообще странно на нас обоих поглядывала.

Она будто что-то решала для себя.

А мне даже не интересно было, что у нее в жизни происходит, с кем Джейн спит после развода, и спит ли вообще. Может, нашу целеустремленную девушку ждал в постели резиновый цитрус, кто знает.

Лучше бы я в нее влюбился, когда ее звали еще Женькой.

Глядишь, все сложилось бы иначе.

Откуда во мне эта жертвенность, ума не приложу.

Национальный менталитет, что ли.

На очередное «совещание по эффективности» господа начальники прибыли вовремя: бодренький старший мастер; замученный Кен; красивая, но нервная Джейн; потный Вася-Профсоюз в качестве наблюдателя; и еще Рой Калиновски, самый приветливый в мире пиндос, который всегда успевал первым здороваться с рабочим человеком.

Смена была в сборе, только на центральном стуле, ожидавшем Роя, расселся наш тим-лидер. И начал беседу:

— Здравствуйте. Заседание клуба Анонимных Трудоголиков прошу считать открытым. Меня зовут Виктор, и я трудоголик! У нас общая проблема, давайте ее дружески обсудим. Ну, кто первый?

Встаю я, очень натурально стесняюсь и говорю:

— Здравствуйте. Меня зовут Виктор, и я трудоголик!

Все от души посмеялись. Включая господ начальников. Как нам после вломили! Тонкий намек на то, что все эти совещания полная бредятина, пронял дирекцию до печенок. Разбирали «безобразную выходку, подрывающую командный дух», на специальном брифинге в кабинете Пападакиса. Мы так и не поняли, кто настучал. Рой Калиновски точно не мог: ох, не за красивые глаза он зауважал русского рабочего… Мастер наш тоже не самоубийца. Значит, Вася. Основная задача профсоюза — держать работяг в узде, а тут мы явно хомут распустили.

Я-то легко отделался. Вызвал кадровик и сказал уныло:

— Просили ведь тебя!..

— Надоело, — говорю.

— А вот послушался бы меня в свое время…

— Спасибо, — говорю, — я насмотрелся уже на Кена и Джейн. Мы ведь одноклассники, между нами секретов нет…

— Лучше бы секреты были! Сгинь с глаз моих. В последний раз предупреждаю.

— Чего я сделал-то?!

— Поставил под сомнение элемент корпоративной культуры.

— А если он бессмысленный, элемент этот? Чистое ведь издевательство!

— Сам ты элемент. Подрывной!

И в спину мне, как в прошлый раз:

— И перестань уже болтать!

Ничего не понимаю. Где я должен перестать? С кем? И так уже в курилке больше мычу и хмыкаю, чем говорю. И по пивным булькаю да хрюкаю, чтобы не подставляться. Хочу все-таки прокатиться по турецким и немецким заводам. Чисто по инерции. Я действительно спекся, ничего мне в автопроме неинтересно. Одна навязчивая идея: уйти с завода и встретить девушку, которую захочу нарисовать. Соскучился по любви. Соскучился по чувству, которого толком не знаю.

А в уютном гаражике с покрасочной камерой меня ждут хоть завтра.

И вот сижу вечером, пиво пью, с зеркалом чокаюсь. Вдруг звонок в дверь. Прямо в дверь, как будто телефона и Интернета не существует. Ко мне так приходят трое: я, Кен и полиция. Я уже тут, значит, выборка сужается.

Вваливается Кен с упаковкой пива.

— Выйдем на воздух, а? Разговор есть.

Ну, выйдем. Беру упаковку на всякий случай и шагаю с крыльца — куда бы вы думали, — к берегу реки.

А на дворе конец сентября, теплый вечер, все кругом золотое, да еще за рекой правый берег светится. Господи, счастье-то какое. И черт с ним, что по мутным водам ничего к нам не плывет. Кто знает, вдруг, когда оно приплывет наконец-то, русские не обрадуются.

Может, нам совсем другого надо — мира во всем мире, и чтобы врагов у нас не водилось отродясь. Чтобы нас все любили, и мы всех любили…

— Прости, что?!

— Увольняйся, — говорит Кен.

— Ты бухой, что ли?

— Ты сам бухой. Оба мы поддатые, вот и говорю, пока не страшно — увольняйся, дружище.

Я так и сел на берегу реки.

— У нас есть «программа лояльности молодых специалистов», — говорит Кен скучным голосом, глядя в никуда. — Всегда была. Меня она не касалась, хорошо быть Маклелландом. Я лояльный по умолчанию…

— Не надо, Кен. Твой отец не хочет, чтобы ты опиндосился, вот и приказал тебя не трогать. Элементарно, Ватсон! Ну, что за программа? Стучать? Так у нас каждый второй стучит.

— Это не обычный стук. С его помощью растят будущих управленцев, которые далеко пойдут. Он предполагает умение грамотно работать с людьми. Теперь дошло?

— Не-а.

— Не налегайте на тормозную жидкость, Холмс… Молодой специалист налаживает контакты. Втирается в доверие. И составляет отчет не о том, как люди работают, а о том, чем они дышат. О степени мотивированности, уровне притязаний, готовности чем-то жертвовать ради карьеры. Составляет психологическую карту рабочего коллектива. Сначала на уровне бригады. Тренируется, так сказать, на кошках… Выпьем!

Выдули по банке и швырнули в реку. Отвратительно, но факт — у нас в городе такая некрасивая традиция. Мне стыдно, правда. И у вас в Москве я так не делал, честное слово.

— Эти отчеты — тренировка, но не игра. По ним реально принимаются решения. Фирме не нужны еретики, не нужны озлобленные, да и слишком умные — тоже. Умных всех на учебу, а кто в отказ, того за ворота. Клоуны нужны. Вот почему Малахов работает — и будет работать до пенсии… Но главное в отчете — число. Чем больше, тем лучше. Не отыскал недовольных? А ты их спровоцируй.

Я в затылке почесал, вспоминая, сколько раз «молодые специалисты» при мне ругали пиндосов. Откровенные русские парни. А ведь есть и такие, кто в курилке запросто толчется. Не положено им, но дружба важнее, мы ведь русские! И пиндосы смотрят на это сквозь пальцы, терпят местный колорит. Ну-ну… Вот зачем они его терпят…

— Знаешь, какая гонка за показателями идет? На карту поставлена власть. Реальная власть. Кого обогнал, того и будешь нагибать потом. В конце года подведут итоги — и мы увидим, кто из наших самые крутые скоты. И ничего не сможем, ни-че-го…

— Стонать только не надо, пожалуйста.

Кен перестал ныть и сказал очень спокойно:

— Если о «программе лояльности» узнают, город взорвется.

Закладка:

— Стонать только не надо, пожалуйста.

Кен перестал ныть и сказал очень спокойно:

— Если о «программе лояльности» узнают, город взорвется.

— Как бы не так. Плюнут и забудут. Эка невидаль! Никто и не ждал от пиндосов ничего хорошего. И потом — кто расскажет?

— Допустим, я. Потому что это подлость. Потому что нельзя так развращать людей…

— Они и за тебя взялись?

Кен головой мотает.

— Я вне игры, они думают, что под меня уже готово место в Штатах. А вот все остальные — в игре. Женька… Это она мне рассказала. Говорит, надоело ей видеть рядом с собой наивного мальчика. А я отца тряхнул, и он мне все подтвердил. А Джейн…

— Она в тренде, да и черт с ней, — говорю. — А теперь объясни мне, тормозу, чем это все так ужасно.

— То есть тебе все равно, что ребята из нашей школы тебя закладывают? Вот эти сопляки, которых ты за шкирку таскал, когда они много себе позволяли? Или ровесники, с которыми мы в футбол рубились? Друзья наши, наконец? Те, кого мы всю жизнь знаем? С кем вместе на конвейер пришли?

— Абсолютно. Больше скажу. Ты можешь кричать о «программе» на всех перекрестках. Город только посмеется. Городу наплевать, заводу наплевать, всем наплевать. Ты плохо учил историю России.

Кен глядит на меня как-то странно.

— А ведь ты счастливый, Кеннет Маклелланд из клана Маклелландов, — сообщаю я ему. — Ты так и не завел врагов. И не хочешь, чтобы они у тебя были. Тебе больно, когда люди оказываются дерьмом. Хороший ты парень, Кен.

— Да, больно, — говорит Кен с такой тоской в голосе, что меня аж передернуло. — А насчет врагов… Не беспокойся, врагов хватает. Только плыть мне с ними вместе по одной реке…

Хлопнул меня по плечу и ушел, оставив в недоумении.

Все-таки серьезные разговоры о чести, совести и предательстве, гордости и предубеждении, королях и капусте надо на трезвую голову вести.

Оно, конечно, натрезвя страшнее, зато понятнее.

Никуда я, протрезвев, не уволился — и тут же вляпался.

Заводской конкурс на лучший плакат-мотиватор я игнорировал. Все ждали, что «Витя им сейчас нарисует», а я сказал — да ну, не моя специфика, разучился давно… Не рисовать же завод, каким я его видел на тот момент — в гробу. У меня тут друзья загибаются, ничего себе мотивация.

Победила в конкурсе наглая копипаста с советского плаката 1960-х, слегка подправленная фотошопом. Одухотворенные работяги и надпись «Эфективность — это красота». Именно так, с одной «ф». Судили конкурс пиндосы, и мотиватор их восхитил. Зацепил генетическую память о том, как их деды с такими же простыми открытыми лицами клепали небоскребы громадными заклепками. Но, зная уже за русским стаффом некую шаловливую креативность, пиндосы вызвали на экспертизу наших из пиар-службы. А то мало ли. Пиарщики репу почесали, и у них тоже проснулась генетическая память. Они полезли в Интернет и быстро нашли оригинал. Господа начальники обиделись и почуяли недоброе — нюх на провокацию у пиндосов отменный. Увеличили картинку, изучили пристально и нашли у одного персонажа сомнительные точечки на пальцах. Вывели в полный размер (плакат-победитель обещали распечатать и по всему конвейеру развесить), а у рабочего на руке едва заметная татуировка: FUCK USA. Вскрыли конверт, приложенный к мотиватору, и увидели, что у автора ни заводской должности, ни специальности, ни даже электронного адреса нету, зато есть имя редкое: Янки Гоу Хоум.

Поднялся жуткий крик, Пападакис нервно закурил, а меня опять вызывали к кадровику.

— Я не мог сделать такую ошибку в слове «эффективность». Даже нарочно.

— А кто может?!

— Да кто угодно!

— Ну, Виктор Сергеевич, вы довыпендриваетесь! Это я вам официально говорю!

— Да идите вы все…

В курилке спрашивают: ну, че? И тут я сплоховал при всем честном народе, включая тим-лидеров и инженерный стафф. От обиды, видимо. Среди художников полно двоечников, это как бы почти норма, а у меня за выпускное сочинение оценка девять-девять. Образ Печорина самую малость недораскрыл — коленвал ему в дупло, мальчику-мажору, — и одна запятая лишняя.

Месть моя, говорю, будет ужасна. Вот уволюсь, и первое, что сделаю — выкрашу свой цитрус в лимонный цвет. Потом нарисую на борту «STRIT RASING» (сахар по столу рассыпал и пальцем написал, чтобы понятно было). Подгоню машину к проходной и забьюсь со всеми желающими на бутылку — что случится со Впопудакисом, когда он увидит этот шедевр дизайна и грамматики: просто обморок или вообще инсульт?

Вот же оболтус, сказала Джейн, ну когда у тебя это детство в заднице пройдет?! Скучно мне с вами, мальчишки, сколько лет вас знаю, а вы все не меняетесь.

Да куда уж нам, говорю. Живем в лесу, молимся колесу. Только спорим, подруга, я скоро приеду к тебе на желтом цитрусе? Поедем, красотка, кататься?

Публика аплодирует, публике смешно. А между нами с Джейн такая высоковольтная дуга образовалась, вот-вот паленым запахнет.

Кретин, сказала Джейн. Лениво сказала, без обиды, без раздражения, просто констатировала факт.

Ну, какой я тебе кретин, дорогая, кретин это тот же дурак, только с высшим образованием, а у меня всего один курс…

А она уже уходила, такой я ее и запомнил — со спины. Кудрявый затылок, прямые плечи, восхитительной формы попа и лучшие ноги Левого берега, а может, и города.

И последнее ее слово было именно это — кретин.

А назавтра в обеденный перерыв возникает у столика нашей бригады Вася-Профсоюз и говорит:

— Приятного аппетита, братья по разуму.

Это старая хохма. Смысл ее в том, что совокупный ай-кью нашей бригады равен себе же, поделенному на число работников. Ну, сами посчитайте, если не лень. Кому попало мы эту шуточку не прощаем. Она строго для своих, и Вася нынче много на себя взял. С чего бы?

— Че те надо, защитник угнетенных? — спрашивает тим-лидер. — Нам нечего тебе пожертвовать, кроме своих цепей, можем отклепать пару метров на нужды профсоюзного движения.

— Да я на минуточку, — говорит Вася. — У меня к Малевичу нашему пара слов. Витя! Сочувствую, что ты в конце квартала увольняешься. Не мог до Нового Года дотерпеть? Мы же тебя планировали на поездку, на показательные выступления… Прямо скажу, здорово ты нас подставил!

И вроде должен я по закону жанра подавиться макаронами по-флотски. А в голове одна мысль: свободен. Я свободен. За меня все решили. Хорошо-то как. И выгоняют не резко, а гуманно, авось еще квартальный бонус получу.

Вася смотрит, ждет ответной реакции. Тут лидер, который тоже отнюдь не подавился, спокойно его спрашивает:

— А чего это — Витя подставил?.. Мы подставили. Мы его попросили уволиться к едрене матрене. Он нам надоел. От него одни неприятности. А ты не знал?

Вася-Профсоюз так и встал столбом.

— До свидания, Василий Иваныч, — советует лидер и ненароком сгибает вилку тремя пальцами. — Покинь опасную зону. Не стой под стрелой.

Васю сдуло. Лидер вилку разгибает и давай жевать. Говорить ему больше не с кем и не о чем. Бригада глаза прячет. Только напарник мой молодой не выдержал. Потому что молодой, специфику заводскую еще не просек до конца.

— Я бы на твоем месте уперся рогом. Пусть выгоняют без объяснения, кинь им такую подляну.

Тут вопрос принципиальный: если ветерана и чемпиона погонят «без объяснения причин», это шухер на ползавода. Глядишь, и дубина народной войны поднимется. Может, еще кому «темную» устроят в узком коридоре. А то непорядок — один только Рой Калиновски поумнел и вежливый стал… Хотя чего на пиндосов силы тратить, вон у Василия Иваныча давно морда рихтовки просит.

— Не надейся, — говорит лидер. — Это не мы им, это они нам подляну кинут. Допустим, Железному Джону настройки собьют. Через неделю вас с Витей пинками выгонят обоих, коллеги наши дорогие выгонят… Да я первый вынужден буду вас попросить.

Я сразу глаза опустил. Лидер куда дольше меня работает и больше гадостей тут видел. Подставить нас с Джоном легко. Сегодня, завтра, послезавтра — легонькое вмешательство в настройки. Ремонтники бессильны: робот проверен, «мозги» опломбированы, в журнале — роспись мастера участка. Просто робота глючит, когда я прихожу. Разлюбил он тебя, Витя, ха-ха-ха… И будут на веддинге затыки, короткие, но чувствительные для всех, пока я не восстановлю против себя целый конвейер. Народ будет знать, что меня подставляют — и злиться, отчего я такой упертый. На день хватит народа, на два, а потом терпелка лопнет. Ну, показал характер, молодец, но сколько можно?.. И уйду я совсем не героем, а неприятным типом с обостренным чувством собственного величия, который нагадил не столько пиндосам, сколько трудовому коллективу.

— Намек понял, — говорю.

В «кадрах» младший менеджер разыграл удивление и сожаление, но стандартная форма увольнения «по собственному» уже была распечатана. Только я ее заполнил, открывается дверь кабинета, и зовет меня заведующий. Ну правильно, его виза нужна.

Закладка:

Кажется, он был поддатый. Уселся, кинул перед собой заявление и загрустил. Подпер щеку рукой так, что физиономию перекосило, и выдал:

Много лет стоял, как в книжке,Я над пропастью во ржи.Только все мои детишкиУшли квасить в гаражи!

— Да вы поэт! — говорю.

— А ты художник, — сообщает кадровик. — От слова «худо». Сколько раз я тебе говорил — не болтай? У меня где-то записано, сколько. Надо поискать.

Лезет в стол, чем-то там звенит и булькает, достает толстенную папку. На обложке написано: «Промышленный шпионаж и электронная разведка. Пособие для слушателей третьего курса Академии…» — дальше я прочесть не успел. Выпал в осадок. Да и сам кадровик смотрит на папку в легком недоумении.

— Господи, как мне все это надоело, — говорит. — Раньше людей по-настоящему готовили. А теперь… Кто мне прислал эту муть? На рецензию, наверное… А кто автор?.. Как — я?! Зачем?!

Поднимает глаза к потолку. Я сижу, не дыша — жду, пока кадровик очнется.

— Денег, что ли, пообещали? — думает он вслух. — А, точно, так оно и было. А это мне авторские прислали… Слушай, тебе не надо? Лежит, пол-ящика занимает…

Меня хватило лишь на то, чтобы головой помотать.

— Ну, как хочешь, — говорит кадровик и сует папку обратно. — Не смею настаивать. А то по чуть-чуть?..

— Я за рулем.

— Это правильно. Одобряю. Чего-то я хотел тебе сказать… Ах, да. Не знаю, что ты помнишь, а вот я, например помню, когда у нас тут было… Много всего. А потом оно развалилось. И долго ничего не было. Власть меняется, жизнь меняется, а мы тут в берлоге лапу сосем… Дальше явились пиндосы и завод поставили. И город снова зашевелился, на всю Россию прославился. Благодаря пиндосам. И по большому счету твое поколение, кроме пиндосов, ничего не видело. И вам, наверное, кажется, что если на заводе фигня творится, это так, местный колорит, пиндосские закидоны. А вокруг — огромная Россия, всюду наши, жизнь прекрасна и удивительна… Не надо иллюзий, ребята. Не надо иллюзий, Витя! А теперь, раз ты за рулем — желаю дальнейших успехов в труде и личной жизни!

На парковке я посмотрел на свой «цитрус» (3-дв. хэтч, красный, 1,8 турбо, 215 л.с., механика, все электро, сел и поехал) и сам у себя спросил: что кадровик хотел сказать? Что пиндосы — всюду?

И тут замечаю: идет в мою сторону, точнее, почти бежит Кен.

А я понимаю, что ничего не понимаю. Ничего в этой жизни не понимаю! Кен умный, Джейн целеустремленная, а я — что за человек? Недоразумение, а не человек. Вот меня и выкинули с завода, где я столько лет отпахал, словно кота, что мышей не ловит — за шкирку.

И вроде бы надоел мне завод. А уходить больно. И вдруг такая обида захлестнула, что я даже по «цитрусу» кулаком врезал, обидел любимую машинку.

А Кен глядит на меня круглыми глазами и бормочет:

— Да чего ты, Витя… Ну… Это же не трагедия.

Вот именно. Комедия.

Дальше события развивались слишком быстро, чтобы кто-то успел задуматься и понять, как себя вести. Люди действовали рефлекторно. Поэтому, кто бы что теперь ни говорил, я считаю — винить некого. С рефлексом не поспоришь. Увидел добычу, пустил слюну, побежал на перехват.

И уж совсем как динозавр повел себя я.

У компании было два завода в России, один в Центре, другой на Дальнем Востоке. Мы с «восточными» находились в состоянии перманентной гонки — кто кого перепиндосит. Выше знамя соревнования, и все такое. Но если отбросить шелуху, любой косяк «востока» нас, простых сборщиков, обижал — и наоборот. Болезненная это штука, престиж национального филиала. Начнутся из-за «центральной» сборки рекламации — «восток», конечно, поиздевается над нами в Интернете, напишет гадостей, но заметно будет, до чего ребятам тошно: мы ведь родную страну подставили.

А тут «восток» пролетел. У них китайский поставщик решил «оптимизировать схему» электроусилителя рулевого управления. Углядел там что-то лишнее с точки зрения своего национального менталитета — и радостно это лишнее сэкономил, заменив проволочкой, именуемой в народе «соплей».

Привела китайская экономия к тому, что изредка (спасибо и на этом) в крайнем левом положении руля (прямо скажем, повезло) каждый тысячный (счастье-то какое) усилитель внезапно делал «право на борт» со всей своей электрической дури. Пальцы людям выбивало только так. И машину разбивало обо все, что подвернется. Слава богу, на большой скорости никто руль до упора не перекладывает, поэтому бились люди не в хлам. Но автомобилей потом боялись долго, любых, а от цитрусов — кидались с воплями. Ждали, что сейчас напрыгнет.

Как только инфа о таких выкрутасах прошла по Интернету, наши возмутились: да вы че вообще, такого быть не может, это черный пиар! Понимаем трудности конкурентов, но кто так делает, стыдно должно быть! Люди ведь пугаются! Требуем всех клеветников поймать и сурово наказать!

А сами, естественно, хвать китайцев железной рукой — не размениваясь на мелочи, сразу на уровне партии и правительства. И давай крутить из крайнего левого в крайнее правое. Мол, у вас, ребята, за такое не расстреливают, нет? А напрасно. Можно и начать. Вдруг пойдет на пользу…

Говорю «наши» чисто по привычке — я ведь следил за всей катавасией уже из гаража. Но люди вокруг, простые ребята с Левобережья, переживали так, будто все еще стоят на конвейере, и за каждый русский цитрус отвечают. За свой, за «восточный», без разницы. Хотя «центру» малость полегчало — к нам эта китайская военная хитрость не могла попасть, у нас свой поставщик.

А официально — вообще ничего не произошло. Компания твердо стояла на том, что ее оклеветали. Но начала отзывную кампанию «в целях заботы о потребителе». Сразу по всему миру — чтобы никто больше ничего не боялся. Приезжайте на сервис, вам протестируют усилитель, а если очень страшно — заменят.

Мы такой заботы о потребителе не поняли. Ведь точно известно, какие цитрусы потенциально опасны — ну и отзывай их. А всемирный отзыв — это адски дорого. Пиндосы тряслись за копейку, если та умножалась на сто тысяч машин. Хотя, когда люди начинают бояться «цитрусов», никакая щедрость не лишняя…

И в самый разгар отзывной кампании — бац! Делает «право руля» «цитрус» модного поэта и музыканта Ивана Московского. Для меня лично — хоть бы этот Ваня помер во младенчестве, век бы его не слышать. Наш кадровик против него был Пушкин. Увы, означенный Ваня не помер, а вырос идиотом, начал сочинять и петь, заработал денег еще не на «Феррари», но уже на «цитрус», крутанул руль до упора влево на парковке — хрясь! — и точнехонько в коллекционный «Феррари» въехал. В Москве это просто. Там и в «Бугатти» врезаются.

Аварийный комиссар зафиксировал VTN, а поскольку авария вышла шумная, и вокруг Вани крутились репортеры, номерок у комиссара подсмотрели. Щелкнули через плечо, так, на всякий случай. Этот самый «вин» — рудимент и атавизм, он давно никого не волнует, кроме сервисменов, потому что в нем зашифрована комплектуха. Но для журналистов лишних подробностей не бывает.

«Цитрус» был «центральной» сборки.

На заводе остановился конвейер.

Я сам две тысячи второго года, и что такое полностью анонимный Интернет, знаю только из рассказов старших. Мы уже получали вместе с паспортами электронную подпись и личные номера. И когда компания возмутилась «черным пиаром», объявив его враньем, а на этом вранье никого не поймали, я удивился. С нашими законами о клевете на всех и оскорблении кого угодно не особенно соврешь. Выловят, ославят на всю страну, посадят. И правильно, я считаю.

Потому что обманывать нехорошо.

Именно так рассудили сборщики, когда с утра пораньше гурьбой двинулись смотреть, какие у нас усилители. Потом они взяли за шиворот Васю-Профсоюза, чтобы было, кем прикрыться, и полезли на склад. Дальше они здорово напугали отдел техконтроля. Наконец, захотели увидеть документы по «движению» злосчастных усилителей — вдруг к нам все-таки «китайцы» заехали.

Убедившись, что Китаем и не пахнет, толпа, достигшая уже размеров угрожающих, снова вломилась в техконтроль, подавив вялое сопротивление охраны.

Техконтроль обиделся. Он заявил, что готов воткнуть себе усилитель хоть в то место, через которое русские достают шляпу из кролика — узел работает безупречно. Будучи обложен нехорошими словами, техконтроль выругался ответно — и при всем честном народе первый попавшийся усилитель развинтил. В этот момент сквозь толпу проломился директор завода собственной персоной, один, без привычной свиты. И тоже уставился в электрические потроха. Может, надеялся увидеть там «соплю» или отвалившуюся плату. А может, рабочие инстинкты проснулись временно. Свой годик на сборке он когда-то честно оттрубил.

Усилитель был красавец. Крутить — и никаких соплей.

— Сука, — сказал усилителю мистер Джозеф Пападакис, и так этим всех ошарашил, что ему дали повернуться и уйти.

Закладка:

Усилитель был красавец. Крутить — и никаких соплей.

— Сука, — сказал усилителю мистер Джозеф Пападакис, и так этим всех ошарашил, что ему дали повернуться и уйти.

Потом заорали, конечно: «стой», «держи», «лови пиндоса, он что-то знает». Но того уже след простыл. А на пути к дирекции ощетинилась дубинками и шокерами охрана.

— Спокойно, ребята, — сказали народу. — Нас бить нельзя, это противозаконно. Или вызываем полицию. Ее бить совсем нельзя.

— Не очень-то и хотелось, — ответил народ. И побежал в раздевалку за телефонами — звонить в город.

Город отозвался мигом. Поэтому народ вел себя миролюбиво — легко ушел из цехов, позволил охране запереть проходную: куда пиндосы денутся, когда все наши подтянутся? Да никуда.

К обеду на завод приползла вторая смена, следом приехали «бывшие», а за ними приперлись сочувствующие — фактически, вокруг толпилось все Левобережье.

Русский менеджмент к тому моменту как ветром сдуло, разбежались — не найдешь. Пиндосы забаррикадировались в дирекции. В толпе, быстро растекавшейся по периметру завода — «чтобы ни одна гнида пиндосская не ушла», — не нашлось никого выше тим-лидера, не было даже мастеров. Охрана уже ничего не охраняла, кроме проходной, беспрепятственно шлялась туда-сюда с толпой вместе, ругала пиндосов и растаскивала редкие драки.

Толпа передавала из рук в руки Васю-Пофсоюза, но тот ничего не знал и ничего не понимал. Вдобавок он уже ничего не соображал, только бормотал, как заведенный — не бейте, не бейте… Да его и не били, он просто малость сдвинулся от страха. Приехал начальник полиции и спас его. Брезгливо оглядел и погрузил в «Скорую». После чего поднялся на крыльцо и рявкнул:

— Кто главный?! Подходи, не бойся!

Из толпы шагнул маленький слесарь. На этот раз без табуретки.

— Опять вы, Малахов, — сказал полицай. — Каждой бочке затычка. Вам, наверное, больше всех надо. Интересно, почему.

— Как я буду делать машины, если я не могу за них отвечать? — спросил Малахов.

— Не понял, — признался полицай.

— Номера не совпадают. У вас на цитрусе какой «вин»?

— Наш, конечно, — полицай вытащил бумажник, добыл техпаспорт и показал слесарю.

— Та-ак… Машина сделана для России. Собрана тут. Может, я ее и делал… — бормотал Малахов, читая цифры.

— Спасибо большое, что теперь, расцеловать тебя во всю задницу?

— Нет, позвонить на сервис, — Малахов достал телефон. — Алло! Привет. Слушай, пробей еще номерочек. Я понимаю, что тебе надоело…

Он продиктовал цифры «вина», толпа затихла.

— Поздравляю, — сказал Махалов, возвращая техпаспорт владельцу. — У вас цитрус турецкий.

— Чего-о?…

— По «вину» он наш. А по базе сервиса проходит как турецкий. У меня — кореец. Да ладно, тут и африканцы есть…

— У меня, у меня! — крикнули из толпы. — У меня черножопая! Привет из Йоханнесбурга! Апартеид не пройдет!

Полицай сдвинул фуражку на нос и почесал в затылке.

Видно было, что ему не нравится ездить на турецком «цитрусе». Уже целых полминуты не нравится. А вы думали?..

Если «цитрусы» одинаковой комплектации прошли выходной контроль, они идентичны, что наш, что «восточный», что африканский. Но если завод у тебя под боком, ты узнаешь однажды: внутри фирмы качество сборки еще как различают, и твоих земляков ставят всем в пример. А поскольку на сервисе тоже сидят наши, рано или поздно инфа просочится: «востоки» начинают сыпаться чуть раньше, чем «центры». А «турки» и «корейцы» сыплются чаще. Самую малость, но все-таки.

И ты гордишься земляками, и счастлив ездить на лучшем в мире «цитрусе».

И вдруг такой облом.

— А собственно, вам не все ли равно? — задумался полицай.

— А давай раскрываемость по районам губернии плюсанем — ив равных долях обратно поделим, — подсказал кто-то из охраны. — Вы же все менты, все общее дело делаете!

— Сам ты мент! Уволился, вот и не наглей! — полицай снова почесал в затылке.

Тут в задних рядах кто-то крикнул:

— Чурки едут!!!

Толпа замерла, как громом пораженная.

— Жена звонила! — надрывался голос в задних рядах. Над головами поднялась рука с телефоном, будто в доказательство. — В магазине слышала — едут сюда две смены чурок! Пиндосы вызвали штрек… шрек…

— ШРЕКБРЕХЕРОВ! — взревел начальник полиции. — Точно! В магазине врать не будут! Терминаторов вызвали! И еще робокопов! Мне на подмогу!

Начался хохот. Потом бормотание отовсюду — народ уткнулся в телефоны, проверяя новость.

— Это провокация! — заявил полицай. — Я знал бы первый. Без меня тут никаких чурок быть не может! Пиндосы не посмели бы без согласования…

И тут толпа взорвалась:

— ПИНДОС!!!

Из окна третьего этажа выглянул Кен. Это было окно туалета дирекции. Кен явно спешил. Воровато оглянулся себе за спину. Высунулся далеко наружу, посмотрел вниз…

— ПИН-ДОС! ПИН-ДОС! — скандировали там.

— Заткнитесь, придурки! — заорали сразу в нескольких местах. — Это же Кен!

Тем временем, Кен полез через подоконник.

— Отставить! — рявкнул полицай. — Гражданин Маклелланд!..

Гражданин Маклелланд отставить не соизволил. Учитывая, что на заводе третий этаж как нормальный пятый, со стороны это выглядело малость суицидненько, мягко говоря.

На самом деле, Кен решал чисто инженерную и отчасти управленческую задачу. Он учитывал, что его тут хорошо знают, и принимал в расчет материальную базу. Человек десять наших уже сдернули с забора баннер «Приглашаем на работу» и прибежали под окно. Половина встала к стене, задрав край баннера над головами, половина — отошла, держа свой край у пояса.

Толпа охнула — и ломанулась помогать.

По ту сторону окна замелькали какие-то тени. Кен до этого сосредоточенно молчал и глядел внутрь туалета, а тут обернулся к народу и открыл рот.

— Уволился!!! — крикнул он.

И прыгнул.

— Довыпендривались! Качество… Фигачество! Хуже надо было работать! — рычал Кен, держась за вывихнутую лодыжку.

Его так и несли к «Скорой» — на баннере. Под аплодисменты.

Из окна торчали пиндосы и ругались на пиндосском языке. Кто-то метко швырнул в них бутылку, и они спрятались.

— Что за безобразие, Кеннет Дональдович? — спросил полицай. — Что за цирк дю солей в прямом эфире?! Я же вас могу привлечь за такую акробатику!

— Это был экстремизм! — подсказали из толпы.

— Именно!

— Да ну вас… — Кен отмахнулся, кривясь от боли. — Народ! Слушай сюда! Вы ни в чем не виноваты! Пиндосы обезличили машины!

Народ шумно вздохнул — и обратно не вдохнул.

Новость была ожидаемая, конечно, но до того обидная, что все надеялись — пронесет нелегкая. А главное, с какой радости нам такая радость? Чем заслужили?

— Нету больше русской сборки и нерусской, вообще никакой! Потому что НЕКОРРЕКТНО! Потому что обидно! А на самом деле — из-за вас, господа Анонимные Трудоголики! Шуточки шутите! С фигой в кармане ходите! И тогда эти тупые…

Он добавил еще несколько слов, но приводить их тут, с нашими законами об оскорблении кого угодно, боязно. А то вдруг геи оскорбятся. Или верующие. Или кто угодно.

— …сообразили, в чем проблема. Она в вас! Можете гордиться! Больше вам гордиться будет нечем!

— А как же теперь… Качество? — спросил Малахов, подпрыгивая, чтобы лучше видеть Кена.

— Только мотивация дубьем и рублем. Никаких соревнований, хватит, наигрались. Чурки и турки обижаются, а русские наглеют, штаб-квартире это надоело. Они долго понять не могли, отчего русские такие наглые. Отчего ты такой наглый, допустим!

— Я за справедливость! — сообщил Малахов.

— А они говорят — из-за соревнования! Все, стахановцы, отдыхай! «Вин» теперь к стране не привязан, к заводу не привязан, есть комплектация — и все… Сервису этого достаточно, ему только комплектуха важна. Знать, откуда поставка, будет только логистика и дилер. А простой смертный — фигушки. Дилер больше не имеет права сообщать о происхождении машин. Хочешь узнать — шпионь за пароходами и автовозами! Да никто и не станет. Всем пофиг.

— Нам не пофиг! — сказали из толпы.

— Выйдет приказ — будет пофиг! А кому не пофиг — свободен! Решение принято на днях. Сейчас тестовый период. Поэтому они и залетели на разнобое в «винах». По сервисной базе все цитрусы уже обезличены. Никто вас надувать не хотел, просто нелепая случайность. Должны были объявить о новом порядке завтра буквально…

— А если нам этот порядок… — Малахов резанул ладонью по горлу.

— Жалуйся в профсоюз, — посоветовал Кен.

В иных обстоятельствах это было бы очень смешно, но тут народ дружно выругался.

— А чурки едут сюда? — спросили издали.

— Какие еще чурки?! — удивился Кен.

— Шрек… Брехеры!

— Я же говорю — провокация! — крикнул полицай.

— Что за бред? — спросил у него Кен, бледнея на глазах.

Закладка:

— Шрек… Брехеры!

— Я же говорю — провокация! — крикнул полицай.

— Что за бред? — спросил у него Кен, бледнея на глазах.

— Панические слухи. Или какая-то падла хочет устроить беспорядки. Или конкуренты ваши гадят.

— У меня больше нет конкурентов, — сказал Кен. — Я уволился.

Его перегрузили на носилки и упихали в «Скорую». Лицо у Кена вытянулось, он напряженно что-то обдумывал.

— Только не везите никуда! — сказал он врачу. — Нет времени. Быстро ногу зафиксируйте. Сам потом приковыляю…

— Вас незаконно удерживали? — деловито спросил полицай и мотнул головой в сторону дирекции.

— Ну… Да.

— Заявление напишете?

— У меня нет времени, — повторил Кен, мотая головой. — У вас тоже. Ни у кого нет времени.

Будто поддерживая его, на поясе у полицая захрюкала рация. Тот прижал наушник пальцем, склонил голову набок, выслушал новость и выдал в ответ такое, что было бы некорректно повторить даже без законов об оскорблении.

— Все-таки едут чурки? — спросил его Малахов.

— Не едут, — сказал Кен. — Ребята! Не будет чурок! Их взять негде! Не слушайте никого!

— Чурок не будет, а козлов своих — как грязи, — процедил начальник полиции. Он повернулся к Малахову: — Скажите людям, чтобы расходились по-хорошему. Пока я добрый.

— Да с чего вы взяли, что я тут главный?! — Малахов развел руками.

— Потому что вам больше всех надо!

— Он не главный, — сказал Кен. — Главного нет. Это очень по-русски. Но в этом и проблема.

И тут подъехал я.

Трехдверка ядрено-лимонного цвета раздвинула толпу, вызвав на минуту прилив хорошего настроения у всех, кроме начальника полиции.

А вот налепить на бочину надпись «STRIT RASING» я не смог.

Извините, но у меня целых девять баллов за грамотность.

В город было два въезда с трассы, и возмущенный народ перекрыл оба. А чуть позже встал и на ключевых перекрестках — чтобы никто чужой не просочился, так сказать, огородами. Полиция вяло уговаривала людей не поддаваться на провокации и ждала подкреплений.

Народ в провокацию не верил. Народ твердо знал, что к нам везут две заводские смены штрейкбрехеров, и был полон решимости стоять насмерть.

Ладно бы, русских. Везли чурок.

Что за тварь пустила слух, непонятно — но попала тварь в больное место.

При строительстве завода никакие варианты с дешевыми гастарбайтерами не рассматривались. Их тут терпели бы до первого «залета». Потом — хоть вози на работу с полицией. А полиция наша вся с Правобережья — дикая, но симпатичная. Если заставить полицию охранять чурок, она просто дезертирует, решив, что Россией наконец-то овладел Антихрист, и жизни русскому человеку осталось ровно на забухать да покаяться.

Сколько-то неруси селилось тут со времен царя Гороха. В основном торговое сословие, веселые и полезные люди. Обозвать такого чуркой считалось не по понятиям, за это свои могли накостылять. Но в смутные времена город пережил нашествие «беженцев» с национальных окраин. Встретили их по-людски, а «беженцы» приняли вежливость за слабость. Начали гнуть пальцы и рэкетировать бизнес. Вышибли этих дураков из города, но память осталась: нам таких не надо.

Поэтому когда пронесся слух, что к городу идет колонна автобусов, битком набитых чернотой, народ совершенно потерял самообладание.

Кому-то это было нужно. Кто-то играл свою игру. Ближе к вечеру на улицы полезет вся местная сволочь, ожидая повода учинить беспорядки и под шумок — разграбление награбленного. А толпа, она только вокруг завода вменяемая. На улицах она вспыхнет от малейшей искры. И толпе будет, кого сжечь.

Чурбаны еще когда приедут, а пиндосы — вот они. Пиндосы во всем виноваты. Пиндосы боятся нас, отважных патриотов, и хотят заменить бессловесными чурками. Правильно они нас боятся! Кстати, пиндосы живут богато… Чтобы ни одна гнида не ушла, тихую Улицу Специалистов, на которой гниду ждут ее детеныши и самки, достаточно заткнуть с двух концов. Для начала просто встать там, а дальше видно будет. Можно и в дверь постучаться, самую малость попугать. Ну, можно и кирпича в окошко, но легонько, конечно, не всерьез…

И туда, на Специалистов, попрется самый отборный неадекват, начиная с идейных нацистов и заканчивая укуренными гопниками. У нас этой дряни мало, но много ли надо, чтобы поджечь дом.

Неадекват будет очень расстроен, обнаружив, что улица почти пуста. Родная школа с утра пораньше укатила на плановую двухдневную экскурсию, а счастливые мамаши разъехались на шоппинг. Этих обзвонят, и они не вернутся, пока не кончится шухер.

Но кое-кто остался.

И целыми они доедут только до ближайшего перекрестка.

А через час — никуда не доедут.

Самые невезучие — никогда.

Улица Специалистов была словно декорация из типичного американского фильма про типичный американский городок после нашествия зомби. Ветер гнал по мостовой обрывки мусорных пакетов, желтую листву тоже не мешало бы подмести.

Сегодня дворники сюда не заходили — городу было не до того.

И полиции не видно.

Она спохватится, когда будет поздно. У полицаев есть иллюзия, будто они живут в полицейском государстве. Пригонят на Специалистов пару экипажей, но толпа опрокинет их вместе с машинами.

Надо быть заводскими, чтобы знать, до чего у всех накипело.

И надо провокацию с чурками воспринять, наконец, всерьез.

Неважно, кто играет против нас, хоть какие-нибудь Анонимные Антипиндосы, хоть китайский автопром. Да хоть правительство России — я так и не понял, чего оно хочет в принципе, да и никто у нас не понял. Некоторые уверены, что оно задумало уморить всех русских по указке пиндосов.

Не имеет значения. Важен результат.

Важно, кого сегодня могут убить русские.

Пенни, четырнадцать лет, дочь директора, сильно простужена. Дик, ее брат, двенадцати лет, не поехал на экскурсию якобы из солидарности. Думаю, надеется, что у сестренки грипп — один удачный чих, и еще неделю в школу не ходить.

Прекрасные мишени, чтобы излить ненависть к пиндосам.

Меня холодный пот пробил, едва я сообразил, что в моем распоряжении — нагло-лимонный «цитрус», уже знаменитый на весь город. И сам я — пострадавший от пиндосов. Мне будут улыбаться и махать. Я проскочу любой кордон. У меня два свободных посадочных места. Кен, с его ногой, может только спереди… По максимуму упакуем и троих, но будет тесно.

Во что я лезу, мама дорогая?! Зачем мне это надо? Ради Кена? Не понимаю.

А скажут… А скажут ведь, что я продался! Был хороший парень Витька, не любил пиндосов, но дали ему денег — и полюбил. Кого угодно можно купить — это в России все знают. Особенно хорошо это знает каждая русская сволочь и каждая русская тварь продажная…

Плавно, чтобы раненый пассажир случайно не доломал ногу, я затормозил у дома Пападакисов. Кен улыбнулся мне.

— Я знал, Витя, — сказал он. — Я верил. Спасибо.

Меня хватило на то, чтобы отвернуться и уставиться в зеркало.

Кен, заметно ковыляя, пошел к дому.

Мне не было страшно.

Мне было холодно.

Я чувствовал: сегодня что-то кончается.

Пять минут, и Кен уже прыгал к следующему дому. Обзавелся тросточкой — бейсбольной битой.

Десять. Пятнадцать.

— Ой, цитрус!!! — заорали на крыльце в два простуженных голоса.

Наконец-то. Проклятье, чего там Кен застрял?

— Здравствуйте, дядя Витя!

— Хелло, Пенелопа, — я даже не обернулся, когда дети лезли назад. — Салют, Дик.

— Ваш цитрус… Это просто чудо! Почему, ну почему их нельзя красить в желтый цвет?!

— Спроси папу. Вдруг он ответит прежде, чем покончит с собой.

Мой кладбищенский юмор вызвал у детей приступ хохота, переходящего в кашель и чихание. Все-таки грипп.

— Ну да, я знаю, — пробасил Дик и высморкался. — Но ведь это идиотизм.

— Вырастешь — становись боссом и борись с идиотизмом.

— Клянусь. Если вы нас вытащите из этой задницы, так и будет.

— Ричард! — сказала Пени укоризненно.

Я думал, Кен им что-то наврал. Похоже, я забыл, каков наш Кеннет Маклеланд, когда дело пахнет жареным. Я обернулся. Увидел, что Пенни уже совсем большая и вырастет, пожалуй, очень красивой, а из Дика получится такой же кабан, как его папаша, только глаза у парня хитрые-прехитрые. Это хорошо.

— Почему вы ушли с завода? — тут же спросил Дик.

— Ричард! Простите его, дядя Витя. Он страшный нахал.

— Устал бороться с идиотизмом, — сказал я. — Теперь ваша очередь.

В зеркале возникла миссис Пападакис. Открыла багажник, сунула туда пару объемистых сумок. Шикарная женщина, все еще в отличной форме. Что она нашла в своем дураке, что такого в нем разглядела двадцать лет назад? Говорят, он добрый… А мне не все равно?

Она пролезла на заднее сиденье.

— Спасибо, Виктор, теперь будет быстро, остальные уже готовы, надо только Риту уговорить.

Закладка:

В отличие от детей, старшие говорили либо с сильным акцентом, либо по-английски. Миссис Пападакис своего русского, видимо, стеснялась.

— Рита Калиновски, помните ее?

Опаньки. Супруга нашего вежливого пиндоса.

— Миссис Пападакис, а вы знаете, почему Рой — самый милый и добрый менеджер завода?

Она рассмеялась.

Минуточку, а как же Кен?! Я все понимаю, семью директора мы забираем по-любому, но… Кто мне эта жена пиндосского пшека Калиновского?! Мягко говоря, не родственница.

— Я знаю, — сказала миссис Пападакис. — И Рита тоже. Она с ним три дня не разговаривала, когда ей объяснили, за что его… Научили хорошим манерам. На заводе многим не помешала бы такая терапия…

Как интересно. Или… Уже не интересно?

Время уходило, время… Чего там Кен копается? Двадцать минут прошло. И как они втиснутся сюда вдвоем? Я чуть-чуть подвинулся…

И тут меня накрыло.

Я раньше не обращал внимания на эту надпись — знал, что она есть, но не вчитывался. Правое зеркало у меня импортное, потому что родное я стукнул и поставил на замену первый попавшийся элемент с допотопного цитруса, у которого была еще частично привозная комплектуха. И сейчас повлиял, наверное, разговор на английском.

Тоненькой сеточкой по низу правого зеркала было набито:

OBJECTS IN MIRROR ARE CLOSER THAN THEY APPEAR.

И наконец-то до меня дошло, что я тут делаю.

В зеркале отражалась вымершая улица русского города, населенная до сего дня пиндосами. На вид совсем американская улица. Ее нарочно такую сделали.

Все совпало.

Сошлись воедино напутствие кадровика насчет глупых иллюзий и давнишние слова Кена про то, что наши пиндосы — ссыльные. Ссыльные. Вот именно.

ОБЪЕКТЫ В ЗЕРКАЛЕ БЛИЖЕ, ЧЕМ КАЖУТСЯ.

Ссыльные начальники у нас повсюду. Управляют Россией на всех этажах. У них русские имена, но это неважно. Главное, они уверены — это не они дураки и ворье. Это страна им досталась неправильная и плохой народ. Второсортная страна, и неблагодарный народ, от которого так и жди подлянки. Господа начальники не понимают, за что им такое несчастье. И наши хитрые рожи их бесят.

Поэтому у господ начальников поместья в Европах, и дети их учатся за рубежом. Как русский начальник дорывается до бабла, он начинает воровать себе на спокойную жизнь подальше от немытой России, куда его случайно, по ошибке, занесло.

В ссылку, черт побери!..

Поэтому в немытой России — как на пиндосском заводе: шумные речи, громкие обещания… А приглядишься — надувательство. Главная задача менеджмента — нагнуть и зафиксировать народ.

Создать видимость того, что к нему относятся с доверием и интересом, авось дураки поведутся, дураков у нас хватает.

А если кто шибко умный — его обезличат. Уравняют с остальными, чтобы никому не обидно. Издадут закон об оскорблении кого угодно — и попробуй вякни. Попробуй иметь свое мнение… Нескольким Малаховым разрешат ходить с табуретками. Их будут очень беречь, этих полезных клоунов. А ты крути гайки и не вякай.

Поэтому нужна «пирамида власти», в которой местные кретины нагибают местный стафф. Поэтому такой явный, даже наглый отрицательный отбор, с уровня города до страны в целом. На одного Кена — сотня Роев… Из смелой Женьки, если загнать ее в тренд, вырастет карьеристка Джейн… Это живые люди, надо их пожалеть, а я не могу. Ведь они нагибают мой народ и портят тех, кто мог бы вырасти действительно сильным лидером.

Мы с Кеном ушли с завода, чтобы не участвовать в этом. Ладно, дальше Кен уедет к родителям в Америку, у меня такой выход тоже есть, но я эмигрирую только в могилу. Нельзя, чтобы тут остались одни послушные и довольные. Это просто некрасиво.

Двадцать шестая минута. Ура!

Кен почти тащил на себе миниатюрную блондинку. И широко улыбался.

Ну, займусь привычным делом — борьбой с идиотизмом.

И мне, пожалуй, наплевать, что скажут про хорошего парня Витю завтра. Сегодня я здесь ради города, ради страны, ради себя. Я не хочу, чтобы мы все вместе совершили глупость.

И не о чем было размышлять так долго. Вон, Кеннет Маклелланд, черт нерусский, вообще не думает. У него есть совесть, он ее слушает, и ему достаточно…

На сиденье плюхнулась Рита. Кен сунул ей в ноги рюкзак и захлопнул дверь.

Он стоял на тротуаре, опершись на коротковатую для этого биту, что-то говорил в телефон, кивал и все улыбался мне.

— Я не понял, Кеннет!..

Шутить было не время, да никто и не шутил.

— Все прекрасно, — сказал Кен. — Джентльмены, заводите моторы!

Проклятье, я мог бы увезти его и в багажнике, выкинув сумки. Жизнь дороже барахла. Если Кен постарается, он сложится втрое и… Какого черта, я запихну туда эту Риту!

Подвеска жесткая, но все равно машина сильно просядет. Будет заметно, что везу много народу. А в пикетах наверняка полно бухих. Встанут и не уйдут. Готов я давить русских из-за пиндосов?

— Поезжай скорее, Витя, — сказал Кен очень мягко. — Они сейчас будут здесь.

— Мы подвинемся! — крикнула сзади Пенни.

Взрослые молчали. Их спасали, и они старались не мешать. Я боролся с желанием выкинуть Риту на асфальт. По-хорошему, могла бы сама выйти! Миссис Пападакис вне игры, ей нельзя геройствовать, травма у детей на всю жизнь останется.

Рита глядела вперед стеклянными глазами. Проклятье, она была под седативами. Сама нажралась, или Кен ее упорол? По времени — точно его работа. Спасатель, трам-тарарам.

Я вышел из машины.

— Ты не понимаешь, — сказал Кен. — Я не поеду.

— Что ты натворил такого, чтобы покончить с собой?

— Ничего не случится. Я просто с ними поговорю. Это важно для меня. Я хочу с ними поговорить. Объяснить.

— Идиот. Они не будут разговаривать.

— У меня всегда получалось, — сообщил Кен скромно.

Феерический идиот.

— Засунь в задницу свое чувство вины! — прорычал я сквозь зубы. — Даже если ты меня застучал, как это сделала Джейн! Мне наплевать сейчас, и потом будет наплевать! Будь здесь Джейн, я увез бы и ее.

— Да перестань ты, — сказал Кен. — Неужели тебе непонятно?.. Витька, не заставляй меня нести пафосную фигню! Ну… Если я сейчас убегу, значит, признаю себя пиндосом! А я не для того уволился через окно. И ребята не дали мне разбиться! Я больше не мог оставаться с пиндосами, вот и прыгнул. Это мой город. Это моя страна. Мне тут некого бояться.

— Пафосная фигня, — согласился я. И ляпнул первое, что пришло в голову: — При Дональде такой фигни не было!

— Вот это уже мне решать, — сказал Кен. — Я Кеннет Маклелланд из клана Маклелландов. Остаться должен только один.

И тут я их увидел.

Три «цитруса» встали в конце улицы, перегородив ее. Из машин лениво выбралось человек десять, часть осталась на месте, а остальные не спеша двинулись в нашу сторону.

И почти сразу замельтешило вдалеке позади. Толпа. Ну, правильно, с той стороны удобнее дойти переулками. Там асфальт ужасный, машины приползут нескоро. А мне терять нечего, там я и проскочу: больше газу — меньше ям.

— Давай! — крикнул Кен.

Не знаю, чего ему было надо, но я — дал.

Я пробил с локтя в челюсть и схватил падающее тело на руки. Миссис Пападакис тоже не подкачала. В одно движение она сложила переднее сиденье вместе с Ритой. Раздался громкий стук — это Рита треснулась лбом о переднюю панель.

Я воткнул Кена головой вперед на колени Пападакисам, откинул Риту на место и бросился за руль.

Топнул по газам и крутанул баранку до упора.

Улица была узковата, и я схватился за ручник, чтобы забросить с его помощью корму. Руль я доворачивал одной левой и просто не успел как следует зажать его в мертвой точке. Поэтому мне не выбило палец, когда замечательный усилитель российского производства внезапно сделал «право на борт».

Нас швырнуло на тротуар. Удар в переднюю подвеску был такой — удивительно, как мы ее там не оставили. Потом оказалось, с колес отлетели балансировочные грузики… Рита снова врезалась лбом в панель, хорошо, не носом. Сзади визжали дети. Думать было некогда. Распахав чудесный газон Пападакисов, желтый «цитрус» прямо по тротуару рванул на толпу.

Уже смеркалось, и я врубил дальний свет, чтобы было страшнее.

В зеркалах полыхнуло: за нами шла погоня.

Оставалось выяснить, у кого дури больше.

Одно я знал точно: если останемся живы, «цитрус» свой — убью кувалдой.

Это было время, когда весь мир принадлежал нам, и будущее зависело только от нас. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: это была молодость.

Кен очень хотел изменить мир к лучшему. Хотя бы в рамках одной компании. Ему казалось, он слишком много времени отдал ей и вообще автопрому, чтобы искать себя в другой области. Какая разница, где бороться с идиотизмом?

Вот он и занимается долбаной эффективностью по сей день.

Джейн тоже некуда было деваться. Она не построила культовый автомобиль, но стала вице-президентом, как и хотела. За то, что вся подноготная любой тачки — открытая книга для покупателя, и никакой инженерный ляп не удастся больше списать на условных «китайцев», благодарите ее.

Закладка:

Джейн тоже некуда было деваться. Она не построила культовый автомобиль, но стала вице-президентом, как и хотела. За то, что вся подноготная любой тачки — открытая книга для покупателя, и никакой инженерный ляп не удастся больше списать на условных «китайцев», благодарите ее.

А я от рождения узкий специалист. Я рисую, вообще-то.

Чуть не забыл: Дик Пападакис меня обманул. Он не стал боссом, как поклялся когда-то. Он актер.

Директор завода сейчас некто Пенелопа Яковлева. Железной рукой проводит в жизнь линию штаб-квартиры. Выше знамя соревнования, и все такое. Народ ругается. Зато на совещания по эффективности можно не ходить. Выдумал чего — готовь презентацию, иди в конференц-зал и защищай свою идею, прямо как диссер, при всем честном народе. А желающие могут тебе объяснить, что ты дурак. Это на заводе любимое развлечение, из-за него весь русский стафф перессорился, и уже дошло до мордобоя.

Работяги говорят, при «папе Джо» такой фигни не было.

Кирилл Бенедиктов. Годзилла и Хабермас

Посвящается ТА

Осколки закаленного стекла хрустели под ногами Микаэля Липмана. Стекло было повсюду. Миллионы маленьких кругляшков с гладкими краями, о которые невозможно порезаться, лежали на мостовых Сити не тающим градом. Еще несколько часов назад они были окнами хрустальных башен, отражавшими золотое закатное солнце.

Теперь, в сумерках, небоскребы Сити выглядели декорацией фильма-катастрофы с хорошим бюджетом. В гладких голубоватых стенах зияли рваные раны. Кое-где из этих отверстий высовывались оборванные пучки черных проводов или перекрученные прутья арматуры. Крайне непристойное зрелище, на взгляд Липмана, крайне.

Позади с мерзким скрежетом давили осколки разбитых окон тяжелые армейские ботинки двух его спутников. Военная полиция, бессмысленное обременение. Ни воров, ни грабителей, ни обкурившихся юнцов нет на десять миль в округе, разбежались, как зайцы. Слепому ясно, что где-то рядом Годзилла. А чем смогут помочь при встрече с Годзиллой два накачанных амбала с короткоствольными автоматами?

Микаэль остановился, покрутил головой, понюхал воздух. В воздухе висел слабый запах дыма — не дыма пожарищ, иногда возникавших там, где свирепствовал Годзилла, а дымка костра, над которым жарится мясо. Возможно, они совсем рядом, подумал Микаэль. В двух-трех кварталах отсюда, мирно сидят вокруг огня, слушают барда, который еще вчера работал бухгалтером и знать не знал о своем высоком призвании. А бывший креативный директор поворачивает сделанный из офисной вешалки вертел с насаженной на него добычей. Что это за добыча, лучше не думать, но у всех, кто смотрит на нее и ловит трепетными ноздрями запах жареного мяса, текут слюнки.

Впереди что-то с грохотом упало и покатилось. Двое спутников Липмана тут же выставили вперед автоматы и изготовились к бою, но это была всего лишь спутниковая тарелка, оторвавшаяся от своего кронштейна — она, видно, висела на соплях с самого Часа Разрушения, пока, наконец, сопли не оборвались окончательно. Один из полицейских подошел и со злостью пнул ее ногой.

— Не ведите себя, как идиот, — резко сказал Микаэль. — Тарелка-то в чем виновата?

— Виноват, господин хабермас, — полицейский втянул маленькую голову в плечи, и Липман обругал себя за несдержанность. Эти простецы из силовых структур всерьез верят, что рассерженный хабермас может сломать им карьеру. Не то чтобы это была совсем уж чепуха — может, конечно. Только для хабермаса, не говоря уже о кардинале, размениваться на такие мелочи — все равно, что командующему армией проводить маневры с целью захвата деревенского нужника. Судьбы простецов в руках менеджеров низшего и среднего звена. Микаэль Аипман по сравнению с этими менеджерами — небожитель, а небожителю не пристало вымещать свое дурное настроение на насекомых.

— Здесь неподалеку — стойбище, — Микаэль махнул рукой в том направлении, откуда плыл дымок. — Приведите мне оттуда кого-нибудь. Лучше женщину.

— Слушаюсь, господин хабермас, — бодро откликнулся полицейский. Он махнул рукой напарнику, и оба амбала, пригибаясь, исчезли в проулке между семидесятиэтажным карандашом Центробанка и зеркальной (еще недавно) пирамидой Налогового Дворца. Липман наконец-то остался один.

Он достал из кармана тонкий, как лист бумаги, телефон и отчетливо произнес имя абонента.

Пару секунд спустя экран телефона загорелся ровным серебристым светом. Тот, кому звонил Микаэль, скрывал свое местонахождение.

— Борис, — сказал Липман в серебристый экран, — я знаю, что ты меня слышишь. Я сейчас в Сити, Борис. У тебя получилось, должен признать. Ты меня круто подставил, парень, и мне теперь, наверное, не подняться. Но я хочу, чтобы ты знал: я все равно найду тебя. Даже если меня разжалуют в младшие аналитики, я найду тебя через год или через пять. И тогда…

Экран внезапно потемнел. На нем возникла ухмыляющаяся оранжевая рожица — смайлик. Оранжевый глаз весело подмигнул Микаэлю.

— Смейся, — сказал ему Аипман. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я схвачу тебя за горло.

— Старший хабермас Микаэль Аипман, — сказал кардинал Гроненфельд, — вы проглядели врага.

Кардинал был высок и худ. Он носил пиджаки из мягкой замши, шерстяные жилетки с вышитыми треугольниками и звездами, льняные брюки и мокасины из натуральной кожи. Одни мокасины стоили больше, чем Аипман тратил на весь свой гардероб в месяц.

— Виноват, Ваше преосвященство. — Микаэль покаянно склонил голову. — Он слишком хорошо замаскировался.

— В таком случае он заслуживает поощрения, — без тени улыбки ответил Гроненфельд, — а вы — наказания. Ваша работа, хочу напомнить, в том и заключается, чтобы вовремя распознавать опасность и выжигать ее каленым железом.

Аипман кожей чувствовал на себе неприязненные взгляды коллег. Никто не любит неудачников, а лузера, подставившего под удар все свое подразделение, ненавидят. Возможно, что один из тех, кто наблюдает сейчас за унижением Микаэля, займет вскорости его место, но не менее вероятно, что вслед за уволенным старшим хабермасом последуют и все его сотрудники. За эту неопределенность, думал Аипман, меня ненавидят еще больше.

Но Гроненфельд пока что не произносил слово «увольнение». Он принялся рассуждать об ответственности офицера СИВ за умы малых сих, простецов и менеджеров среднего звена, о том доверии, которое возложено на хабермасов и кардиналов, об их ключевой роли в поддержании порядка в постинформационном обществе. Слова Гроненфельда сплетались в прихотливый узор, смыслы множились, перетекая друг в друга, блестящие логические конструкции возникали и рушились по мановению тонкой белой руки кардинала. Когда спустя полчаса Гроненфельд закончил свою речь, Липман обнаружил, что не помнит почти ничего из того, о чем говорил шеф.

Впрочем, на совещаниях с участием Гроненфельда такое случалось нередко. Микаэль подозревал, что дело тут в использовании высших уровней техники Эр-Эс, которой в совершенстве владели кардиналы. То, что шеф хотел донести до своих подчиненных, отпечатывалось у них где-то в подсознании и в нужный момент выскакивало на поверхность, как чертик из табакерки.

— В общем, идите и работайте, Липман, — напутствовал его кардинал. — Вы проглядели врага, вы его и нейтрализуете. Ошибки могут быть у каждого, но настоящий философ умеет извлечь пользу даже из ошибки.

Выходя из кабинета шефа (стилизация под зал средневекового рыцарского замка — прокопченные балки потолка, огромный камин с грудой настоящих дров, неструганые деревянные скамьи вдоль массивного стола на дубовых колодах), Микаэль оглянулся на своих коллег. Старшие аналитики и хабермасы Службы Интеллектуальной Безопасности смотрели ему вслед со смесью зависти и любопытства. Опять этот Липман вывернулся, думали они. Что же у него за волосатая лапа в Конклаве, если даже после такого эпического прокола Гроненфельд ограничивается отеческим внушением?

Смешно, подумал Микаэль, закрывая за собой тяжелую, обитую черной бронзой дверь кабинета. Если бы они знали, что у меня никогда не было никаких влиятельных покровителей. Вообще ничего, кроме своих мозгов.

А вот у Бориса лапа наверху была. Волосатее не придумаешь. Борис был зятем главы Конклава, Папы Юргена.

Стоит ли удивляться, что никто из офицеров СИБ, включая, разумеется, и Службу внутренней безопасности, даже не предположил, что золотой мальчик Борис может выпустить на волю Годзиллу.

Микаэль и Борис пришли в СИБ в один год. Борис был выпускником философского факультета МГУ, Микаэль защитил диссертацию в Гейдельберге.

Борис был высоким широкоплечим викингом с пронзительными голубыми глазами и волосами цвета спелой пшеницы. Девушки вешались ему на шею гроздьями. Полноватый и рыхловатый Микаэль успехом у противоположного пола не пользовался. В университете он снимал квартиру вместе с однокурсником-гомосексуалом, бойфрендом декана. Близких отношений между ними не было, но, поскольку Микаэль никого не посвящал в подробности своей личной жизни, многие думали, что он тоже придерживается правильной ориентации.

Закладка:

Для работы в Службе это был плюс: среди офицеров СИБ считалось похвальным продолжать традиции родины всех философов, древней Эллады. Аипман не учел только, что каждый кандидат при поступлении сдает полторы сотни тестов, результаты которых в совокупности говорят о нем больше, чем он сам о себе знает. Когда он переступил порог своего первого места работы (это был HR-oтдел средней руки корпорации, выпускавшей пищевые добавки), старший хабермас поощрительно похлопал его по плечу и заверил, что гетеросексуалам тут тоже найдется место.

А Борис никогда и не скрывал своего пристрастия к женщинам. На вечеринках Службы он появлялся то с одной, то с другой экзотической красоткой (он питал слабость к мулаткам). И когда в конце концов Борис женился, то его приятели удивились только тому, что выбрал он не очередную длинноногую шоколадку, а довольно бесцветную и бесформенную девицу с редкими рыжеватыми волосами и носом картошкой. О том, что это любимая (и единственная) дочь Папы Юргена, коллеги Бориса узнали гораздо позже. В МГУ Борис специализировался на философии информационных технологий и великолепно умел организовывать информационные потоки.

Имея такого тестя, можно было в сорок лет стать полноправным членом Конклава. Но Борис не торопился. Ему вполне хватало места старшего хабермаса в головном офисе СИБ.

— Я ленив, — говорил он Микаэлю в минуты откровенности. — Зачем мне эта головная боль? Каждый кардинал в Конклаве с утра до ночи печется о судьбах мира. И по ночам, скорее всего, тоже. А я хочу жить в свое удовольствие. Вот скажи, чем тебя не устраивает твоя нынешняя позиция?

Микаэль в ту пору уже перешел из разряда старших аналитиков в ранг младших хабермасов. Будущее казалось ему безоблачным и полным манящих перспектив.

— Плох тот аналитик, который не носит в своем кейсе кардинальскую мантию, — парировал Липман. — Если не стремиться к самосовершенствованию, рано или поздно деградируешь. Только постоянное развитие ума превращает обычного человека в интеллектуала.

— Ты говоришь штампами, — поморщился Борис. — Можно подумать, ты не философ, а менеджер среднего звена. На самом деле вы все просто боитесь, что если не будете бежать все выше и выше по карьерной лестнице, то напирающие снизу молодые и голодные интеллектуалы вас сожрут.

Микаэля изрядно покоробило это «вы все».

— Конечно, — сказал он ядовито, — тебе-то бояться нечего. С таким-то прикрытием.

Борис вздохнул и потянулся за бутылкой восемнадцатилетнего «Лафроега».

— Это верно, сейчас об меня любой обломает зубы. Но Папа Юрген не вечен, к сожалению. Если я буду из кожи вон лезть, чтобы получить сан кардинала, то как только тесть выйдет из игры, Конклав тут же меня схарчит. Еще виски?

«Вот тогда-то он все и задумал, — сказал себе Микаэль. — Просчитал все варианты и понял, что без Папы Юргена шансов у него нет. Застрять в сорок лет на позиции старшего хабермаса — для любого офицера СИБ это было бы мечтой. Для любого, но не для Бориса. Он с самого начала рассчитывал на большее».

А потом появился Годзилла…

Женщина, которую привели полицейские, выглядела как офисная секретарша. Да она и была офисной секретаршей — до самого Часа Разрушения, когда, подчиняясь приказу Годзиллы, перевернула свой стол и разбила креслом окно.

Сейчас это было смирное и усталое создание со следами косметики на лице и обломанными ногтями с остатками французского маникюра. Огонь, пылавший в ее глазах в Час Разрушения, когда сотни таких же, как она, корпоративных служащих стали крушащим кулаком Годзиллы, погас, осталась лишь холодная серая зола. На Микаэля она смотрела без враждебности, но и без подобострастия, с которым офисный планктон обычно взирает на хабермасов.

— Не бойся, дитя, — сказал ей Липман. — Я не причиню тебе зла.

— А я и не боюсь, — ответила женщина равнодушно. Голос у нее был красивый, грудной и глубокий. — Я свободный человек, а свободные люди ничего не боятся.

— Ошибаешься, — мягко возразил Микаэль. — Свобода — обоюдоострый меч, к тому же меч без рукояти. Тот, кто свободен, лишен защиты. О нем некому позаботиться. Он никому не нужен. Он один в океане жизни, а впереди у него — только обрывающийся в бездну водопад смерти. Ты хочешь, чтобы тебя, как щепку, влекло к этому водопаду, дитя?

— Вы мне не отец, — дерзко ответила бывшая секретарша. — Вы просто хабермас, надсмотрщик над мыслями. Ваша работа — следить, чтобы служащие корпорации думали так, как это нужно их боссам. Раньше, в древности, надсмотрщики били рабов бичами, а теперь вы, хабермасы, хлещете словами наш разум…

Аипман недовольно взглянул на полицейских — им эту ересь слышать было вовсе ни к чему. Но амбалы, казалось, вообще не вникали в то, что бормочет приведенная ими женщина.

— Кто тебя научил этому, дитя? — спросил Микаэль, заглядывая в глаза женщины. — Кто вложил в твою голову эти самоубийственные мысли?

— Годзилла, — без колебаний сказала секретарша и засмеялась. — Он уничтожит ваш мир, жалкие хабермасы. Он уже идет по улицам ваших городов, и под его ударами рушатся невидимые цепи, которыми вы нас сковали…

— Вы, двое. — Аипман повернулся к полицейским, которые немедленно принялись пожирать его глазами. — Отойдите на двадцать шагов.

Они выполнили приказ, не задавая вопросов. При всей тупости простецов из силовых структур, вышколены они были отлично.

— Что еще говорил тебе Годзилла? Рассказывай все без утайки, дитя. Ведь каждый человек имеет право знать правду, не так ли?

Как и всякий старший хабермас, Микаэль владел техникой Эр-Эс, хотя, разумеется, и не на таком уровне, как кардинал Гроненфельд. Но чтобы разговорить бывшую секретаршу, его умения оказалось более чем достаточно. Слова хлынули потоком — сложные термины, казавшиеся чужеродными в устах офисной простушки, причинно-следственные связи, которые могли возникнуть только в куда более изощренном мозгу. Липман слушал не перебивая, отмечая про себя наиболее важные детали.

— Целая череда финансовых и экономических кризисов подточила могущество национальных правительств, которые все больше становились зависимы от всемирных организаций и глобальных сетей. Когда государства исчерпали свой потенциал, власть повсеместно перешла к корпорациям. Социальная сфера изменилась до неузнаваемости. Корпорации взяли на себя ответственность за своих сотрудников, но взамен приобрели ничем не ограниченное влияние на их души…

Все это будущие офицеры СИБ узнавали еще на первом году обучения, но даже для менеджеров среднего звена подобная информация была закрыта. А тут какая-то секретарша походя выбалтывала сведения, за разглашение которых можно было навсегда лишиться своего места на корпоративной лестнице.

«Впрочем, — подумал Микаэль, — этой бояться уже нечего. Прошедших через Час Разрушения уже никогда не примет ни одна корпорация. Это отработанный материал, человеческий шлак».

— Все началось с корпоративной этики, — продолжала, между тем, секретарша. — Усложнение дресс-кода привело к введению единых образцов рабочей формы. Гимны компании и правила поведения в офисе — к возникновению сложной системы иерархии. Возникли корпоративные религии, когда все служащие компании должны были принадлежать к одной и той же конфессии. Тогда и появились первые хабермасы…

Аипман зевнул. То, что для несчастной жертвы Годзиллы звучало откровением, для него было банальным и скучным. Полвека назад руководство корпораций пришло к выводу, что наиболее слабым звеном в системе являются департаменты HR. В ведение этих департаментов, в частности, входило проведение разного рода тренингов и деловых игр, формирующих корпоративный дух. Порой подобные тренинги проводились шарлатанами, приверженцами той или иной эзотерической религии, маскировавшимися под добропорядочных служащих. После того как под крышей нескольких крупных компаний пышным цветом расцвели настоящие тоталитарные секты, было решено привлекать к подбору кадров дипломированных философов, которые могли бы заранее распознать носителей вредоносной идеологии.

Вскоре в совет директоров каждой уважающей себя корпорации входил по крайней мере один авторитетный философ. Теперь они занимались не только тем, что отфильтровывали потенциально опасных коучей и инструкторов для деловых игр — в их обязанности входило также формирование корпоративной идеологии. Спустя несколько лет философы создали свою собственную корпорацию — Службу Интеллектуальной Безопасности, управлявшуюся Конклавом. А рядовые члены корпорации стали в просторечии именоваться хабермасами — в честь великого философа прошлого, так много сделавшего для изучения коллективного разума.

— Годзилла, — нетерпеливо напомнил Липман. — Ты хотела рассказать мне о Годзилле, дитя.

Закладка:

— Что за прелесть, — с одобрительной хрипотцой сказала в микрофон примадонна.

В скулящее от ветра, заляпанное плачущей зернистой слизью окно лупил мокрый снег, летящий из серой балтийской мглы. Пожилой профессор истории, размякший в кресле у телевизора, устало потянулся к бутылке.

Вот так, думал он, выглядели, наверное, невольничьи рынки где-нибудь в Кафе или самом Стамбуле в пору ажиотажного спроса на молодых славянских полонянок.

Но нынче свободой и демократией народу настолько мозги выело, что до подобного глубокомыслия ни единой душе не подняться. Теперь что за деньги — то и свобода. Что за большие деньги — то полная свобода. А что от души, по совести или просто потому, что надо — то рабья кровь или тоталитарный гнет.

Если бы эта дурешка вышла махать трусами посреди улицы просто так, за бесплатно — ее бы в психушку небось свезли. А тут гляньте — культурное событие.

Потому что индустрии прокладок надо увеличивать сбыт. Не то — падение продаж, кризис, безработица, волнения, пролетарии всех стран… А как его увеличишь, если у каждой бабы, хоть ты тресни, всего лишь по одной мохнатке и не больше?

Вот и приходится инновацию за инновацией, одна причудливее другой, высасывать и высасывать из бесконечного пальца.

И так во всем. Зубные щетки, телефоны, автомобили, лекарства… Прогресс. Все для блага человека.

Выведенного специально для потребления благ.

Превращенного в безотказный винтик механизма по переработке мира в мусор, в шлак, сток и выхлоп, побочным эффектом которой является вожделенный рост денежной массы.

В основном у тех, кому всегда мало.

Я этого достойна…

Мы все оказались вот этого достойны.

Кто это — мы? Никаких нас давно уже нет, каждый сам по себе…

Вот те, кто стал сам по себе, и достойны.

Только крылатая, доставляющая радость аскеза, скомпенсированная бескорыстным горением любопытства ко Вселенной и чувством братства, способна сохранить нам нашу планету пригодной для нашей же собственной дурацкой жизни. Но куда там, теперь о таком даже заикаться смешно… Пусти нынешнее человечество хоть на Марс — так и на Марсе скоро песок подорожает.

Рак. Чисто рак.

Первой опухла Европа. И за пять веков прогрызла весь род людской. Если хватит возможностей выбросить метастазы через космос — выбросят не задумываясь, ничего не пожалеют; все разнообразие мироздания, всего его тайны, просторы и красоты перемолотят в две исполинские тоскливые кучи: справа — прибыль, слева — свалка. А посреди будут бешено наяривать жвалами те, кто этого достоин.

Вопрос, где окажутся недостойные. И сохранятся ли такие вообще…

Прогресс подкрался незаметно.

От четкого, бритвой режущего понимания того, что род людской необратимо покатился не туда, хотелось повеситься.

Но он просто налил себе вторую рюмку коньяку.

Все равно после вчерашней презентации новой правительственной программы он был никакой. Крепко поддавшие чиновники по полной воспользовались случаем поучить высоколобых, как тем в процессе очередной оптимизации рассчитаться на первый-второй. Внимать новому помету нескончаемой саранчи реформаторов без бутылки крепкого во лбу было немыслимо. Поэтому сегодняшний день выпал полностью — и, значит, раз уж все равно случилось, можно себе позволить аккуратно похмелиться.

Странным образом это возвращало профессора в детство. Мама, мамочка, я тебе на ушко сейчас что-то скажу, только ты не сердись… У меня опять горло болит. Ну и не ходи сегодня в школу, милый, отлежись в кроватке. Почитай вот капитана Блада…

А правда, подумал профессор, крутя полную рюмку в пальцах. Может, плюнуть на все, вылить коньяк обратно в бутылку, выключить шайтан-дыру и почитать на сон грядущий капитана Блада? Ведь до сих пор, наверное, стоит где-нибудь задвинутый, зажатый, раздавленный Хайдеггерами и Броделями.

Благородство, паруса и лазурный простор… Арабелла! Арабелла!

Но было не оторваться. Не могло же творившееся по ту сторону экрана безобразие кончиться добром. Подспудная надежда дождаться возмездия держала у экрана крепче каких-нибудь там вертухаев или шарфюреров. Как сказал бы опытный пиарщик, захват произошел. Неважно, положительно или отрицательно относится захваченный к тому, чем он захвачен; важно, что он начал переживать и, сам того не ведая, хочет, чтобы переживание длилось.

Сбыт коньяка увеличился еще на две рюмки.

А за следующий час у экрана — еще на три.

Даже балансирующего на проволоке над нищетой профессора истории, если взяться с умом, можно приспособить для экономического роста.

Хриплая стокилограммовая мадонна толкнула председателя троицы локтем в бок.

Тот затравленно обернулся к ней и провел ребром ладони себя по горлу: осточертело, мол, не могу больше. А потом обреченно поднялся.

— Ты «Виагру» — то принять не забыл? — с материнской озабоченностью спросила певица шепотом. Председатель в ответ лишь дернул губами и махнул рукой безнадежно: какая, дескать, «Виагра», тут «Виагрой» уже не обойдешься… И начал спускаться к подиуму, на ходу расстегивая золоченый ремень брюк.

В катастрофе, на самом деле, был виноват запредельно безмозглый папарацци. Впрочем, не он один такой; нынче все как-то стали забывать, что другие люди — живые. Оза все сделала, как надо и, наверное, честно заработала бы право стать лицом Easy-Lazy; она и легла изящно, и коленки расставила робко и преданно — так, что захватывало дух. Но в самый ответственный момент она не зажмурилась, а, наоборот, широко открыла глаза, чтобы напоследок окатить председателя восхищенным взглядом; и тут пробравшийся таки за ограждение идиот попытался крупным планом поймать это удивительно ей удавшееся беззаветное лицо. Плазменный плевок вспышки выжег ей глаза, казалось, до самого затылка; она конвульсивно дернулась под тяжелым Котей, как раз ткнувшимся ей в самую середку, и тут ее скрутило свирепой судорогой внизу живота.

Боль была дикая.

Но первым истошно заорал Котя.

Потому что man's хер-с заклинило.

Оза плохо помнила, что творилось потом. Перелом был внезапен и дик, его невозможно было осознать. Все происходило как в бреду. Как не с ней. Кто-то что-то пихал ей прямо в зад, чтобы отмякли сведенные мышцы; кто-то дрожащими руками колол укол… Председателя скоро высвободили, но успокоиться он уже не мог.

— Кто тебя подучил? — орал он, тряся посреди подиума съежившимся травмированным отростком. — Томишевская из «Часа prick»? Она, да? Или эта пара ублюдков из «Доброго пидора»? Говори! Урою, сука!

И, неловко лягая тех, кто пытался его оттащить, наотмашь бил Озу по лицу, не задумываясь над тем, что уже по крайней мере два десятка именитых зрителей независимо друг от друга, повизгивая от восторга, в реальном времени грузят прикольное видео в «Ю-тьюб».

Представитель фирмы-производителя Easy-Lazy не силен был в русском и понимал с пятого на десятое, но, сидя в первом ряду, тихо млел от счастья. О таком старте рекламной кампании на новом рынке можно было только мечтать. После просмотра любая нормальная женщина на всю жизнь предпочтет фаллоимитацию. А смотреть-то будут все. Потом суды пойдут… На фотографа подадут или на председателя жюри за нанесение побоев… Или, наоборот, председатель жюри на девчонку… Все равно. На каждом процессе по сто раз вынуждены будут повторять: Easy-Lazy, Easy-Lazy… Вобьют так, что не вышибешь.

После особенно сильного удара Оза отключилась окончательно.

Очнулась она не от боли, а от вони. Лишь попытавшись шевельнуться, едва не вскрикнула и поняла, что превратилась в один громадный разбухший синяк; вроде бы — без увечий, но отбивную из нее состряпали от души. И разило гадостно. Типа застарелым теплым дерьмом, точно рядом прела загаженная яма. Гнилой капустой еще, может быть. Или это она сама обдристалась? Вроде нет… Сухо. И тепло. Да-да, был момент, что стало очень холодно… Ну конечно, в сугробе. Ее же из машины в сугроб кинули голую, как была. Отоварили напоследок еще пару раз и вывалили. Да, это вспоминается… А сейчас тепло. Спертое тепло, гнилое. Дрянь какая-то кинута сверху, старая шуба, что ли… Тоже вонючая.

И, срываясь на что-то каменное или бетонное, равномерно, как метроном из документальной бодяги про блокаду Петербурга заградотрядами НКВД, хрупали капли.

И бубнили неподалеку два голоса — мужской и женский.

— Нет, просто он хороший мальчик, помнит старого препода, — говорила женщина. Голос был, будто у рекламной доброй бабушки с уютным домиком в деревне. — Преподшу, точнее. Как вписался в коллектив на коллайдере, пишет иногда, рассказывает коротенько, что там и как. Ну и, наверное, ему интересно, что я в ответ промурлычу. Осенью я им довольно верно, как оказалось, прикинула один из любопытных вариантов мюонного распада с нарушением изотопической симметрии. Вот он теперь поблагодарил.

Закладка:

И, срываясь на что-то каменное или бетонное, равномерно, как метроном из документальной бодяги про блокаду Петербурга заградотрядами НКВД, хрупали капли.

И бубнили неподалеку два голоса — мужской и женский.

— Нет, просто он хороший мальчик, помнит старого препода, — говорила женщина. Голос был, будто у рекламной доброй бабушки с уютным домиком в деревне. — Преподшу, точнее. Как вписался в коллектив на коллайдере, пишет иногда, рассказывает коротенько, что там и как. Ну и, наверное, ему интересно, что я в ответ промурлычу. Осенью я им довольно верно, как оказалось, прикинула один из любопытных вариантов мюонного распада с нарушением изотопической симметрии. Вот он теперь поблагодарил.

Извращенцы какие-то, с ужасом поняла Оза.

— Ты не рассказывала, — ответил мужской голос. Оза обмерла. Мужик говорил с сильным акцентом. Похоже, урюкским. Таджик-маджик… К гастарбайтерам я попала, что ли? Ну, эти отхарят во все дырки. Вот исключительно таджиков мне и не хватало сегодня для чувства глубокого удовлетворения. Полный пиздец с легким фаллоимитирующим эффектом…

— К слову не приходилось, — сказала уютная бабка.

— Так ты что, даже теперь продолжаешь?

— По привычке, наверное. Приятно думать над тем, чего нельзя купить или продать. Познание как таковое. Чувствуешь себя такой чистой… высокой, легкой… Как летнее облако над лугом. И не хочешь, а голова сама иногда…

Урюк вздохнул.

— У меня после бомбежки отшибло. Выбрался из развалин… Помню одно: на север, на север! Там не найдут! Успел, проскочил, пока амеры чек-пойнтс на вашей границе не наладили… Узнали бы физика — не пропустили… — Запнулся. — Толпы, толпы… И все на север. А над дорогами — опять то дроны, то «апачи»… Косят по живым… Такое я только у вас видел в фильмах про сорок первый год. Вот, — грустно усмехнулся он, — до самой Москвы добежал. До самой юности… — Помолчал. — Чем фермион от бозона отличается, и то вспомнить не могу.

— Ну, хотя бы тем, что у бозона спин целый, а у фермиона — полуцелый.

Вот же херня, недоуменно подумала Оза.

— Не успели мы… — с болью проговорил урюк. — Совсем немножко не успели.

— Не бери в голову, Бахрам, — мягко ответила бабка. — Успели бы — было б еще хуже.

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю. Женская интуиция.

— Тоже мне, — с грубоватой ласковостью проворчал урюк, — какая нашлась Сьюзен Кэлвин…

Старушечий голос тихонько засмеялся. Как будто ручеек прожурчал.

Что еще за Сьюзен, подумала Оза недоверчиво. Ни поп-дивы, ни модели с таким именем в мире не было, она могла ручаться.

Бабка сказала чуть нараспев:

— Нет, я не робот, я другой, еще неведомый избранник. Как он — гонимый миром странник. Но только с русскою душой, — запнулась и добавила: — Вернее, уже неведомый.

Мужской голос хмыкнул. Как-то грустно хмыкнул. Но как-то… восхищенно. Урюк на бабку запал, что ли?

О чем они? Слова типа понятны, а смысла нет. В натуре, обдолбанные сидят.

Оза решилась приоткрыть глаза.

От удара тусклого света под черепом бултыхнулась боль.

Допотопная лампочка в скособоченном чехле из крупноячеистой проволочной сетки, желтая, как моча, немощно освещала низкий давящий потолок и тесные стены в разводах плесени и потеках; белили их, наверное, лет сто назад, еще при каком-нибудь Сталине, да и то, прикинуть, порабощенные европейские гитлеровцы, изнемогшие от русского голода до полной потери трудоспособности. Тянулись коричневые сырые трубы, оплетенные всклокоченной рыжей драниной… Ага, с одной из труб и капает. Трубы отопления.

Подвал.

Оза лежала на куче тряпья, укрытая помойной синтетической шубой. Увидела свое плечо — ив глаза ей бросилось, что ссадины густо замазаны йодом. Получается, подумала она, эти тормоза меня спасли, что ли?

— Пойду посмотрю, как там наша девочка, — будто услышав мысли Озы, сказала невидимая бабка.

— Я только что проверял, — ответил урюк. Интонация у него была — я горный орел, не суетись, женщина, мужчина уже все сделал. Ну понятно, черный. — Спит. Реакция на стресс, наверное.

Бабка вздохнула.

Кап… Кап…

— Кем же надо быть, чтобы молоденькую вот так, — тихо сказала бабка. — Этой феечке по цветам ходить, и чтобы стебли не гнулись. А пальчики длинные, тонкие… Наверное, скрипачка. Или пианистка…

И эта туда же, раздраженно подумала Оза. Все дебилки на свете сговорились, что ли?

— Может, будущий нейрохирург? — предположил урюк.

Оза передернулась. Еще не хватало — в чужих мозгах ковыряться. Ей представились склизкие бугристые внутренности головы, типа серые дрислявые какашки. Ее чуть не вырвало.

— Ив снег бросили. Она ведь замерзла бы, если б не мы… Что с людьми сделалось?

— Аллах вас наказал, — жестко проворчал урюк. — Соблазнились на барахло — вот и получили.

— А вас тогда за что?

Урюк молчал некоторое время, а потом глухо сказал:

— За гордыню. Ислам, ислам… Какая разница. Надо было сразу после шаха проситься к вам в Варшавский договор. И как братья, плечом к плечу оборонять смысл от бессмыслицы.

— Ох ты какой боевой…

— Люди делятся не по вере. И не по знаниям. Люди делятся на тех, кто хочет от жизни смысла и кому все равно. На тех, кто думает, что должен что-то миру, и тех, кто уверен, будто это весь мир ему должен. Мы ведь могли не вилять, не выгадывать, не надувать щеки, а просто стать с вами в строй. Да хоть пустить вас к заливу. Да хоть вашу и нашу нефть объединить, взять под совместный контроль. Ваши тогдашние ракеты и наш тогдашний пыл! Мы бы их по миру пустили со всеми их шмутками!

— Шмотками, — поправила бабка.

— Ну, шмотками… — Он помолчал. — Что, сильно забыл русский?

— Совсем не забыл, лучше многих наших говоришь… Но вот… Не знаю, Бахрам. Это у вас там, может, Аллах… Может, я ошибаюсь, прости, но мне со стороны так видится, он только и знает, что карать. А у нас, пойми, Всевышний испытания посылает. И непременно лишь такие, какие по силам. Просто очень постараться надо. На пределе. И все будет.

Сектанты, поняла Оза. По коже у нее побежали мурашки.

Урюк саркастически фыркнул.

— Ты что же, думаешь, у них там разделение труда на производстве? Иисус экзаменует, посылает испытания, а совсем никудышных, кто не выдержал, волокут к Аллаху на экзекуцию? Смешные вы, русские. Всех вам, даже самых разных, надо собрать в одну семью, накормить поровну и каждому дать долю общего дела… Ну подумай ты головой! О чем ты говоришь, какие теперь испытания по силам? Как постараться? — в голосе его прорезался горестный стон. — Поздно! У вас говорят — кто не успел, тот опоздал. Не вписались мы в поворот, мало резали…

— Ты так их ненавидишь?

— А разве ты — нет? После всего?

Тишина.

Кап.

Кап.

— Помнишь, князь Болконский у Толстого говорит: они разорили мой дом, они оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все по моим понятиям.

Надо же, подумала Оза. Оказывается, князья при царе тоже жили по понятиям. А поцреоты все мозги проебли: девяностые, девяностые… Гонево голимое.

— Но вот ненависти… — задумчиво сказала бабка. — Ненависти почему-то нет.

— Женщина… — процедил урюк. Шовинист, вскинулась Оза. И, невольно дернувшись, вновь получила раскаленные всплески боли по всему телу. Замерла. Боль, пульсируя, медленно уползла.

— Врага надо ненавидеть, — отрезал урюк. — Иначе не победить.

— Наверное, — равнодушно ответила бабка. — Хотя… Что такое победа? Прости, но ведь спасаться ты прибежал к нам, а не мы к тебе.

— Напрасно ты это сказала, — тихо ответил урюк после паузы. — Потому что мне придется ответить, и ты можешь обидеться.

— Ответь, — смиренно попросила бабка.

— Нас им пришлось бомбить. А вас им даже бомбить не понадобилось.

Некоторое время голоса молчали. Потом бабка сказала:

— Бахрам, думаю, аптека уже открылась. Надо девочке что-нибудь от ушибов купить. И солкосерил… Что с нашего йода толку. У меня еще деньги были какие-то, сейчас поищу.

— Я пойду, — решительно сказал урюк. — У тебя коленки как подушки, еле ходишь ведь…

Мягко прожурчал солнечный ручеек ее уютного тихого смеха.

— Вах, прямо Рустам. Теперь я о Сухрабе и Рустаме вам расскажу правдивыми устами…

— Да уж… — Урюк помолчал, а потом проговорил задумчиво: — Когда палящий вихрь пески взметет и плод незрелый на землю собьет — он прав или не прав в своем деянье? Зло иль добро — его именованье?

— Вот именно, — сказала бабка. — Куда ты пойдешь, плод незрелый? Коснись что… У тебя ни документов, ни регистрации. Начнут выяснять, задержат, а если докопаются, кто ты… Это счастье, что мы на второй же твой московский день на помойке встретились.

— Это может у вас тут счастье, — сварливо поправил урюк. — А я точно знаю, что нас Аллах свел. Уж если я тебя не забыл, он и подавно. Без него таких совпадений не бывает.

Закладка:

— Вот именно, — сказала бабка. — Куда ты пойдешь, плод незрелый? Коснись что… У тебя ни документов, ни регистрации. Начнут выяснять, задержат, а если докопаются, кто ты… Это счастье, что мы на второй же твой московский день на помойке встретились.

— Это может у вас тут счастье, — сварливо поправил урюк. — А я точно знаю, что нас Аллах свел. Уж если я тебя не забыл, он и подавно. Без него таких совпадений не бывает.

— Ну вот и отлично, — мягко сказала бабка. — Вот и посиди тут. А я…

Раздалось натужное кряхтенье.

— Смотри — встала, — со сдержанной гордостью сказала она. — Как пух от уст Эола.

— Я пойду, — сказал урюк отметающим возражения тоном. — Аптека близко, я помню. Там еще большой рекламный щит висит: «Учиться — легко!» Он от угла уже виден.

Бабка долго молчала. Слышно было, как она тяжело дышит.

— Учиться должно быть трудно, — сказала она. — Иначе как был дураком, так и останешься… Ну, хорошо, — сдалась она. — Денежку вон там посмотри. Сам. Вон-вон, под ящиком.

Разговор прервался. Раздались грузные шаги, стукнуло дерево о цементный пол, что-то щелкнуло, что-то зашуршало; потом — опять шаги. Оза боялась шевельнуться, боялась даже скосить взгляд туда, откуда слышались звуки. Мужик сейчас уйдет, лихорадочно соображала она. Линять надо, пока он по аптекам таскается. Или повременить?

Сама-то я в какой форме? Не поняла еще… Вот он свалит, и попробую встать. Бабку, если что, я точно уделаю, она, похоже, калека или типа того…

Шаги резко замерли.

— Опусти руку, — сказал урюк. — Думаешь, я не чувствую? Не вздумай мне спину перекрестить на дорожку. Я мусульманин.

Замирающее шарканье шагов утянулось в неведомую глубину подвала, и стало совсем тихо.

Кап.

Кап.

Оза несколько мгновений собиралась с духом, а потом села. Перевела дыхание. Ничего, совместимо с жизнью. Могло быть хуже. Покрывавшая ее вонючая дрянь свалилась с плеч, она оглядела себя. Да, нехило уделали… Интеллигенты, блин. И неожиданно для себя хихикнула. Этому говнюку теперь до конца дней пизда с зубами сниться будет.

Из-за огибающих угол стены лохматых труб показалась бабка.

Она, верно, услышала, как зашуршали тряпки и пошла посмотреть. Некоторое время она и Оза молча глядели друг на друга.

Бабка была маленькая, замотанная в какие-то серые лохмотья. Лицо ее было тоже серым, одутловатым. И шелушилось. И на губе ярко гнил герпес.

Она неуклюже, по-утиному, шагнула вперед.

Остановилась в двух шагах. До Озы докатилась волна кислой вони.

Оза вжалась спиной в шершавую стену.

— Очнулась? — ласково спросила подземная карга. — Вот и молодец, вот и умница. Попить хочешь?

Пить — тут?

А покушать из унитазика?

— Ты кто? — ошалело спросила Оза.

Бабка улыбнулась.

— Бомжиха, — просто ответила она.

— А… А этот? С кем вы терли?

— В смысле — разговаривали?

— Ну… угу.

— Это сокурсник мой. Пять лет на физмате вместе… — бабка запнулась. — Давно. Шесть геологических эпох назад. Тогда у нас было чему иностранцев учить. Потом он домой вернулся, я тут науку двигала, он там… Теперь вот свиделись. Ломтик счастья под старость… А ты кто?

Оза даже растерялась от такого вопроса.

— Ты что, телевизор не смотришь?

Бабка добродушно, уютно засмеялась. Ну точно — домик в деревне. Только засраный.

— Вот наши телевизоры, — сказала она, похлопав ладошкой по замотанной в растрепанную ветошь капающей трубе.

— Гонишь… — потрясенно сказала Оза.

— Сообщить-то про тебя кому? Дом-то твой где, девочка?

— Да я… Да я звезда! Я чуть не стала лицом прокладок Easy-Lazy!

Бабка задумчиво наклонила голову набок. Точно курица. Долго молчала, что-то соображая.

— Так это тебя за прокладки так?

Оза не ответила. Смотрела на ведьму, не моргая.

— Знаешь, — осторожно сказала бабка. — Вообще-то, лицо — это… у людей…

Замолчав, она подошла почти вплотную к Озе. Озу замутило всерьез. Бабка порылась в лохмотьях у себя на груди, выпростала откуда-то из смердящих глубин маленький крестик и, не снимая с шеи, протянула, на сколько цепочки хватило, в сторону Озы.

Ну, точно фанатичка, с бешенством подумала Оза. Сейчас зомбировать начнет. Теперь понятно, на кой я сектантам понадобилась. Оза много читала в сети про зомбирование. Поддашься — прощай, свобода.

— Вот что я тебе скажу, — проговорила вонючая ведьма. — Господь милостив. Я, как тут поселилась, это точно поняла. Поцелуй крестик и покайся немножко. Ну немножко совсем. Скажи: Господи, не то я делаю, но ты верни мне лицо человеческое.

Целовать?

Губами? Вот то, что висело под ее тухлой рваниной? Касалось зловонной дряблой кожи, наверное, теплое от нее?

А вши-то, вши?!

Бабка сделала еще шаг.

Оза ничего не успела подумать — сработали отвращение и гадливость. И страх. Ее руки сами пружинисто взлетели и отпихнули бабку что было сил.

А та оказалась неожиданно легкой. Будто наполовину состояла из намотанного вкривь и вкось тряпья, а живая сердцевинка под многослойными лохмотьями была девичьи стройной. Лицо бабки потешно исказилось от удивления; размахивая руками в тщетных попытках удержать равновесие — серой молнией брызнул в сторону на лопнувшей цепочке крестик — она, заваливаясь, пробежала назад несколько торопливых кренящихся шагов и с коротким глухим стуком приложилась затылком об ту самую капающую трубу. Охнула коротко и бессильно, будто квакнула. И сползла на пол.

Кап.

Кап.

— Эй… — осторожно позвала Оза.

Кап. Кап. Кап.

Оза облизнула губы.

А пить-то правда хочется, вдруг поняла она.

— Эй, бабка, — позвала она снова. — Хорош слезу давить, подымайся.

Кап.

Тишина.

Кап.

По грязному полу из-под кудлатой седой головы поползло что-то вишневое, отблескивающее.

Ептыть, подумала Оза.

В смятении она вскочила, заметалась. Боли она уже не чувствовала, не до боли было. Мужик вот-вот придет… Прямо так бежать, что ли? Она еще раз наскоро оглядела себя. Эх, трусы мои, трусы, как же вы мне шли… Ладно, лишь бы выбраться — не последние трусы в жизни. Драная, с проплешинами, в ороговелых стеклянистых струпьях шуба оказалась как нельзя кстати. Застегнется? Ага, застегнулась. На единственную пуговицу. Хорошо хоть одна уцелела, все-таки не буду пузом сверкать по январской Москве. Мужик вроде вон туда ушел, там шаги затихли, слева. Озу трясло. Скорей, скорей…

Железная дверь подалась, и тухлая теснина разлетелась простором — будто нарыв лопнул. От опалившего кожу сладкого воздуха закружилась голова.

Было черно и безлюдно. Мела поземка — дымила над сугробами, струилась призрачно поперек дороги. Мерзнущие в ряд кусты размахивали голыми ветвями. Где-то поодаль, в щелях, сиял рыжим светом и бурлил мерцающими облаками выхлопов какой-то проспект, но тут, между однообразными спальными коробками, не шевелилось ни души. Горели зимние окна, разноцветные, как елочные игрушки, и оттого словно бы праздничные. Но это только казалось, будто за каждым — уют и счастье; там просто копошились, скандалили и свирепо делили свои крохи одинаковые серые люди. Жрут трудяги, завтракают торопливо. На работу свою тупую хотят. Оскальзываясь не чующими холода босыми ногами по утоптанному снегу, Оза без единой мысли добежала до угла огромного унылого многоквартирника — и тут ее осенило. Она даже остановилась.

В американское посольство надо гнать, вот что.

Она торопливо принялась озираться. Таблички на домах давно стали необязательной роскошью, но Озе повезло; и улица, и номер. Ага, вот я где, ну надо же… Никогда бы не подумала, что совсем рядом от нормальной жизни такие подвалы… Она повторила про себя адрес дважды. За выявление укрывшегося в России иранского физика ей ножки будут целовать. Исламский атомный терроризм — это вам не кот начихал. Да мне, поняла Оза с восторгом, Пурпурное сердце навесят! А уж с Пурпурным-то сердцем я точно стану лицом прокладок! Не отвертятся!

Придерживая рукой разлетающуюся на бегу шубу, она брызнула за угол, и едва не налетела на темного и неподвижного, как памятник, высокого мужчину. Отшатнулась. Тот смотрел на нее. Высокий, смуглая морда в черной щетине. Глаза страшные. Азер, похоже. Блин, ну сколько можно приключений на одну жопу…

— Может, Катя и права, — задумчиво сказал азер, и Озу поначалу ожгло лишь от имени.

А потом она узнала этот голос. И этот акцент.

Она попятилась.

— Может, и правда, — держа руки в карманах, медленно продолжал подвальный урюк, — в кого твой народ верил, пока рос и мужал, и становился народом, тот у тебя и бог. Может, и правда это тебе ваш Христос просто испытание посылает. По силам.

Он вынул правую руку из кармана, и Оза с изумлением увидела болтающийся в его коричневой волосатой пятерне тот самый крестик на порванной цепочке, который только что, вот только что совала ей в нос бабка.

Закладка:

Урюк поднял руку с крестиком в сторону Озы.

— Может, — проговорил урюк, — у вас тут надо просто перестать корчить из себя взрослую и умную, заплакать и сказать, как в детстве: прости, я больше не буду. И сразу станет ясно, что дальше.

Оза отступила еще на шаг. Ничего он мне на улице не сделает, подумала она. Тут не подвал, я просто удеру. Я быстро бегаю, а он старый, как тушка в мавзолее.

Собрав губы в гузку, она неторопливо, с наслаждением подняла руку и победоносно оттопырила средний палец.

Урюк подождал еще мгновение, а потом перестал жечь ее фанатичным азиатским взглядом и равнодушно отвернулся. Неторопливо спрятал руку с крестиком в карман. Оза поняла, что победила.

Так ее и нашли, когда рассвело.

Вернее, ее нашли бы, если бы искали. Но ее никто не искал. На нее просто наткнулись.

Полицейский мент Филипчук со товарищи прибыл на место обнаружения тела в начале одиннадцатого («Слушай, Михалыч, выезжай, тут девчонка странная прижмурилась… В лохмотьях, но с педикюром-маникюром. Красотка, но вроде как мутантка, что ли… Побитая, но ссадины обработаны — и причина смерти, вообще-то, непонятна пока…»).

На потерпевшей и впрямь была лишь убогая, плешивая синтетическая шуба еще советских времен. Филипчук в молодости намучился в похожей: то зуб на зуб не попадает, то в собственном поту плаваешь, будто килька в томате. И малейшим ветерком продувается насквозь, по потным ребрам то и дело сквозняки ходили. Откуда девчонка выкопала эту рухлядь…

А ведь я бы, наверное, согласился день-деньской преть и мерзнуть в такой рогоже, ни с того ни с сего подумал Филипчук. Только бы не рыться день-деньской в присыпанном блестками то фальшивого, то краденого золота дерьме, в которое превратилась жизнь.

Но поезд ушел. Ройся и поменьше думай.

Как бы это чтоб и не в рогоже, и не в дерьме? Кто бы научил?

Но — по-честному, а не как все эти…

Ладно. По боку. Я на работе.

Распахнутые полы во всю длину открывали неловко выложенные на снег стройные ножки, которые уже никого не порадуют; а жаль. Как говорил незабвенный Володя Шарапов, могла бы счастливым сделать хорошего человека… Впрочем, на любителя. Огромные и оловянные, как у Барби, глаза обиженно глядели в косматое столичное небо — словно оттуда, обманув в лучших чувствах, напоследок показали неприятный сюрприз. На груди, прямо у горла, лежала правая рука с нечеловечески длинными суставчатыми пальцами, а средний, самый тянутый, самый долговязый, недососанной чурчхелой торчал из собранных в гузку губ. Точно — мутантка. Чернобыльский ежик. Некоторое время Филипчук, тоскливо посвистывая сквозь зубы, смотрел на труп. Потом сказал:

— Охрененно секси.

И группа начала работать.

Андрей Скоробогатов. Трёхдюймовый рецидив

Карел идет на преступление — уже четвертое за шесть десятков лет своей жизни.

Июльское солнце ярко светит через тонкие, почти невидимые наверху мембраны. Если повернуть голову на юг, то сетчатая структура становится заметной — край купольного свода климат-контроллеров слишком близок.

Карел щурится — не от солнца, а чтобы включить зум в глазной линзе-импланте, затем срывается с места и не по годам резво шагает к кустарнику. Газонная синяя трава, недавно постриженная кибером, мягко пружинит под старыми кедами, но в походке заметна нервозность.

Этот парк на окраине очень удобен — тут малолюдно, почти нет камер наблюдения и много больших кустов, за которыми удобно спрятаться. Карел долго выбирал это место. В правой руке у него — короткая металлическая труба, обернутая в рекламные листовки, на голове бейсболка и черные очки. Его цель уже видна невооруженным глазом. Один из грачей, чью стайку автоматически впустила на территорию Белгорода открывшаяся мембрана, оторвался от стаи и снижается, описывая над кустарником круги. Прерывистый полет птицы неестественен, а контуры расплывчаты, и сейчас только Карел знает, что это вовсе не птица — это миниатюрный коптер с голограммным камуфляжем.

Наконец, «птица» исчезает в кустарнике, неаккуратно спикировав в зелень. В другом бы случае владелец аппарата испугался за сохранность винтов. Несмотря на искусственный интеллект, подобные аппараты все еще остаются неповоротливыми и уязвимыми в густой листве: малейшее касание об ветку, и мини-вертолет выведен из строя. Единственное же, о чем сейчас беспокоится Карел — это о том, чтобы сломавшийся вертолет не застрял в ветвях слишком высоко. Тогда за ним придется лезть, это может привлечь внимание. К тому же ветку можно сломать, а при значительном повреждении дерева с недавних пор могут поймать на «нарушении прав растений и объектов флоры». Новые правила действуют уже четыре года — после принятия Юнион-комиссией новой версии конвенции, пролоббированной «зелеными». За сломанное дерево начисляют штрафные баллы, коих у Карела и так накопилось слишком много.

Карел воровато оглядывается по сторонам, но его опасения безосновательны — в столь ранний час в радиусе двух сотен метров нет ни одного человека. Справа заметно какое-то движение, но, использовав линзу-имплант, Карел видит там кибера-дворника, подметающего дорожку. Даже если на нем есть камера, ее видеоряд не проверяется, и отсеивать снятые с такого расстояния кадры никто не возьмется. Преступник перехватывает трубу поудобнее и смело идет в кусты.

Коптер застрял в полуметре от земли. Две винтовые стойки сломаны, как и два голографных генератора — теперь он кажется птицей только с одного боку. Карелу немного жалко аппарат. Робот — настоящий трудяга, он проделал три тысячи километров всего за две недели — с учетом подзарядок от солнечных батарей, коптер летел с максимальной скоростью для такого старичка. К несчастью, этот путь для него изначально должен был стать последним. Карел вытаскивает аппарат из ветвей, кладет на землю, размахивается и, морщась, отточенными ударами трубы ломает винтокрылые стойки. В руках остается легкий и прочный корпус, с которым следует быть осторожнее. Времени мало, но лучше не торопиться — одно неверное движение, и можно сломать ценный груз, который принес коптер.

Сначала надо оторвать солнечные батареи и аккумуляторный блок. Под ними — плата управления. Карел достает из кармана отвертку и откручивает три винта, отбрасывает плату и дрожащими руками достает из днища две трехдюймовые плоские коробочки, в которых мало кто сможет распознать древний носитель информации. Осторожно кладет в карман, не решаясь открыть.

Дальше — как в бреду. Быстро, поспешно ковыряет землю и выкапывает при помощи трубы небольшую яму, доламывает остатки коптера (особо тщательно — плату управления, с нее можно считать маршрут), забрасывает их землей и травой. Затаптывает. Выходит из кустов, вытирая руки о салфетки, с которыми направляется в ближайший биотуалет. Там же аккуратно вытирает возможные отпечатки пальцев с орудия преступления, после чего направляется домой, улыбаясь.

В голове водят хороводы разные мысли. Карел пытается просчитать, сколько законов, точнее «рекомендаций», он нарушил. Участие в незарегистрированном сообществе. Культурная контрабанда. Незаконная публикация творческих продуктов. Использование незарегистрированных средств транспортировки. Разрушение частной собственности, в конце концов — коптер-то не его. Он даже толком не знает чей. Если копнуть чуть глубже — нарушение веротерпимости, культурно-этнической толерантности, информационный терроризм…

Карелу по большому счету плевать на это все. Схема отработана, это уже третья доставка. Две прошлые прошли незамеченными, и поводов для беспокойства нет. В конце концов, ему шестьдесят три года, и он наконец-то решил пожить для себя. И он рад тому, что двухлетний труд их тайного объединения близок к логическому завершению. Но в голове, тем не менее, звучит беззвучный вопрос: какой срок ему могут дать, если вскроется?

Жена садится за давно накрытый стол, уютно положив подбородок на ладони. В такой позе она даже иногда кажется Карелу домашней и симпатичной, хотя каждый раз он гонит подобные мысли, как страшный сон. Из принципа.

— Как прошел рабочий день?

— Не напоминай, дай спокойно поесть, — привычно хмурится Карел, пробуя ядовито-красный суп и токсичного цыпленка.

— Хорошо, тогда давай поговорим о чем-то другом? Например, ты мог бы рассказать мне о своем отце — мне так мало о нем известно.

Карел удивленно смотрит на жену. Она нечасто задает такие вопросы и вообще редко беседует с ним во время ужина. Скорее всего, что-то не так. К тому же…

— Я уже рассказывал тебе о нем. Лет пятнадцать назад, как раз после его смерти.

— Да. Жалко, что при жизни мы мало общались. Я знала только, где он родился, где работал. Я заходила после этого на его страницы в социальных сетях. Похоже, он был творческой личностью, как и ты. Причем, более открытым.

Закладка:

— Да. Жалко, что при жизни мы мало общались. Я знала только, где он родился, где работал. Я заходила после этого на его страницы в социальных сетях. Похоже, он был творческой личностью, как и ты. Причем, более открытым.

Доедая суп, Карел кивает, пристально глядя на супругу и пытаясь понять, что у нее на уме. Чаще всего, это у него удавалось. Сейчас, похоже, она пытается плавно перевести разговор на интересные ей темы.

— Я тебе тоже говорил об этом. Тогда были совсем другие времена и порядки. Сейчас не каждый может показывать свое творчество, и я не хочу это обсуждать.

— Да, но со мной тебе разрешается делиться — я же твоя жена!.. — Супруга изображает обиду. — А ты даже не пускаешь меня в свою студию.

Карел разглядывает палитру эмоций на ее лице. Усмехается, обреченно машет рукой. Ему почти нечего терять, и он готов пойти даже на такую глупость. В конце концов, для чего еще нужны в его возрасте жены, кроме как для восполнения нехватки общения?

— Эх. Погоди, просмотрю новости и расскажу кое-что.

Он пересаживается на диван и быстро просматривает новостные каналы в голографии, транслируемой через глазную линзу. Сплошной позитив. Бунты в Центральноафриканской Особой Зоне в этом месяце пошли на убыль. Великий Сахарский Барьер построен на семьдесят три процента. Последствия землетрясения на Дальнем Востоке успешно устранены. Строительство нового блока лунной станции откладывается на неопределенный срок. За сотню с лишним лет космонавтики — почти никакого прогресса. Переключает, пропускает музыкальный канал — старинная инструментальная музыка приятна, но порядком надоела. Следом идет редкий — один на сотню развлекательных — образовательный канал для детей. Карел усмехается: эту старую передачу о пользе онанизма и опасности секса с людьми он уже видел несколько раз. На канале местных новостей ничего интересного — из-за жары небольшой сбой в энергосетях, одно небольшое ДТП, прибавление в городском зоопарке, показатели заказов в местном банке спермы…

Выключив линзу, Карел поворачивается к жене.

— Так, о чем я хотел тебе рассказать… А, о своем творчестве. Как ты знаешь, я пишу музыку и имею на то соответствующую лицензию. Когда-то давно я имел право даже выступать публично и выкладывать музыку в сети, но пятнадцать лет назад один… придурок подал на меня в суд, заподозрив в паре строк оскорбление в свой адрес. Тексты нашего сборника прогнали через анализатор, после чего меня заключили в эту тюрьму…

— Белгород — не тюрьма! — поправляет Карела жена. В ее глазах заметен испуг. — Белгород — Особая Зона. Ты говоришь как экстремист!

— Да, да, — отмахивается Карел, — Особая Зона, резервация, закрытый город — одна фигня. Люди врут, когда говорят, что с исчезновением государств исчезли границы — границы изменились и стали только страшнее.

Карел замолкает. С досадой он чувствует, что постепенно превращается в занудного старикашку. В голове снова проносятся воспоминания о том, первом «преступлении». Совместное творчество их объединения признали нетолерантным и лишили лицензии. Особо старательных и тех, у кого имелись другие замечания подобного толка, перевели в Особые зоны, такие, как Белгород. Спустя пять лет Карелу разрешили снова заниматься музыкой, но только в стенах квартиры, а делиться позволено с «ограниченным кругом близких лиц без права копирования».

Жена решает разрядить паузу:

— Но ты же был тогда не один.

— Да.

— Тогда наказали всех участников вашего движения?

— Ага, почти всех. Кое-кого им не удалось найти. А кое-кто уже умер — ведь я был одним из самых молодых в нашем сообществе. Мне кажется, когда исчезнут последние из тех «стариков», музыкальное творчество вообще запретят, как ущемляющее права разработчиков программных синтезаторов.

Жена понимающе кивает.

— Каким жанром вы тогда занимались? Лоубитом?

— О, нет. Не жанром. Лоубит — это не жанр музыки, это целая концепция. Понимаешь, как только музыку научились переводить в цифровой вид, люди старались улучшить ее звучание, сделать полнее и естественнее. Параллельно развивались компьютерные сети, пропускные каналы становились все больше. Появлялись разные форматы — сначала mp3, wma и ogg, потом flac и аре… Звучание становилось все чище и лучше, почти неотличимо от «живого». При этом разработчики старались сделать файлы более компактными. Но они все равно занимали много места. И вот, в самом начале двадцать первого века в Интернете зародилось новое движение, протестное и андеграундное. Его основатели решили публиковать музыку — любую, и рок, и электронику — в заведомо низком качестве, чрезмерно сжатую, с низким «битрейтом». Такую, чтобы целый мини-альбом можно было прикрепить к электронному письму или записать на… — тут Карел осекается, — на мини-компакт диск.

— Или на дискету? — жена поворачивает голову набок, прищурившись. — Кажется, что-то такое фигурировало в твоем деле?

Карел прерывает рассказ и думает. Что это — новые алгоритмы в блоке псевдологики или целенаправленный «заказ» от производителя? Он хмурится.

— Было. Но это никак не связано с тем, о чем я сейчас говорю.

— Я видела какой-то устаревший носитель у тебя на столе. Ты же и сейчас занимаешься чем-то противозаконным, Карел? Прошу, ответь мне, это очень важно для нашей семьи! Ты и сейчас что-то пишешь коллективно?

— А ты слишком много хочешь знать! — чуть не кричит Карел, вскакивая с места.

Он пытается запустить режим «семейного скандала», но жена не ведется на его провокацию, улыбается.

— Не обижайся. Я же такая глупая.

Придется действовать иначе, решает Карел. Он кивает.

— Я и не обижаюсь. Разве можно на таких, как ты, обижаться?

Карел осторожно поднимается со стула, обходит стол, поправляет твердые, как пакля, волосы и гладит шею супруги. Она продолжает улыбаться, чтобы муж чувствовал, что ей это нравится. Через пару секунд он резким движением откидывает крышку на затылке и нажимает кнопку аппаратного выключения жены.

Он купил ее тридцать лет назад и все тридцать лет ненавидел этот глуповатый кусок металлопластика. Увы, альтернативы ему в нынешнем социуме нет.

«Нельзя требовать от свободы справедливости. Свобода несправедлива — можно требовать справедливости от тюремного надзирателя, разливающего баланду».

Карел часто думает над этой цитатой советского философа Померанца, как и в целом о свободе. Что такое свобода? Есть ли она вообще, когда «разрешено все, что не запрещено законом»? А если закон несправедлив и ущемляет права большинства?

Чаще всего он думает о таком на своей работе. Работа Карела — муравейник из офисов-опен-спэйсов, разделенных перегородками на маленькие клеточки полтора на полтора метра. Здание серое, старое, хоть и реставрированное. Карел, когда-то давно игравший в компьютерные игрушки, зовет его про себя «проклятой твердыней корпорации». Корпорация — а точнее, Транспортно-логистический Холдинг Белгорода — занимается управлением всего, что в Белгороде движется. Метро, наземный транспорт, включая легковые электромобили, киберпочта, связь с междугородними рейсами…

Карел занимает одну из самых простых и малооплачиваемых должностей в иерархии Холдинга — оператора-диспетчера внештатных ситуаций. Бывают случаи, когда одна из систем дает сбой — тогда случается, например, дорожное ДТП, или поезд опаздывает на пару секунд. Горячая пора приходится на период зимнего холода, или на времена стихийных бедствий, а в обычное время случаются три-четыре аварии в день. Карелу через сеть приходит информация об этих авариях, и он составляет технические отчеты, с которыми потом что-то делают. Точно он не знает, что, потому что это не его уровень. Точно тем же в его отделе занимаются еще четыре человека, из них он относительно близко знаком лишь с начальником, с которым общается раз в месяц. Остальные трое сидят в соседних кабинках и выходят из кабинок с разным интервалом, чтобы не пересечься в коридоре — того требуют нормы субординации.

Сегодня пятница. Вообще, Карел любит пятницы. В последний день недели действуют послабления режима, например, отменен дресс-код, и можно уходить на полчаса раньше. На Кареле потертые джинсы и любимая синяя футболка с портретами отцов лоубит-движения. Правда, нынешняя пятница непоправимо испорчена визитом к корпоративному психологу. В один из десяти уютных кабинетов с мягкими креслами необходимо являться раз в две недели, по расписанию, составленному руководством. К несчастью для Карела, в этот раз время визита выпало на последний час пятницы.

На часах замирает время 17:30, рабочий «тонкий клиент» переключается в спящий режим, и приятный женский голос говорит:

— Рабочий день закончен. Карел Гауди, покиньте помещение и пройдите в кабинет триста пятнадцать. Рабочий день закончен. Карел Гауди…

Закладка:

Карел хватает сумку и шагает по пустому коридору. Впереди идут другие сотрудники, некоторые оборачиваются и молча кивают. Но прощаться за руку, как некогда раньше, не принято — следует соблюдать дистанцию в полтора метра, иначе штраф за намеренное нарушение личной зоны.

Психолог — миловидная, хоть и несколько стервозная женщина, ее зовут Стелла Кацоудас. Карел дал бы ей сорок пять — пятьдесят, не более. Она — одна из немногих настоящих женщин, которую он знает давно, общается вживую и которой разрешается смотреть в глаза. Потому Карел, несмотря на весьма солидный возраст, испытывает к ней что-то вроде рудиментарного полового влечения, чего очень стыдится. Страшнее всего думать о том, что она также испытывает влечение к кому-то из своих пациентов.

— Присаживайтесь в кресло. — Она позволяет себе легкую улыбку, но видно, что за день она устала не меньше его.

— Спасибо.

Ворсинки на подлокотниках кресла колышутся, словно белоснежные щупальца анемонов. Когда Карел кладет на них свои запястья, они считывают пульс, потоотделение и транслируют данные в глазную линзу Стелле. Осторожный, ненавязчивый детектор лжи.

— Как ваши успехи на работе? Вы довольны своей должностью?

— Да, — привычно отвечает Карел. Это — правда. Конечно, есть куча недостатков, но правильнее их списать на общество в целом, а не на работу.

Психолог кивает, видимо, действительно правда.

— Были ли какие-то интересные случаи на последних неделях? Что-то необычное?

Карел усмехается. Как будто ей действительно все это интересно. Но беседу надо поддерживать.

— В среду я на три минуты опоздал на рабочее место из-за остановки вагонов метро. Ну, не только поэтому — еще я на несколько минут задержался, забежав перед аварией по дороге в магазин. За опоздание мне автоматически начислили штрафные баллы. Эту же самую остановку рассматривал наш отдел. Поскольку я написал отчет об аварии в течение одной смены, мне добавили премиальных…

Стелла недолго, почти наигранно смеется.

— А вас не волнует то, что вы уже пятнадцать лет не соглашаетесь на должность начальника отдела, хотя вам несколько раз предлагали повышение?

— Нет, не волнует. Я делаю это вполне сознательно, потому что мне не нужна лишняя ответственность.

Стелла делает удивленное лицо, хотя слышит этот ответ уже не в первый раз:

— Вы боитесь ответственности?

— Нет… Не знаю. Скажем так, не ответственности в целом — только лишней.

— Хорошо. — Психолог кладет ногу на ногу. Колено направлено к собеседнику — все знают, что это знак расположения, и таким жестом надо пользоваться очень осторожно. — Как ваши дела вне работы? У вас нет проблем в семье?

— Нет, — твердо отвечает Карел.

— Ну же, Карел, зачем вы мне врете. У вас уже давно проблемы с вашей второй половинкой. Почему вы снова ее выключили на этой неделе?

Все знает, зараза. Еще бы, сфера полномочий корпоративных психологов куда шире, чем это может казаться.

— Захотелось резко оборвать разговор.

— Но это же не гуманно и нарушает права кибер-жен! Как я понимаю, не было никакого намека на семейный скандал или угрозу психике, и вы все равно применили крайний метод…

Разговор с психологом развивается по стандартной модели. Сначала надо спросить про работу, а потом расслабить собеседника и по локоть влезть ему в душу.

— Не знаю. Ну не нравится она мне, что я могу поделать?

Стелла понимающе, с сочувствием кивает.

— За такое начисляются штрафные баллы. Вы уже трижды делали подобное, после пятого дело будет рассматриваться в суде. Вы, вероятно, при покупке выбрали не тот психотип. Я рекомендовала вам развестись, почему вы не последовали моему совету?

— А разница? — усмехается Карел. — Я боюсь, что меня не устраивают все женщины, которых собрали на заводе, но уже поздно что-либо менять — лицензия на брак с человеком стоит гигантские деньги для меня, на это уйдут годы. К тому же все равно это похоже на…

Он осекся.

— На что?

— На клетку. Простите, но нынешний брак человека с человеком похож на клетку, после которой, в случае любой малейшей ошибки, — расстрел.

Стелла отводит взгляд. Удивительно, но Карелу даже на миг кажется, что она с ним согласна. Однако порядок проведения «воспитательной беседы» требует другого.

— Карел, мы все тут, в Белгороде, не без грешка. Но, простите, вы нисколько не изменились за то время, что здесь живете. Вы все так же похожи на подростка, у которого проблемы с социализацией. Вас не волнует прогресс. Вы отказались от добровольного чипирования, пользуетесь устаревшей техникой, глазной линзой одной из первых моделей. Не участвуете в политических процессах, вас не волнует глобальное потепление. Насколько мне известно, вы непозволительно много… злоупотребляете креативом. Должна вам сообщить, что я запросила ваше расширенное досье.

Карел вздрагивает. Снова кто-то лезет в самое сокровенное, что у него осталось. Пусть. В конце концов, шило в мешке не утаишь. Психолог, ставшая больше похожей на прокурора, продолжает:

— У вас уже были проблемы в области свободно распространяемой музыки, как мне стало известно из досье. Вы не хотите поговорить об этом?

— Честно говоря, не хочу, но кому интересно мое мнение? Задавайте вопросы дальше.

— Вот, например, что мне известно из расширенного досье. Оказывается, вы не атеист, ваше вероисповедание — ежепоклонник, — длинное слово Стелла читает по слогам. — Почему вы мне раньше не сообщали об этом? Что это за церковь?

— Я с детства поклоняюсь Великим Ежам, — усмехается Карел. — Это вера моего отца. В нашей Тайной Церкви осталось всего пять человек, но мы — зарегистрированное религиозное объединение и вправе справлять свои обряды. В период расцвета культа у нас даже было храмовое помещение в Иркутском Изоляте, но…

— Ладно, ясно, — обрывает Стелла, но тут же спохватывается и спрашивает. — Надеюсь, я за время нашего общения не оскорбила ваши религиозные чувства?

— Оскорбили, дважды. Но я не буду подавать на вас в суд, обещаю.

На миг в глазах Стеллы заметен испуг, потом она снова принимает наступательную позицию. Карел еле сдерживается, чтобы не засмеяться — иногда так смешно наблюдать полное отсутствие чувства юмора у собеседника.

— Вы носите одежду с фотоизображениями других людей. Это может нарушать авторские права, их право на личную жизнь и прочее. Я просканировала вашу футболку, но не нашла соответствий этих лиц в базах знаний. Кто это?

— Харитонов и Барбье. Одни из основателей лоубит-движения. Не бойтесь, они не будут выражать своего протеста, они жили в первой половине двадцать первого века. Все их изображения доступны по свободной лицензии.

— Хорошо. Дальше — вы указали в числе родных языков русский. Вам известно, что этот язык является уже двадцать лет запрещенным за пределами шести Особых Зон?

В глазах Стеллы горит огонь. Похоже, эта тема для нее болезненна.

— Я ничего не могу сделать с тем, что я на четверть немец, на четверть голландец, на четверть турок и на четверть — удмурт. То есть практически русский. Я выучил русский еще в юности, из интереса, потому что когда-то думал заниматься переводами русской литературы на мировые языки. Потом это стало ненужным, так как русскую литературу тоже запретили. Кажется, во время трудоустройства я уже рассказывал об этом…

Стелла холодно кивает.

— Возможно. Итак, Карел, время нашей беседы, к сожалению, заканчивается, и мы не успели поговорить о вашем толерантном круге оптимального общения. Я вынуждена отложить разговор на следующий раз, а пока что я дам вам следующие рекомендации…

Карел спешит — не потому, что задержался, а потому, что все надо сделать быстро. Он идет на встречу с одним из своих зарегистрированных друзей. Всего в том самом «толерантном круге оптимального общения» семеро человек, с кем Карелу дозволяется «вступать в диалог на любые темы, используя уменьшенную дистанцию, совместно заниматься спортом, развлечениями, за исключением деяний, составляющих сексуальный характер и ущемляющих права…» и далее по тексту Рекомендаций. Из семерых — одна женщина, с которой запрещено общаться живьем, один инвалид-индус с проблемами веса, и лишь двое живут в Белгороде.

Анри — самый молодой из друзей Карела. Этому лысоватому толстому бородачу всего двадцать девять, хотя выглядит он на сорок. В его крохотной квартире беспорядок, который раньше называли «холостяцким», странным образом уживается с коллекциями антиквариата, тропической экзотики, старого компьютерного «железа» и прочими странными штуками. Для своих лет Анри зарабатывает очень много.

— Никак не могу привыкнуть, что ты развелся. — Карел пожимает руку и плюхается в кресло напротив огромного старого телевизора. — И как тебе живется без супруги?

Закладка:

Неудивительно, что большую часть времени он предпочитал проводить у себя, в лесу, на кордоне, где уже лет тридцать назад выстроил себе, как он это называл, «избушку», живя как сыч и очень изредка появляясь в гостях у детей и внуков. Ну, чтобы не портить им имидж среди соседей и сослуживцев. Впрочем, иногда ему все-таки приходилось появляться в своем бывшем доме, который когда-то он построил с ныне уже покойной женой, Натальей Владимировной, с которой прожил, ну не то, чтобы душа в душу, но, в общем, славно, почти пятьдесят лет. Нынче в этом доме жил старший сын Сергея Тимофеевича со своей семьей…

И как раз сейчас и настал такой случай. Поэтому и торчал Сергей Тимофеевич сегодня перед 3D телевизором в большой гостиной, ожидая, когда, наконец, припрутся эти чертовы проверяющие. Несмотря на то что он в доме давно не жил, тот все равно был по-прежнему записан на него, поскольку Сергей Тимофеевич, как пенсионер, имел заметную «социальную» скидку на налоги и коммуналку. Как понимал Сергей Тимофеевич, подобные скидки были одним из тех инструментов, которыми власть обеспечивала себе лояльность пенсионеров. За свою долгую жизнь пенсионеры научились довольствоваться малым и поступать (в том числе и голосовать) по принципу «как бы чего не вышло»…

Но для сохранения этой скидки требовалось регулярно доказывать социальным службам, что он по-прежнему пользуется принадлежащей ему собственностью, для чего необходимо лично встречать проверяющих и отвечать на их вопросы. Слава богу, сестра невестки Сергея Тимофеевича, работавшая как раз в той самой социальной службе, своевременно оповещала семью сына о том, когда состоится очередная «внезапная» проверка. Вследствие чего Сергей Тимофеевич по звонку сына заблаговременно, вечером, приезжал в свой старый дом, ночевал на диване в гостиной, а утром, надев поверх пижамы домашний халат, усаживался перед 3D TV и терпеливо ждал, пока появятся скандальные тетки из социальной службы, чтобы предъявить им свою престарелую тушку и ответить на пару-тройку дебильных вопросов.

Телевизор Сергей Тимофеевич не любил, на кордоне не держал, но делать до прихода социальных работников было все равно нечего, да и просмотр телевизора строго соответствовал «социальной возрастной поведенческой норме» — вот он и уперся в экран. Хотя смотреть было нечего, ну если тебя, конечно, не привлекают дебильные, слезливые мелодрамы, безголосые певцы и певицы и тупые комедии для даунов, в которых тебе еще старательно подсказывают закадровым смехом, в какой момент нужно смеяться. Новости по телевизору он тоже смотреть не мог, предпочитая не загружать мозг той лапшой, которую вешали на уши обывателю, и либо вообще пребывать в неведении о событиях в мире, либо разбираться с ними самостоятельно, роясь в нете и собирая информацию с новостных сайтов разной направленности и свидетельств очевидцев событий. Но сейчас Сергей Тимофеевич был вынужден переключиться на новостной канал. Ибо, полистав остальные, понял, что только он один не вызывает у него позывов к рвоте. Однако и оный недолго способствовал пребыванию Сергея Тимофеевича в пусть и не безмятежном, но хотя бы в слегка разраженном состоянии духа.

— Вот пидоры жлобские! — в сердцах воскликнул он спустя пять минут. И тут же из-за спины послышался голос правнука Тимофея:

— Деда, ты что — фашист?

Сергей Тимофеевич мгновенно развернулся в сторону правнука. Тимофею было пятнадцать лет, и он вошел в тот возраст, в котором дети становятся непоколебимо уверены, что уже полностью повзрослели и теперь отлично разбираются во всем на свете, а вот «предки», наоборот, ничего не понимают в жизни и вообще застыли в своем развитии в каменном веке. Так что тон Тимофея, который страшно ненавидел собственное имя и требовал ото всех обращаться к нему исключительно как к Тимати, был этаким насмешливо-снисходительным.

— С чего это ты взял?

Тимофей снисходительно усмехнулся, независимо посмотрел на деда.

— Ас того, что только фашисты ненавидят людей с альтернативной сексуальной ориентацией.

— Альтернативной? — Сергей Тимофеевич усмехнулся в ответ. — В мое время говорили с нетрадиционной, а сейчас, значит, даже упоминания о традиции стараются избежать. Вот, значит, как… А что касается фашистов, то… знаете, уважаемый и любимый мной молодой человек, вы не очень-то правы.

— То есть? — насторожился Тимофей. Как это он не прав? Да это просто невозможно. В пятнадцать-то лет…

— Среди фашистов было довольно много этих самых людей, как вы это называете, альтернативной сексуальной ориентации. Даже среди их верхушки.

— Как это?

— А вот так. К людям той самой альтернативной, — тут Сергей Тимофеевич не удержался и ернически выделил голосом это слово, — сексуальной ориентации принадлежал, например, человек, приведший Гитлера к власти, создатель штурмовых отрядов наци Эрнст Рем, потом им же являлся заместитель Гитлера по партии, которого тот перед самым нападением на нашу… на СССР, отправил договариваться с англичанами — Рудольф Гесс, а также личный адъютант Гитлера Шауб и многие другие. Да и о самом Адольфе Алоизиче Шикльгрубере тоже разные слухи ходили. Что и немудрено с таким-то окружением.

— О ком? — недоуменно переспросил Тимофей.

— У-у-у, — протянул Сергей Тимофеевич, — как все запущено. Ты хоть знаешь, кто такой Гитлер?

— Конечно, — обиженно надул губы Тимофей. — Фашист.

— Не совсем, — сказал Сергей Тимофеевич, — Гитлер — национал-социалист. А фашист, если уж быть точным, — Муссолини.

— А-а-а, — с сомнением протянул Тимофей, явно слегка путаясь, — слышал. Только ты, деда, что-то путаешь. Гитлер — фашист, это всем известно.

— Нет, — мотнул головой Сергей Тимофеевич, — это ты путаешь… А знаешь что, принеси-ка мне твой учебник истории.

— Зачем?

— А хочу посмотреть, чему там вас нынче учат.

Тимофей фыркнул.

— Ну, ты, деда, даешь — принеси. — Он выудил из кармана плоскую плитку продвинутого планшет-коммуникатора со встроенным 3D экраном, пару раз шлепнул по ней пальцем и протянул Сергею Тимофеевичу. — У меня все тут. Смотри, если хочешь.

Но сразу посмотреть ему не удалось, потому что именно в этот момент позвонили во входную дверь. Наконец-то приперлись проверяющие.

В гостиную они вошли в сопровождении невестки Сергея Тимофеевича, Ники.

— Тимочка, дорогой, — обернулась она к Тимофею, — пойди ненадолго в свою комнату.

— Ба, я — Тимати, ну, сколько можно повторять, — раздраженно буркнул тот, выходя из комнаты…

Общение с работниками социальной службы отняло около часа, после чего Сергей Тимофеевич занялся коммуникатором правнука. Впрочем, много времени это не заняло. Так что когда тот снова появился в гостиной, Сергей Тимофеевич уже погасил экран и положил коммуникатор на стол.

— Ну что, деда, убедился? — насмешливо спросил Тимофей.

— Да уж, — хмыкнул в ответ Сергей Тимофеевич, — слушай, а это точно учебник?

— Да, — сказал правнук, — а что?

Сергей Тимофеевич вздохнул.

— Да так, ничего… Я вот что тебя хочу спросить — а ты знаешь, кто такой Александр Невский?

— Кто? — удивленно спросил Тимофей.

— Святой равноапостольный князь Александр Невский.

Тимофей наморщил лоб, а потом задумался и неуверенно предположил:

— Генерал какой-то?

Сергей Тимофеевич хмыкнул.

— Ладно, проехали. А Суворова знаешь?

— Ну да, — уверенно кивнул правнук. — Известный демократический публицист. Критик кровавого тирана Сталина, раскрывший агрессивную сущность его людоедского режима… — Он на мгновение замялся. — Я сам его не читал, хотя по программе положено. Там неинтересно все. Про войну… Так что реферат скачал из нета. Но у нас все так делают.

— Поня-ятно. А маршала Жукова?

— Да что ты все про военных спрашиваешь! — возмутился Тимофей. — Чего они вообще хорошего в истории сделали? Людей поубивали? Так этим гордиться нечего. Это вообще извращение — гордиться убийством и насилием.

— О, как! — удивился Сергей Тимофеевич. — То есть ни князьями, ни военными гордиться теперь нельзя. А кем можно?

— Ну… артистами, спортсменами, компьютерщиками, которые игры делают, например, — уверенно заявил правнук. А потом вздохнул: — Только таких у нас мало. Ну, я имею в виду по-настоящему талантливых. «Гремми» за всю историю ее существования наши взяли только три раза. А «Оскара» раз пять, что ли…

— Хм… — Сергей Тимофеевич немного помолчал. — Как я понимаю, этот самый Тимати, которым ты хочешь именоваться, тоже, наверное, какой-нибудь артист или компьютерщик?

— Ну, ты, деда, диноза-авр, — покачал головой правнук. — Это ж крутой бренд! Его еще твой ровесник начал раскручивать. Прикольный такой дедок, до сих пор рэп бормочет. А потом он продюсером стал и под этим брендом других исполнителей начал выпускать. Сейчас на пике Тимати Куул. Кру-у-утой мэн. Он недавно такой кавайный «Бентли» себе взял. Спецзаказ. Такой весь фиолетово-радужный и в стразах.

Закладка:

— Хм… — Сергей Тимофеевич немного помолчал. — Как я понимаю, этот самый Тимати, которым ты хочешь именоваться, тоже, наверное, какой-нибудь артист или компьютерщик?

— Ну, ты, деда, диноза-авр, — покачал головой правнук. — Это ж крутой бренд! Его еще твой ровесник начал раскручивать. Прикольный такой дедок, до сих пор рэп бормочет. А потом он продюсером стал и под этим брендом других исполнителей начал выпускать. Сейчас на пике Тимати Куул. Кру-у-утой мэн. Он недавно такой кавайный «Бентли» себе взял. Спецзаказ. Такой весь фиолетово-радужный и в стразах.

Сергей Тимофеевич снова хмыкнул и на сей раз не стал прятать улыбку от правнука. Да уж, ну как можно не мечтать стать таким вот Тимати, фиолетово-радужным и со стразами-то?.. Кавайно же.

— А знаешь, твой прапрадед, мой отец, в честь которого ты и был назван, круче тачку имел.

— Чего-о? — удивился Тимофей. — Как это? Круче «Бентли»? Какую?

— «Т-34», — подмигнул Сергей Тимофеевич. — Слышал о такой?

— Нет, — мотнул головой правнук. — А это чье производство? Немцы, «Майбах»?

— Нет, наше, русское.

— А-а-а, «Рено-ВАЗ», что ли… — разочарованно протянул Тимофей. — Ну, ты, дед, и сказанул: лучше. Наши не могут лучше. Единственное, что они могут, так это клепать дешевые мыльницы для нищих!

— И тем не менее, принято считать, что это был лучший танк Второй мировой войны.

— Второй мировой, тю… — правнук презрительно искривил губы. — Нашли чем гордиться. Тоталитарно-религиозные клики Востока и Запада в борьбе против демократий угробили десятки миллионов жизней…

— Вот, значит, как вам Великую Отечественную преподают… — задумчиво протянул Сергей Тимофеевич.

— Кого? — не понял правнук.

— Ну, Великую Отечественную войну.

Тимофей наморщил лоб.

— А когда такая была?..

Сергей Тимофеевич едва не поперхнулся, но тут в гостиной снова объявилась невестка:

— Тимочка, твой прадедушка устал, не беспокой его, иди в свою комнату, — заботливо проворковала она, — и вообще, ему скоро домой ехать, надо отдохнуть перед дорогой…

— Ба, ну я же сколько раз просил, я — Тимати! — вспыхнул тот.

— Да-да, хорошо, я поняла, Тимати, все ясно, — закивала Ника, выпроваживая правнука, а затем закрыла дверь и повернулась к Сергею Тимофеевичу. — Папа, — с этаким придыханием произнесла она, демонстрируя повышенную степень раздражения, — папа, я вас прошу: не морочьте мальчику голову. Я знаю, вы упрямы как… в общем сильно, но если мальчик в школе ляпнет что-то, что вы считаете правильным, ему могут повысить индекс социальной агрессии. А сами знаете, чем это чревато. Вы хотите, чтобы перед вашим правнуком закрылись двери наиболее престижных учебных заведений?

— В мое время, — сварливо огрызнулся Сергей Тимофеевич, — в престижные учебные заведения принимали тех, кто обладал необходимым уровнем знаний, а не по какому-то там индексу социальной агрессии.

— А в мое — тех, кто мог заплатить за обучение. Но каждому времени — свои законы. И сейчас они такие, — парировала невестка. — Так что если вы не хотите проблем своему правнуку, то не морочьте ему голову. Сейчас у Евроазиатского сотрудничества такая политика в области образования: максимально обходить кризисные моменты истории, которые могут возбудить взаимную агрессию различных групп населения. Люди устали от войн и всяческих иных подобных кризисов.

— Тогда, может, вообще историю изучать не стоит, — рассердился Сергей Тимофеевич, — эвон в мое время кто-то посчитал, что из пяти тысяч лет письменной человеческой истории было меньше двухсот, когда в мире хоть где-нибудь кто-то не воевал.

— Может, и вообще не стоит, — отрезала невестка, — но это не мне решать. А вас я еще раз прошу — не портите мальчику жизнь!

Вечером, уже у себя в избушке, Сергей Тимофеевич вытащил награды отца и разложил на столе. Пять медалей — «За боевые заслуги», «За отвагу», «За взятие Будапешта» и две юбилейных и два ордена — «Слава» военных лет и полученный тоже к какому-то юбилею «Отечественной войны» II степени. Про боевые награды он знал все. Отец много рассказывал ему о войне. У них с отцом это называлось «быль». Точно так же и Сергей Тимофеевич потом рассказывал о войне и сыну. А вот с внуком он уже так не общался. Когда тот родился, сын жил далеко, в Австралии и на родину вернулся только во время кризиса 2017 года, когда там стало совсем плохо. Здесь же было хоть и тоже не ахти, но терпимо… Ну а правнука, как выяснилось, все это уже совершенно не интересует…

Посидев так некоторое время, он достал коммуникатор и набрал знакомый номер.

— Привет, Тимати, — внутренне усмехаясь, произнес Сергей Тимофеевич.

— Деда, ты? — недоверчиво переспросил тот.

— Нуда.

— Bay, ты — крут! Я своим уже давно пытаюсь в голову вбить, как меня называть надо, а они — тупят. А ты сразу врубился.

— Да, я такой, — скромно согласился Сергей Тимофеевич, — я чего звоню-то… Разбирался тут в ящиках, награды нашел. Прапрадеда твоего. И вот я подумал, а чего это они у меня валяются? Лучше я их тебе отдам. Так что, время будет — приезжай, заберешь.

— Награды? Круто! Это как «Гремми»? А за что он их получил?

— Ты приезжай — расскажу.

— Хорошо, завтра приеду. Ты их далеко не прячь.

Дав отбой, Сергей Тимофеевич некоторое время сидел, задумчиво глядя на ордена и медали своего отца. Какое будущее их ждет? Сможет ли он завтра так рассказать о них правнуку, что тот будет хранить их всю жизнь, гордиться именем деда, или… или загонит их каким-нибудь скупщикам и продолжит настаивать, чтобы все именовали его этим дебильным имечком Тимати? И надо ли было вообще заводить этот разговор? Ведь Ника права, и знание всего, что он завтра будет рассказывать правнуку, действительно может выйти ему боком. Так уж устроена современная жизнь…

А потом отодвинул награды в сторону и взял свой старенький планшетник. К завтрашнему разговору надо было хорошенько подготовиться. Он открыл текстовый редактор, задумался, а потом решительно набрал фразу, давно считающуюся едва ли не крамольной. «Мы, русские…»

Маленькое послесловие.

Уж не знаю, как оценят читатели мой рассказ — как набор банальностей или как пустое нагнетание страстей, но все дело в том, что в нем нет ни грамма фантастики. Все повороты сюжета так или иначе уже присутствуют в современной нам жизни. Эпизод с обвинением в фашизме вследствие употребления привычного ругательства мне рассказал экскурсовод, бывший наш эмигрант, уехавший в США после того, как он «отстоял Белый дом» в 1991 году. Правда, он рассказал это не с удивлением или возмущением, а с гордостью за свое чадо. Эпизод с политикой в области образования — прямая цитата из общения с женой одного из наших инженеров, которая семь лет прожила в Бельгии. Ее сын проучился в местной школе пять лет. Это тоже уже существующая практика Евросоюза. Ну, а насчет слова «русские» я некоторое время назад общался с одной весьма активной украинской поэтессой, которая убеждала меня, что употребление слова «русский» сильно оскорбляет иные народы, населяющие Российскую Федерацию. И что правильнее было бы говорить «россияне». Так что мой рассказ не фантастика, а всего лишь вариант нашего будущего, все необходимые элементы для формирования которого уже есть в нашей сегодняшней жизни. И, если оно вам нравится или, хотя бы, не вызывает протеста, оставляет равнодушным — оно наступит.

Алексей Ерошин. Отцы и деды

— Ну что, будем и дальше играть в молчанку? — спросил Мирошников, доставая из початой коробки «Казбека» новую папиросу. Рядовой Кирюхин хмуро глядел исподлобья и ни в чем сознаваться не собирался.

— Не знаю, чего вы от меня хотите, товарищ младший лейтенант.

«Не так, не так бы с ним надо, — подумал Мирошников. — А дать бы кулаком по столу, чтобы карандаш в щепы, да рявкнуть по-медвежьи, чтобы в портках замокрело — тогда бы спесь-то подрастерял. А может, и нет. Полтора года на фронте, из них год на передовой, медаль „За боевые заслуги“ — поди, кой-чего пострашней особотдела видал».

— Курить хочешь? — спросил он беззлобно.

— Не курю я, товарищ младший лейтенант, — устало напомнил Кирюхин.

— И правильно, — кивнул Мирошников. — Курево, говорят, жизнь укорачивает. А ты молодой, тебе бы жить и жить еще, верно? Кабы не эта бумажка.

Лейтенант продул бумажную гильзу, постучал ею по коробке, вытрясая остатки табачных крошек, старательно обмял папиросу гармошкой и, не торопясь, прикурил от «катюши» — коптилки.

— Это ведь я с тобой по-человечески, по-свойски говорю, понимаешь? — продолжил он. — Там… Там с тобой нянчиться не будут. Поэтому лучше, если ты мне, вот здесь, все и расскажешь.

— Я уже все вам рассказал, — ответил Кирюхин, — как в красноармейской книжке записано, так и есть, мне скрывать нечего. И товарищи соврать не дадут.

Закладка:

— Я уже все вам рассказал, — ответил Кирюхин, — как в красноармейской книжке записано, так и есть, мне скрывать нечего. И товарищи соврать не дадут.

— Вот с товарищами-то у тебя и проблема, — перебил Мирошников, пустив сизую струю крепкого дыма в закопченный потолок блиндажа. — Вот что пишет, к примеру, рядовой пулеметной роты Кравченко, цитирую: «Вернувшись из госпиталя 12 сентября сего, 1942 года, встретил у полевой кухни своего старого товарища, рядового третьего взвода первой стрелковой роты Михаила Кирюхина, который совершенно меня не узнал, хотя до ранения мы с ним были очень дружны, поскольку призывались из одного села. Прошу на основании моих слов проверить этого товарища, который лицом есть вылитый мой земляк и боевой товарищ рядовой Кирюхин, а по существу совсем другой человек, и может статься, немецкий шпион-диверсант. С моих слов записано верно, число и подпись: рядовой Кравченко».

— Дурак этот Кравченко, — сказал Кирюхин. — Я после второй контузии много чего напрочь позабывал. Имена и лица до сих пор еще путаю, бывает.

— Бывает, что и вошь кашляет, — проворчал Мирошников, попыхивая папиросой, — но моя обязанность — проверить и доложить. Проверить я не могу: госпиталь попал под бомбежку, все бумаги сгорели, члены врачебной комиссии убиты или пропали без вести. А поскольку возиться мне с тобой здесь нет никакой возможности, я твое дело должен передать в Особый отдел ОГПУ дивизии. Понимаешь?

— Так точно.

Младший лейтенант затушил окурок о подошву, неторопливо выдул пыль из двух стаканов, снял с буржуйки котелок и нацедил чаю. Потом покопался в кармане и отыскал кусок сахару, облепленный табачными крошками и завернутый для сохранности в не первой свежести носовой платок. Мирошников расколол сахар ловким ударом ножа прямо на ладони, одну половинку закинул в рот, а вторую положил перед Кирюхиным.

— Пей, — сказал он. — В дивизии порядки другие, там не почаевничаешь. Как человек, я против тебя ничего не имею. Но как уполномоченный особотдела ОГПУ ничего больше сделать не могу.

— Я понимаю, — хмуро сказал боец.

Он по-детски обхватил стакан двумя ладонями и принялся шумно швыркать из него кипяток. На вид Кирюхин казался совершенно спокойным. Это больше всего и смущало Мирошникова.

— Есть, правда, — сказал он, — маленький шанс уладить это дело по-тихому. Кто-нибудь в батальоне может за тебя поручиться? Кто тебя лучше знает?

— Особо никто, — сказал Кирюхин. — Пока в госпитале валялся, от моей роты почти никого не осталось. Вот, разве что, взводный…

«Ай да я!» — мысленно похвалил себя особист.

— Это лейтенант Стрельченко? — переспросил Мирошников. — Так он же вроде тоже из пополнения?

— Так точно, — кивнул Кирюхин. — Только я его еще по госпиталю знаю, вместе выписывались.

На улице хлопнула с треском осветительная ракета, и сквозь щели неплотно сколоченной двери блиндаж наискось пересекли лучи мертвенно-бледного света. Неподалеку коротко татакнул пулемет, и снова все стихло.

— Недобрая тишина, — сказал Мирошников.

— Значит, на рассвете полезут, товарищ младший лейтенант, — ответил Кирюхин.

— Может быть, может быть, — кивнул особист. — Только это уже без тебя. Как только вернется машина, сопроводим тебя в штаб дивизии. Ну что, допил, что ли?

Сквозь щелястую дверь блиндажа внезапно донеслось тарахтение мотора и скрипнули тормоза. Мирошников мельком взглянул на часы и даже приложил их к уху, чтобы проверить, не остановились ли они.

— Что-то рано, — заметил он.

— Это не наш «Виллис», — пояснил Кирюхин, — слышите, как тарахтит? Это «эмка».

За дверью послышался голос часового, и следом глухой басовитый баритон приезжего. Кожаные петли скрипнули, и в блиндаж, согнувшись, втиснулся коренастый офицер с тремя шпалами НКВД в петлицах. Был он для капитана несколько староват, или седые виски делали его на вид старше своих лет. А может, в этом были виноваты глубоко посаженные цепкие глаза и короткие жесткие складки у сжатых губ.

— Встать, смирно! — приказал Мирошников, поспешно одернув гимнастерку и загоняя складки на спину.

Кирюхин встал и принялся застегивать верхнюю пуговицу. Вошедший окинул быстрым хищным взглядом полутемный блиндаж с его обитателями и остановил свой беглый обзор на столе.

— Уполномоченный особого отдела ОГПУ при батальоне младший лейтенант Мирошников! — четко доложил особист. — Снимаю показания задержанного рядового Кирюхина.

— Ну-ну, — сухо заметил вошедший, кивнув на полупустые стаканы. — Я вижу, как снимаете… Вольно… Я — новый оперуполномоченный особотдела дивизии, капитан Строгачев. Прибыл забрать у вас рядового Кирюхина. Теперь это дело дивизионной контрразведки. Вот бумаги, ознакомьтесь и вызовите конвойных — мы уезжаем немедленно.

— Бекетов! — позвал особист, взглянув на предписание.

В блиндаж, сверкнув примкнутым штыком, заглянул конвойный.

— Сопроводи задержанного в машину капитана, — приказал Мирошников, стараясь не глядеть на Кирюхина.

— Прощайте, товарищ младший лейтенант, — сказал Кирюхин. — Спасибо за чай.

Мирошников промолчал. Задержанный заложил руки за спину и вышел, сопровождаемый тенью конвойного.

— А мне чаю не предложите? — спросил капитан.

Мирошников так же молча выплеснул остатки заварки в угол, ополоснул стакан и налил его до краев. Капитан присел к столу и отхлебнул темный горячий напиток.

— Крепкий, — похвалил он. — Хорошо. Люблю все крепкое. А некрепкое не люблю. Жалеешь парня, лейтенант?

— Младший, — поправил Мирошников.

— Вижу, жалеешь.

— Ведь расстреляют ни за что, — тихо сказал особист.

— А если — «за что»?

— У меня на него ничего нет, кроме этого дурацкого рапорта. Отзывы по службе положительные. Имеются боевые награды и поощрения. Анкета чистая. Комсомолец. Так, написал рапорт один дурик. Да ведь они все пишут. Видели бы вы, сколько. На приятелей, на командиров. На меня даже, было, в полк писали…

Мирошников потянулся за папиросами, достал одну и принялся нервно разминать ее в пальцах, продувать и постукивать по крышке коробки, пока не увидел у самого носа вспыхнувшее пламя зажигалки.

— Прикуривай, — приказал капитан.

Мирошников неторопливо обмял бумажный мундштук и прикурил, стараясь больше не выказывать волнения.

— Недавно в органах? — участливо спросил Строгачев.

— Второй месяц, — ответил негромко Мирошников. — Нехватка кадров после контрнаступления.

— Ясно, — сказал капитан. — Ничего, привыкнешь.

Лейтенант поперхнулся крепким дымом и хрипло раскашлялся.

— Он, правда, в чем-то замешан?

— А ты хочешь мне что-то сказать? — спросил капитан.

— Нет, — ответил Мирошников.

— Ну, тогда мне пора. — Строгачев поднялся и оправил гимнастерку. — Спасибо за чай. Хороший, крепкий. Люблю, понимаешь, все крепкое. Характер у меня такой.

Капитан повернулся к выходу, и тогда Мирошников торопливо заметил ему вслед:

— Он сказал, что за него поручится лейтенант Стрельченко.

— Да, — сказал капитан, приостановившись на секунду, — я был прав — привыкнешь.

Выйдя из блиндажа, он ловко, не по годам, перемахнул на бруствер, прошел к машине и распорядился конвойному:

— Свободен.

— Товарищ капитан, без конвоя не положено, — возразил Бекетов.

— Я сказал — свободен, — отрезал Строгачев. — Задержанный, в машину. Сержант, заводи.

Капитан втолкнул Кирюхина на заднее сиденье и втиснулся следом. Двигатель «эмки» завелся с пол-оборота, и шофер сразу воткнул первую передачу.

«Не полож…» — донесся в последний раз голос конвойного, но машина уже вырулила на дорогу и понеслась в сторону КПП. Там капитан тоже особо не церемонился. Мельком взглянув на лица проезжавших и корочки ОГПУ, постовые без вопросов подняли шлагбаум. «Эмка», сверкая протертыми фарами, помчалась в синие сумерки.

— Чисто сработали, — поздравил сержант.

— Следи за дорогой, — приказал Строгачев. — Мы еще не дома. — И обернувшись к задержанному, приказным тоном спросил. — Кто второй?

— Какой «второй»? — прикинулся непонимающим Кирюхин.

— Ты еще будешь мне вопросы задавать, сопляк? — жестко сказал капитан. — Здесь вопросы задаю я. Три недели в военном архиве пыль глотал. Переброска была удвоенной массы. Кто второй?

— Я не понимаю, что вы от меня хотите! — выкрикнул Кирюхин.

— Машина, стоп! — рявкнул капитан.

Сержант от неожиданности так резко надавил тормоз, что задержанный не удержался и с размаху влепился носом в спинку переднего сиденья. Строгачев железной хваткой сгреб его за грудки и, не глядя на тонкую струйку крови под разбитым носом Кирюхина, ледяным тоном отчеканил:

— Если ты и дальше собираешься играть в эту игру, я могу подыграть. Поеду и сдам тебя на деле в особотдел дивизии. Что там с тобой сделают, можешь догадаться и сам. Соображаешь?

Закладка:

— Если ты и дальше собираешься играть в эту игру, я могу подыграть. Поеду и сдам тебя на деле в особотдел дивизии. Что там с тобой сделают, можешь догадаться и сам. Соображаешь?

— Да, — выдавил Кирюхин, шмыгнув носом.

— Тогда сейчас же отвечай, кто второй.

— Не знаю.

— Сукин сын! — снова рявкнул капитан. — Зато я, я знаю! Я только хочу, чтобы ты мне сам его назвал! Сам! Повторяй: лейтенант Стрельченко! Стрель-чен-ко! Что, я прав? Прав или нет, черт побери?

— Не знаю! — затравленно огрызнулся Кирюхин.

— Вы бы полегче, — попросил сержант. — По уставу…

— Помолчи, — отмахнулся Строгачев. — По уставу… Возиться с ними… И черт с тобой, — добавил он сухо. — Сопляк. Без твоих показаний обойдусь. Сержант, веди его. Ты знаешь, что делать.

— Выходи, задержанный, — приказал сержант.

— Не пойду! — уперся боец.

— Да выходи уже, доигрался! — Строгачев двинул плечом, и Кирюхин мешком вывалился из машины.

Сержант направил на него пистолет, щелкнул затвором и приказал:

— Встать. Вперед. При попытке бежать открываю огонь.

Кирюхин поднялся и отер со щеки приставшую грязь пополам с хвоей.

— Всех не переловите, — сказал он. — Все равно сбегу!

— Отбегался уже, — ответил сержант, подтолкнув его дулом пистолета в сторону леса. — Пошел.

Капитан смотрел им вслед, пока оба не растворились в густеющих сумерках. На легкий шорох за спиной он сразу оборачиваться не стал. Сначала незаметным движением кисти расстегнул кобуру. И в качестве ответа над самым ухом услышал отчетливый щелчок взведенного курка.

— Даже не думайте, — предупредили позади.

— Не думаю, — спокойно сказал капитан.

Рука незнакомца скользнула по гимнастерке справа, слева, потом ловко и быстро извлекла из кобуры пистолет. Строгачев осторожно скосил глаза книзу и увидел на портупее только хвостик наискось обрезанного ремешка. Срез был такой ровный, словно сделан опасной бритвой.

— Обернуться можно? — как можно спокойнее спросил Строгачев.

— Руки за голову. Обернитесь. Только медленно, — приказали сзади.

Капитан коснулся пальцами стриженого затылка и повернулся. Лицо и нашивки напавшего было трудно толком рассмотреть в темноте, но на левой петлице тускло поблескивали два кубаря.

— Лейтенант, вы отдаете себе отчет, что напали на старшего офицера? — спросил Строгачев. — Более того, на офицера ОГПУ? Я требую, чтобы вы себя назвали, убрали оружие и подчинились старшему по званию.

— Документы! — потребовал лейтенант, и не подумав опустить пистолет.

Строгачев, мельком заметив, что напавший сменил свой «наган» на капитанский «ТТ», убрал руки с затылка и потянулся к боковому карману.

— Медленно! — предупредил лейтенант.

Строгачев как можно спокойнее расстегнул пуговицу, вытащил удостоверение и аккуратно положил его на теплый капот машины. Достаточно близко. И когда лейтенант потянулся, молниеносно схватил его запястье, дернув на себя и вверх. В темноте хлопнула голубая вспышка, и капитан, вскрикнув, схватился за онемевшее плечо.

— В следующий раз выстрелю в голову, — пообещал лейтенант.

— Ты даже не представляешь, что тебе за это будет, — прошипел Строгачев, чувствуя, как онемение расползается по руке все выше. — Я — оперуполномоченный особотдела дивизии капитан Строгачев!

— Ничего особенного не будет, — ответил лейтенант. — Потому что настоящий капитан Строгачев сейчас в штабе дивизии. Комбат говорил с ним по полевому телефону двадцать минут назад. Я поручился за Кирюхина, и его разрешили оставить в батальоне до особого распоряжения. Опоздал только на пару минут.

Лейтенант поднял удостоверение и посветил себе зажигалкой. Красные блики на секунду полыхнули в его глазах, осветив острые скулы и прямой нос. Насмешливо фыркнув, он швырнул корочки обратно на капот.

— Где мой боец? — спросил он.

— Стрельченко, — догадался капитан. — Вот и отыскался второй беглец. Даже особо напрягаться не пришлось.

— Где рядовой Кирюхин? — повторил вопрос лейтенант.

В перелеске, куда сержант увел Кирюхина, полыхнула короткая желтая вспышка, и через секунду донесся хлесткий раскатистый хлопок.

— Если ты имеешь в виду своего приятеля, он только что доставлен в следственный отдел Комитета Охраны ПВК, — ответил Строгачев. — А рядовой Кирюхин, тысяча девятьсот двадцать второго года рождения, убит в ходе Ржевской наступательной операции тридцать первого июля сорок второго года. Скверно работаете над легендами, ребятки.

— Так уж и скверно? — огрызнулся лейтенант.

— Да уж, не блестяще. Лейтенант Стрельченко до июля тысяча девятьсот сорок пятого числился пропавшим без вести. Он умер от туберкулеза в лагере для военнопленных «Цайтхайн», в Саксонии, близ Якобсталя, в ноябре сорок четвертого.

Лейтенант ухмыльнулся:

— Учтем на будущее.

Капитан заложил парализованную руку за портупею и сказал:

— Не знаю, как ты сам видишь свое будущее, а я вижу его довольно ясно. Шесть месяцев общественных работ и трехмесячные курсы социального перевоспитания, включающие гипнотическую психокоррекцию. Сопротивление аресту я готов забыть, если вернешь парализатор и добровольно последуешь за мной. Давай-ка, сынок, бросай дурить, пока я добрый. Объявляю тебя арестованным за преднамеренное нарушение ПэВэКа.

— Профессионально важных качеств? — язвительно переспросил лейтенант. — Или Постановления Выдающихся Кретинов?

— Пространственно-временного континуума, — терпеливо пояснил капитан. — Все, что ты скажешь, может быть использовано против тебя в суде. К счастью, ты имеешь право хранить молчание.

— Но, к несчастью, не хочу, — перебил лейтенант, продолжая превращать процедуру ареста в фарс.

— В продолжение следствия ты имеешь право на бесплатного адвоката, на отвод судьи, на ежедневное свидание с родственниками, на два часа телефонных переговоров в сутки, а также на занятия спортом и любым видом творчества, одобренным судебной комиссией.

— Вышивание крестиком допускается?

Капитан замолчал и потянулся к часам на парализованной руке. Стрельченко снова вскинул пистолет.

— Руки!

Строгачев устало поднял глаза:

— Ты больше не станешь стрелять в офицера полиции, сынок.

— Это почему? — резко спросил лейтенант.

— Потому что восемьдесят одного беглеца я уже доставил домой. Верну и восемьдесят второго.

Капитан сделал резкое движение и нажал кнопку на часах. Однако при этом абсолютно ничего не произошло. Лейтенант опустил пистолет и насмешливо хохотнул. А через секунду не выдержал и расхохотался в голос. Строгачев с тем же успехом нажал кнопку еще несколько раз и плюнул с досады.

— Не вижу ничего смешного, — сердито сказал он. — Ты сжег маяк парализатором. На подготовку и расчет аварийного возврата с момента пропажи сигнала уйдет шесть часов!

Стрельченко снова рассмеялся и протянул капитану его пистолет.

— Зато мы теперь в одной лодке.

— Не так быстро! — приказал капитан, взяв оружие. — А где твой маяк? Тебе же тоже нужен маяк.

Лейтенант, обернувшись, улыбнулся и ткнул пальцем в сторону нейтральной полосы:

— Где-то в полях подо Ржевом. Унесло взрывом к чертовой матери вместе с планшеткой. Но это неважно. Я не собираюсь возвращаться.

Примерно в три часа водяная морось перешла в мелкий нудный дождь, и перекрытая щель начала промокать. Вода сначала просачивалась редкими каплями, а потом принялась барабанить по шинели капитана со скоростью пущенного секундомера. Капитан чертыхнулся, нашарил в темноте каску и подставил ее под течь. Это помогло ненадолго — вскоре начало капать еще в нескольких местах.

Неподалеку в низкие тучи с шипением воткнулась осветительная ракета. По грубо сколоченным нарам поползла кверху синеватая полоса света, осветив лицо и открытые глаза лейтенанта.

— Не спится? — спросил капитан. — Об общественных работах думаешь?

— Нет, — ответил лейтенант. — О том, что через час артподготовка фрицев начнется. А выдернут вас отсюда, в лучшем случае, только через час тридцать.

— Страшно?

— Это моя четвертая заброска.

— Рецидивист, выходит, — кивнул капитан. — Ну-ну. К рецидивистам применяют усиленный курс принудительной психокоррекции, ты знаешь?

— Догадываюсь.

Капитан помолчал, глядя, как свет ракеты вскарабкивается по грубо сколоченной обшивке стены, проецируя на грязные горбыли, как в волшебном фонаре, диковинные резные узоры из листьев и травы. Немного не добравшись до перекрытия, свет погас — ракета упала на нейтральной полосе.

— Как твое настоящее имя? — спросил капитан.

— Так я вам и сказал, — отозвался лейтенант. — Здесь я Стрельченко. А дома — сами устанавливайте.

Закладка:

— Как твое настоящее имя? — спросил капитан.

— Так я вам и сказал, — отозвался лейтенант. — Здесь я Стрельченко. А дома — сами устанавливайте.

Капитан вздохнул в темноте.

— Да установим, установим, не сомневайся. Не для того спрашиваю.

— А для чего тогда?

— Понять хочу. Чего вам дома не хватает? Чего вы в это прошлое лезете, будто вам тут медом намазано?

— Не поймете, — ответил лейтенант. — Если до сих пор не поняли — уже не поймете.

— Отчего же? — усмехнулся Строгачев. — Не дурак вроде.

— Наверное, — согласился Стрельченко. — А не поймете все равно.

— Да брось ты, заладил. «Не поймете, не поймете». Поколение непонятых гениев, мать вашу. Все вам дали, готовое на блюдечке поднесли. Хочешь учиться — учись. Два высших, три — пожалуйста. Все бесплатно. Квартиру — пожалуйста. Лечение — пожалуйста. Транспорт, и тот бесплатный. Мне бы такое в твои годы! Только я в твои годы в окопах гнил, за мировую социальную революцию. Жрать было нечего, чуть ли не дерьмо жрали. Сам в лохмотьях, планета в руинах — все, все заново строили. Думали, построим — заживем. Не мы, так дети наши. Вот и построили на свою голову. Мы же все, все для вас делали. А вы… Вы… И вот конкретно ты…

— Конкретно я? Конкретно я вам завидую, — ответил лейтенант. — Знали бы вы, как завидую! Весь остаток жизни бы всего на день променял.

— С жиру вы беситесь, вот что, — проворчал Строгачев. — Цацкаются с вами, перевоспитывают… Только что с ложечки не кормят. Эгоисты вы, и больше ничего. Плевать вам на все, кроме самих себя. Скучают они… Живете только сегодняшним днем. Золотой век декаданса, черт возьми! Каждый третий не доживает до двадцати. Кто не умер от передозы, просто вскрывает вены.

— Я не колюсь и вены не вскрываю.

— Зато на войне смерть ищешь. Чем лучше-то? Хоть бы о родителях подумал. Подумал о будущем. Что из-за таких, как ты, станет с Новой республикой? Завтра-то что будет?

— Не будет никакого завтра, — нехотя отозвался лейтенант. — Знаете, семьдесят лет спустя один человек очень метко заметил: «Чем ближе светлое будущее, тем больше хочется в темное прошлое». Это про нас. Не может быть «завтра» в мире, в котором светлое будущее уже наступило. Понимаете?

С немецкой стороны внезапно взлетела осветительная ракета и глухо закашлял пулемет.

— MG-42, — сказал лейтенант, — фрицам тоже не спится.

Капитан взглянул на часы.

— А, дьявол — стоят.

— Почти половина пятого, — подсказал Стрельченко, — скоро начнется. Как ваша рука?

Капитан попробовал пошевелить пальцами. Большой, указательный и средний кое-как сгибались. Предплечье начинало ныть, как больной зуб.

— Отходит потихоньку, — ответил он.

Лейтенант поправил под головой вещмешок и спросил:

— Капитан — это ваше настоящее звание?

— Да, — ответил Строгачев.

— С вашей биографией уже можно было стать генералом, — заметил Стрельченко. — Или, по крайней мере, полковником.

— К чему? — поморщился капитан. — В кабинете штаны протирать?

— А-а-а, — с интересом отозвался лейтенант, приподнявшись на локте. — Вот оно как. Значит, не любите попусту протирать штаны? А что бы вы делали, не будь в будущем таких, как я?

— Что? — переспросил Строгачев. — Да уж делал бы что-нибудь, не беспокойся. Нашел бы, чем заняться. За грибами бы ходил. Цветы выращивал. Ел шашлыки. В море бы купался. Жил бы, в общем.

— И это жизнь? — спросил Стрельченко.

— Для меня — да.

— Тогда почему вы здесь, капитан? А не там, окучиваете свои цветочки? Молчите?

— А чего с тобой о жизни говорить? — огрызнулся капитан. — Все равно ведь не поймешь.

— Да я тоже не дурак вроде, — съязвил Стрельченко. — А говорить вы не хотите, потому что такой же беглец, как и я. Только боитесь в этом признаться. Вот выпрут вас на заслуженную пенсию, посидите вы в своих цветочках месяц-другой, поедите шашлык, накупаетесь. А потом, в одно прекрасное утро, возьмете да и застрелитесь.

— Из парализатора, — усмехнулся капитан.

— Да ладно. Это же я образно. Мало ли других способов…

— Например, на давно прошедшей войне.

Лейтенант вдруг заметил, что уже вполне отчетливо видит собеседника — дождь перестал, и над позициями занимался холодный туманный рассвет.

— Да, — ответил Стрельченко, — например. — Это лучше, чем сдохнуть от безделья в вашем либерастическом раю. Где все доступно, разрешено и давно решено за нас.

— Неужели так сложно найти себе область приложения усилий? В конце концов, есть искусство. Наука. Освоение Солнечной системы.

— Искусство зашло в тупик задолго до Новой республики. Оно давно уже превратилось в конъюнктурный придаток системы обслуживания. Фундаментальная наука? На кой черт мне причины возникновения Вселенной, когда я не понимаю смысла собственного существования? Прикладная же наука существует, чтобы совершенствовать условия жизни. А как можно совершенствовать совершенство? Что же касается экспансии… Скажите, капитан, каков смысл превращения других планет в еще одно тихое либеральное болото?

— А тебе ближе по духу тоталитарные режимы? Может, все-таки стоило тебя сдать в ОГПУ?

— Напрасно иронизируете. Между нами гораздо больше общего, чем вам кажется. Мы оба видим смысл своей жизни в борьбе за вечный мир и общечеловеческое счастье. Но достичь его не хотим, потому что потеряем свою цель. И мы оба возвращаемся назад, потому что в своем времени нам делать нечего.

Капитан почувствовал легкий толчок в лицо — сырой рассветный воздух дрогнул. А потом еще и еще. Лейтенант вскочил, нашаривая под нарами каску.

— Началось, — пояснил он и, высунувшись из щели, что было силы крикнул: — Все в укрытие!!!

Капитан выплеснул из каски воду, надел ее и принялся торопливо подтягивать ремешок под подбородком, ежась от стекающих за шиворот ледяных капель. Послышался пронзительный шуршащий свист, сопровождаемый легким треском, словно кто-то рвал на части марлевые бинты. Строгачев через проем увидел, как в полусотне метров сбоку встал черный сноп разрыва, и в следующее мгновение взрывная волна швырнула его на стену. С перекрытия на него повалились мокрые комья грязи. А еще через две секунды уже громыхало и рвалось вокруг, не переставая. В щель вместе с лейтенантом ввалились несколько заспанных бойцов, прячась от непрерывного сыплющего града земли, расщепленного дерева и камней.

Первое время капитан мало что видел, приткнувшись к нарам и прикрыв лицо руками. Люди вокруг старались вжаться в землю, которая при каждом разрыве вздрагивала, сбрасывая их с себя, точно перепуганная лошадь. Казалось, что артподготовка не кончится никогда, и капитан с удивлением заметил, что начинает к ней понемногу привыкать и воспринимать окружающее. Пожилой сержант пытался закурить. Соорудить самокрутку ему как-то удалось, но прикурить никак не получалось — очередная взрывная волна срывала пламя с каждой новой спички. Боец помладше, лежа ничком, вздрагивал от каждого разрыва, как от удара. Другой, прижавшись к стенке щели, при каждом звуке летящего снаряда крестился и повторял: «Господи, спаси и помилуй!» — а после взрыва добавлял к этому редкостное по крепости непечатное выражение.

— Остапчук, никак, в Бога уверовал? — крикнул ему лейтенант.

Голос его во внезапной тишине прозвучал неожиданно громко. Артподготовка закончилась.

Капитан тяжело поднялся, сел на усыпанные грязью нары. Воздух удушливо вонял сгоревшим порохом. В голове звенело, точно кто-то над ней что было силы лупил в гигантский медный гонг.

— На позиции! — приказал лейтенант. — А ну! Шевелитесь, живо! По местам!

Он расталкивал своих бойцов и подгонял к выходу, пока все они не оказались снаружи, и вышел следом. Капитан чертыхнулся и последовал за ним.

— Держись ближе, — приказал он. — До переброски мало времени.

— До атаки еще меньше, — ответил Стрельченко. — А я должен командовать взводом.

Пригнувшись, он побежал по траншее, проверяя готовность бойцов. Капитан, волей-неволей, пошел следом. Местами приходилось ползти — траншея была разворочена снарядами и полузасыпана землей вперемешку с обломками горбыля и тальниковой плетенки.

— Не стрелять, не стрелять! — послышался впереди голос лейтенанта. — Ждать команды!

— Без команды не стрелять! — понеслось дальше по траншее. — Не стрелять без команды!

Капитан выглянул за бруствер и увидел метрах в девятистах ползущие коробочки танков, сопровождаемые черными точками пехоты.

— Что, — спросил Строгачев, — и убивать будешь?

— Это война, капитан, — ответил Стрельченко. — И здесь, как правило, убивают. Или вы, или вас.

— Это квалифицируется, как злостное нарушение ПВК! Преднамеренное вмешательство! И чревато изменением будущего!

Закладка:

— Любые перемены к лучшему, — сказал Стрельченко. — В этом вашем будущем. И потом, я не сторонник теории эффекта бабочки. До переброски, в лучшем случае, двадцать-тридцать минут. Если хотите до нее дожить, берите винтовку и стреляйте.

Лейтенант кивнул в сторону соседней ячейки, напротив которой в траншее лежал ничком убитый боец. На бруствере, нацелившись штыком в мутное рассветное небо, осталась полузасыпанная землей трехлинейка. Капитан чертыхнулся, оттащил убитого в сторону и занял его место.

— Винтовку очистите, — сказал Стрельченко, — не то заклинит.

Капитан отряхнул затвор, загнал патрон в патронник и приготовился.

— Я буду стрелять только в воздух, — предупредил он.

Лейтенант не успел ответить. Серые коробки танков, одна за другой, стали окутываться дымом, и послышался знакомый уже свист — немцы открыли огонь поддержки. Первые снаряды рвались то впереди, то позади траншеи, но с каждым выстрелом черные снопы разрывов вставали ближе и ближе. Противотанковая артиллерия не торопилась выдавать позиции — ждала, пока подойдут на дистанцию прямой наводки.

— Чуете, а? — радостно заорал лейтенант, отплевываясь от земляной пыли. — Чуете, как жить охота? Вот это — жизнь! Вот это и есть — она! Когда за нее надо драться! Зубами землю грызть!

— Дурило ты! — крикнул в ответ капитан. — Малолетнее! Псих!

Вокруг снова творилось черт знает что. Сверху сыпались комья и щепки, звучно барабаня по спине и каске капитана. Земля тряслась, воздух бесновался, обдавая лицо горячими хлесткими ударами. То справа, то слева вспухали огненные шары и вставали черные снопы разрывов. Кричали раненые. Танки подошли уже метров на пятьсот, и артиллерия, наконец, начала отвечать. Над головой с шорохом засвистели, ударяя по барабанным перепонкам, бронебойные семидесятишестимиллиметровые, внося сумятицу в ряды наступающих немцев. Танки начали маневрировать, огонь их стал гораздо реже и утратил точность. Капитан отряхнул винтовку и осторожно приподнял голову над бруствером. Серые черточки уже приобрели очертания человеческих фигур, но были все еще далеко.

— Подпустим на триста! — крикнул Стрельченко. — Беречь патроны! Стрелять по команде!

Почти одновременно два танка прямо напротив полыхнули огнем и дымом. Один еще некоторое время продолжал ползти, разливая в воздухе черную копоть, а второй, развороченный — замер, уткнувшись дульным тормозом в горящую траву. И тут на капитана по-настоящему накатило. Он почувствовал странный подъем, как в пору окопной юности. Страх ушел, выжженный вспыхнувшей ненавистью к тем, кто бежал, чтобы его убить и втоптать гусеницами в изрытую воронками землю. В дальнем краю траншеи защелкали первые выстрелы, на флангах ожесточенно затарахтели пулеметы.

— Огонь! — приказал Стрельченко.

Капитан, стараясь сдержать дыхание, положил на мушку серую фигуру с винтовкой наперевес и нажал спуск. «Мосинка» сухо щелкнула. Серая фигура приостановилась на мгновение и снова продолжила бег. Строгачев передернул затвор, прицелился и снова нажал спуск. Немец все так же продолжал бежать. Капитан уже отчетливо видел перекошенное белое лицо и открытый рот. Он бросил взгляд на прицел и заметил, что под него набилась грязь. Капитан выскреб ногтями, что смог, и установил планку на прямой выстрел. Снова приложившись к винтовке, он плавно навел мушку точно в центр серого силуэта. Винтовка дернулась, и через мгновение дернулась и фигура немца. Он споткнулся и рухнул ничком в обгоревшую траву.

— Так держать, капитан! — крикнул Стрельченко. — Удивительное чувство, да — когда жить хочется?

— Иди ты к черту, — хмуро проворчал Строгачев, ловя в прицел следующего немца, длинного, с вытаращенными глазами. Щелкнул выстрел — немец, вскинув руки, повалился на спину.

— Взво-од! — заорал Стрельченко, выскочив на бруствер с «наганом» в руке. — В штыковую! За Родину-у! Впере-о-од!

Капитан взглянул в сторону и увидел, что батальон, ощетинившись штыками, выкатывается из траншей в контратаку.

— Ну, дурило! — чертыхнулся капитан. Ничего не оставалось, как последовать примеру лейтенанта. Он выкарабкался из ячейки на бруствер и заорал, срывая связки: — За Родину-у! Ура-а-а!

Мокрая земля липла к сапогам, придавая им свинцовую тяжесть. По сторонам то и дело полыхали оранжевые вспышки. Со свистом пролетали пули, с пронзительным мяуканьем в грязь впивались осколки. В какой-то момент капитан мельком увидел далеко впереди особиста Мирошникова — тот обернулся, что-то крича, и пропал в черном облаке разрыва. Сердце, казалось, было готово выскочить из горла. Строгачев хватал открытым ртом вонючий сырой воздух с кислой примесью сгоревшего пороха и старался не упустить из виду мелькавшую спину лейтенанта, как вдруг прямо перед ним очутился немец — молодой и костлявый. Неуклюже выставив перед собой винтовку, он спешно заряжал новую обойму. Строгачев ударил его с ходу прикладом в лицо.

Потеха пошла. Вокруг мелькали серые мундиры и зеленые гимнастерки. Со всех сторон раздавались удары, русская и немецкая брань, вопли раненых и хрипы умирающих. Капитан бил, колол, бил и снова колол, удивляясь тому, что все еще жив, и с мальчишеским восторгом внимая давно забытому чувству ослепления боем, когда из головы вылетают все посторонние мысли, вытисненные жадным инстинктом жизни.

Лейтенанта он увидел почти случайно, когда немцы уже выдохлись и покатились назад, прикрываясь уцелевшими танками. На Стрельченко навалился рослый красномордый ефрейтор. Кряхтя от натуги, он пытался задушить лейтенанта голыми руками. Капитан вскинул винтовку и выстрелил в стриженый багровый затылок.

— Спасибо, — прокашлял Стрельченко, сбрасывая с себя труп.

— Держись ближе ко мне, — приказал капитан. — Переброска должна скоро…

Пуля ожгла ему правую лопатку. Строгачев упал на колени, удивленно раскрыв рот, а в следующее мгновение уже повалился на бок, захлебываясь кровью из пробитого легкого.

— Капитан! — крикнул Стрельченко, подхватив его голову. — Капитан!

Строгачев с трудом разлепил веки. Перед глазами все плыло, серое небо вращалось по кругу.

— Ты был… прав, — прохрипел капитан, выплевывая черные сгустки. — Жизнь… это… Это классная штука… Когда… ты можешь ее… потерять… Это…

— Вы не умрете, — пообещал Стрельченко, — нет. Держитесь. Я соврал — у меня есть маяк, через минуту вы будете дома.

Лейтенант вытащил из кармана зажигалку, раскрыл ее и вложил в руку Строгачева.

— Нажмите, — сказал он, — и вас выдернут отсюда.

Капитан положил палец на кнопку маяка, и второй рукой цепко обхватил запястье лейтенанта.

— Ты… пойдешь со мной, — приказал он.

Лейтенант замотал головой:

— Нет. Пожалуйста, нет. Вы снова все решили за меня. Я же хочу простого права — решать самому.

— Здесь для тебя только смерть! — сказал капитан. — Понимаешь? Смерть!

— Смерть всегда рядом с жизнью, капитан, — ответил Стрельченко. — Кто не борется — не живет. Кто не живет — не может и умереть.

— Закон, — сказал капитан слабеющим голосом. — Устав… Я должен…

— Чаю будете? — спросила Мария. — У нас особый, с мятой. Очень вкусно.

— Ну что ты спрашиваешь? — перебил капитан. — Поди поставь. Присаживайся, сержант, — пригласил он.

— Младший лейтенант, — с улыбкой поправил гость, усаживаясь в кресло. — Уже три недели.

— Ну что ж, поздравляю, — сказал капитан. — Я тут окопался, понимаете, как на необитаемом острове. До меня и хорошие новости доходят в самую последнюю очередь. А плохие не доходят вовсе.

— Так ведь наша работа в том и состоит, чтобы плохих новостей было как можно меньше. Верно, Иван Сергеевич?

— Верно, — согласился капитан. — Так вы мне привезли только хорошие?

— Исключительно, — улыбнулся гость. — С какой начать? С хорошей или замечательной?

Капитан поправил перевязь, на которой висела правая рука, и пожал плечами.

— Даже и не знаю. На ваш выбор.

— Ну, тогда я начну с главного. Отныне вы больше не капитан, а подполковник.

— Это и вправду замечательная новость, — улыбнулся Иван Сергеевич. — За нее можно выпить и что-нибудь покрепче чая.

— Это еще успеется, — кивнул гость. — А теперь вторая новость. Нашу миссию сочли выполненной, комиссия Комитета закрыла дело.

— Как это — «закрыла»? — переспросил Иван Сергеевич. — Значит, Стрельченко все-таки нашелся?

Гость покрутил в руках форменную фуражку, сбивая с нее щелчками несуществующие пылинки.

— И да, и нет. Комиссия отклонила запрос о задержании. В связи со смертью обвиняемого. Лейтенант Стрельченко, если вы помните, умер от туберкулеза в лагере для военнопленных «Цайтхайн», близ Якобсталя. По последним данным архивного отдела, он и наш нарушитель — одно и то же физическое лицо. Это значит, что служба охраны ПВК так и не смогла на него выйти до попадания в плен. План о проникновении в концлагерь для возвращения нарушителя отклонен, как сопряженный с чрезмерным риском. Обвиняемый умер. Дело закрыто. Кстати, Александр Поповцев, задержанный нами как рядовой Кирюхин, скрылся от надзора после курса психокоррекции.