Лето

1. Лечу.

1. Лечу.

Всё. Окончился учебный год. Отшумела последняя линейка. Объявлены оценки за год, сроки отработки, но меня это не касается. Весь май мы своеобразной бригадой потихоньку чинили мебель, готовили новые рамы, в конце мая очищали школьную котельную. Теперь я свободный человек до самого сентября.

В голове один вопрос не даёт мне покоя, и радостное нетерпение разъедает душу.

Когда? Когда? Когда?

Когда я покину этот пропыленный, изжаренный степным солнцем и суховеем город, и окажусь в таёжной глухомани?

Я знаю, что уже заказаны билеты на самолёт, и мы ждём ответа на давно отправленную телеграмму, что меня встретят в определённый день.

-Да уймись ты, в конце концов! Никуда это от тебя не денется. Пристал как репей. Одно да потому, одно да потому, когда да, когда. Сколько можно? Уедешь! - моё нетерпение выводит из равновесия маму. - Ещё только через пять дней определились. А может, дадут телеграмму, что позже встретят. А может они нашу и не получили ещё, кто её в тайгу повезёт? Пока сами не приплывут.

-Да деда должен в последних числах мая на почту сплавать, я же письмо помню.

-Там тебе курьерский поезд по расписанию не ходит, может, что сломалось или случилось. Угомонись, сам как на иголках, и мне всю душу измотал. Ты помнишь, о чём договаривались? Как будто дел у тебя нет. Ещё посмотрим, как уедешь, а то будешь до осени колупаться.

А наобещал я матери перед отъездом и бак с водой почисть в огороде, и старый лук- порей выкорчевать, и углярку новой толью перекрыть. И ещё чего-то, что уже сам не помню. Чего не наобещаешь, чтобы только быстрей уехать. Дел много, а время и, правда, мало.

С утра принимаюсь за дело. Подхожу к баку, а он почти полный воды. Бак большой, глубокий, мы в нём почти всей улицей купались, когда родителей дома не было, и ныряли в него с сарая. Кто поменьше так те дна не доставали.

-Мам, так он же полный!

-А ты помидоры залей, а то уже уши опустили. Да не лей в одно место, а то загниют. Если будешь баком заниматься, то надо за день успеть. Ночью что бы воды набрать, а то завтра поливать нечем будет. Да сейчас полей всё хорошо, вечером-то воды в баке не будет.

-Со шланга полью.

-Да её вечером может вообще не быть. Её и сейчас нет. Ладно, я на работу пошла, а ты уж тут посерьёзнее. А то засушим всё. Если бак не успеешь сделать, все равно его набирать придется. Так что успевай.

-Ладно. Мам, а может телеграмма на почте лежит? Может надо зайти и забрать?

-Нет. Их сразу на легковой машине развозят, как они придут. Хоть днём, хоть ночью.

Настроения нет никакого. Кто меня просил язык распустить! Растрепался, как петух на заборе, я и то сделаю и это. Это языком на радостях хорошо, а сейчас отдувайся. Растаскиваю толстый шланг к помидорам, подкладываю под его конец деревянную коробочку, что бы струя воды не подмывала корни, открываю кран на баке.

Помидоры окучены валами, между ними канавки. По этим канавкам и должна растекаться вода. Но она так быстро впитывается в песчаную почву, что бьющая из шланга струя исчезает на первом метре, и надо перетаскивать шланг вдоль канавок.

Настроив шланг, принимаюсь за поливку. Вот уж чего не люблю, так это с лейкой бегать. Таскаешь воду, таскаешь, а через пять минут земля сухая, как и не поливал. Но если сейчас хорошо не полить, к вечеру растения станут бледными, с опущенными листьями. Вот и бегаешь, а сам запоминаешь, какие грядки полил, какие нет, хоть помечай, чтобы не пропустить. Время от времени протаскиваю шланг вдоль рядков помидор, но в баке убывает не быстро, на полдня хватит.

Так, огород весь полил, пора приниматься за лук. Ну, это проще. Подкопал кусок, взял за перо, пару раз об лопату стукнул, землю отряхнул, и на кучу. Так бегая от шланга к лопате, к обеду выливаю воду, и выкорчёвываю лук. Мокрый, грязный, в сандалиях грязное месиво, сам весь в царапинах от помидорных палок. Жарко невыносимо, устал, аж ноги дрожат, и есть хочется. Да ещё на улицу выбегал при звуке мотора легковых машин, всё телеграмму ждал. Привалился в тени к забору, отдыхаю, в голове пусто, аж звенит, шевелиться не охота.

Вскоре голод пересиливает усталость. Скинув сандалии, кое-как отмываюсь и иду в летнюю кухню. Здесь совсем не выносимо, жарко и душно. В духовке меня ждёт кастрюля гречневой каши. На самом дне толстый слой прожаренной на масле корочки. Всю кастрюлю мне за один раз не осилить, поэтому начинаю с самого главного, со дна. Прямо из кастрюли. Это требует некоторой сноровки, не мне не привыкать, не в первый раз.

Поев, мокрый от духоты и пота, сунув кастрюлю в духовку, иду в дом. Вот где благодать! Ставни и окна открываются только с заходом солнца, и открыты, пока мы не ложимся спать. Здесь полумрак и прохлада. Ложусь прямо на голый прохладный пол и начинаю дремать. Так бы лежал до вечера.

Вздремнув, отдохнув и остыв, вспоминаю, что бак нужно почистить сегодня, иначе пропадут почти все мои труды.

В одних трусах и сандалиях со скребком в руках лезу в бак. Он сделан из толстого железа, изнутри покрылся толстой шубой ржавчины, на дне сантиметра три жидкого ила. Всё это нужно отчистить и вытащить. Начинаю сверху. Ржавчина большими лепёшками падает в ил, под ней проступает бурый бугристый металл с царапинами от скребка. Мне не нужно отчищать его до блеска, а только снять пузырящуюся ржавую шубу. Солнце жарит от души. Стенки бака раскалились, они грохочут, в баке затхлая вонь, сандалии утонули в грязи, ветерок в бак не попадает, и я обливаюсь потом. Постепенно привыкаю, движения становятся автоматическими, сажусь на корточки, чтоб хоть немного спрятаться в тени от стенки бака.

Вот стенки очищены. Взяв совок и ведро, снова спускаюсь в бак. Нагрузив, поднимаю тяжелое ведро над головой и начинаю тупым взглядом осматриваться. Ведро-то поставить не куда! Пристроил его на угол бака. Придерживая, пытаюсь вылезти. Это не просто, из бака торчит только моя голова. Попрыгав, вылезаю из бака сам, а ведро падает обратно. Пристроив на угол дощечку, снова спускаюсь в бак и сажусь на ведро. Обидно, аж реветь хочется. Всё опротивело. И жара, и вонь, и грязь.

-Хозяева! - какая-то тётка во дворе стучит в закрытое окно кухни.

-Чего вам, - отвечаю, высунув голову из бака, а сам думаю” Тебя ещё не хватало!”.

-Взрослые есть дома?

-Нету.

-Тогда ты иди.

“Вроде ничего не натворил” - думаю, вылезая из бака и оставляя грязные следы на деревянных дорожках иду во двор.

-На, распишись, - суёт мне в руку бумажку и ручку.

Вывожу в месте, куда она ткнула пальцем, свою фамилию. Она забирает у меня этот листок, суёт мне в руки свернутую бумажку и уходит со двора. Разворачиваю грязными руками голубоватый, заклеенный бумажной ленточкой лист.

Три слова “Встречаю шестого самолётом” наполняют меня щенячьим восторгом.

Вот она, телеграмма! Хочется скакать и орать от радости.

Всё!

Меня ждут, за мной приплывут!

Именно шестого, именно к самолёту!

Никаких других дней, никаких перекладных автобусов!

Вытаскиваю из сарая велосипед. Бегу в баню и начинаю отмываться. Сейчас поеду к маме на работу, повезу драгоценный листок!

“А бак? Что, завтра всё сначала?”

Эта мысль пригвоздила меня к месту, но не испортила настроения. Теперь его трудно испортить!

“ Ну, уж нет! Телеграмма теперь от меня никуда не денется”.

Обуваюсь и прыгаю в бак. Всё как бы само и быстро получается. Совок сам нагружает, ведра взлетают на угол бака, летят через огород и двор на улицу, опрокидываются под тополем и летят обратно. Только я чего-то запыхался.

Последнее неполное ведро улетает на улицу. Теперь надо бы бак помыть. Открываю кран в огороде. Он сначала шипит, потом начинает судорожно плеваться.

Ура! Вода пошла!

Не надо теперь её таскать из бани вёдрами. Одеваю на кран поливочный шланг, другой конец бросаю в бак, разуваюсь, и, захватив тряпку, прыгаю туда сам. Ополаскиваю водой, протираю тряпкой стенки, а затем и днище бака. Потоки грязной воды стекают по стенкам и дну, бегут в нижний угол и пропадают в трубе открытого крана. Исчезают грязь, жара и вонь. Бак становится чистым прохладным местом. Вылезать не хочется. Полощу снова и снова. И бак и себя. Вот уже и сам весь отмылся, аж холодно стало. Вылез, закрыл сливной кран. Наблюдаю, как зеркало чистой воды продвигается из одного угла в другой, и, достигнув его, начинается медленно подниматься вверх.

Стукнула защелка калитки. Срываюсь и бегу во двор. Заходит мама.

-Ты чего сияешь как новый пятак?

-Телеграмму принесли!

-Ну, неси быстрей.

Хватаю её сумку, лечу в дом, и возвращаюсь с телеграммой. Мама её читает, проходит в дом, садится, и что-то задумчиво начинает прикидывать в уме. Я от нетерпения топчусь возле неё.

-Ну что, завтра надо билет выкупать. Сегодня третье, а шестого воскресенье. Хорошо, собрать тебя успею. Ты обедал?

-Ага.

-Опять, поди, всё снизу выгреб? Или всё съел?

-Половину.

-Снизу?

-Ну, - отвечаю я, потупив взгляд и швыркнув носом.

-Ладно, на ужин разогреем. Вода пошла?

-Да. Я её в бак пустил. Вычистил, помыл и воду пустил.

-Молодец. Там в сумке сапоги кирзовые, примеряй.

Достаю сапоги и сую в них босые ноги.

-Так они же на мне болтаются!

Мама щупает носки сапог, определяя, где у меня пальцы.

-С портянками нормально будет, да к осени и ноги подрастут. Ладно, поужинаем, начнем потихоньку тебя собирать.

Дальнейшие дни заполнены наобещанными маме делами, вознёй в огороде, вечерними примерками одежды. Постепенно наполняются сумки одеждой, обувью, полотенцами и платками, подарками и письмами. В сотый раз выслушиваю о том, где чего лежит, что если не приплывёт встречать меня дед, то прийти надо к его хорошему знакомому деду Гоше, третья улица к реке от аэродрома, второй дом от угла, направо. Молча киваю головой с внимательными глазами, а сам думаю: “ Бабушка и без меня разберётся, где что понапихано, платки только таскать туда да обратно. Новые кеды — это хорошо, по воде ходить, по камням не скользко, да и в воде в них теплее. А деда надёжней и нет ничего, сказал, сделает”.

Вот появляется красавица-куртка. Сшитая мамой из “чёртовой кожи” крепкими армейскими нитками, с башлыком, резинками на рукавах, с тесьмой по низу, которую можно затянуть и завязать. Непробойная для комаров и труднопроползаемая для мошки. Я бы взял сапоги да куртку, а остальное всё оставил, там этого добра и прошлогоднего хватает. Но не перечу и в споры не лезу, мне на себе, что ли всё это таскать, свожу туда и обратно. Мне бы уехать, а там всё будет по-другому.

За этими хлопотами время летит незаметно.

И вот самолёт разбегается и отрывается от взлётной полосы. Отшумела в ушах многоголосица областного аэропорта, вопли репродукторов о регистрациях, посадках и встречах, объявления прибытия самолётов и автобусов. Остались позади толкотня, последние наставления, в тысячный раз об одном том же, споры с выпускающей на посадку о том, могу ли я лететь один в таком возрасте или нет, неожиданное для нас появление новоиспечённого дядюшки, чтобы эти споры прекратить и быстрей начать посадку. Распиханы под сиденья чемоданы и сумки, вёдра и корзины, рюкзаки и мешки. Что не вошло под сиденья, свалено в хвосте самолёта. После нашей посадки из подъехавшей машины забрасывают несколько одинаковых брезентовых мешков.

Теперь только рёв мотора, покачивание самолёта, вибрация кресла, ремни на коленях и меняющийся пейзаж за бортом.

Наш АН-2 переваливается с борта на борт, проваливается в воздушные ямы. Под ним проплывают большие скругленные лысые горы, обрываясь скалами к широченной блестящей полосе Енисея, желто-зеленые всхолмленные степные поля, пересечённые прямыми линиями лесополос и широких асфальтированных дорог, появляются темно-зеленые пятна сосновых боров. Вдоль ручьёв и речек появляются несмелые пятна смешанных лесов, которые, постепенно разрастаясь, подбираются к полям и дорогам. Вот они, срастаясь, охватывают поля, закрывают собой дороги.

Теперь под нами проплывает тёмно-зелёный, рябой и помятый, лесной ковёр с большими светло-зелеными пятнами полей. Впереди ковёр синеет, очертания пятен становятся размытыми, и далеко на горизонте край ковра загибается вверх трудно различимыми горами с белыми пятнами облаков и снеговых вершин. Тень от нашей четырёхкрылой стрекозы подпрыгивает на косогорах, уверенно пересекает поля и почти теряется в лесах. Извиваясь среди лысых гор, скальных обрывов, лесов и галечных пляжей, нанизывая на себя деревню за деревней, горя множеством белых мелких искр, навстречу нам течёт река. Мотор самолёта стихает, самолёт наклоняется на одно крыло. Мы идём на промежуточную посадку в райцентре. Пробежав по обширному лугу, останавливаемся у строений. Выходим из самолёта, кто с вещами, а кто без. В подошедшую машину выбрасывают часть мешков, сверяя их по номерам. Глажу рукой по холодному дюралю крыльев, разглядываю стойки и раскосы.

Дана команда на посадку. Входит девушка, проверяет билеты и находящихся в самолёте и по одному пропускает ожидающих посадки новых пассажиров. Пилоты проходят в кабину, закрывается люк, самолет, развернувшись, разбегается.

Снова под нами тот же ковёр, только светло-зеленых пятен поменьше, да горы на горизонте прорезаются чёткими очертаниями. И снова извиваясь, бежит нам на встречу река.

Устал смотреть, вывернув шею, на почти не меняющийся пейзаж. Болтая ногами, начинаю рассматривать в салоне какие-то крючки, болты, заклёпки, дремлющих пассажиров. Рядом, уронив голову на грудь, тихонько похрапывает мой самозваный “дядюшка”, с другой стороны прохода неслышно шевелит губами задумчивая старушка. Впереди меня, свесив руки и голову через плечо матери, спит маленький ребёнок, во сне шевеля пальчиками и сжимая пухленькие кулачки. Громкий рёв мотора в ушах, уже надоевший, то становится глуше, то прорывается резким звуком, покалывая в ушах. Забавляюсь с ним, закрывая и открывая уши ладонями.

Вот рёв мотора снова стихает, самолёт резко клюёт носом, пассажиры зашевелились. Посмотрев в иллюминатор, вижу приближающиеся крыши домов, то чёрные тесовые, то светло-серые, шиферные. Подпрыгивая на кочках поляны возле деревни, самолёт садится. Пробежав почти до самой реки разворачивается, взревев мотором и бежит к деревянным домам аэропорта.

Издалека узнаю возвышающуюся над другими встречающими на голову фигуру деда. Самолёт останавливается, мотор, чихнув, замолкает. В салоне начинается толкотня, вытаскивают из-под сидений багаж, выискивают среди кучи в хвосте свои сумки, и покидают самолет.

Одеваю рюкзак, беру сумки и почтовый ящик, и вместе со всеми иду к калитке в ограде. В ушах шум от мотора, в голове гудит как в колоколе.

Под жерди ограды подныривает пацан и несётся нам навстречу.

Витька!

Подлетает и сходу вешается на шею, чуть не уронив.

-Серёжка! Здорово! - начинает скакать вокруг меня радостным бычком.

-Здорово! Да не хватай ты ящик, он тяжелый.

Витька забрал у меня обе сумки, почти бегом выходим за ограду.

-Ну здравствуй. Как долетел? Как дома? Все живы, здоровы? - протянув и пожав мне руку как взрослому, дед забирает рюкзак и ящик.

-Здравствуйте деда. Да всё нормально, что нам сделается.

-А пошто барахла столь много?

-Мама одежду собирала.

-Мама, мама, твоей одёжей все сенцы увешаны, только вози её туда-сюда. Бабка осенью собирать замучается. Так и будет всё в сумках валяться. А чего ящик какой-то тяжёлый?

-Отец вам запчасти для “Москвы” послал, там два винта и еще какие-то железки.

-Вот это хорошо, за это спасибо ему. Не забыл, значит. А то у меня один мотор сломался, а с одним боязно, как и он сломается, и сиди как бычок на верёвочке.

Незаметно за разговорами выходим на широкую улицу, спускающуюся прямо к реке. Витька, мотая сумками, отстал, лицо его красное от возбуждения и напряжения.

-Витька, давай сумки.

Он мне отдаёт только одну. Дед, оглянувшись, отбирает и вторую. Витька снова начинает скакать вокруг нас.

-Деда, а вода большая?

-Мало. Дождей давно не было, а с гор пока не пошла. Сюда за тобой плыли, так три шпонки порвали, уже винт хлябает. А за Витькой плавал, так вообще лопасть отломил. Мотор трясся, думал, не доплывём, оторвёт. Хотел уж до райцентра сплавляться, за новым. Так бабка бы с ума сошла, нас дожидаючись. Кое-как ночью приползли. Так я день ложку в руке не мог держать, руки не чуял.

Подходим к обрывистому берегу реки. Под ним на галечной косе почти вплотную уткнулись в берег деревянные узкие самодельные лодки, привязанные к вбитым колам. На некоторых склонились на бок поднятые моторы. Спускаемся и подходим к одной из них

-Деда, а что, лодка новая?

-Новая, новая.

Дед, кинув вещи в лодку, вскрывает ящик и внимательно разглядывает запчасти. Витька побежал за шестами и веслом к ближайшему дому.

-Деда, мама просила телеграмму дать, как встретят.

-Ну, язви вас, мимо почты шли, а он сейчас только вспомнил. Делать твоей маме нечего. Куда мы денемся? Нешто в первый раз. Сама так, бывало, и пешком добиралась. Токмо деньги палить. Ладно, сидите здесь, не балуйте, а я щас приду. Витька, корми гостя.

Прекратились постепенно шум в ушах и гул в голове. В меня полился другой шум. Мощный шум реки, шелест листьев на деревьях, мычание коровьего стада на бугре, легкое постукивание лодок друг о друга. Воздух и вода необычайно чисты и свежи. Зайдя в лодку, опускаю руку в ледяную воду и смотрю, как тугие струи завихряясь огибают её.

Только сейчас всем нутром понимаю, что я уже здесь, куда безотчетно стремился всю зиму и весну. Позади возбуждение перелёта, расставания и встречи. На душе становится тихо и спокойно.

-Сейчас есть будем, бабушка на дорогу собрала - Витька кидает в лодку шесты, прыгает по лодке, раскачивая её, и достаёт из-под заднего сиденья корзину.

-Не хочу пока, отстань.

-Ну вот, не успел приехать, сразу отстань - обижается он.

-Витя, не пузырись, просто устал и голова болит. Два часа в самолёте.

Витька, повеселев, раскладывает на ящике припасы из корзинки. Вид и запах вяленого мяса и копчёного сала мгновенно пробуждает во мне зверский аппетит.

Едим, оглядывая реку и окрестности. Хрустит галька. К лодке спускается дед.

-Ладно, ешьте пока, а я винт заменю - расправляет болотные сапоги и, зайдя в воду, начинается привычно возиться с мотором, - А ты чё, Серёжка, так в рубашке и сандалях и поплывёшь?

-Нет, у меня в рюкзаке сверху одежда тёплая, поедим и переоденусь.

-А то я тебе дождевик захватил и фуфайку.

-Не надо.

-Ну, смотри, коли так.

-Деда, а вы есть то будете? - закончив с едой, спрашиваю его.

-Нет, я не хочу пока, у водомера перекушу. Ему два письма, так он меня так не отпустит. Собирайте кошёлку. Да переодевайся, гайку затяну, и поплывём.

Достаю из рюкзака свитер, сапоги, портянки, вязаную мамой шапочку и чудо- куртку. Витька при виде куртки выпучил глаза. Смотрит, как я переодеваюсь.

-Вот это да. Знатная одёжка. И не промокает?

-Нет, только как деревянная становится.

-Жарко будет в чёрной-то.

-Ладно, хватит болтать. Раскладывайте шмутьё. Серёжка, лодку столкнёшь.- дед уже закатал сапоги и сидя у мотора сворачивает самокрутку.

-Деда, а что, груза не будет? - приподнимаю нос лодки и вывожу его на воду.

-Да я с Витькой всем всё приплавил. Толкай, поплыли.

Толкаю нос по направлению движения и запрыгиваю в лодку. Моё место самое привилегированное, в носу лодки. У меня в руках шест. Поправляю им направление движения лодки, пока дед спускает мотор и готовит его к запуску. Выталкиваю лодку на бурное течение и не даю течению её развернуть. Дед за два рывка заводит мотор, даёт ему немного поработать вхолостую, внимательно к нему прислушиваясь.

-Садись!

Кладу в лодку шест и, не успев толком сесть, ощущаю рывок лодки. Приподняв меня над водой, она делает несколько рывков из стороны в сторону.Это дед проверяет, как всё уложено, не болтается ли чего.

Место в носу лодки самое прекрасное, ничего не загораживает обзор, тише рёв лодочного мотора, не залетают брызги, набегающая прохлада обдувает тебя ровной струёй. Но сидеть здесь нужно, не делая резких движений, не перемещаясь взад или вперёд. От этого зависит равновесие лодки. Поэтому сажусь, ухватываюсь за борта лодки и замираю.

Плыть порожняком около трёх часов, это если не останавливаться и не ломаться. Так что набегают все четыре. Река крутится между лесных берегов, то свиваясь в тугие струи у одного берега на повороте, то растекаясь широким мелководным перекатом. Хоть на перекатах дед и приподнимает немного мотор, но всё равно он иногда цепляет сапогом и винтом за камни.

Большая часть дна обнажена, сияя на солнце сухими каменистыми и песчаными косами, с разбросанными по ним корягами. Кое-где висят почти над самой водой подмытые деревья. Иногда я встаю, и шестом, по команде деда, резко отталкиваю лодку вправо или в лево, чтобы повернуть её у коряги, или завернуть от берега в перекат. Так неторопливо двигаемся вверх по течению. Течение быстрое, когда плывёшь вниз, только повороты мелькают, опасные места проходишь без мотора. А сейчас пробираемся от поворота к повороту. Дед напряженно вглядывается в воду впереди лодки, пытаясь угадать коряги и глубину. Я криком: “Мелко!” или: “Коряга!” его предупреждаю. Дедово напряжение передаётся и нам.

Часа через полтора такого движения, выплываем на длинный плёс. Берега его ровные, крупные деревья стоят как на параде. Здесь нет коряг и перекатов. Невдалеке видны невысокие горы, зажимающие реку в постоянное русло. Справа большой чистый пологий косогор. На нём стоит большой дом, у дома большая застеклённая веранда, за которой спрятаны подсобные постройки. На берегу небольшая застеклённая беседка, островерхая, как часовенка. Это хозяйство водомера. Он живёт здесь в одиночестве. Из беседки через реку натянут канат, на котором висят какие-то приборы с вертушками, похожие на торпеды. В воде стоят несколько размеченных железных стоек.

Дед глушит мотор и пристаёт к берегу.

-Так, вы тут посидите, пирогов пожуйте, а я пойду, письма отнесу да побеседую. Если вдруг задержусь ненадолго, то не орите и не ищите, не маленький. Все молчком проплывать будут, так Михеич одичает совсем, кроме как с рацией и поговорить не с кем.

Забрав корзину, с которой пришёл с почты, уходит. Приходит он примерно через час. Навеселе.

-Кое-как отбрехался. Хорошо, что Серёжку везём издалека, этим и уговорил. Шибко радостное чего-то ему написали. Чуть не упоил. А то бы сейчас рогами коряги раздвигал. Ну, до дому.

Отчаливаем. Дед, с радостным лицом напевая что-то себе под нос, закладывает лихие виражи. Наше напряжение сменяется весёлым азартом. Лодка протискивается вплотную к корягам и берегу, но всё выполняется чётко, единственно верным способом. Как будто другой человек управляет. Мы крепко держимся, чтобы нас не мотало. И шест стал не нужен. Несколько раз встаю, чтобы оттолкнуться шестом, но дед машет рукой: “садись”. Лодка то ложится на воду, чтобы проскочить перекат, то, резко задрав нос, разгоняется к следующему. Время бежит быстро. Так вытанцовывая среди коряг, перекатов, обрывистых берегов, широких песчаных кос, подплываем к протоке, на которой стоит деревня. Дед глушит мотор и на шестах мы добираёмся до места.

-Ну, бегите до бабки, я шмутьё принесу.

Захватив рюкзак, выскакиваем на берег. Со двора к нам идёт наша маленькая, вся высохшая бабушка. Всплеснув руками, расцеловала.

- Ну, Серёженька, миленький, здравствуй. Заждалась уж вас совсем. Думала, пораньше приплывёте. Айдате в избу, ужин готов, поди проголодались за дорогу.

- Здравствуйте, бабушка. Да мы вроде нигде не задерживались. Воды мало, не разгонишься.

Оглядываю милые моему сердцу двор, избу, печку, занимающую главное в ней место, стол, почти собранный к ужину. Бабушка собирает на стол горячее, радостно причитая у печки. Вынимаю из кармана заранее приготовленный платок, набрасываю ей на плечи. Она замирает, осматривает концы платка, свесившиеся на грудь.

-Бабушка, это вам. В подарок.

-Спасибо. Да куда уж мне старой, - поворачивается ко мне, поглаживая платок на груди.

Достаю шариковую ручку с набором стержней, редкую в наших краях вещь.

-Витька, а это тебе в подарок.

Витька осторожно берёт ручку, выискивает газету и начинает чиркать, внимательно смотря на ровный синий след.

-Слушай, вот спасибо. Теперь ни чернил, ни промокашек! У нас в классе есть у некоторых. Хорошая вещь. И на год стержней хватит.

-Давайте кушайте, а то остывает. Серёжа, может ещё чего принести? Не стесняйся.

-Да бабушка! Я уж почти местный, что мне стесняться.

-Бабка, кончай стрекотать, чай пацаны толком с утра не жравши. Да и сама садись.

-Да ешьте вы, ешьте. Я уж у плиты нахваталась. Пойду, вещи приберу, чтоб не валялись.

После ужина идём с Витькой осматривать деревню, речные берега, брошенные строения, проверяя, что изменилось за моё отсутствие. Жилых домов стало меньше, травы по улице больше, почти не видно лодок на протоке, больше крапивы и бурьяна. И лишь протока, река, тайга вокруг остались прежними, как будто и не расставался с ними почти год, как будто и не было для них мокрой осени, суровой зимы, бурной весны. И принимает всё это меня, как своего ребёнка, с добром, с богатством, но и не спуская глупости, уча уму-разуму.

Спать ложимся в избе, на полу. Долго возбуждённо о чём-то шепчемся, то вспоминая о наших похождениях, то рассказывая что-то новое. И часто звучит сдерживаемый смех. Сознаю, что мы мешаем спать дедушке и бабушке, но они молчат, так как этот день радостен и для них.

2. Деревня

Лет с одиннадцати жил в те времена я всё лето в тайге, у дедушки с бабушкой. Не по прямой линии они мне роднёй приходились, но это неважно. Тайга была глухая, добираться туда можно было только на моторной лодке по реке летом, да зимой после ледостава пробивали зимник. Деревушка была старая, как и все постепенно заглухающие таёжные деревни.

Когда-то здесь кипели жизнь и страсти, много надежды было у людей на эти края. Было здесь все, что в своё время привлекало людей разных и необычных. Были и золотые россыпи в верховьях реки, тайга была как переполненная чаша, из которой можно было брать необходимое, не боясь вычерпать, была отдалённость от страстей, бушующих где-то далеко, было уединение в труднодоступности этих мест, было разнообразие природы от белоснежных гор до низменных моховых болот. В царские времена сюда прокладывали дорогу, насыпь её и сейчас единственная проезжая ниточка, но мосты построить не успели. А потом никому это и ненужно было.

Дорога на юг края пролегла вроде и недалеко, но обошла кругом эти благословенные места. Сюда доносились страсти, бушующие за непрерывной чередой речек, ручьёв, болот, и гор, и давали они здесь свои отголоски. В своё время были здесь и артель золотодобытчиков, шумная и бестолковая, и колхоз, когда лишили местных бурёнок последних сенокосов, и участок леспромхоза, когда, срубив и подготовив лес, ждали немногих весенних и дождевых паводков, чтоб сплавить по своенравной реке плоты. Всё это делалось с большой энергией, но бестолково, только на энтузиазме местных мужиков и на глупости редко заглядывающего в этот медвежий угол начальства. Все это ненужное умерло, как памятники остались добротные срубленные бараки далеко в тайге у многочисленных шурфов, изъеденные эрозией лесные поляны, аккуратные штабеля гниющего леса на берегах реки, обильно усыпанные зарослями малины, да плоты, сбитые стальной проволокой, выброшенные на галечные косы, загнанные в узкие протоки.

И остались люди, разные, пришедшие сюда ещё по столыпинским реформам, сорванные с места по разным причинам и осевшие здесь, бежавшие и от новой веры, и от гнева людского, от коллективизации и репрессий, от людской ненависти и самих себя. Много здесь раньше было народа, но всю шелуху смыло, а остались люди.

Старики, много повидавшие, но не чувствующие себя старыми, они старятся вместе, и не замечают этого. Эти люди удивительны, они свободны и горды, они умелые и не навязчиво внимательны друг к другу. Здесь их в момент моего первого приезда было всего шестнадцать семей, но здесь каждый совершенно самостоятелен, и кажется, что кроме близкого окружения и нет никого.

Но это до поры до времени. Уплывая в ближайший поселок, мужики обойдут всех, соберут почту, узнают, что нужно, что кому передать, и все это будет сделано с наибольшей тщательностью, нежели для себя, но подано так, как будто это произошло случайно. Содержат они и общественную конюшню, сено заготавливают для которой тоже обществом. И здесь даже самая дряхлая старуха желает быть полезной хоть чем-нибудь, не обязательно на поле, куда её уже не могут принести больные ноги, но возвратившихся в потемках косарей ждет свежий пахучий хлеб, вкусное молоко, загнанный и прибранный скот, жарко натопленные бани, со свежим распаренным веником.

Сделали это, конечно, в основном ребятишки, приехавшие на каникулы и по малолетству не взятые на сенокос, но заправляет ими при этом неизвестно откуда взявшаяся старуха, дрожащими руками опираясь на сучковатую палку, отполированную до блеска.

-Хлопцы, подсобитя, а то я пока доползу... - так начинается её разговоры, и я не помню случая, чтоб кто-то не принял участия в этой радостной, цельнодневной кутерьме под рассказы старушки о “ранешной” жизни в этих краях и о людях, которые оставили след в её памяти. Она расскажет о каждой травинке, к которой прикасаются их руки, дереве, пустой колоде посреди деревни и о многом другом, что может быть и не важно сейчас, но может быть когда-то и пригодится.

И никогда о людях, живущих сейчас в этой деревне. Не принято.

Но сама она тоже не покладает рук. И частенько слышится: “Хлопчик, подожжи, эт я сама” или “ Погоди, милок, маловат малость”, и снуют её не умеющие быть в покое руки.

Не забудут и тех, кто пошёл по своему желанию на покос, и делал все, что мог по своему возрасту и сноровке. Все дни их дела молча оседают в памяти людей, а в конце работ, когда сено сметано и стога загорожены, собирают пацанов и одаривают их, именно одаривают, кого рублём, кого тремя, а кого и десятью, неизвестно откуда взявшимися деньгами, которые здесь не имеют хождения и большого смысла. И не забудут сказать, что кто-то поплывёт в сельсовет или район и будет в магазине. Но это с общественным покосом, для себя каждый косит сам.

Здесь уже год как не работает магазин, давно не работает школа, клуб, фельдшерский пункт, недавно забыла сюда дорогу и кинопередвижка, приплывающая со своим проектором и генератором, но все постройки содержатся в сохранности и чистоте, в надежде, что может быть пригодятся.

Кончился общественный покос, и все снова соберутся только в горе или в радости. Но отчужденности нет, все знают о всех, о их детях и внуках, знают и говорят о том, что им захотели рассказать. Молча радуются и волнуются за других. Обсуждать кого-либо не принято.

Чужих здесь не бывает, даже плывя по реке, невозможно представить себе, что вон среди тех двух почти сомкнувшихся кустов тальника есть проход в широкую протоку, загнутую кольцом, вокруг которой и обвилась цепочка домов и избушек. А на берегу обыкновенная сенокосная поляна, ничем не примечательная, с невысоким галечным обрывом в сторону реки и невидимой среди кустов дорогой.

От реки до деревни метров двести, в деревне слышен её неугомонный шум, но с реки деревню не слышно, мешают прикрывающие её кусты, деревья и шум самой реки. Пробирающийся по этим местам пешком выходит на противоположный берег и продолжая путь не подозревает о близком жилье. Кто пришёл в деревню пешком, вынужден долго кричать из последних сил, пока любопытные ребятишки не услышат и не прибегут полюбопытствовать, что за новый человек, или сидеть ждать случайную лодку, единственный здесь транспорт.

Деревня растянулась вдоль протоки почти на полкилометра. Идя от реки, сначала проходишь мимо старого покосившегося крышей сарая, где раньше стояла генераторная установка, напротив её сруб гаража с провалившейся крышей и контора, рядом с ним стоит кузница, которую поддерживают в рабочем состоянии. Напротив кузницы стоит конюшня, ”конюховка” как её здесь называют. В одной длинной стайке содержатся две кобылы и жеребец, во второй хранится всякая упряжь, и чего-то ещё много для ухода за лошадьми. Конюшня загорожена вместе с ближайшим лугом до самой протоки, где часть забора идет через воду. В этой загородке свободно разгуливает всё лошадиное поголовье, свободное от работ.

За ней, через небольшой лужок, начинаются избы. Первая изба деда Павла, смотрителя конюшни, неестественно высокого и худого старика. В этом краю избы небольшие, зато богато отстроены мастерские, стайки, сеновалы, омшаники и прочие придворные постройки. У каждого отдельный чистый двор, отдельный для скота, отдельный для домашней птицы. Избы стоят не на одной линии, а как бы уступами. Находясь в одном дворе или огороде, не видишь соседней избы, не слышишь происходящего там. Как будто отдельные хутора. Все избы обращены лицом к протоке, перед ними идёт дорога, а за дорогой, на берегу, поленницы дров да спрятанные в кустах баньки.

Дальше постройки уплотняются, хотя зияют прорехи брошенных участков с буйными зарослями крапивы на месте домов и стаек. И стоит большой дом, говорят последняя продавец в нём жила, дом сравнительно красивый, да ведь и жили в нём люди молодые и сильные. За домом луг, немного сырой, по нему протекает ручеёк, который и делит деревню на тот край и этот.

Через дорогу мостик, место сходок вдруг повздоривших пацанов. Луг воспринимается как центральная площадь, а может раньше так и было. На нем стоят школа, клуб, магазин, какие-то трудно узнаваемые бараки.

За лугом улица, но уже не та. Она отворачивает от протоки, становится двухсторонней, дома стоят близко друг к другу, с высокими крыльцами, добротными воротами, но с одним двором и чахлыми постройками. Огороды длинные и узкие.

Как будто три разные деревни. Когда-то может так и было, но время делает своё дело. Что бросается в глаза с первого взгляда, становится неважно, и только остаётся не уходящая грусть, при виде многочисленных прорех среди живых изб, и изб неживых, оставленных хозяевами и угрюмо глядящими перед собой остатками пыльного тусклого стекла.

Показала мне мама место, где и их семья жила несколько лет. Остался бугорок от печки да ямка от подполья, но хоть место видно. И идет дальше в тайгу с улицы дорога, та самая, царская, которую ни дожди, ни время не тронули.

Но была другая деревня, на другом берегу реки, на обширном лугу, она смотрелась наверно красиво, как смотрится сейчас этот луг с реки.

И текла по той деревне еще речушка, по которой при усердии можно было попасть в другую, тоже давно покинутую деревню. Красивое место, даже среди всей красоты вокруг. И река разливается здесь широким плёсом, выйдя из лихого поворота, перед тем как завернуть следующий. Еще видны бугорки от избушек, и выкашивая этот луг, с особой тщательностью обкашивают эти бугорки.

Не уразумел я тогда, что заставило бросить это место и перебраться всего на километр, уходя от реки. Было это в начале века. Толи поближе к строящейся дороге потянуло, толи забиться от глаз людских в лихолетье, прокатившееся по Сибири. Не знаю.

Тайга обступает деревню со всех сторон, только в сторону реки поддерживаются ежегодным выкашиванием узкая полоска лугов да полянок, да улица с одной стороны обрывается в протоку. Тайга смешанная, здесь есть все, что только бывает в тайге, грибы, ягоды, орехи, зверь и птица всех мастей, всё это богато разнообразием и количеством.

Река…

О реке речь особая. Вырвавшаяся с крутых каменных склонов и ледников, собрав в единую всю силу ручейков, речек, горных болот, родников и ключей, она стремительно несётся среди галечных берегов, не разбирая ничего на своём пути, и только изредка разольётся, чтобы перевести дух, плёсами в которых вода тоже неспокойна. После плёсов снова срывается в круговерть поворотов, снова намывает и снова разбрасывает перекаты, забивает русло заломами и протаранивает в рассыпчатой гальке новое русло.

Она каждый год другая. После ледохода, у неё местами новое русло, вырваны льдом старые и разбросаны новые коряги, которые представляют собой цельные деревья, подмытые, вырванные с корнем и утопленные в самых спокойных местах до новой весны. И целый год они, лёжа на боку, будут встречать кипящие буруны своими корнями, и неустанно качать в воде и над водой ветвями, которые непрерывно расчесывает вода, и шуметь, толи затевая с водой перебранку, толи просто жалуясь на свою судьбу. В их ветвях прячутся окуни, ленки, хариусы, выхватывая из струящейся мимо воды мальков, мошек и прочую мелочь.

Старые русла, “старицы” как их здесь зовут, превращаются в длинные заливы, с множеством холодных ключей, бьющих с галечного дна, тихими заросшими берегами и обильной водной растительностью, в которой обильно рыбы поменьше, это елец и сорога, это окунь и щука и вся остальная рыба, которая еще маловата, чтобы ежесекундно бороться с течением. Старицы отделены от реки длинными косами.

Устье старицы в районе косы, это рыбий перекрёсток, где останавливается рыба, идущая вниз, набирается сил для броска идущая вверх, и собирающаяся полюбопытствовать прогуливающаяся местная мелочь, в траве и под кустами спряталось много щук, которые эту толчею используют в своих целях. Много в старицах и уток, но местные жители не считают её за дичь и не охотятся на них. Много в них и ондатры, местами живут бобры, и всякая болотная птица.

Вода в реке чистая, просматривается каждый камешек на дне, как бы глубоко не было, и только в затенённых местах она кажется чёрной.

Вода холодная, кажется, в старицах должна быть потеплее, но нет, холодные родники делают своё дело, да и обрамлены старицы высокими кустами и деревьями, и в них редко заглядывает солнце. Даже мальки стараются держаться на реке в мелководной зоне кос. Здесь они держатся так плотно друг к другу, что стайка мальков кажется большой темной тряпкой, утонувшей на мели. Они медленно прогуливаются вдоль косы то вниз, то вверх. Немного подросшие харюзята сбрасывают серое детское платье и покрываются зеркальной чешуёй, но держатся еще плотной стайкой. И когда такая стайка резко поворачивается, кажется, что в воде вспыхивает ярко освещенное зеркало.

Став постарше, они разбредутся по реке, их спины покроет темная вуаль, а по бокам появятся пятна, как будто их посыпали чёрным не молотым перцем. И будут они мелькать по течению черными молниями, собираясь у перекатов и заломов во временные компании, чтобы, немного подкормившись, по одиночке рвануться вниз или вверх по реке.

Стайками шныряют по реке елец и сорога, выбирая ямки и затишки у берегов, желательно с травой, и крутятся медленно в бурлящей воде. Небольшие окуни ходят вместе с другими рыбами, а подросши, становятся в засаду на течении за корягами, большими камнями, корнями подмываемых деревьев. И место их засады легко определить по выпрыгивающей из воды вдруг мелочи, и частой рябью, подергивающей поверхность воды.

Так, что река это и дорога, правда, всегда опасная, и для новичка непроходимая, и кормилица, в каждом доме не переводится рыба всех мастей и всех способов приготовления. Но иногда, после затяжных дождей или в долгую жару, когда быстро тает снег, залежавшийся в горах, вода покидает своё русло. Она ревущими потоками подбирается к самым порогам домов, смывает по деревне весь мусор и всё что попадается на её пути, поднимает, что может поднять, и, не считаясь с прежним направлением своего течения, устремляется в тайгу.

Что происходит в это время в тайге, мне не ведомо, но горе тому, у кого скошенное сено не смётано в стога на возвышенных местах. Валки будут смыты, копны растерзаны, сено будет развешано по кустам и деревьям, утоплено в старицах, раскрошено по болотам. Пропадут плоды месячной ежедневной изнурительной работы. А лучшие сенокосы уже скошены, неудобицы заросли густым тонким осинником, трава перепутана и свалена водой. Начинается мучение на весь остаток лета и начало осени.

Проберётся вода в погреба и подполья, уничтожив всё, что там хранилось, забивая их грязью и оставляя в них сырость на долгие месяцы. Побуянив пару дней, вода снова потихоньку входит в русло, и люди настороженно начинают оглядывать разрушения и убытки. Поэтому отношение к реке у людей настороженное, и по несколько раз в день бросят они взгляды на воду в протоке, стараясь определить поведение уровня воды.

Период маловодья тоже приносит массу неудобств. Становится непроходимой для гружёных лодок протока, и тогда кто прозевал падение уровня воды, по колено в грязи тащат свои деревянные самодельные лодки на реку. Теперь и лодочные моторы, и весь груз придётся тащить до реки на себе, или везти на лошади, а это тоже морока. В это время река сужается, удлиняются косы, поднимаются из воды перекаты, крупные камни, и неисчислимые коряги. Плавать на лодке в это время трудно и опасно, а в одиночку практически невозможно. Вся надежда не на мотор, а на силу и ловкость рук, управляющихся с шестом. И тревожно за брошенные на реке лодки.

Ещё отличаются эти места, очень обводнённые, большим обилием всякой кровососущей летающей мелочью, “гнус”, как его здесь называют. В мае, июне это в основном комары. Их такое количество, что в безветренные дни, даже самую тяжёлую работу приходилось делать в накомарниках и толстых рубахах, задыхаясь и обливаясь потом. Но после двух, трёх недель, если хватит силы воли не расчесываться и не обращать внимания на укусы, то привыкаешь, и спокойно можешь смотреть на усевшихся на тебя и крепко заправившихся твоей кровью комаров. Потом и это надоедает, с лёгким движением, чтоб только помять, а не раздавить, смахиваешь надоевшую свору.

В июле о комарах вспоминаешь, чуть ли не как о родных братьях, потому, что появляется мошка. Ни один накомарник мошки не задержит, она или сразу выедает кожу на открытом месте, или норовит забраться подальше под одежду, и там спокойно заняться своим мерзопакостным делом. Остановить её практически невозможно. И только в конце августа, когда по ночам с гор спускаются заморозки, забываешь и о комарах, и о мошке, и начинается пора необыкновенного восторга этой природой. Тогда она предстаёт перед тобой во всей красе и богатстве.

Полюбил я всей душой и эту деревню, и этих людей, и реку, и тайгу.

3. Гроза

Жарко. Лежим с Витькой на плоту. Прохладный ветерок с реки относит комаров, обдувает наши разгорячённые тела, шевелит наши волосы. Шумит река, как будто постоянно спорит сама с собой. Сочное небо над головой, по которому плывут редкие клочки облаков. Если присмотреться, то видно, что эти клочки растягиваются на более мелкие и тают.

Плот из трех больших секций, из сбитых между собой стальной проволокой брёвен, на одной секции можно избу поставить. Лежит он наискосок берега так, что полторы секции на берегу, а полторы на воде, об которые бьются водяные вихри, то обдавая крайние бревна брызгами, то мерно покачивая плот. Между толстыми брёвнами довольно широкая щель, через которую просматривается и чистая вода, и дно из крупных обкатанных валунов, и редкие рыбы, прячущиеся под плотом, и мелькает что-то чёрное, что разглядеть не успеваешь.

Лежим в одних штанах между двумя брёвнами лицом вниз, голова к голове. Пробовали мы и штаны снять, но и прохладно на воде без них, и брёвна царапаются, и в щель от воды холодом тянет. На берегу без штанов хорошо, но у воды лучше. Здесь снизу прохладно и мокро, сверху жарко и сухо, и интересно. А надоест, можно и перевернуться. Голову поднимешь, а перед тобой круглое лицо в обрамлении кучерявой шевелюры, расплывшееся в улыбке, с закрытыми глазами, с налипшими мелкими кусочками сосновой коры, и по стеклянному блестящей отметиной смолы.

Лежим уже долго, некому перевернуть. Лень.

Наши удочки воткнуты здесь же, в щели между брёвнами, их натянутые лески трепещутся под напором воды, но червей давно уже обглодала всякая шустрая мелочь, и сейчас одинокие крючки болтаются между камней, сбивая с них прилипшую грязь и слизь. В мгновения спокойной воды мы видим и грузила, отлитые в полной столовой ложке свинца, застрявшие между камнями. Они поблёскивают битыми краями среди многоцветных камней, устилающих дно. Черви у нас кончились, хоть и поймали мы пяток ельцов и сорожек. Не ловчий сегодня день. Ленивый.

А что до червей, то здесь гораздо труднее найти банку, чем насобирать ведро червей. Пошёл любую деревяшку перевернул, и греби хоть горстями. Просто разморило и лень.

-Витька, сходи за червями.

На расплывшемся блином лице медленно прорезается щёлка глаза, и так же медленно закрывается.

-Ну, сходи, а я пока удочки вытащу.

Медленно прорезаются оба глаза, челюсть пытается поднять голову, чтобы что-то сказать, но не осиливает. И закрываются и рот, и глаза.

Спускаю руку в воду и брызгаю ему на лицо. Витька медленно переворачивается на спину, и теперь я вижу только кучеряво переплетённую шевелюру. Знаю, так он долго не выдержит, от солнца в закрытых глазах появляются круги, и если долго так лежать, то закружится голова. И отделаться от этого состояния можно только сев и осмотревшись вокруг. Через несколько минут Витька сел, огляделся, потянулся за банкой.

-Ох, ты и надоел, - проворчал он, встал и пошел по плоту в сторону берега. Оказавшись на другом конце брёвен, присел и, резко толкнувшись, перепрыгнул на другую секцию плота.

С довольной усмешкой я праздновал победу, когда из щели в моё разнеженное брюхо ударил фонтан ледяной воды.

-Ты чо! - с визгом я подскочил, ослепленный ярким солнцем, наполовину мокрый, поскользнулся на мокрых теперь брёвнах и шлёпнулся обратно на плот.

-Догоню, накостыляю - кричу я и, отряхнувшись, начинаю вытаскивать и складывать на плот удочки.

Витька, из опаски, всё-таки он помоложе, отбежав и оглянувшись, выискивает бревно, подручное ему. Откатив его, собрав из-под него червей, бежит обратно. Подбежал, поставил банку в вырезанное в коре углубление, поднимает удочку, и видит, что её крючок крепко засажен в торец бревна, и даже зацепить его не за что. Остолбенело смотрит то на крючок, то на то, как я с невозмутимым видом насаживаю жирного червя на крючок своей удочки.

-Ну и что, - не оглядываясь на него, бросаю я - будем рыбачить или ты передумал?

Слышу сдавленное мычание, и меня окатывает ледяной шквал, теперь сзади.

Подскочив, ловлю мелькнувшую перед носом голую пятку, и покатившись кубарем с Витькой по плоту, тузим друг друга кулаками.

-Витька, банку уроним.

-Ага.

Мы останавливаемся, осторожно подбираемся по качающимся мокрым брёвнам к концу плота, ножом аккуратно выковыриваем Витькин крючок, насаживаем червей, забрасываем удочки и вслушиваемся в певучую вибрацию туго натянутой течением лески.

Только слабые толчки сигнализируют о поклёвках мелкой рыбы, которую на нашу грубую снасть и не поймать. И снова мы замираем, но уже напряжённые, чуткие, готовые в любое мгновение подсечь, и с ходу выкинуть на берег блестящую, как сама река, бьющуюся тугую рыбину.

Скоро солнце припекает сильней, и уже невозможно нежиться без движения. Начинается ленивый разговор.

-Витька, пойдем в кусты.

-Что там делать?

-Ельцов по ямам поищем.

-Ага, комаров на живца половим.

-Дымокурничек разведём.

-Ага, комары в нос, дым в глаза, вода в штаны, очень приятно.

-Сапоги оденем, да и не полезем на коряги.

-Тогда уж за косу пошли, там и вода тихая, и песок, и рыбы полно.

-И уши в трубку на жаре свернутся.

-Искупаемся.

-Это в старице то, дурака нашёл.

-Почему, в реке.

-Ага, там перекат, кто нас потом вылавливать будет? Отнесёт на коряги, и пузо будет как в тетрадке по русскому, в линеечку. Раз купнёшься, неделю шелушиться.

-Ладно, пошли в кусты, а то совсем озвереешь, снизу мёрзнешь, сверху жир плывёт.

Немного посидев, помолчав и подождав, что вот-вот сейчас почувствуешь сначала лёгкое трепыхание удилища, а затем резкий рывок схватившей червя рыбины, как по команде поднимаемся, переходим на берег. Бросая редкие внимательные взгляды на конец наших удилищ, натягиваем на себя сапоги с портянками, рубахи, ветровки, натягиваем капюшоны, спускаем как можно ниже рукава с резинками. Повязываем опояски, на которых висит у каждого настоящий самодельный охотничий нож, уйдя без которого из дома можно и по шее схлопотать. В последней надежде смотрим на удочки, и направляемся к плоту, чтобы забрать их и банку с червями.

Сойдя с плота, пересекаем по берегу поляну, ещё не скошенную, густо заросшую мягкой душистой травой. Подходим к кустам, обрамляющим поляну. Под этими кустами, там, где не достаёт коса, стеной растёт крапива. Высоко подняв руки со всем содержимым, и выпятив вперёд животы, пробираемся по еле заметной, нами же протоптанной тропинке. Добравшись до крупных деревьев, своей тенью, плотно закрывающей всё находящееся внизу, попадаем в густые заросли папоротника, растущего в песчаных низинках, и густого, значительно выше нас таёжного разнотравья, расположившегося на чернозёмных пригорках. Поплутав между деревьев, задрав голову, чтобы не запутать удочек в ветвях деревьев, выходим к своему излюбленному месту.

Это низинка на крутом повороте реки с внешней его стороны. Дно низинки покрыто песком, аккуратно перемытым и расстеленным ровным слоем, пятачок метров пять. Травы здесь нет, вокруг заросли папоротника, и на кочках крупные лопухи. Сверху и с боков густо переплелись черёмуха с хмелем, прикрытые мощными пихтами и елями.

Вокруг сумрачно, и только со стороны реки, как со сцены, льётся свет. Он идет и в разрыв между кустами, и через воду, отражаясь от дна и искрясь на поверхности, накатываясь нескончаемыми волнами, переливаясь блёстками и сполохами.

Крайние кусты с обеих сторон были подмыты водой, но, сплетясь с кустами на берегу, они не были унесены водой, а сползли на двухметровую глубину. Их корни привалило камнями, затянуло песком, густые ветви забило плавучей мелочью. И получились две преграды напористому течению. Расстояние между ними метра четыре. В образовавшейся полости, напоминавшую большую банку, как бы отдельно от реки, медленно кружится на одном месте водоворот. Дно выслано бледно-желтым песком, намытым с берега. Берег вертикальный, удерживаемый густыми корнями.

В водовороте, как в танце, кружатся рыбы. Поверхность воды почти спокойная, вода исключительной чистоты, и даже можно разглядеть движения плавников ближних рыб. Конечно рыба здесь мелкая, ельцы да сорога, уставшие бороться с течением и заплывшие сюда отдохнуть, поэтому движения рыбы плавные и неторопливые, их танец медленный и тягучий. Иногда заскочит сюда небольшой ухарь-окунёк, но, приглядевшись, что эта добыча ему всё-таки великовата, стремительно покидает водоворот, ничем не нарушая неторопливого кружения.

Выйдя на чистое место, раскладываем своё барахло, подходим вплотную к обрыву. Из воды нас, наверно, не видно в сумраке леса и в тёмной одежде, во всяком случае, рыбы на нас не обращают никакого внимания. Полюбовавшись на уже неоднократно виденный хоровод, разматываем удочки и закидываем в самую средину. Внимательно наблюдаем за поведением наших червей в воде у самого дна, как они активно себя ведут, пробуем их положить на дно, приподнять над ним, к самому носу медленно проплывающей рыбы. Но наши усилия бесполезны. Подносим червей с висящими под ними крупными грузилами чуть не ко рту каждой рыбы, но они их не замечают, а если и сталкиваются с ними, то, слегка изогнувшись, уклоняются, даже не соизволив махнуть хвостом.

-Пойдем в кусты, пойдём в кусты, - не выдерживает Витька, - что её, руками собирать? Вот сачков жаль, у нас нет. Спит она что ли?

Он резким опусканием удилища ударяет грузилом по спине проплывающей ниже рыбы. Та, резким броском отплывает на полметра, несколько раз оборачивается, как бы оглядываясь, и снова отдаётся неторопливому кружению.

-А ты грузило сними, может, они его пугаются.

Витька вытаскивает удочку, снимает грузило, насаживает нового шустрого червя и забрасывает на самую средину. Мы внимательно наблюдаем, как, медленно погружаясь, червяк описывает всё более широкие круги. Рыбы не обращают внимания на извивающегося червяка, и только свободно плавающая леска, видно задевая их, доставляет им некоторое беспокойство. Наблюдая за червём, мы упустили её из вида, она зацепилась незаметно за корягу, и судорожно дёрнувшись, червяк стал выписывать непонятные пируэты.

-Вытаскивай.

Резкий рывок, удилище прогнулось, и крючок крепко зацепился за корягу. Несколько рывков в разных направлениях его не освобождают.

-Сними, сними. Всё, отрыбачился. Дурака послушаешь, сам дураком окажешься.

-А у самого то голова есть?

-Ага, теперь дед ворчать будет. На неделю слушать хватит.

Хорошая, почти миллиметровая, бесцветная леска и крупные крючки, где-то выбранные по магазинам и доведённые до ума умелыми руками деда, были большой ценностью, и нам выдавались очень строго. Деду было жалко не столько лески, сколько крючков, на которые с одинаковым успехом ловились и небольшие ельцы, и сильный крупный хариус с полметра длиной. И когда они терялись ради баловства, это его сердило.

-Ладно, давай костёр разжигать.

-Это ещё зачем?

-Костер разожжем, полезу за снастью.

Витька обрадовано кинулся за сухим лапником, ветками, сучьями. Вскоре на песке жарко затрещал костер. Я разделся. Оторопевшие от такого богатства комары, через секунду опомнились и приступили к пиру.

-Брось ты костёр, горит уже! Натяни несильно леску, чтобы я крючок нашёл. Да не удилищем, балда, руками от берега.

Спускаюсь по корням в воду. Она обжигает холодом разгорячённую кожу, и меня начинает бить крупная дрожь. Перебирая трясущимися руками по леске, нахожу на полуметровой глубине крючок, плотно засевший в разбухшей коре ветки, толщиной сантиметра три. Подцепить его мокрыми трясущимися руками не удаётся.

-Нож давай! - кричу, подплывая к берегу.

-А на кой ляд мне леска без крючка?

-Давай быстрей, - кричу деревянным ртом, - вылезу, утоплю паразита!

-Нож утопишь, неделю нырять будешь, - Витька, на всякий случай, подаёт мне не свой, а мой нож. Ну и ладно, руке привычней.

-Леску натяни!

Подобравшись к крючку, и еще раз уточнив его место, начинаю судорожно обрезать сук. Мочёная черёмуха подаётся плохо, больше расщепляется, чем режется, но сук все свободней гнётся, целой древесины всё меньше.

-Отпусти леску! Приготовь травы!

-То ему натяни, то ему отпусти, - ворчит Витька, но всё с радостью и сноровкой исполняет.

-Сейчас вылезу, накостыляю, - почувствовав, что сук держится на одной коре, подплываю к берегу и выбрасываю на него нож.

Витька оторопело смотрит на меня.

-Хватай удилище, только вытаскивать будешь, когда я сук вокруг себя обведу, меня зацепишь, пришибу!

Снова возвращаюсь к корягам. Двумя руками ухватив сук, уперевшись ногами, отрываю его, и по ходу перебрасываю через себя. Сук, хлестнув по щеке ветками, взмывает вверх и уносится на берег. В воде я уже притерпелся, только кожа в пупырышках, и сам как деревянный. Перебирая руками по корягам, подбираюсь к берегу, и пулей выскакиваю из воды.Начинаю, бешено скакать вокруг костра, отгоняя и одеревенелость, и озноб, и тучей навалившихся слепней. Они на мокрых очень падкие. Тело набирает тепло и снаружи, и изнутри.

-Травы давай.

Витька послушно наваливает в костёр сырой травы, и под покровом дыма, я начинаю смахивать с себя воду и одеваться. В одежде у костра уже более приятно, но меня ещё время от времени пробивает дрожь. Витька увлечённо вырезает из сучка свой крючок. Обсохнув и согревшись, меня начинает гнуть ко сну, и просыпается голод.

-Жрать охота.

-Пошли домой.

До дедовой избушки метров четыреста, но, пригревшись у костра, отгоняющего не только холодную дрожь, но и весь гнус, мне неохота подниматься, лезть снова через крапиву, идти домой, и в сотый раз слушать ворчливые предостережения нашей маленькой, почти глухой бабушки, которые сыпятся из неё непрерывно, как будто она разговаривает сама с собой. А может быть так оно и есть. Она конечно к нам бесконечно добра и заботлива, но хочется пацанам иногда почувствовать себя дикарями и самим решать свои проблемы.

-Витька.

-М-м.

-Ты ельцов с плота забрал?

-Ага.

-Давай лопухи.

-Сейчас.

Витька срывает пять лопухов, выбирая поцелее. Я чищу рыбу. Всполоснув и посолив рыбу, закрутив её в лопух, закапываем в угли уже нагоревшего костра.

Вот в чём достоинство множества одежд, так это количество карманов, и если их правильно использовать, то можно выйти из любой ситуации. Наши карманы отвечали всем этим требованиям. Они не топорщились, и не создавали ощутимого веса, но в них всегда были спички, причём в двух разных местах, соль, небольшой моток крепкого рыболовного шнура, несколько гвоздей разных сортов, крепко завёрнутых в газету, пара небольших ржавых гаек, кусок стальной отожжённой проволоки. Временами появлялись и другие, неизвестно зачем засунутые предметы, но уж перечисленные не переводились. Поделённая на двух неразлучников, эта ноша нами не ощущалась.

Лопухи подсохли, их верхний слой стал обугливаться. Выкатываем лопушиные колбаски из костра и разворачиваем их.

-Так, как деда говорит, глаза побелели, рыба готова.

-Витька, сорви еще один, рыбу положить не на что.

Выложив рыбу на свежие листы медуницы, принимаемся за трапезу. Отдаётся внимание каждой косточке, каждому рёбрышку. Но всё равно, растянуть удовольствие нам не удаётся.

-Мда-а, хороша кашка, да мала чашка.

-А ты вон тех поймай, - в водовороте снова крутятся рыбы, но уже немного поактивней, чем раньше.

-Слушай, а может морду сплести и сюда притащить, пришёл, вытащил, а она с рыбой. А?

-Ага, как в холодильнике. И морда здесь есть, и половить ею можно, только у тебя потом зубы ломить будет.

- Да ну тебя, - чуть помолчав и сообразив, обиженно говорит он.

Аппетит наш на первое время удовлетворён, нам жарковато в одежде. Хоть в глубокой тени, но день то жаркий. Рядом дымит костерок, отгоняя кровососов, шумит мерно река, навёвая прохладу. И мы тихонько впадаем в дремоту.

Открываю глаза. Что-то незаметно изменилось. Солнце переместилось, и уже нет того искрящегося ливня света в прогале деревьев, хотя день в разгаре, ветерок совсем обленился и задремал вместе с нами, вода потемнела, и пропало чудо красок. Лицо и руки горят от укусов комаров. Рядом, привалившись головой к кочке, спит Витька, приоткрыв рот, из уголка которого протянулась дорожка слюнки. Костёр догорел, невесомый белый пепел травы рассеялся вокруг него, припорошив и Витькину голову. Есть хочется неимоверно после такого купания.

-Эй, Витька, рот закрой, комары набьются.

Рот лениво закрывается, чтобы открыться снова и произнести одно слово:

-Отвяжись.

-Эй, хорош дрыхнуть, есть охота.

-Ну и что, дороги домой без провожатого не найдёшь что ли?

Но дремота пропала, всё явственней чувствуется в животе холодный камень голода. Встаём, отряхиваемся, потягиваемся, и неторопливо начинаем сматывать удочки, вытряхивать под куст червей из банки, собирать и раскладывать по карманам всё, что нужно забрать с собой. Крючки, после сматывания удочек, втыкаются легонько в удилище и обязательно сверху завязываются тряпочкой. Это необходимо по многим причинам. Во-первых, берегутся крючки, во-вторых, штаны, в-третьих, наши руки и ноги, ну и ещё что-нибудь.

Совершив прорыв скачками через крапиву, ослеплённые ярким солнцем, выходим на поляну. По дороге идём в деревню. Дедова изба стоит вторая с краю и первая на берегу протоки. Задвинутая вдоль луга поближе к деревьям стоит высокая, как он сам, изба деда Павла. Между ними брошенный дом, ещё целый, как целы его ворота и забор.

Нас встречают собаки, сначала томно, до последней косточки, потягиваясь, разгоняют в радостное приветствие свои хвосты, затем, всё ускоряя шаг, трусят нам навстречу. Они полны чувства собственного достоинства, никогда ничего не выпрашивая. Они просто оглядывают нас с ног до головы и, еще раз потянувшись, пристраиваются рядом. Своим видом они как бы хотят сказать: “Вот привели, забирайте”.

Проводив нас до калитки, собаки с независимым видом, с полным чувством выполненного долга снова вытягиваются на плотно утоптанной траве у забора и принимаются гонять блох и принимать солнечные ванны.

-Явились, - встречает нас высокий, чуть с надрывом голос бабушки, - Где шлялись? Обед уже простыл, совсем невкусный. Далёко идти чё ли? Али опять по тайге блукали?

-Да нет, мы на речке были.

-А чего тада поисть не пришли. Наготовлю, наготовлю, свиньям одна радость. Ждёшь вас, ждёшь, а вас нет и нет, ну разве так можно? Давайте мойтесь, да за стол. Картошка уж почернела, вас дожидаючись. Серёжа, сало в кладовке зайди возьми. Сейчас печку подтоплю, картошки разогрею. Али сильно голодны, не подождёте?

-Ага.

-Чиво ага, греть, иль нет?

-Да не надо, мы так.

-Мыслимо ли дело, с утра толком не жрамши ускакали. Скоро ноги таскать не сможете. А всё на покос проситесь, косить. Вокруг литовки будете мотаться. Чё не хватает, ели б досыта, сил набирались.Потом некогда будет разносолы разводить.

Под непрерывные укоризненные бабушкины причитания, раздеваемся, меняем сапоги на легкие кеды, умываемся из прибитого во дворе умывальника.

В сенях избушки тёмная прохлада, в избу ведёт низкая тяжёлая дверь, в кладовку дверь тесовая. Открываю дверь, захожу в кладовую и втягиваю носом глубоко пропитавшие её ароматы.

Здесь и запахи копчёного, а затем сильно вяленого мяса, подвешенного на жердях под самым потолком, и копчёного сала, уложенного в потемневшие от времени деревянные ящики, запахи разнотравья, развешенного густыми вениками на стене, и увядающих трав, разложенных на решетке. С ними смешиваются запахи свежего мёда, стоящего в миске на полке, запах свежесорванной виктории, которая стоит в тазах, и варенья из неё. Примешиваются ещё какие-то запахи, происхождение которых мне трудно определить.

Захватив необходимое, низко нагибаясь, прохожу в избу. На столе уже ароматный свежий хлеб, молоко, варенья всех сортов, свежая виктория, рыбный пирог, мёд, соты с медом. Бабушка строгает вяленое мясо. Оно почти чёрное, до того твердое, что резать его невозможно. Но оно очень вкусное и питательное. Нарезав принесённое мной сало, садимся есть. Минут через десять, глаза уже блуждают по столу, высматривая, что ещё можно попробовать в себя впихнуть. Всё. Больше уже ничего не войдёт.

Сытые, тяжело отдуваясь, в каплях пота на лбу от усердной работы, выходим во двор. Оглядываем его и раздумываем, чем бы заняться.

После безветренного полудня, к нашей радости, поднимается ветерок, но уже с другой стороны, который предвещает перемену погоды. В такой ветер хорошо здесь. Он отгоняет комаров, обдувает тело, и как бы сдувает лень. Хочется чем-нибудь заняться, но пока неизвестно чем.

Поболтавшись по двору, заглянули в мастерскую, где дед что-то мастерил. Не поняв, что именно, потеряли интерес, и пошли со двора.

Возле забора прогуливался петух. Это был разодетый в тёмные тона щёголь, блестящий, упитанный, со всевозможными переливами. Этот гордый красавец с великим самомнением оглядывал свой гарем, состоящий из дам всех расцветок и возрастов. Отдельно гуляли кучкой его дети, еще не потеряв детской наивности, мало отличавшиеся друг от друга поведением и нарядами.

-Витька.

-А?

-Ты хариуса на мушку ловил?

-Отец ловил в прошлом году. Здесь в верховьях.

-А ты сам?

-Не-а.

-Я тоже. Слушай, а ты саму мушку видел?

-Да пёрышки цветные на крючок привязаны. Да в воде наверно и не разберёшь, что там намотано.

-А что, с грузилом, что ли.

-Не, он у переката стоял, кидал мушку на воду выше переката. А как она вниз проплывет, перекидывает.

-А хариус?

-Он её на воде хватает, насмерть.

-Много поймали?

-Нет, мы за ягодой плавали, перекусить на косу встали, он двух и выловил. Ходить, говорит, много надо, чтобы хорошо надёргать. А чё ходить, когда хариус сам по реке шастает?

Витька ловит мой взгляд, следящий за петухом.

-Не, я не буду. Баба говорит, он Павловскому коту глаз осенью выклевал, за раз. Кот его и не трогал, мимо шёл. А этот с забора ему на спину, одичал совсем. Кот через месяц домой заявился, худой и без глаза. Не, я к нему не полезу. Да за него и схлопотать можно.

-Мне одному его не поймать.

-Да он из тебя больше перьев надёргает.

-Ладно. Струсил, так и скажи.

-Тебе что надо? Перьев? Так их и насобирать можно. А с петухом, так лучше честно, один на один.

-Ага, а ты судьёй будешь, счёт по глазам.

-Не получится, бабушка говорит, он на правый глаз слепой.

-Для счёта пойдёт.

-Отвяжись.

-Да это я так.

-Бабушка велела травы свиньям нарвать, мокреца.

-Пошли.

Пройдя через двор, выходим в огород, где за постройками полосой протянулся сочный густой ковёр мокреца. Нарвать две большие охапки, принести их в корыто на скотском дворе, дело десяти минут.

День катится к вечеру. А делать действительно нечего. Стараемся быть на открытом месте, под струями крепчающего ветра. Ходим в майках. Хорошо. Подошли к поленнице на берегу протоки. От нечего делать обрываем бересту с берёзовых поленьев. Она пригодится и на растопку, и на поплавки к сетям.

-Смотри, смотри! - Витька указывает через поленницу пальцем.

Из-под низко нависших кустов тальника на том берегу выплывает неторопливо крупная гордая мадам-утка, а за ней штук восемь маленьких пуховичков, усердно работающих лапками и вытянувших от усердия шейки. Проплыв вдоль кустов эта команда выплыла на заросли водорослей, спрятанных от наших глаз кустами. Вообще утки в этих краях не пугаются сильно человека. Они для него не дичь, а он для них не охотник. Так и живут они рядом, стараясь не замечать, но и не мешать друг другу.

По небу потянулись сначала грядами, а потом сплошным кисейным покрывалом перистые облака. Ниже почти над самой землёй стали появляться, как будто возвращаясь, клочки тумана, превращаясь в мелкие облака. По земле и по деревьям побежали от них тени. Ветер стал порывистым.

-Однако дождь будет. А может, и гроза разойдётся, - слышим за спиной гортанный голос деда, - Сходите-ка подтяните лодки, да перевяжите повыше. Ладно, пусть пошумит, трава лучше будет. Пушай уж щас отольёт, чтоб потом вёдра стояли.

Дед оглядывает небо и идёт в избу.

Спускаемся мимо бани к пологой вытоптанной площадке, плавно уходящей в воду. Это дедов причал. Почти напротив калитки. И груз таскать недалеко, и лодки под боком.

На причале положив нос на берег так, чтоб только выйти из них, плавали три лодки. Они тесовые, длинные, с приподнятыми носами и транцами. В середине они ниже и шире, как будто разваленные. Две дед себе сделал в этом году. Одну узкую, покороче, с приподнятыми бортами. Эта в верховья плавать, по протокам и речушкам пробираться, да так, налегке, плавать. Вторая длиннее, да и шире намного, настоящий баркас. Эта для доставки грузов по нижней части реки. Задумал дед для неё новый мощный мотор купить, “Вихрь”. Эти две лодки как игрушки блестят изнутри чистым деревом, снаружи чернотой свежей смолы. Третья лодка средних размеров, пыльно-серая внутри и снаружи, в ней лужица воды, но это ещё крепкая лодка. Ей всего года три. Пообещал дед, как к новым лодкам привыкнет, отдать её нам.

Мы по очереди их отвязываем, взяв с двух сторон за вделанную в нос лодки перекладину, приподнимаем лодку и почти бегом как можно дальше вытаскиваем их на берег. Верёвку, вытянув на всю длину, привязываем на несколько узлов к кустам подальше от воды. Это делается на тот случай, если поднимется уровень воды. Собираем из лодок шесты и весла и относим их во двор. Во дворе хлопочет над ужином бабушка.

Солнце уже цепляет верхушки деревьев. Становится прохладно.

-Скотину покараульте, да ворота откройте. Оделись бы, а то уж холодно. Как скотина пойдёт, меня крикните. И не убегайте далеко, скоро ужинать будем.

На сложенной во дворе печке кипит борщ, выбрасывая из-под крышки вместе с паром аппетитный запах, и шкварчит на сковородке рыба. Собаки запрыгнули через бревёнчатый забор во двор и уселись с независимым видом у завалинки. Ждут вечернего куска специально для них испечённого чёрного хлеба.

Открыв ворота скотского двора, садимся на лежащие у поленицы чурки. Болтаем ногами. На реке слышен надсадный рёв возвращающейся домой моторки. Вот он стихает, это на шестах заходят в протоку, и снова возникает уже с весёлым урчанием гораздо ближе, на протоке. Собаки, перепрыгнув забор, подбегают к берегу. Вместе с нами они внимательно осматривают проплывающую лодку. Поняв, что это местная лодка и останавливаться не собирается, они бегом возвращаются во двор.

-Ужинать идите.

Голос бабушки отрывает нас от наблюдения за растущими над горизонтом шапками облаков. Умывшись и разувшись, заходим в избу.

-Садитесь. Чё, скотины не видать?

-Нет.

На стол уже накрыто. Дед за столом, нацепив очки, читает газету, наверно уже в десятый раз.

-Кушайте. Я щас рыбу принесу - говорит бабушка и идёт на двор.

-Что там тучи, лезут? - дед откладывает в сторону газету и очки, берётся за ложку.

-Далеко ещё.

-К ночи приползут. Ладно, ешьте.

С шипящей сковородкой в руках заходит бабушка и ставит её на печку.

-Потом сами поставите. Скотина идет, пойду встречу.

Через некоторое время на улице раздаётся топот больших и малых копыт, мычание коров, мощное сопение быков, повизгивание свиней.

По дороге перед избой проходит смешанное деревенское стадо, где нет только лошадей и обременённых поросятами свинок. Лошадей в стадо не пускают, а свиньи с поросятами, на правах многодетных матерей, нежатся в деревенских лужах прямо посреди дороги. Остальная скотина без пастуха утром уходит в тайгу и вечером возвращается, отведать вкусного пойла, мягкой травки из корыта и полизать комки соли. Слышно, как бабушка уговаривает коров, ругается на свиней, подгоняет прутом овец. Вот шум стих. Бабушка возвращается за подойником, меняет фартук и уходит.

Поужинав, дед через окно оглядывает небо, и снова принимается за газету. Прибрав немного на столе, взяв по пачке “Крокодила” и “Чаяна”, выходим во двор.

Ветер подметает открытые места, начинает подвывать в трубах и щелях. Шум листвы перекрывает почти все звуки. Из-под громадных грязно-синих облаков чудом прорывается вдоль земли жёлтый солнечный луч и освещает качающиеся на ветру верхушки деревьев.

У мастерской под одной с ним крышей большой, открытый в сторону двора, навес с деревянным полом. Три ступени в нём ведут к двери мастерской. Сверху на перекладинах висят косы, грабли, деревянные вилы. В глубине его на брезенте свернуты наши постели. Над ними белая прямоугольная палатка из крепкой тканой сетки похожей на марлю. Здесь её называют термиткой. Она пропитана стойким составом отпугивающих насекомых.

Мы усаживаемся на ступени мастерской и начинаем листать журналы. Хлопочет по хозяйству бабушка, что-то потихоньку поругивая и бормоча себе под нос. Из избы вышел дед, сходил на протоку к лодкам, обошёл дворы, проверил ворота, сел на лавочку во дворе. Поглядывая на всё темнеющие тучи, свернул самокрутку, закурил.

-Веревки на лодках понамотали, намокнут, так не развяжешь. Учишь вас, а всё проку нет. Это, давайте спать сегодня в избу, а то щас разгуляется.

-Деда, а можно в мастерскую переберёмся, когда дождь начнется. А то может его и мимо пронесёт. Душно в избе к утру.

-Может и пронесёт. Ладно. У двери ляжете. Там это, я насорил малость, перебираться будете, брезент подстелите. Лампу, если что, большую зажигайте. Я её почистил и заправил. Спички над дверью. Не балуйте там. Я инструмент не прибрал. Термитку приберёте, а то её растреплет, на покос не с чем будет.

-Ладно.

Докурив и оглядевшись ещё раз, он идёт в избу. Начинает темнеть. Ветер уже резкий, с порывами. В окне избы виден свет керосиновой лампы.

Бабушка, управившись, идет в избу и возвращается с двумя одинаковыми аккуратно отрезанными ломтями чёрного хлеба. Из-под собак как будто землю выдернули. Вскочили, встали в ряд у крыльца. Поймав по куску, отошли к забору, легли и начали есть. Управившись с хлебом, обнюхав траву под собой в поисках завалившегося кусочка, подошли к крыльцу и легли прямо на нём. Теперь их не обойти. Высоко подняв головы и насторожив уши, вслушиваются в шум ветра и деревьев, в стуки и шорохи на скотном дворе. К чему-то принюхиваются и деловито оглядываются. Служба есть служба. Они, конечно охотничьи, но хлеб надо и летом отрабатывать. Успокоившись они сворачиваются и вздохнув закрывают глаза. Только настороженные уши ещё некоторое время шевелятся.

Мы раздеваемся, раскатываем постели. Завернув наверх полога термитки, ложимся поверх толстых одеял головой к свету и в полутьме пытаемся разглядывать карикатуры. Налетают сильные порывы ветра. В воздух поднимает всякий сор, щепки, сухие травинки копьями пролетают через двор. Собаки встают, идут под навес в дальний угол. Поворчав и повозившись укладываются.

-Витька. Давай-ка, снимем термитку. А то порвёт. Деда нам всыплет.

Почти на ощупь отвязываем и сворачиваем палатку. Залазим под одеяла. Начинается трёп, ни о чём, и обо всём.

Вдруг недалеко, за протокой, вырастает гигантское ветвистое ослепительное дерево молнии. Вспыхнув несколько раз, разваливается на отдельные ветки и гаснет. Через две-три секунды наваливается треск разрываемого громадного полотна и как бы клубящийся грохот. Мы выскакиваем во двор, но рухнувшие крупные капли сразу загоняют нас обратно под свет следующей молнии.

-Вот это да! Где-то близко!

Звякает защёлка, скрипит дверь в избу, слышен голос бабушки:

-Господи прости. Давайте в избу.

-Не, нам деда в мастерскую разрешил.

С дедом не спорят.

-Постель не намочите.

-Ладно.

-Да шли бы в избу. И мне спокойнее.

-Нет, мы уже переселяемся.

В открытых дверях при свете молнии виден белый силуэт бабушки.

-Господи прости. Что творится!

Она мелко крестится. В темноте слышен стук закрываемой двери. Встав на самом краю, почти высунувшись из-под навеса, в трусах и майках, восторженно впитываем буйство слепящих вспышек и оглушающего грохота. Молнии бьют почти без перерыва. Не успев утихнуть, грохот наваливается снова и снова. После одной из них где-то в тайге ненадолго задерживается красное зарево.

-Во, так и тайгу подожжёт.

-Да ну, ливень-то смотри какой.

Вода от ливня не успевала стекать. В свете молний на тропинках и дороге видно было месиво из разлетающихся брызг, подпрыгивающих и тут же лопающихся пузырей. Как будто высокий, непрерывно шевелящийся, блестящий белый мех с мелкими чёрными вкраплениями.

Через два десятка минут потерял свою силу шквальный ветер. Всё реже бьющиеся о землю молнии стали удаляться. Гром стал задумчиво раскатистым, потерял свою силу и внезапность. Налетающие стены воды превратились просто в сильный дождь. Гроза, взорвавшись над нами, уходила, постепенно успокаиваясь. Еще минут через десять лишь изредка виделись вспышки и, с большой задержкой, слышалось недовольное ворчание. Ветер почти успокоился. Дождь мерно стучал по крышам и деревьям. Навалилась свежая прохлада и очумелые свежеотмытые лесные запахи. Мы только сейчас замечаем, что дрожим, наши тела покрыты “гусиной кожей” и зубы слегка постукивают.

-Ух, холодно.

-Ага. Давай в мастерскую перебираться.

-Подожди, давай постель посмотрим, может мокрая.

В темноте ощупываем постель.

-Вроде сухая.

-А здесь от стены под низ течёт.

-Сильно?

-Не очень.

-Давай постель отодвинем прямо с брезентом, там щели в полу, дальше не потечёт.

-Давай.

-Иди сюда. За брезент бери, и потянули.

В темноте наступаем на собак. Те, коротко взвизгнув, вылетают под дождь, опрокидывая нас. Падаем носами в одеяла.

-Тьфу, забыли.

Негромко сдавлено смеёмся.

-Тащи, давай, с тобой точно околеешь.

После недолгой возни ныряем под одеяла. Чуть пригрелся, снова возня. Смешливый шёпот продолжается.

-Ты чего крутишься, как вошь на гребешке?

-Тут кочки подо мной.

-Это ты носом нагрёб, когда от собак шарахнулся.

-Нет. Я тебя короче, я на твою сторону упал. А сюда только твой шнобель и мог дотянуться.

-Ла-адно, Витенька. Сейчас мы твоей картошкой займёмся, и к утру у нас будет прекрасный Буратино.

-Стой, это ухо!

-Тоже неплохо!

Повозились под одеялами, согрелись, растолкали складки матрацев.

-Всё. Отвяжись! Спать давай.

-А что? Каждый день что ли? Смотри так и привыкнешь!

-Витька! Смотри, за тобой сегодня должок. Накостыляю, раз уж обещал!

-По-моему это уже вчера было.

-Выкрутился, паразит.

Потихоньку замолкаем, расползаемся под свои одеяла. Пригревшись, высовываем из-под них носы и вдыхаем неповторимый сочный ароматы вымытого дождем леса и двора. Мелкий дождь легонько шумит по крышам, в траве его почти не слышно. Засыпая, слышу, как, принюхиваясь перед каждым шагом, тихонько пробираются мимо нас собаки, выискивая сухого незанятого местечка, потом долго мостятся, слегка ворча на непутёвую молодежь, и, наконец, вздохнув, засыпают.

4. Утро.

Утро. Умытое ночной грозой оно прохладное, тихое. Природа присмиревшая, как будто ей стыдно за ночное буйство. Небо стыдливо прикрыто немногими, раскиданными по нему, небольшими облаками. Почти не слышно пения птиц, деловито пролетают в разных направлениях пчёлы, да оса внимательно изучает на лету внутреннюю сторону стены навеса. Слышен звон струек молока о подойник, топтание готового выйти на улицу скота. Промычала корова на том краю деревни, ей ответила на нашем, у деда Павла.

-Да стой ты! Неймётся тебе! - бабушка прикрикивает на корову.

Витька рядом потянулся, запустил ладонь в волосы и с наслаждением ей орудует. Потянулся и я, разгоняя кровь в залежавшемся теле. Постель за ночь отсырела, но ещё согрета нашими телами. Сырая прохлада в утреннем воздухе, на траве, деревьях. Черны от влаги и стены избушки, и забор, и лавка во дворе. Деревянные тротуары и земляные тропинки тоже одного, почти чёрного, цвета. Трава сочно-зелёная, с блестящими искорками ещё не высохших дождевых капель.

И только печка во дворе пышет жаром. Над трубой и над плитой стоит марево горячего сухого воздуха, которое, сплетаясь в косы, устремляется вверх. На печке, потихоньку бубня, уже кипит кастрюля. В глиняной миске на лавке горканарезанных овощей. Рядом с печкой боком сидят собаки, сохнут. Солнышко ещё не собралось с силами, весело светит, но ещё не может обсушить всё, что мокло целую ночь. Слышен стук отодвигаемых ворот.

-Ну пошли, пошли, - слышен голос бабушки, топот копыт, сопение, блеяние овечек. Промычала корова, перекликаясь с деревенскими подругами.

Слышен приближающийся топот копыт, над забором проплывает разнообразие рогов. Наша скотина примыкает к стаду и топот удаляется. Мимо навеса бабушка несёт молоко в подойнике.

-Не замерзли ночью-то?

-Не-а.

-Спали бы ещё, а то вылупились ни свет, ни заря. Я ещё и не готовила толком. Что-то все кости болят, кое- как поднялась.

Повозившись под одеялами, нащупав прежнее тепло, дремлем. Сквозь полудрёму слышим, как бабушка хлопочет у печки, как она выпускает и кормит кур, как похлопав для острастки крыльями, громко кричит петух, квохчут себе под нос куры, попискивают цыплята. Вот зашкварчала на сковородке рыба. Стукнула дверь в избу, собаки сорвались с места, шлёпнули пастями, перепрыгнули через забор.

Сон толком не идёт. Над самой головой гудит непрерывно оса, может та же, может другая. Наверно ночью повредило их гнездо, и теперь они разбрелись в поисках более надёжного места. Но сюда они зря прилетели, здесь мы с Витькой не дадим им обосноваться. Прилетели несколько пчёл, обследуют щели в дверях мастерской, там все пасечные принадлежности, оттуда запах мёда и воска. Не найдя приличной щёлки, улетают. Вот чего здесь нет, так это мух, потому что осам оставляют местечки для жизни, там, где они не мешают.

-Поднимайтесь, завтрак на столе.

Выползаем из-под тёплого одеяла на сырой прохладный воздух и одеваем на себя холодную, отсыревшую за ночь одежду.

-Говорил, надо было в мастерскую перебираться. Хоть бы в сухое оделись. А так, что оделись, что помылись, только вытереться забыли.

-А, тебя, кто за хвост держал? Ну и переползал бы. Надо было просто одежду туда занести.

Всполоснув лицо и руки, идём завтракать. Дед уже допивает чай.

-Пошустрей ешьте, да сплаваем, сети проверим. Вчера вечером не плавали, только рыба пропадёт. Корзину и весло захватите.

Побыстрому позавтракав, согревшись и обсохнув, выходим из избы. Одевшись по полной форме, натянув сапоги и куртки, взяв корзину, сплетённую из прутьев, и весло, идем к лодкам.

Уровень воды поднялся сантиметров на семьдесят. Куст, к которому мы привязали лодки, стоял в воде. Лодки свободно плавали, натянув верёвки от берега. В них было очень много воды, и только сантиметров десять бортов виднелись над водой. Дед безуспешно пытался дотянуться до лодки с берега шестом.

-Серёжа, сбегай в мастерскую, там на стене болотники висят.

-Деда, у меня кирзачи не протекают, дай я попробую.

Захожу в воду почти по самые края сапог, беру поданный дедом шест и с третьей попытки зацепляю лодку. Подтянув лодку к себе, подвожу её к берегу. Дед, приподняв её нос, подтягивает его на берег. Вода перекатывается к транцу лодки.

-Деда, давай её опрокинем и выльем.

-Свою валять будете, коли ума нет.

Он заходит в лодку и веслом начинает резко выплёскивать из лодки воду. Здесь другого способа не признают. Широкие тонкие струи взлетают, блестят неправильным зеркалом, и, рассыпавшись, падают в протоку. Дело продвигается быстро, борта лодки постепенно поднимаются. Оторвался от кромки берега и нос лодки, мы его придерживаем. Дед переходит из отсека в отсек, прочищая между ними отверстия. Вот осталось только немного воды в последнем отсеке.

-Ладно, садитесь.

Мы заходим в лодку, прихватив корзину и шесты. Витька в середине, а я в носу лодки. Подтягиваюсь за верёвку к кусту и отвязываю её. Дед привязывает лодки на “татарский” узел, держит он крепко, но только стоит дёрнуть за свободный конец, и вся верёвка оказывается в руках.

Дед садится на корме, сильными движениями весла разворачивает лодку и посылает её вперёд. Управляясь одним веслом, ведёт лодку посредине протоки. Гребёт сильно, но не слышно. Слышно только журчание воды у бортов, да нашу возню. Островной берег густо зарос вытянувшимся над водой тальником, и определить, где же там земля невозможно. На деревенском берегу кусты стоят с разрывами, вертикально. Протока возле старых брошенных построек глубокая, ближе к реке она мельчает и заросла осокой, среди которой остался проход на ширину лодки, пробитый винтами лодочных моторов. Сейчас вода высокая, нет необходимости поправлять движения лодки шестом. Мы озираем окрестности и ловим первое тепло набирающего силу солнца.

Пройдя через кусты, оказываемся на реке в небольшом заливчике, прикрытом песчаной косой от сильного течения. Разворачиваем лодку, и из этого же залива входим в маленький просвет между кустами. Перебирая руками по низко нависшим веткам, входим в другой рукав старицы. Устье её, заросшее камышом, в котором тоже чистая дорожка от лодочных винтов, резко расширяется. Эта старица широкая, неглубокая, ровная, с плавными изгибами. Здесь когда-то был длинный ровный плёс, но очень давно река пробила себе русло в другом месте, оставив это место рыбам, птицам и людям.

По старице удобно подплывать к другому краю деревни, хоть и не к самым домам. Но плавают здесь мало, берегут спокойное рыбное место. Здесь почти у всех стоят сети, и с мотором не поплывёшь, а мало кому охота махать веслом.

Крайние поплавки сети погрузились в воду, видны только несколько поплавков посредине. Подплываем к середине первой сети. Первые три сети наши. Они не перегораживают старицу полностью, только наполовину, чтобы рыба могла гулять, иначе, здешняя рыба вычерпается быстро, а другую сети сюда не пустят. Я перехожу на корму, и моя задача проплыть вдоль сети, не заплывая на неё, и не отдаляясь дальше вытянутой руки. Дед, перебирая по сети руками, выпутывает рыбу и кидает на дно лодки. В ледяной воде рыба хорошо сохраняется. Какая уже уснула, какая еще пытается сопротивляться. Витька её укладывает в корзину. Встряхнув высоко поднятую проверенную сеть, дед медленно опускает её в воду. Сети здесь с крупной ячеёй, чтобы не вылавливать мелочь. Крупный елец застрянет, а средний пробьётся.

Направляю лодку к следующей сети. Перед нами медлительно расплываются и прячутся в прибрежных кустах утки. Проверена вторая сеть. Подплывая к третьей, видим, что одна утка осталась на середине старицы и растерянно крутит головой.

-Попалась, паразитка. Нешто им места мало? Давай прямо к ней, да потихоньку, не проскочи. И не шумите.

Дед переходит на самый нос лодки и ложится, только голова и руки снаружи. Я тихонько подвожу его к начавшейся биться утке. Он освободил утиную шею, утка его клюнула, он отдернул руки, а утка попыталась взлететь.

-Ага, давай, давай, ишь какая прыткая.

Он пытается распутать утиные ноги, но отбивающаяся утка не даёт это сделать. Тогда он поднимает её вместе с сетью и затаскивает в лодку.

-Вот и жарёха к ужину.

Прижав утку вверх лапами локтем, засунув её голову под мышку, пробует разобрать сеть. Мы сидим, разинув рты.

-А, зараза, понацепляла.

Он достаёт нож и обрезает сеть вокруг утиных лап. Взяв утку одной рукой за шею, второй сбрасывает в воду сеть. Утка вырвалась из руки и упала в лодку. Дед придавливает её рукой к днищу.

-Далеко ль Матрёна собралась? Ни тебе здрасьте, ни тебе до свидания.

Снова зажимает утку вверх лапами, и обрезает остатки сети с её лап. Закончив, внимательно смотрит, как дёргаются в воздухе её лапы, и комком резко отбрасывает её подальше от лодки.

-Пшла вон, свиристелка, иди пушистиков корми. Может поумней тебя будут. Только сети портить.

Утка, шлепнувшись на воду, села, дёрнула головой и мгновенно нырнула.

-Щас опять в сеть залезет, тогда точно башку сверну - ворчит дед, поднимая сеть. В сети зияет приличная дыра.

-Вот, чего понаделала. Серёжка, давай к кустам, сеть сымать будем, а то сюда свинья пролезет и не зацепится.

Отвязав и вытащив в лодку сеть, они начинают выбирать рыбу. Я разворачиваю лодку и плыву на выход. Солнце слепит мне глаза, в тени кустов ничего не видно, и я с ходу загоняю лодку в камыши. Под бортом плеснула очень крупная щука.

-Что, ослеп? - камыш хлестнул деда по спине, - Да не крути по камышам, не вывернешь. Давай прямо назад, а на чистой воде навернёшь. И потихоньку, вон выход рядом.

Выйдя из камыша, тихонько направляю лодку под кусты на выходе. Дед ловит ветки, и подтягивает лодку. Пропустив ветки над собой, он подтягивает к себе шест.

-В речку не угоди, полдня выгребать будем, - замечает он, но не вмешивается в мои действия, сидит на месте, - Да не вперёд, назад загребай и в сторону отталкивай.

Лодка медленно разворачивается на одном месте и направляется в сторону дома. Входим в протоку.

-Ну-ка, Витька, садись. Нечего на дармовщинку кататься. Гляну я, на что вы гожи. Серёжка вроде ничего, а на тебя сейчас глянем.

Мы меняемся с Витькой местами. Лодка начинается рывками, рыская из стороны в сторону продвигаться по протоке.

-Да ты не дёргай её, загребай плавно. Опустил весло, плавно потянул к себе, толкнул его назад и чуть в сторону, чтобы вернуть её на курс. Не спеши вперёд, день длинный, успеем. А то рвёшься изо всех сил. Держись серёдки. Не всё сразу.

Лодка перестаёт дёргаться, ход её замедляется и, слегка повиливая, она движется по средине протоки.

-А вот в повороты её заранее заводи, а то на берег наскочишь.

У Витьки уже лоб весь мокрый, и от пригревающего солнца и от напряжения. Подплываем к стоянке. Дед, перебирая по лодкам руками, подталкивает две оставшиеся к берегу, не отвязывая их. Вытаскивает нашу лодку на берег.

-Ладно, по протоке пойдет, на реку не лезьте, а то до Енисея унесёт, как котят. Сразу до дому. Так. Рыбу и шесты тащите домой, а я воду с лодок вылью.

Ухватив с двух сторон корзину, тащим её во двор. В ней крупные ельцы, сорога, крупные окуни, щук приличных размеров штук шесть. Всего ведра три, без щук.

-Припёрли, а кто её чистить будет? Давайте берите ножи и принимайтесь - встречает нас бабушка.

Да-а, перспектива не из приятных. Сортируем рыбу, и получаются четыре далеко не одинаковых кучки. Ладно бы ельцы и сорога, а вот кто окуней чистить будет? А вот щук одно удовольствие. Посмотрев с Витькой друг на друга, быстро достаём ножи и пристраиваемся. Я у ельцов, он у сороги. Начинаем вдохновенно снимать чешую и потрошить.

-Да, хорошо распорядились, - смеётся подошедшая бабушка, - мне, значится, старой руки колоть. Потроха то в таз кидайте, свиньи вечером рады будут. Ну ладно. Будет нам и на уху, и на жарёху и на пирог. А то ледник почти пустой.

И она принимается чистить щук. Настроение у нас падает, как и скорость действия ножей. Думаем, щук бабушке всё равно на долго не хватит. Задумчиво, молча, чистим рыбу. Через некоторое время во двор заходит дед. Посмотрев на происходящее, молча сваливает рыбу обратно в корзину. Окунями сверху. Вздохнув, ускоряем работу, теперь всё равно.

-Делить чищеную будете, - угрюмо произносит дед, и присев рядом на лавку, начинает сворачивать самокрутку, - бабка, опосля обеда письма напишем.

Наши руки ещё быстрей замелькали. Значит дед, пока высокая вода, решил сплавать в сельсовет. Ну а мы с ним, как всегда. Вот уже почищены почти все окуни, начинает проглядывать и другая рыба.

-Бабка, давай есть готовь.

Настроение у нас снова падает, дочищать теперь будем вдвоём. Да ещё и комары обсохли и принялись за дело, будь они не ладны, и руки грязные, нечем их смахнуть.

Бабушка растапливает печь и принимается за варку и жарку. Время от времени подходит и нам помочь. Корзина медленно пустеет, тазы наполняются чищеной рыбой, мы уже втянулись в работу, только иногда взмахиваем руками, чтобы отогнать докучливых комаров.

Всё, рыба почищена, у нас затекли спины и руки. Идём на протоку, смываем с рук и лица прилипшую чешую, очищаем от неё мокрыми руками штаны и куртки.

-Куда опять запропастились, как есть садиться, так их как корова языком слизывает.

-Да здесь мы, баба, отмываемся, - кричим громко, но она нас не слышит и продолжает ворчать.

-Явилися, давайте в избу, обедать будем, - увидела нас в калитке.

Сняв лишнее и переобувшись, заходим в избу, деда где-то не видать. Стол уже накрыт, бабушка разливает запашистый борщ, заправляет каждую тарелку полной ложкой густой сметаны. Слышен топот сапог, в избу заходит дед.

-А чё шесты не принесли? Говорено было.

-Да мы хотели после обеда поплавать по протоке.

-Возле бабки после обеда плавать будете. Завтра уплывём, а ей одной тут управляться.

Ну всё, что-то сегодня настроение как амурские волны. Уткнув нос в тарелки, начинаем без аппетита есть.

-Ну можете сёдня по речке, а завтра вокруг бабки, я и один сплаваю.

Ну уж нет, наши носы поднимаются, движение ложек ускоряется. Быстро прикончив обед, выходим из-за стола.

-Баба, а чего надо-то?

-Да надо воды накачать, викторию собрать, масла напахтать, мёду налить, да делов, только поворачивайся.

-Ладно. Витька, я за воду, ты по ягоду.

-Ага.

Прямо возле русской печки в избушке забита скважина, на ней ручной поршневой насос. Под трубой насоса стоит алюминиевый бачок литров на сто. Вытаскиваю бачок с остатками воды на улицу и, ополоснув его, выливаю. Вместо него ставлю табуретку с ведром. Сначала скважину нужно прокачать, первая вода идёт жёлтая от ржавчины в трубах. Это каждое ведро надо вынести из избы, а их штук шесть. Ну вот, пошла ледяная кристально-чистая вода. Ставлю на место бачок, и начинаю его наполнять. И всё это время рукоятку насоса вниз - вверх, вниз - вверх, насос скрип да хлюп. Так, бачок полон.

-Баба, ещё куда воды надо?

-Ну так ведро ещё набери, чтобы быстрей нагрелась, а то пить нельзя, ледяная.

Ума нет, считай калека. Нет, чтобы раньше спросить, теперь-то куда я ведро подсуну? Ковшом наливаю ведро и доливаю бачок.

С тазом ягоды в кладовку проходит Витька.

-Ты ягоду собрал?

-Нет ещё.

-Я тебе дам нет. По шее накостыляю. У меня уже руки отнимаются. Пахтать ты будешь.

-Ну нет, я по ягоды, сам сказал.

-Ну-ка не перечь. Этот уже устал. На вот миску, набери и иди сюда, я тебе пахталку приготовлю, - поддерживает меня бабушка, - а ты передохни малость, дров мне с поленницы надёргай посуше и в избу занеси. А то, не ровен час, опять к ночи дождь соберётся, а мне утром пироги печь. Вам в дорогу да гостинец передадите.

Из-за избушки слышен рёв. Там большая плантация виктории, а по ней расставлены ульи, штук двадцать. Выходим с бабушкой во двор. Из огорода бежит с ревом Витька. В одной руке миска, наполовину с ягодами, второй он усердно сгребает что-то со спины. За ним гонится десятка два довольно сердитых пчёл.

-Дак ты пошто без сетки-то и без куртки, горе ты моё? Да не маши крылами, не маши, знашь же, страсть как они этого не любят. Давай в избу. Насобирался.

Оставив за дверьми рассерженных пчёл, заходим в избу. Витька потихоньку поскуливая переминается с ноги на ногу.

-Куды они тебя? Да не егозись ты, сымай рубаху. Куда? В спину только? Две? А ещё куда? Ну, только в спину это хорошо, болеть не будет. Щас намажем и пройдёт.

-Чё ревёте, как на поминках. Спасу нет, - со второй половины выходит дед, - Герои бесштанные. Выдрать бы тебя, чтоб знал, чё делашь. А то тут козлом скачешь из-за двух пчёлок. Соплей развесил больше, чем от них мёду. Герой нашёлся, без сетки и куртки полез на пасеку.

Витька уже и не знает, как убраться с глаз долой. Я тоже потихоньку выбираюсь на улицу. Страсть как дед наш пацанячьего рёва не любит, лучше зубы стиснуть и молчать. Тогда он тоже молча сочувственно поглядывает. Мужики всё-таки, хоть и мелковаты пока.

Выбирая поленья посуше, дергаю их из середины поленницы, в ней образуется круглая дыра. Набрав охапку, несу их в избу. Там возле печки, изредка швыркая носом, с мокротой под глазами, Витька гоняет вверх-вниз деревянный штырь пахталки. Поймав мой сочувственный взгляд, протёр глаза и отвернулся. Принеся ещё одну охапку, выхожу на улицу. Бабушка опять хлопочет у печки.

-Баба, что ещё делать-то?

-Да ничего, сиди отдыхай, а то ещё чего утварите. То вроде ничего, а то как с цепи сорвётесь, одно горе от вас. Как вожжа под хвост попала. Того и гляди, сами себе шею свернут.

Бабушка сердита и на Витьку, что полез в одной рубахе к пчёлам, и на себя, что недосмотрела, и на деда, что нашумел, и на меня, за компанию, и на собаку, не вовремя решившую перейти двор.

-Язви вас, вы ещё под ноги лезите, на улице вам места мало. Собрались тут как в тиятре, не протолкнешься.

Так ворча и поругиваясь, она споро готовит ужин. Потолкавшись по двору, выхожу к протоке, сажусь на берегу, разглядываю новые дедовы лодки, кусты на той стороне, стайки мальков, шныряющие вдоль берега. В залитой траве видны спинки мелких, не больше ладошки, притаившихся щурят.

Сзади подходит Витька, молча садится рядом. Глаза уже сухие, только красные и угрюмые. Сидим, молчим. Птицы на острове начинают свои вечерние концерты. Где-то бесконечно, до одурения, кукует кукушка, нагоняя нам с Витькой немыслимый срок жизни. Крякают на старице утки. А у нас на душе тоскливо. Уже не хочется на лодку, ничего не хочется. Сидим и молчим.

- Да куды эти бесенята опять подевались? Серёжка, Витька, ужинать идите!

Поднимаемся и идём в избу. Ужин проходит в угрюмом молчании. После ужина собираем раскинутую по заборам постель, расстилаем её, навешиваем термитку.

- Спать пораньше ложитесь, завтра некогда нежиться будет - из избы вышел дед.

Он проверяет лодки, обходит хозяйство, и идёт в избу. В такую рань мы обычно спать не ложимся. Но в прошедшую ночь спали мало, и устали, и сказалось напряжение сегодняшнего дня так, что мы ложимся, и без разговоров засыпаем. И нас не тревожат вечерние заботы и шумы.

5. В сельсовет.

Просыпаемся от звона лодочных канистр. Это дед бензином их заправляет. Поскрёб макушки и, сладко потянувшись, вылезаем из термитки.

-Хорошо, что поднялись, я уж будить вас хотела. Давайте ближе к завтраку. Готово всё уже. Дед-то ворчит на вас за вчерашнее: “ Пусть - говорит - дрыхнут, вчера их фокусы надоели”. Сам-то уже поел.

Насупленные ещё со вчерашнего, молча одеваемся, умываемся и завтракаем в избе. Одевшись по полной форме идём к лодкам. Дед навешивает мотор. В лодке лежит деревянный поддон и большой кусок брезента.

-А, нарисовались. Я уж хотел один плыть. Чё вас туда-сюда возить, только бензин жечь.

-А мы чё, мы ничё.

-Ладно, тащите шесты, весло. Там бабка корзинку должна собрать, захватите.

Ага, пронесло. Летим во двор, хватаем шесты, вёсла и корзинку.

-Вы чё как оглашенные? Разобьётесь. Вчера за вас наслушалась.

Ну это мы уже слышали. Вылетаем к берегу, дед сидит на корме, закуривает. Рассевшись по местам отталкиваем лодку.

Хорошо, когда большая вода, прямо от дома на моторе вылетаем в реку. Вода по ней идёт мутноватая, плывут листья, сучья, какая-то тина. Течение стало ещё напористей, в сплошных мелких водоворотах, в которых кружится плывущий хлам. Ушли под воду мели и косы, перекаты и коряги. Но коряги только стали от этого ещё опасней. Моя роль, вперёд смотрящего, усиливается, хотя, честно сказать, дед, по-моему, их наизусть знает. Но это всё равно повышает мою важность в собственных глазах.

Подхваченная мощным течением, толкаемая мотором, наша лодка летит среди берегов, высоко задрав нос. Дед не боится мели, обороты мотора полные, корма сильно просела. От средины лодки в разные стороны разлетаются далеко два фонтана брызг. Мелкие капли дальше катятся по поверхности воды как бисер, потом сливаются с ней За фонтанами выдавливаются из воды две мощные крутые волны, в ложбинке между которыми находится корма. Кажется, что она ниже уровня воды, а может так оно и есть. На речных волнах от коряг, кос и перекатов лодка громко шлёпает днищем, подбрасывая меня на носу. На лихих поворотах она сильно ложится на борт, кажется, зачерпнёт воду. Так что держаться приходится крепко.

День солнечный, яркий, но ещё прохладно, несильный ветерок перекладывает набегающую струю речной холодной сырости то на правую щёку, то на левую.

Проплываемый нами пейзаж не только красив, но и интересен. Здесь многое говорит о судьбе этого края.

В основном это многоярусный смешанный лес. Высокие прямые свечи старых пихт, под ними одиночные осины и берёзы, ниже мохнатая сумятица черёмухи, тальника. Все это стоит среди высокого зелёного ковра травы. Ближе к деревне по берегам встречаются ровные поляны с высокой ровной травой. Это сенокосы, они будут выкошены в этом году. Дальше на полянах видны высунувшиеся из травы верхушки молодых осинок. Они выкашиваются раз в три года, чтобы не пропали, и когда не хватает кому-то сена. Ещё дальше встречаются осиновые рощи. Осинки как на подбор, ровные, одинаковые, стволы их не толстые, как жерди. Это брошенные уже давно сенокосы. Вот среди осиновых рощ с уже солидными деревьями мелькают тёмные верхушки молодых пихт. Это были старые, еще колхозные поляны.

Впереди виден старый заросший залом с торчащей из него обломком плота, ровным, как обломок гигантской расчёски. Плот на воде не смогли повернуть, и его выбросило с большой скоростью на залом. Хорошо если при этом никто не погиб.

Вот на возвышенности, которую почти вокруг огибает река стоит тополиная роща. Тополя стоят почти по линейкам, они большие и старые, за один раз не охватишь. Под ними только трава, нет разношерстной мелочи. Откуда среди тайги тополиная роща? Их надо было везти очень издалека. Да и садили их наверно не в чистом поле, было какое-то поселение. От него следа не осталось ни на земле, ни в памяти людей. На наши вопросы отвечают одинаково: “- А кто его знает, тут всякого перебывало. На нашем веку только тополя и помним, только они уж большие тогда были”.

Вот на проплешине густые заросли малины, не пролезть. Среди неё возвышаются чёрные высокие штабеля метровых чурок, заросшие сверху травой и той же малиной. В войну здесь заготавливали дрова для паровозов, но вывозить не получилось, а плот из них не сделаешь, вот большая часть их и осталось.

Только отрываю руку от борта, чтобы в очередной раз указать деду на корягу, как мне в глаз врезается на большой скорости жук. А может и не жук, но что-то тяжёлое и твердое. Нет, ну больно же. Хватаюсь другой рукой за глаз. Лодку подбрасывает, и я лечу спиной на днище.

-Тебя что, пристрелили? - кричит через рёв мотора довольный Витька. Все зубы нарастопашку. Тут и ему в рот на вдохе влетает что-то. Рот его резко закрывается, глаза выпучиваются. - Кхы, кхы, кхы.

-Витька, ты что-то сказать хочешь, или мне показалось? И мордочка что-то сильно изменилась.

Смотрим друг на друга со слезами на глазах. У меня от удара, у него с натуги. Дед неслышно ругаясь машет кулаком. Лодка кидается из стороны в сторону. Дед почти глушит мотор.

-Ну что опять? Вот навязались на мою голову.

-Да мне жук в глаз врезался.

-А мне муха в горло.

-Вот полоротые! Все дыхалки и гляделки пораззявили. Катаетесь по лодке как котята. Лучше бы камней вместо вас нагрузил, спокойней было б. Ещё дергаться будете, на косе высажу.

- Ага, деда, только корзинку оставь.

Дед даёт полный газ, лодка резко задирает нос и набирает ход, я снова чуть не улетел на дно лодки. Оглядываюсь. Дед укоризненно качает головой. Представляю какими словами он при этом думает.

Ну всё, летим дальше. Берега поднимаются, обрываясь в реке небольшими скалами. Пролетев теснину, оказываемся на широком прямом плёсе. Вот и хозяйство водомера. Дед заворачивает к берегу.

-Посидите, я не долго.

-Серёжка, ну-ка фингал покажи - смеётся Витька.

Глаз у меня действительно опух.

-Отстань, а то я тебе свой организую, что бы было на что смотреть. Посмотри-ка лучше. У меня в глазу, по-моему, копыто от этого коня осталось.

-Ага, чёрное, торчит и шевелится. Придётся ножом вырезать. Жаль, наркоза нет. Так что не дёргайтесь, больной.

Витька углом куртки вытаскивает соринку, от усердия приоткрыв рот и высунув язык.

-Люблю делать операции без наркоза.

-Да полегче, ты что с ногами туда залез?

-Ага, сейчас весло возьму и выгребать буду. Ага, вот она, смотри.

-Лучше посмотри, что-то еще мешает.

-Да нет, это натёрло. Прекрасный пухлый красный глаз, как у больной коровы.

Лодка под нами дёргается и разворачивается. Это дед столкнул нос в воду и подтягивает корму к себе.

-Ну с Богом.

-По местам стоять, с якоря сниматься! - кричит Витька.

-Опять вас понесло! С привязи сорвались.

Снова проносятся мимо заросшие берега. Солнышко уже припекает. С воды уже нет сырости, а только мягкая прохлада. Но на скорости она пронизывает. Вот снова стали появляться по берегам чистые поляны с высокой травой. Первые здесь признаки близкого жилья.

Мотор вдруг взревел и завыл.

-Серёжка, паразит, ты куда смотрел? Сел на нос, так упри шары в воду. Я ж на тебя надёжу имею. А ты все по сторонам зыркаешь. Хватай шест, правь вон на ту косу! Коряги углядеть не мог!

-Деда, так он же сейчас одноглазый! - смеётся Витька.

-От дармоеды! На кой ляд только с собой брал!

Так дальше и без остановки. Это мы зацепились винтом за корягу и сорвали шпонку на винте. Я выталкиваю лодку к косе, разворачиваю её кормой. Дед, спрыгнув в воду вытаскивает корму на косу, и начинает снимать винт, помянув опять всех и вся.

Вот ремонт закончен, и мы снова плывем. Из-за поворота показывается голый косогор, с пасущимися на нем коровами, и крыши домов, пока не видных из-за кустов на берегу. Этот поворот приводит нас к косе, уставленной лодками. Приплыли. Пристаём к берегу.

-Так, сидите здесь. Корзинку видели, жуйте. Воду с лодки досуха уберите, муку, соль и сахар повезём, чтоб не подмокли. И поддон на берегу опрокиньте, пусть подсохнет. Сегодня груза много будет. Да не утворите чего опять. Я не скоро буду. От лодки ни ногой, что б я вас не искал.

Забрав сумку, дед уходит. Выполнив что велено, усаживаемся в лодку. Начинается безделье на несколько часов. Заняться толком нечем. Но и скучать не приходится. То пацаны местные с удочками выходят на берег, и мы вместе с ними вглядываемся в конец удилища. То мужики тащат к лодкам моторы, долго в них копаются, и кое-как их оживив, уходят вниз по реке. Вот корова на косогоре, задрав хвост, стрелой бежит к берегу, видно слепни заели. За ней пьяненький с утра, худенький пастух резво переставляет плохо слушающиеся ноги и кричит:

- Не пущайте! Пужните её наверх!

Мы устремляемся навстречу корове с криками и воплями и отгоняем её на косогор. Вот недалеко рухнул в воду кусок подмытого берега с забором. Забор повис на столбе над обрывом.

Далеко слышен стрекот самолёта. Вот он появляется и не садясь начинает делать круг за кругом. Это уже любопытно. Поле аэродрома как раз за тем забором, который рухнул. Вскочив бежим по берегу к летному полю, пересекая заборы.

По летному полю бегает разношерстная публика. Здесь и местные пацаны, и тощий старик в синей форменной фуражке, толстый лысый гражданин в светло-сером костюме как с иголочки, зажавший в руке белую шляпу и смахивая пот, какие-то мужики в клетчатых рубахах. Вся эта толпа выгоняла с поля коров, которые задрав хвосты бегали кругами. Вот эта публика догадалась выстроиться цепью и удалила коров с поля. Самолёт садится. Поторчав у забора, посмотрев на возню вокруг самолёта и его отлёт, возвращаемся к лодке.

Достав корзинку, жуём копчёное сало. Наевшись, разваливаемся в лодке и начинаем дремать на солнцепёке, обдуваемые речной прохладой. Вздремнув и всполоснув мордочки холодной водой озираемся в поисках чего-нибудь ещё интересного.

По улице к берегу спускается телега. В ней мешки, ящики, коробки. В ней сидят и два деда и громко беседуют. Оба в изрядном подпитии. Когда телега подъезжает поближе, видим, что один дед наш, а второй его знакомый, деда Гоша.

-Всё, добрались.

-Ага, скидавай мешки.

Подергав мешки в разные стороны, так и не сумев толком взяться за один, садятся, закуривают. Опять поминают продавца в магазине, кобылу и много чёго ещё.

-Так, пацаны, мелочь снимайте, а потом мы уж потихоньку. И кто тебя просил третью открывать, я же говорил, оставь себе.

-А на кой ляд она без тебя мне нужна? У меня дома чё, водки чё ли нет?

-Ну так пусть бы меня ждала, чай не последний раз.

-Прокиснет.

-Ну да. Ты щас от бабки схлопочешь и спать. А мне до моей ворчуньи ещё скрестись надо.

-Ага, а в прошлом году говорил только в лодку положите, да мотор дёрните.

-Так-то я один был. Куда уплыл, там и проснулся. А щас с этими кошкодавами куды? Бабка меня самого зараз утопит.

-Ладно, скидавай мешки.

Они неуверенно поднимаются, кряхтя и тихонько поругиваясь. Пристроившись к мешкам, по одному укладывают на деревянный поддон в лодку.

-Гошка! Ложи кучнее, навалил на один край. Утопить меня хочешь?

-Да ещё не родился тот, кто тебя утопит.

-Пацаны, ну-ка брезентухой мешки укрывайте. Да спереди подтолкните, чтоб не сдуло.

Дед сталкивает лодку на воду, смотрит как она стоит.

-Мелочь на энтот край ложите, ишь куда он выпендрился. Вот теперь пойдёт. Витька, а тебе где лучше? На мешки или под них? А-то твоё любимое место завалили. Ладно, Гоша, езжай с Богом, да бабке скажи пусть уж не серчает, не так уж часто мы с тобой свидимся. И по ягоду её привози, наберем и малины, и смородины, и клюквы. Ну, бывай здоров.

Дед заходит в воду, долго умывается.

-Однако маленько лишка пригубили. Ладно, вода большая, дойдём. Усаживайтесь.

Лодка нагружена почти по самые борта. Здесь мешки разных сортов, с мукой и сахаром, ящик соли в пачках, ящик с водкой, сумки с куревом, со спичками и ещё не понятно с чем. Ближе к носу стоят канистры с бензином, дед их накрыл отдельно.

-Серёжка, толкай.

Я пытаюсь столкнуть нос тяжело нагруженной лодки, но сил не хватает.

-Ну чё возишься? Витька, подсоби.

Вдвоём кое-как сталкиваем лодку. Дед заводит мотор. Поплыли.

Несмотря на рёв мотора она медленно поворачивается и также медленно разгоняется. Нос её опущен в воду. От него в разные стороны расходятся волны. Борта лодки низко над водой. Сейчас самое главное не качать её с борта на борт, иначе она может черпнуть воды, и тогда судьба груза и наша незавидная. Берега проплывают медленно, как в замедленном кино.

Дед чего-то напевает себе под нос, вздёргивая им и покачивая головой. Нам с Витькой предстоит сидеть прямо, терпеть затекающее тело, и если шевелиться, то тоже медленно, чтобы дед успел уравновесить лодку своим телом.

А на него, похоже, нашло благостное настроение, уже явственно слышно о бродяге, потом о темной ночке, и ещё слышатся нам не знакомые песни. Голос его крепчает, хоть подпевай. Так и плывем под двойной рев. Но уже интересно. Плыть долго и утомительно. То, что по берегам, видел сегодня утром. А вот дедова концерта не слышал давно. Этот концерт в сопровождении мотора нас увлекает, и мы забываем о неудобствах. Вот на прямом участке реки скорость лодки падает, она замирает на месте, борясь с течением, и дед чего-то замолчал. Оглядываюсь.

Дед, сунув ручку мотора под зад, не смотря по сторонам, самозабвенно открывает новую пачку махорки. Со смаком её понюхав, отрывает газету и внимательно начинает сворачивать самокрутку. Течение пытается развернуть лодку поперёк и выбросить её на берег. Но дед, изредка поглядывая на реку, дергает задом влево вправо, не отрываясь от самокрутки, направляет лодку на середину. Ну чистый цирк!

Машу головой Витьке на деда. Он тоже оглядывается с открытым ртом. Вот самокрутка свернута, тщательно облизана, заклеена, идёт поиск в карманах спичек. Мы с опаской оглядываемся на берега. Но всё нормально. Лодка медленно приближается к одному, следует рывок задом, и она медленно идёт к другому. Вот найдены спички, начинается процесс раскуривания на ветру. Ага, прикурил. Поднял голову, осматривается, самозабвенно затягиваясь.

Взревел мотор, лодка плавно набрала ход, приподняв слегка нос. Снова мимо поползли заросшие берега, русла заводей, широко открытые половодьем.

Проплываем мимо водомера. Дед всматривается в берег ещё издали, но не найдя на реке его лодки, пожимает плечами и машет рукой.

Свежий встречный ветер постепенно выдувает из деда хмель.

Вечереет, вода уже почти вся закрыта удлиняющимися тенями деревьев. Мы слегка продрогли. Я лёг на спину в самый нос лодки, прикрывшись от ветра, только затылок холодила набегающая прохлада. Витька привалился спиной к грузу, прикрылся спереди дождевиком. Начинаю дремать под монотонный рёв мотора. Только иногда, солнце слепит через закрытые веки.

Вот мотор сбавляет резко обороты, потом глохнет. Не успев понять, что произошло, я чувствую, как лодка мягко заползает носом на песчаный берег.

-Перекур. Разомнитесь пока, да в кусты сбегайте. Я бензин перелью, да перекурю толком, а то сам уж затёк. Серёжа, подтяни корму к берегу, сапоги расправлять не охота.

Выйдя на берег и перебирая руками вдоль бортов лодки, ставлю её боком к берегу. Дед и Витька вышагивают прямо на берег.

-Серёжа, привяжи верёвку к кустам, да натяни покрепче. Я у кормы займусь, так надо что бы лодка ни гуляла. Сами–то разомнитесь да оправьтесь, плыть-то ещё далече.

Прогуливаемся по косе, почти полностью залитой прибылой водой. У леса строгой линией стоит молодой тальник, отмечая самый высокий уровень весеннего половодья. Сам он почти весь в тени, только его верхушки, да возвышающиеся над ним деревья освещены заходящим солнцем.

Дед тоже отошел от лодки, сел на дерновую ступеньку берега, навалился на кусты, курит, вытянув ноги. Растирает затёкшие кисти рук. Перекурил, встал, помахал руками, разминая спину, потянулся.

-Ну ладно, передохнули, и пойдём дальше. А то потеряет нас бабка.

Снова медленно плывут мимо нас заросшие берега с освещенными солнцем вершинами деревьев. Снова непрерывный надсадный рев мотора, снова холодок в спину. Только становится всё прохладней.

Натянув на голову капюшон куртки, чувствую себя на вершине блаженства. Шум мотора приглушается, речная прохлада не лезет за шиворот. Свежий, напоенный запахами разогретого дневным солнышком леса, воздух обдувает моё лицо и руки. Не заметил, как и задремал.

Просыпаюсь от изменения шума мотора, он стал тише, потом стих. Оглянувшись, вижу, что лодка входит в протоку. Витька под дождевиком тоже зашевелился.

-Ну до чего же вы смирные, когда спите, – смеётся дед.

-Особенно, если зубами к стенке – озорно отвечает Витька.

-Деда, а что не на моторе идём?

-Так лодка тяжёлая, с разгону вылетим на берег, или в кусты занесёт. Уж лучше потихоньку, на весле. Да вы не вертитесь, лодку не качайте.

Солнце уже село. На небе горит заря, подсвечивая алым светом вершины кучевых облаков, выросших на горизонте. Полное безветрие. Тишина, только на острове кукушка вспоминает, как её звать, да так толком и не вспомнит. Только слабый всплеск опускаемого весла, да звон падающих с него капель.

Лодка упирается носом в берег пристани. Я выхожу из лодки, подтягиваю её бортом к берегу. Дед с Витькой выходят прямо на берег. Подошедшие собаки внимательно обнюхивают деда, потом груз.

-Чего бабке не доложили, что плывём? Ишь, не встречает. Хоть бы гавкнули. Марш идите, не вертитесь под ногами.

Собаки не приняли выговора, и, потянувшись, удалились, дружелюбно помахивая хвостами.

-Ребятишки, носилки несите.

Бабушка увидела нас из окна, вышла из избы.

-Господи, уж заждалась совсем. Всё хоть хорошо?

-Да всё, баба, нормально.

Перетаскиваем мешки в кладовку на носилках, деда один сзади, мы с Витькой впереди. Бабушка уносит сумки, мешочки, и прочую мелочь. Вот возня с грузом закончилась. На горячую печь во дворе бабушка ставит разогревать ужин.

-Уж всё ждала, ждала, не готовила. Думала свеженького поедите. А тут уж солнце на закат пошло, где, думаю, в потёмках-то сготовлю? А пока вы приплыли, так уж и остыло почти. Так что мойтесь пока, а я щас соберу на стол.

Уже почти в темноте заваливаемся спать. Собаки ворчат на нашу возню. Сами, мол, не спите, и нам не даёте. А к нам и сон толком не идёт, в лодке вздремнули. Лежим, болтаем потихоньку, так ни о чём и обо всём. Потом замолкаем, слушаем звуки ночной тайги.

6. Главное.

Покос. Эта пора определяет благополучие каждой семьи до появления молодой зелёной травы в следующем году. Почти все продукты здесь добываются на месте. Уверенность в обеспечении своего скота сеном играет решающую роль, будет ли семья иметь корову-кормилицу, будет ли у неё мясо, будет ли скотина к весне следующего года. Серьёзней покоса нет заботы у любой семьи. Здесь не купишь сена, не привезёшь соломы на подстилку скоту, некого нанять для покоса, надежда только на свои руки и выносливость.

Сенокосная пора самая важная, здесь нет месту жалости к себе, лени. Это своеобразный экзамен на трудолюбие, выносливость и сообразительность. Всё, что было для нас до него, и всё, что будет этим летом после покоса, это так, баловство.

Выкраивается каждый день, каждый час на учете. Но нужно сохранить набранный темп весь сенокосный сезон. Силы рассчитываются строго и экономно. Непогожие дни не являются днями отдыха. Здесь узнаёшь, что косить под мелким моросящим дождём легче, чем жару, что в сильный дождь можно готовить жерди для загородки стогов, что выгодней работать рано утром и вечером, уже отдохнувшим. Здесь нет жалости к себе и рядом с тобой работающим, но есть сочувствие и внимание, желание помочь. Потому, что очень много значит вовремя заготовленное сено в достаточном количестве. В учёт принимается и то, что следующий год может быть неудачным, и надо сена заготовить с излишком. Этот излишек успокаивает душу и даёт чувство уверенности в завтрашнем дне. Здесь можно прожить без денег. Но нельзя прожить без сена. Слишком много оно значит.

Шаг. Взмах. Шаг. Взмах.

Шаг маленький, почти незаметный, на полступни. Взмах. Шаг. Взмах широкий, на сколько достают по ширине руки. Шаг, за тобой остаются две узкие полосы от твоих следов, сплошь примятых корешков от скошенных трав. Взмах, слева тянется вал скошенной травы. Шаг. Литовка чуть приподнимается над скошенной травой сзади тебя и со звоном, едва не касаясь земли летит перед тобой. Шаг. Чуть приподняв носок, собрав на себя скошенную траву, отбрасывает её на вал. Шаг. На гладком месте пускаешь литовку прямо по земле, слегка прижимая пятку. Шаг. Взмах. Шаг. Взмах.

Жарко. Воздух неподвижен и сух. Пот заливает лицо под накомарником. Через его сетку почти не попадает свежего воздуха. Толстая байковая рубаха давно мокрая, натирает огрубевшими от соли швами под мышками, прилипла на плечах и спине. Кирзовые сапоги накалились, от долгого шарканья по траве стали скользкие. Портянки влажные от пота и горячие. Толстые шерстяные брюки натерли под ремнём, больно царапают коленки.

Комары и слепни тучей вьются вокруг, пытаются догнать мои быстро мелькающие руки. Солнце поднялось уже высоко и припекает во всю. Хочется пить, но холодная родниковая вода не утоляет жажды, она только сбивает ритм дыхания и вызывает спазмы внутри, теплая вода сразу выступает на коже. Для облегчения иногда всполоснёшь лицо и прополощешь рот. Омывающая лицо вода, горько-солёная на вкус, снимает с лица корку соли, разъедает мелкие ранки.

Спереди меня идёт дед, сзади Витька и бабушка. Метров через шесть останавливаюсь, достаю наждачный брусок из-за голенища и поправляю частыми звенящими ударами острое как бритва лезвие косы. И снова звон кос, треск срезаемой травы, наше ритмичное, чуть хрипловатое дыхание и гудение кружащих у головы комаров. Ещё метров шесть.

Косим уже часов пять. Приплыли по реке вместе с солнцем, только появившимся над вершинами деревьев, когда было прохладно. Когда обильная роса намочила крылья всякой мелкой летающей твари, наши сапоги и штаны, лезвия литовок. Когда в уши постоянно лилось птичья многоголосица и не было слышно гудения комаров. Дышалось легко, мы скинули рубашки, мокрые литовки со свистом легко, как паутину, смахивали блестящую от росы траву.

Косим уже третий день. Первую поляну скосили за день. Эту поляну должны выкосить за два дня. Половина скошена вчера. Полян ещё несколько.

Болит с непривычки тело, особенно спина и кисти рук. В работу ещё толком не втянулись. Но, со временем, придет и сила, и сноровка.

Есть уже хочется. Молчим, не маленькие, дед сам распорядится. Он, возвращаясь к началу следующего захода, внимательно оглядывает наши валки, иногда их поднимает ногой, оглядывает поле высокой ровной не скошенной травы.

-Витька, ты литовку в конце не задирай, пускай её по земле. А то под валком у тебя трава не скошена, а свалена. Валок прорастёт, потом не прогребёшь. Серёжка, ты прокос поуже бери, не гонись за мной, молодой ишо. Качаешься как пароход на волнах. Спину сорвёшь.

Проходим ещё один заход. Дед останавливается, закуривает.

-Бабка, давай есть готовь. А вы, пацаны литовки замочите. Сёдня долго передыхать будем. Ишь жарит-то как. Спекёмся как мухи. Да дымокурничек разожгите, а то пожрать не дадут.

-А может, мы сначала искупаемся? Речка-то недалеко.

-Ага, распарились и в холодну воду. Сделаете, поедите да остынете, апосля и купнётесь. Простынете, мне за вами ходить некогда, - вступает в разговор бабушка.

Эта поляна от реки в полукилометре. На краю её обросшая кустами старая почти затянутая травой и илом протока, заваленная гнилыми старыми сучьями и упавшими деревьями. В ней много родников. Некоторые расчищены, обложены чурками или высланы сучьями. Это оборудованы места для питья и для набора воды, и холодильник для молока. Во врытое почти по самый край ведро с крышкой, омываемое родником, кладутся другие продукты.

Докосив до конца, ложем литовки в протоку, так, чтобы только их пятки были в воде. Размокнут, будут крепче держаться. Умывшись и набрав свежескошенной травы, идем к стану.

Здесь почти на самой середине поляны стоят кучкой берёзки. В их тени мы и устраиваемся. Дед нарубил сушняка и сейчас натягивает термитку. Бабушка из родников принесла авоськи и бутылки с молоком. Разводим костёр и подождав, когда он разгорится, заваливаем его свежей травой. Дым лениво расползается по сторонам.

Расстелив под термиткой старое покрывало, заползаем под неё. Перебив попавших в неё комаров раздеваемся до трусов плохо слушающимися руками. Выложив одежду наружу, вытягиваемся на покрывале. Разгорячённое потное тело, охваченное прохладной тенью, наслаждается долгожданным отдыхом. В закрытых глазах ещё мелькает блеск литовки и пятна солнечных зайчиков.

-Нате, кушайте, - бабушка подсовывает под край термитки корзинку. Сами с дедом устраиваются на чурках возле костра.

Наконец-то получившее отдых тело протестует против всякого движения, но голод не тётка, нехотя поднимаемся.

Вот с едой покончено. Выставив наружу корзину и выбив комаров снова вытягиваемся. Укладываются и дедушка с бабушкой на скошенное вчера подвяленное сено, подгребя его в тень берёзки, поближе к дыму костра. Пахнет свежескошенной травой, дымом костра, мёдом и вареньем из корзины. За сеткой термитки звенят комары, изредка где-то прочирикает птица, далеко слышен монотонный шум реки.

Проснулись мы примерно через час. Отдохнувшее, но затёкшее тело требовало движения.

-Витька.

-М-м.

-Пошли купаться.

-Не хочу.

Витька первый раз на покосе работает рядом с нами. И если нам это дело привычное, то он тянется за нами из последних силёнок. Хоть у него и литовка поменьше, но меньше и сноровки. Поругивают его без зла и дед и баба, больше поучают. Коса у него частенько впивается в землю, а это отнимает силы.

-Ну пошли, освежимся, легче станет.

-Отвяжись, дай полежать.

-Ну как хочешь, я пошел.

Затаскиваю одежду и начинаю одеваться. Витька мутным взглядом смотрит на меня, почёсываясь и потягиваясь.

-Ладно, подожди. Комаров напустил, всё равно спать не дадут.

И вот мы идём по тайге среди травы, которая выше нас, по едва намеченной тропинке. Шум реки всё ближе. Уже видны в просветах её галечные берега и блеск воды. Почти выйдя из кустов на берег, замираю.

-Тихо! Смотри!

-Ага.

На том берегу, почти у самой воды стоит серый с голубоватым отливом гусь. Медленно поворачивая голову из стороны в сторону, оглядывается. Замерли за травой и мы. Оглядываем тот берег вверх и вниз. Может быть ещё гуси есть.

-Да ну его, ты что, Серёжка, гуся не видал. Был бы поближе, другое дело. Пошли.

Пока спускаемся через траву к воде, гусь как испарился. Здесь в небольшой заводи, оставшейся от старого русла, забитого заломом, стоит наша лодка. Скинув в её одежду, с визгом и воплями прыгаем в обжигающую с непривычки холодом воду. Здесь не до наслаждения прохладой воды. Здесь прыгаешь в холодную воду, проплываешь быстро и выскакиваешь на берег, весь дрожа и посиневший. Отогреваешься и снова прыгаешь. Если хочешь поплавать, надо плыть на другой берег, иначе тебя унесёт под крутой обрыв поворота, где тебя встретят водовороты, коряги и корни, торчащие из обрыва.

-Серёжка, давай с дерева нырять.

-Давай.

Залезаем на наклоненную подмытую берёзу и прыгаем с него как с вышки. Нахлюпавшись, дрожащие, синие, вытягиваемся на горячем песке косы, подальше от леса. Так меньше кровососов налетит.

С реки веет прохладой, поднялся небольшой ветерок. Он начал перебирать каждый листик на осинах, раскачивать длинные свисающие пряди берёз. Он со стороны реки и не пускает к нам комаров.

Солнце сверху и песок снизу нас быстро согревают и высушивают. Тело чистое и прохладное, смылась разъедающая его соль.

-Полезли?

-Ага.

Залезаем на берёзу уже вдвоём.

-Дерево завалим.

-Да ну.

Начинаем раскачивать берёзу вверх-вниз. Она макается ветвями в воду. Течение хватает его за ветви и начинает качать его вдоль воды.

-Слушай, сорвемся.

-Ага, а ты как будто не прыгал. Не разобьёмся.

-Слушай, точно завалим.

-Мешать не будет.

-Так потом лодку не вытащим.

-Мотор снимем, вытащим.

-Дед узнает, шкуру спустит.

-Ага, а ты орать на всю тайгу будешь: это мы дерево завалили. Само упало.

-Вот деда удивится, с весны, с большой воды стояло, а сейчас без воды упало. Что-то у нас с тобой в последнее время то поленница сама шлёпнется, то кошка сама себе крынку на голову оденет.

Размахи дерева всё больше, его движения становятся беспорядочными. Нас мотает как мотыльков. Вот ветки, за которые мы держимся, отрываются и мы с довольным рёвом летим в реку. Выскакиваем из воды. Берёза уже едва помахивает вершиной.

-Ну ты смотри, как котят смахнуло, а самому хоть бы что.

Прыгаем по песку на одной ноге, склонив голову, пытаясь вылить воду из ушей.

-Витька, надо рубахи всполоснуть, а то сломаются от соли.

-Чё их трепать-то, в затоне камнём придавить, они и отмокнут. Можно и штаны замочить.

-Не, штаны не высохнут.

Так мы и сделали. Снова попрыгали с берёзы, полежали, согрелись, отжали рубашки. Развесив их на сучьях залома, начинаем исследовать рыбий мир затона.

На самом дне темными рябыми тряпкам двигаются против течения стайки мальков. Окуньки, прижавшись к затопленным стволам, поджидают их и срываются так быстро, что не успеваешь следить глазом. При этом вся стайка рассыпается, многие мальки выпрыгивают из воды. Деловито проплывают ельцы, толчками двигаясь из стороны в сторону, осматривая залом. Вот черной стрелой промчался вверх крупный хариус. За концом залома постоянно перемещаясь и сверкая на солнце дежурит стайка харюзиных подростков. Мы бросаем им слепней, и они, чиркнув по поверхности спинками, мгновенно их хватают.

-Пошли наверно, накупались. Ещё полезем?

-Нет, хватит.

-Надо сапоги всполоснуть, горячие.

-И рубахи подсохли, воротники и манжеты только волглые.

-На нас досохнут.

Возвращаемся довольные. Старики уже косят.

-Накупались? Молочка попейте. И водички холодной наберите, эта согрелась. Хоть ветерок подул, слава тебе Господи. А то как на сковородке.

Напившись молока и взяв из протоки литовки, начинаем закашиваться на краю поляны.

-Сережа, вставай на моё место. А то бабку старую догонишь и, замечтавшись, пятки мне подсечёшь.

Встаю на бабушкин прокос, расширяю его, и всё начинается сначала. Шаг. Взмах. Шаг. Взмах.

Сейчас косить намного легче. Ветерок отгоняет комаров, сетки мы не одевали, дышится легко и свободно. Подставляя под ветер то правую, то левую щёку подсушиваем пот. Траву отгибает от нас, она не тянется под литовкой. Благодать. Только всё равно через некоторое время возвращается усталость. Снова гудят спина и руки. Снова звон кос, треск травы, ворчливые бабушкины поучения Витьке.

Работа уже идёт как у робота. Сам машешь как заводной, обкашиваешь кочки и кустики, а твоя голова и не с тобой вроде, гуляет со своими мыслями сама по себе. Так незаметно и добираемся до края поляны. Но уже солнце невысоко, не прижигает спины и плечи.

-Бабка, иди монатки собирай, без тебя управимся.

Возле кустов дед выкашивает сам, там и аккуратно надо, и ветки в глаза лезут. Только не выкашивать нельзя, если оставишь, кусты сразу делают шаг вперёд, как на параде, как год так шаг.

Докосив, с трудом разминаем затёкшие спины, поясницу не чувствуем. Собираем инструмент, бабушка забирает корзинки и бутылки. Возвращаемся в лодку. На реке обмылись, как могли, и усевшись поплыли. Это самое большое сейчас наслаждение. Тебя всего обдувает вечерняя прохлада, тебя не догонит злющая кусачая мелочь, перед тобой проплывает красивейший пейзаж, холодные брызги иногда попадают на твое разгорячённое лицо.

-Завтра спать будем, пока роса не подсохнет, - перекрикивает рёв мотора дед, - грести пойдём на ближний, пора. Два дня сухота стоит.

Мы с Витькой радостно переглядываемся. Значит можно вечером лечь попозже.

-Баба, мы тогда ещё покупаемся?

- Чё, не намокли толком? Поедите и пойдёте. Только наверно уж тёмно будет. Лучше завтра с утра я вас пораньше подыму.

-Да нет, мы как подплывём. И придём ужинать.

-Только не задерживайтесь, уже зябко. Да и я варить толком не буду, завтра горячего поедим. Умаялась я.

Прямо в лодке начинаем раздеваться. А что одежду таскать? Искупаемся и бегом домой. А она без нас приплывёт.

-Чё удумали? - кричит дед.

-Деда, мы купнёмся, у протоки мотор потуши.

Дед поняв кивает головой. Перед самым входом в деревенскую протоку он глушит мотор, мы с Витькой прямо на ходу выпрыгиваем в воду в разные стороны. Нас догоняет бабушкин крик:

-Чё утворяют паразиты, а если под винт?

Но уйдя с головой в воду мы уже не слышим, что там дальше про нас. Вынырнув, найдя друг друга глазами, оглядываемся, чтобы ни налететь на коряги.

-Давай на тот берег.

-Ага.

Мощное течение стремится вернуть нас обратно и затащить под обрыв поворота, но этот фокус мы знаем. Сильными гребками по течению уходим из потока и повернув, гребём к песчаной косе на том берегу. Тот берег ещё ярко освещен. Там при падении воды остаётся большая глубокая лужа среди песка. Она за день хорошо прогревается. После реки в неё ложишься как в горячую ванну.

Развалившись в ней, млеем от чистого мокрого тепла. Вылезать не хочется.

Домой бежим, когда солнце едва задержалось на верхушках деревьев, а темнота начинает расползаться в зарослях.

-Где шлындаете? Я уж звать вас на реку пошла. Исть и спать надо, умаялись поди.

Поужинав, залазим в термитку под навесом. Ветерок качает её полога, обдавая нас прохладой. Гудит, кажется каждая косточка. Не хочется приниматься за вечернюю болтовню. Только чувствуешь своё расслабленное тело.

7. Сгребаем.

После тяжелого утреннего подъёма, когда разминаешь затёкшие за ночь мышцы, когда кисти рук приняли форму ручек от литовки и не желают ни сгибаться, ни разгибаться, а нам уже и лежать надоело, и подниматься не охота, после неторопливого полусонного топтания от умывальника к столу и другим надобностям, тело разминается, возвращается привычная лёгкость движения и мысли. Вместе с ней, на фоне сытого и вкусного, но не тяжёлого для ношения завтрака, появляется благостное настроение и радость жизни.

Снова сливаешься с ней, с её неторопливой суетой, со звуками и запахами. Снова радуешься набегающей прохладе воздуха в лодке, теплу солнышка, шуму реки, виду аккуратно обработанного полотна поляны.

Ну что ж, пора и за работу. Принимаются за неё не торопясь. Сначала тщательно проверяют валки в разных местах поляны, в тени и на солнышке. Смотрят, как высохла трава, как просохла роса, откуда начинать, где сгребать, когда просохнет. Время на эту работу уходит гораздо меньше, чем на скашивание, но покосы далеко друг от друга, за день побывать на двух не успеем, так что не сильно торопимся.

Сгребать скошенные валки сена после покоса одно удовольствие. Нет той строгой последовательности точно поставленных в мелочах движений. А есть просто длинная лента сена, которую надо свернуть в рулоны и подгрести к ней случайно оставленные клочки. Сено надо именно не сгрести в кучу, которая не хочет двигаться, и рассыпается на вилах, а свернуть в тугой рулон, который катится впереди тебя, а ты его подгоняешь граблями и пинками, только надо успевать подбрасывать на него отставшие клочки. Он тогда и бежит хорошо, и так и останется рулоном, как его не перекладывай. Как только рулон тяжело катить, его унесут в копну, а ты начинаешь снова сворачивать серо-зелёную ленту.

Красива в этот момент поляна. В нежно-зелёную и серо-зелёную полоску, это полоски подрастающей свежей травки и сена. Потом поляна начинает бугриться ровными рядами рулонов, с одной стороны которых серо-зелёные полосы превращаются в белёсые, от проклюнувшейся свежей травки, которая оказалась в темноте под валками.

Потом наряд поляны превращается в полосатое покрывало с нежными цветовыми переходами и пятнами копен, равномерно раскиданными по ней. И сама она обрамлена рыхлой зеленой стеной деревьев и кустов, которые шевелят и шумят листвой в лёгком ветерке и посвистывают хвоёй. И над всем этим ясное голубое небо с мелкими пушистыми, как будто игрушечными, облачками.

Втроём сгребаем, а дед укладывает копны. Тело ещё немного гудит от косьбы в прошедшие дни. Но работа это весёлая, можно и комаров погонять, и почесать, где чешется, в том числе и языки. Да и выспались сегодня досыта, и погода прекрасная, и ветерок.

Сегодня можно и водички попить, не торопясь и просто упасть в накрученный валок спиной и передохнуть, слушая и сердитое жужжание тяжело нагруженного шмеля, который уже третий день с трудом находит дорогу в свою нору на изменяющейся вдруг поляне, и писк с трудом преодолевающего ветер комара, и шум деревьев, вкушая прекрасный запах сена, ещё не тронутого прелью, и смотреть на бегущие облака. Можно и половить граблями любопытного бурундука, свесившегося с веток на крайних деревьях. И никто тебя не поторопит, если конечно и совесть знать.

Но дедушка с бабушкой поторапливаются, потому что сегодня можно и дома по хозяйству кое-что успеть, и хлеба напечь, и сети поставить, да мало ли дел дома.

Солнце уже начало потихоньку опускаться с небосвода, работа идёт к концу.

-Бабка, иди копны прибери, без тебя докатаем.

Бабушка идёт к копнам и начинает их пристукивать, причёсывать, выравнивать, как голову вихрастого ребёнка, что бы и дождь не промочил, стекая по расчёсанным плотным прядям, ветер не разметал, да и копны были аккуратными. Подбивает она их и снизу, что бы ни достал низа копны косой дождик. После её работы копны сразу меняют свою форму, стоят как большие толстоногие грибы.

Ну вот, сено собрано, копны стоят прибранные, и мы отправляемся домой.

Дома мы с Витькой повесили на жерди под навесом грабли и вилы, умылись, перекусили хлебом с вяленым мясом и молоком, вышли на улицу, сели на бревно за поленницей и подставили свои лица ветерку и солнышку. Наступает ленивое, дремотное состояние.

-Эй, ребятишки, кончайте нежиться, как коты мартовские. Надо дров натаскать, хлеб мне надо печь. Да ягода уж опадать стала, собрали бы. Сёдня вроде не сильно умаялись. Жалко ягоду, пропадёт, да и сами бы поели. А то с дедом уплывёте, где мне одной справиться. Уж помогайте.

Неторопливо поднимаемся, грузимся дровами и несём их в избу. Сложив дрова у печи, и надев накомарники, идём по ягоду. Сегодня день какой-то неторопливый, ленивый, ничего не хочется. Вроде и погода, лучше не придумаешь, и не устали сильно, а так просто. Бывает. Не охота ни на речку, ни в тайгу, лёг бы на солнышке да лежал подрёмывал. Вон уже и дед без нас с сетями уплыл, а мы всё лениво передвигаемся вдоль рядов окученной, как картошка виктории и собираем в миски тяжёлые, бардовые ягоды. Про них бабушка шутит, что их если и продавать, так стаканами, всё равно больше трёх в стакан не лезет.

Жужжат над головой пчёлы, не обращая на нас никакого внимания, вроде мы для них чурки с глазами. Ну а мы не в обиде на них, хуже, когда они нас замечают и сердятся. Им, наверное, сегодня тоже лень. И летают они тяжело.

Но вот их жужжание стало каким-то торопливым и вдруг почти затихло. Недалеко послышалось другое жужжание, мощное, басовитое. Ага, это товарищ серьёзный. Громадный шершень появляется из-за плетня и деловито, не спеша, двигается в сторону дома. Мы замираем, провожая его глазами. С ним лучше не связываться. Говорят, девять их укусов убивают лошадь. Тут так их и называют, девятерик. Ну а мы раз в девять меньше лошади, так что к нему отношение почтительное. А может это всё и байки, но на себе проверять неохота. Старики, они же не всегда врут.

Так, товарищ удалился, снова загудели пчёлы, и мы задвигались.

-Серёжка, может, хватит? Там уже два таза полные, и эти миски наберём.

-Миски понесёшь, спроси у бабушки. Может она варенье варить будет с неё.

-Ладно.

-Вы тут не уснули, ползая-то? - раздаётся бабушкин голос у калитки.

-Да, баба, что-то уже надоело, тут её бочку набрать можно.

-Ну и ладно, соберите, которая на вас смотрит, да поедите с сахаром и молоком. А что набрали, я сахаром засыплю, потом сварю. Мало будет, ещё нарастёт, зелёной полно. Деда уже приплыл, ужинать сейчас будем. Вы стол во дворе приберите, а то в избе жарко.

Во дворе вкусная смесь запахов: свежего хлеба, наваристого борща, жареной рыбы, дымка от печки и ягод. На забор вскочил спросонья петух, растопырил крылья, хотел уж прокукарекать, но толи ветер подул порывом, толи петух не рассчитал, толи и ему лень, а только свалился он с забора в крапиву. Сердито ворча, выбрался из неё, ушёл в тень и замер на одной ноге с закрытыми глазами. И чего ему только не спалось?

Во дворе дед чинит хомут.

-Деда, мы завтра что, метать поедем?

-Видно будет. Хорошая погода будет, так сгребать; подозрительная, так метать; неважная, так косить; без работы не останемся.

-А лить будет с утра?

-Языки чесать.

-А сети, когда проверять?

-Утречком пораньше, без вас сплаваю, чё вам рано подниматься. А хотите так разбужу?

-Хватит языки чесать, исти давайте. Дед, бросай, а то остынет всё.

-Ладно. Давайте, хлопцы, мойтесь и за стол. Потом вилы стоговые достаньте, все, какие есть. Посмотреть их надо, да приготовить.

После ужина залазим под крышу навеса. Крыша длинная, она накрыла и навес, и мастерскую, скотный двор и стайки. Половина её забита пахучим, ещё прошлогодним сеном, это запас для скотины в дождливые дни с половодьем, когда вода заливает окрестности и скотину в тайгу не пускает. Сено тогда удобно не таскать с огорода под дождём, а скинуть прямо с крыши. Здесь сложены многие интересные вещи. Несколько пар лыж, широких, самодельных, с наклеенным камусом – жестким, как щетка мехом с лосиных ног. Лежат собачьи нарты, лёгкие, как пух, маленькие, только для груза. На шестах в мешках висят сети, рамки от ульев, капканы, большие и совсем маленькие. И ещё много всяких нужных и необычных вещей.

В углу лежат сложенные друг на друга вилы, различаясь формой рогов и длиной рукоятки. Эти вилы не делают, а выращивают. Находят деревцо с трёхрогой вершиной, связывают его ветки сверху, временами удаляют лишнюю листву, чтобы вершинки росли равномерно. Через несколько лет, когда вилы «созреют», их срубают, снимают кору, лишнюю древесину, обжигают и шлифуют, им придают нужную форму, связывая верёвками и ставя распорки, и высушивают. Они становятся легкими, прочными и гладкими.

Служат они много лет. Отношение к ним бережное, уж очень много времени и труда на них затрачено, а погубить может одно неосторожное сильное движение. Да и стоят они того, сена берут помногу, не разваливая его, подбирают и удерживают самые маленькие клочки, и с вершиной большой копны справляются играючи. Длина у них разная, и для средины стога, покороче, и длинные – верховые, это на самый верх стога подавать. Эти вилы передают от дедов внукам, как большую ценность. Их всегда держат в сухости, если вдруг на них попадает дождь, протирают их тряпкой, концы их всегда связаны.

Из всех спущенных нами вил, дед отобрал трое. Долго разглядывал их рога, каждую трещинку на них, развязывал верёвки, пробовал на упругость. Остался доволен осмотром.

-Ладно, эти завтра возьмём, если вёдро будут. Другие под крышу поднимите, а эти под навес на шесты положите, да чтоб дождь на них ненароком не попал. А то, не работая, размокнут, тяжёлые станут, да рога разойдутся.

Стукнули ворота.

-Бабка, иди скотину встречай,

За воротами скотного двора стоят коровы, бык, телята, свиньи, овечки. Бык по праву главнокомандующего пытается поддеть ворота, с нетерпением перебирая рогами. Знают, что всех их ждёт угощение, кого мягкий мокрец, кого пойло, кого немного обрата. Каждый найдёт угощение по вкусу. Они степенно проходят в открытые бабушкой ворота и суют морды в свои кормушки и вёдра.

-Дед, а борова-то нету. Скотина непуганая, спокойная. Однако опять загулял, шельмец.

-Так. Скотина от речки пришла, мимо конюховки. А Павел за кузней стог поставил, но не городил ишо. Однако он там застрял, боле негде.

Дед берёт кнут, всегда висевший на видном месте, что бы скотина любовалась, да и мы с Витькой не забывали, и уходит.

Через некоторое время слышим истошный недалекий визг. Выскакиваем на улицу.

-Серёжка, смотри, аж пыль по дороге.

Боров скачет галопом, высоко подбрасывая свой жирный зад. За ним бегом бежит дед с кнутом в руке и пытается достать им борова, и кажется, что он хлещет дорогу.

-Не-а, не догонит, боров помоложе будет.

-Если бы самого так хлестануть, может и догнал бы.

-Ладно, давай ворота откроем, а то в запарке будут по деревне бегать до утра.

В ворота влетает боров, заскакивает в стайку и начинает чесать о стенку побитый бок, тихонько повизгивая. Поросята-маломерки, обступив отца кольцом на приличном расстоянии, напряженно принюхиваются, подёргивая пятачками.

-От, язви его, стог снизу разворотил и улёгся как на перину, – задыхаясь, во двор вошёл дед. - Так будет блудить, не дотянет до зимы.

Мы с Витькой опять уселись за поленницей на бревне. Обрываем с него на растопку бересту, надрезая её ножом. Потом взялись вырезать из щепок всякую всячину.

Сидеть просто так на бревне надоедает, то бревно неровное, то сваливается с него всё. А рядом вон чего только нет, и чурки, и жерди, и тёса старого с брошенных стаек полно. Тёсом тем поленницы накрывали, так поленниц уже и нет, сгорели за зиму. А тёс лежит. В дело-то его не пустишь, на нём уже и лишайник растёт, и гниль местами насквозь.

Взяли мы три чурки, выкатили на ровную утоптанную площадку, поставили на попа, выровняли по высоте, положили на них три широких тесины, получилась хорошая шикарная лавка, крепкая, хоть прыгай на ней, широкая, вдвоём улечься можно.

Посидели, полежали, нет, чего-то не хватает для удобства. Спинки. Дело серьёзное, пошли за инструментом.

У деда, что трогать нельзя по стенам развешено, на полочках, в кармашках, на гвоздиках, глаза разбегаются, всего и не углядишь. А что и нам можно, на верстаке лежит. Знает же он, что нам без инструмента никак нельзя, да, как и ему. Уж топорик, молотки, ножовка, рубанок, коловорот, долото всегда в нашем распоряжении. Можно и серьёзный инструмент взять, только спросить надо, дед расспросит, для чего, подскажет, как работать, приглядит, чтоб не поранились и инструмент не повредили. А уж гвозди кривые да ржавые в отдельной банке для нас без счёту. Мало будет, так по брошенным усадьбам только с выдергой пройтись, и снова полная банка.

Выкапываем неглубокие лунки возле крайних чурок, забиваем в них поглубже высокие заострённые жерди, засыпаем, утрамбовываем. Прибиваем жерди к чуркам. Прибить к жердям тесины совсем просто. Витька упирается в вверх жерди роготулиной, чтоб не тряслась жердь под ударами молотка, а я прибиваю тёс. Сели, осматриваемся.

-Шикарно.

-Ну, только торчит везде.

-Так теперь давай отпилим ровно.

Ножовкой отпиливаем края тёса на спинке и сидении по одной линии, получается ровно и красиво. Спинка высокая, тёса не пожалели, последние я прибивал стоя на лавке. Зато загораживает от ветра.

-А если дождь будет? Может крышу сделаем?

-Давай.

Вбили впереди ещё две жерди, прибили к ним с подъёмом перекладины, отпилили по размеру и приколотили тёс на крышу. Получилась беседка, уютный уголок. Лавка со спинкой и крышей над головой.

Впереди зелёный пятачок с низенькой плотной травой, дальше крутой спуск к протоке, прямо перед беседкой открытой, а справа и слева прикрытой кустами. На протоке у берега заросли ряски, потом чистая вода русла, прочищенного проходящими здесь лодками. Противоположный берег скрыт среди нависшей кипучей зелени тальника, над которой высятся в удалении лихая лохматая шапка кедра, и строгие стрелы елей. Справа поленница, за которой пологий спуск к причалу, слева кусты тальника взбираются от протоки к дороге.

Сидим в беседке, мотаем ногами, наблюдаем, как солнце высвечивает вершины деревьев. Солнечный свет сначала желтеет, потом краснеет, а потом плавно исчезает. Пики елей чёрными силуэтами выделяются на синем небе. На востоке маленькими искорками робко мерцают первые звёздочки.

-Ребятишки, да где ж вы есть-то опять?

-Да тут мы, баба.

-Да где тут-то?

-Да вот мы, - выходим из-за беседки.

-Уж совсем с ума посходили. Думала спитя давно, а вас и духу нету. Тёмно почти, а они насаются. Чё сёдня домой никого не загонишь, ни свинят, ни ребят. Чё, опять деда с кнутом звать?

Бабушка, ворча, подходит к нашему сооружению, разглядывает.

-Чё это нагородили, на ночь глядя? Ну ты смотри-ка, и лавка тут у них, и крыша от дожжа. Ладно сладили. Токо теперь спать идитя, ночь почти. Завтра ж на покос.

-Идём.

Собираем инструмент и идём спать, оглядываясь на наше сооружение. Почти в полной темноте залазим под одеяло, опускаем полы термитки. Комары, наконец-то дождавшись нас, принимаются за поздний ужин. Выловив их на живцов, успокаиваемся.

У берёзы за дорогой начал свою звенящую ночную песню кузнечик, скоро рядом засопел Витька. За стенкой термитки обиженно пищат опоздавшие к пиру комары, в стайке сопят коровы. Собаки обошли по кругу и обнюхали двор, ворча, улеглись на крыльце избы.

8. Стог.

Просыпаемся от топота копыт и мычания проходящего мимо стада.

Проснулись и лежим. Вылезать из-под одеяла на сырую утреннюю свежесть не особенно-то и хочется. Нам и отсюда видно, как блестят на траве мелкие серебристые капли росы, сливаясь в сплошную белёсую плёнку, как бы наброшенную на двор. Видны тёмные разрывы в ней, там, где ступали ноги или лапы. Видно нам, что завтрак ещё доваривается, шестов у забора нет, значит, дед уплыл проверять сети.

Легкий ветерок обдувает двор, не вызывая даже шевеления травы. Только тёплое марево, текущее из печной трубы, клубясь, сносится в сторону. По небу тянутся редкие комки белых облаков. Высоко над ними белая полоса то ли перистого облака, то ли следа давно пролетевшего самолёта.

Петух вспорхнул на забор, вытянулся всем телом, изогнул картинно шею, и уж заорать совсем был готов, но, наверно вспомнив недавний конфуз, встрепенулся и прошёлся по жерди забора, внимательно её оглядывая.

-Ну и чё? – спрашиваю я.

-А чё?! – отвечает Витька.

-А ничё, – подтверждаю я.

И мы продолжаем лежать, потягиваясь и почёсываясь. За рыбой нас не взяли, к завтраку не зовут, во дворе сыро и прохладно.

Слегка приподнявшись, забрасываем на верх полога термитки. Ещё не летают никакие насекомые. С намокшими от росы крыльями, они сидят где-нибудь под травинкой, дожидаясь, когда их обогреет и осушит восходящее солнышко.

-Ребятишки, вставайте, дед приплывёт, завтракать будем.

Потянувшись ещё пару раз, покидаем постель. Объявшая нас утренняя прохлада заставляет быстро одеться.

За печкой сидят собаки, от блаженства прикрыв глаза и вытянув вверх морды. Встали в нежное, пахучее тепло печи и мы. На печи пускали пар кастрюля и чайник. Сковородка томилась на уголке плиты.

Через пару минут собаки сначала навострили уши, затем открыли глаза и повернули морды к реке. Притихнув, и мы услышали лёгкое постукивание весла о борт лодки. Вместе пошли встречать деда. Мы, как и положено, через калитку, собаки, как и положено, через забор.

Лодка выплыла из-за кустов на берегу протоки неожиданно, совсем не слышно. Притормозив и повернув её к берегу, дед достаёт кисет и закуривает. Лодка по инерции выходит на берег поднятым носом. Мы, взявшись за ручку в носу лодки, поднимаем её повыше и вытаскиваем её почти всю на берег. Дед, прикурив, вышагивает из лодки прямо на сушу.

-Не балуйте, днище обдерёте. Лодку привяжите, шесты, весла приберите. Не ели ещё?

-Нет, мы только встали.

-Ну, так пошли есть, время то уж позднее, пока доберёмся, росу-то и обдует. Неча время терять.

Дед уносит на ледник корзину с рыбой. Привязав лодку, захватив шесты и весло, идём во двор и мы.

На печи уже нет ни кастрюли, ни сковороды. Бабушка накрывает на стол. Умывшись, мы идём завтракать. На столе, кроме обычного разнообразия, стоит глиняная миска, где в жёлтых от густоты сливках плавает виктория.

После завтрака, под руководством бабушки, собираемся. Тем временем дед приводит кобылу Машку, запряженную в телегу. Машку содержат на паях с соседом, дедом Павлом. От безработицы и необъятного по разнообразию и количеству таёжному корма Машка стала толстой до удивления, кажется, что она с трудом вмещается между оглобель. Больше всего удивляет Машкина спина, которая стала широкой, почти плоской.

Грузим в телегу вилы, грабли, термитку, корзинки с продуктами, брезент и ещё что-то. Усаживаемся и трогаемся в путь. За нами увязываются собаки, которые, уяснив направление движения, сразу нас обгоняют. Собаки, пробежав немного впереди, сворачивают в тайгу и движутся где-то рядом с дорогой, временами выбегая к нам, как бы проверить, всё ли у нас в порядке, не разбежались ли по сторонам.

Сначала дорога идёт по старой царской насыпи, плавно извиваясь среди невысоких пригорков и заболоченных низин. Мосты заменяют гати из сваленных в прораны насыпи стволов деревьев, между которыми струится вода таёжных ручьёв.

На очередном пригорке старое деревенское кладбище, с почерневшими от времени и покосившимися крестами. Ухоженных могил мало, количество стоящих крестов на много превышает число жилых домов в деревне. Над крестами широко раскинули ветви мощные кедры, как бы охраняя этот уголок от суеты мира, и не создавая толчеи стволов под кронами.

Сворачиваем с насыпи, и начинаем кружить по пригоркам, то, спускаясь с одного, то, поднимаясь на другой. Машка неутомимо и невозмутимо, как паровоз, иногда отфыркиваясь, тянет телегу. Телега трясётся на корнях и сучьях, нападавших на дорогу, наклоняется в промытых весенними и дождевыми ручьями канавках. Я, Витька и бабушка слезли с телеги и теперь идём пешком.

На пригорках трава в тайге намного ниже, чем в низинках и у воды. В основном она нам по пояс. Выше её стоят кусты калины, рябины, перекрученные и развалившиеся по сторонам кусты черёмухи. Сверху они прикрыты тёмными хвойными шапками кедров, пихт и елей. На сухих пригорках видны под шапками желтоватые стволы сосен. В просветы хвойных шапок устремились осины, трепеща каждым листочком. Местами взамен кустов и хвойных шапок берёзовые колки, с разливом зелёной листвы, белых стволов и черных оспин на них.

Вспархивают с дороги рябчики, которых ещё не успели переполошить собаки, цокают на нас возмущённые белки. Недалеко от дороги поднялся чёрный громадный глухарь. На деревьях и кустах свистит всякая пернатая мелочь, почти не обращая на нас внимания.

Так, проезжая очередной берёзовый колок, выкатывается телега на сочно зелёную, гладко выкошенную поляну, на которой равномерно стоят копны. Телега останавливается под берёзами посреди поляны. Откуда-то, из закутков поляны выбегают собаки, вывалив языки и часто дыша.

Бабушка сразу ощупывает сено в крайних копнах.

-Волглое чуть.

-Ничё, пока стожар поставлю, обсохнет. А где в тени, верхушки сбросим, если уж шибко сырое.

Дед выпрягает Машку из телеги и, взяв топор, отправляется с ней обратно по дороге. Мы с Витькой разбираем телегу, выгружаем вилы, грабли, относим в протоку продукты. Набираем в чайник чистой, родниковой воды.

Скоро дед ведёт Машку, тянущую за собой прямую толстую осиновую жердь и две разлапистые берёзы, отвязывает всё это посреди поляны. Собаки сопровождают эту процессию, настороженно глядя на махающие ветки, и занимают места у телеги.

-Забирайте, только не балуйте. Она тихая, тихая, а как блажь найдёт, не удёржишь. Витька, ты езжай к бабке, а Серёжка мне помоги.

Витька, обойдя кругом надутой как воздушный шар Машки, и не найдя возможности залезть на неё, берёт её за уздечку и уводит в закоулки поляны.

-На комель осины становись.

Дед, перебирая руками от вершины к комлю, поднимает осиновую жердь, на которой я стою, вертикально.

-Держи пока, а я подопру.

Тремя кольями, воткнутыми в землю и прибитыми гвоздями, дед укрепляет жердь вертикально. Теперь это стожар, вокруг него и будет укладываться стог. Вдвоём подтаскиваем и укладываем с двух сторон стожара срубленные дедом берёзки, складывая их комли крест на крест. Торчащие вверх ветви, слегка надрубив топором, прижимаем к земле. Получается настил из ветвей. Это своеобразные сани. За комли берёз зимой привяжут стальной трос, охватят тросом вокруг стога, и трактором утащат стог в огород, к стайкам.

Пока мы возились со стожаром, Витька привёз пару копен, ведя Машку под уздцы. Копны снизу охватывали верёвкой, привязанной к Машкиному хомуту. Один конец верёвки то отвязывали, то привязывали, обернув вокруг копны.

-А что ж не верхом? Или слететь боишься? – начинаю ехидничать я.

-Ты вон к телеге её подведи, с неё и усядешься, коли желание есть – опережает Витькин ответ дед.

Довольный Витька, подведя Машку к телеге, с трудом забирается на её необъятную гладкую, с торчащим посредине хребтом, спину. А вот усесться на ней не так просто. Охватить её ногами невозможно, сесть боком, так съедешь по гладкой спине.

-А ты ляг на ней и руками за уши рулить будешь.

-Отстань – Витька изображает что-то напоминающее шпагат и, покачиваясь как на волнах, степенно уезжает.

-Хватит лясы точить. Начали. Дави серёдку.

Дед короткими вилами начинает укладывать сено вокруг стожара на берёзы. Моя задача – топтать сено. Я как цирковая лошадь иду по кругу, придерживаясь рукой за стожар. Дед укладывает сено тоже по кругу, всё шире и шире. И я по спирали отхожу от стожара. Это будет основа стога, самая узкая его, нижняя часть.

Прикинув, что основания достаточно, дед укладывает следующий слой. Теперь он будет укладывать сено мне под ноги, как под каток. А я, как каток, буду его трамбовать.

Для незнающего человека кажется, что проще некуда, один валит, другой топчет. Но это целая наука, как правильно уложить стог, так чтоб не разметали его ветры, не пролило дождями, чтоб не запрело сено через неделю, чтоб не развалился стог, когда потащат его зимой по таёжным буеракам и косогорам. Чтоб покрылся он снежной корочкой и простоял до весны. А ещё лучше, чтоб ещё год простоял, своим запасом оберегая владельцев от невзгод и ненастья.

Аж сердце болит от вида стога, с провалившимся боком и дымящимся тонкой светлой струйкой. Сколько пота, боли, труда человеческого этой струйкой уходит в бесполезность!

Теперь от нас с дедом зависит, сколько из заготовленного сена пойдёт впрок. Пока из тех стогов, которые мы с ним метали, вроде ни один не сопрел.

-Деда, грабли подай, пожалуйста.

Слой сена уже по плечи деда. Грабли мне нужны, чтоб, зацепившись ими за стожар, перебирая по ним руками от центра к краю и обратно, тщательно утаптывать сено, стараясь не упасть на краю и не пропустить ни одной рыхлой ямки. На эти ямки я указываю деду, и тотчас следующий навильник падает на указанное мной место.

Вокруг стога стоят копны, некоторые уже без верха, от некоторых остался лишь низ. Дед выбирает расчесанные бабушкой вершины на край, они ложатся пластами. Средина копны, рыхлая, перепутанная, отправляется ближе к середине стога. Нижняя часть, уплотнённая весом копны, снова идёт на край.

Уже стало довольно жарко. Мелкое крошево сена осело на наши потные спины, припорошило волосы, больно царапается, набившись за воротник. Оно лезет в нос и в горло. Но всё равно, на душе радостно от душистого запаха, от завершения такого долгого и изнурительного труда, от весёлого чистого ветерка, обдувающего лицо и холодящего мокрые от пота спину и плечи, от чистого неба, от ласкового солнышка. И оттого, что можно просто взять и упасть в мягкую душистую перину и передохнуть, пока дед разбирает очередную копну.

-Чайник подать?

-Ага.

На зубья опущенных мной грабель, дед вешает чайник. Подождав, пока напьюсь, принимает его обратно.

Дед присел перекурить. Я заваливаюсь спиной в сено и закрываю глаза.

Шелестит на опушке листва, где-то тренируется кукушка, монотонно вдалеке шумит река, пищит под стогом комар, выискивая по запаху съестное, топает и фыркает Машка, подвозя очередную копну, шлёпает по своей шее Витька, перебивая очередную партию комаров.

-Деда, тут верхушки волглые, там, в тени, не продуёт их. Баба велела здесь раскидать.

-Оставь вон в сторонке. Бабке воды свези. Из кустов возить будете, так поодаль ставь. Постоят, просохнут. А с солнышка которые, к стогу подвози.

Витька давно уже слез лошади, и теперь водит её за уздечку. Он возит копны из дальних закоулков поляны. Бабушка помогает ему обвязывать копны верёвкой и подчищает граблями след от копен, который усеян плотными валиками скатанного сена.

-Серёжка, давай, разваливай, - поднимается с перекура дед.

Теперь я буду топтать сено, ходя по самому краю, изредка пробегаясь в середине. От этого стог растаптывается, постепенно расширяясь. Когда стог осядет, здесь образуется как бы карниз, с которого будет стекать вода, не пропитывая основание стога. Стог будет как гриб, с огромной высокой шляпкой на толстой короткой ножке.

Край стога под моими ногами пружинит, отклоняется наружу, но не обрушается. Что бы не упасть, я цепляюсь за стожар граблями. Кирзовые сапоги, сначала запылившиеся до серого цвета, отшлифованы сеном и блестят как новые. Их нагрело солнцем, ногам в них жарко. Очень хочется пробежаться в них по прохладной росе, такой, какая была сегодня утром. Пот начинает разъедать расцарапанную сенным крошевом кожу. Но уже втянулись в работу, и не замечаем неудобств.

-Деда, а сена-то у нас хватит? А то развалим шибко, а он плоский будет.

Подходит к стогу Витька, с Машкой и очередной копной.

-Витька, копен там сколько в затишках?

-Штук пять. А остальные вон, на виду.

-Добре. Разваливай, Серёжа, разваливай. Сена нынче много.

И я опять как цирковая лошадь бегу по краю арены. Вообще-то это самое интересное расположение. Видно всё далеко, ветерком хорошо обдувает, сена меньше на уши сыплется. Но однообразие все же надоедает.

-Хватит, однако. А то и впрямь блином испекём. Куры засмеют. Лови в серёдку.

Высота стога уже не позволяет деду класть сено в середину стога. Он резким броском подаёт вилы с огромным навильником на стог, затем резко дёргает вилы в низ. Сено летит в середину. Поэтому и говорят, что стога мечут. А я должен сначала от сена увернуться, затем поймать его граблями и прихлопнуть в намеченное мной место. И тут же притоптать его, готовясь к встрече следующего. Я уже не могу держаться за стожар вилами, всё моё внимание на плотность сена, на ямы, на действия деда, на взлетающие навильники. Иногда, замешкавшись, не успеваю увернуться и меня накрывает рыхлая колючая ароматная масса. В середину дед отправляет все лохмотья, перекрученные и рассыпавшиеся клочки, предварительно собрав их на земле.

Вот растоптанный до этого как миска стог наполнился плотным сеном, и середина его начала бугриться выше краев. Продолжая утаптывать середину, на край укладываем ровные пласты, которые должны лечь покато, от середины к краю. Попавшая на стог вода будет скатываться по травинкам на край стога и вытекать наружу, не пропитываясь внутрь. Так ложится основная масса сена.

Стог медленно подрастает. Вот дед уже поменял короткие, для копен, вилы на средние, стоговые. Ими уже невозможно поднять большие навильники, и мне становится легче. Сена подеётся меньше, с ним проще управляться. Но теперь нужно быть очень внимательным, теперь всё, что делается на стогу, зависит от меня, деду видно только самый край. Дед кладёт навильники туда, куда я молча указываю граблями.

-Баба говорит обедать пора, - сообщает Витька.

-Ну, пусть собирает. И ты передохни, сена натаскал, не провернешься. Костёр запали, чаю заварим, да Машке дымокур сооруди в теньке. И смотри, привяжи её крепко, а то сам пойдёшь за ней в стайку. Надоест ей с нами валандаться и уйдёт домой.

Витька привязывает к телеге Машку и отправляется за бабушкой. Вскоре между телегой и берёзами белеет термитка, блестит пламенем костёр, копошится маленькая фигурка бабушки. Витька за берёзой развел дымокур, в который Машка сразу уткнула изъеденную паутами морду. Витька тащит из родников корзинки.

-Серёжка, слазь, обедать будем.

Дед перебрасывает через стог толстую верёвку. За один конец её держит он, по-другому, перебирая руками, я спускаюсь. Ноги уже привыкли к рыхлой массе, и земля с непривычки встречает жестко и неприветливо.

Стряхиваю облепившее волосы и одежду сено. Пауты сразу садятся на пропотевшую рубаху, лицо и шею. Поймав одного, крупного, тёмно коричневого, втыкаю ему в зад длинную соломинку и с таким грузом отпускаю. Паут, медленно набирая высоту, подхваченный ветерком, уносится к лесу.

Снимаю и выхлапываю рубаху, ополаскиваю лицо и руки в ледяной воде родника. По лицу течёт соленая вода. Снова и снова полощу лицо. Руки уже не гнутся от холода.

-Давайте садитесь, готово всё.

-Сейчас, баба, - мне не охота уходить от свежести и прохлады родника.

-Ну, иди исти-то. И руки не морозь, болеть будут.

-Иду.

Ополаскиваю в холодной воде сапоги и иду обедать.

Стол накрыт на брезенте в тени берёз, под дымком дымокура. Комаров и паутов немного, их наверно привлекает более безобидная добыча - Машка. Мошки на открытом прожаренном солнцем пространстве тоже мало. Машка хлещет свои бока хвостом и суёт морду в самую гущу дыма. Иногда она поднимает голову и отфыркивается. Собаки отходят подальше от стола, это не их обед, и они ничего и не думают просить. Посидев на солнцепёке, они еще раз, издалека оглядев нас, не торопясь, отправляются в тайгу.

На брезенте всё как обычно: копчёное мясо, сало, огурцы, варёная картошка, зелёный лук, мёд, варенье, молоко, хлеб. В котелке заварен невероятно душистый чай с белоголовником, густо сдобренный молоком.

Обед проходит неторопливо, в полном молчании. Все уже изрядно устали. Устали и сегодня, и вообще от покоса. Но осталось немного, уже всё скошено, почти всё сгребли. Да уже и сметали на двух покосах. Осталось половину сметать. Но всё равно самое тяжелое позади, сено скошено. Теперь бы его прибрать хорошо, в стога поставить и загородить.

Наевшись, неторопливо отваливаемся от стола.

-Отдохните, ребятишки, вздремните вон под палаткой.

-Пусть малость отдохнут, а дремать некогда. Пока Бог даёт, метать надо. Задожжится, пропадёт сено, начнём всё сначала. Облака-то вон несёт. Как бы не натянуло чего.

Полежав в тени, пока дед перекуривал, поднимаемся. Витька идёт за берёзы к Машке, и засмеявшись сдавленно, машет мне призывно рукой.

Подойдя, вижу интересную картину. Машка стоит, свесив морду в дым костра, задремав. С нижней отвалившейся губы в костёрок тянется тонкая пенная струйка слюны. На уздечке висит дымящийся клочок отгоревшей верёвки. Её закрытые глаза покрыты толстым слоем ползающей мошкары. Кожа на её боках и животе постоянно дёргается, пытаясь сбросить разъедающих раны слепней и паутов.

Потихоньку взяв в руки уздечку, легонько погладили Машку по морде. Потом сгребли с её глаз полчища паразитов. Машка вздохнула, зашамкала губами, открыла глаза, подняла голову и встряхнула гривой.

-Но-о, пошли, - Витька потянул её за уздечку. Сначала потянулась машкина голова, потом шея. Потом Машка вздохнула, поняв, что от неё не отстанут, и пошла.

-Ну, Серёжка, давай на верх.

-Иду.

По удерживаемой дедом верёвке поднимаюсь на стог. Беру в руки грабли, ощупываю им поверхность, выискивая рыхлые ямы. И меня накрывает первым навильником.

-Принимай, не спи.

-Ага.

И снова молча по кругу, по кругу. Притоптал сено, поднял грабли, значит, готов принимать к средине, постучал ими по краю стога, убрал, туда следом ляжет пласт сена. Прихлопал пласт на краю, причесал, навильник в средину, притопал, снова на край. Стог растёт, поднимая вверх вертикальные края.

Вокруг стога утоптанное ногами деда кольцо. За ним стоят разобранные копны. Дальше копны без вершин, привезённые из закутков, и вершины, снятые на просушку. Витька подвозит копны к середине, оставляя новые на освобождающихся местах. Мне сверху видно, что всё меньше копен остаётся на поляне, как она светлеет, как бабушка её подчищает.

Уже отработался автоматизм движений, уже не надо себя ежесекундно контролировать. Принимаюсь считать копны на поляне, у стога, прикидывать, сколько их надо на вершину стога. От нечего делать, в смысле головой, прикидываю, сколько навильников в копне, сколько всего копен, как часто дед подаёт, и когда всё это кончится. Но толи отупел за лето, толи дед отвлекает, но что-то не могу счесть чего и сколько. Надоело.

Начинаю в редкие короткие передышки, пока дед разбирает копну, разглядывать облака, выгибая назад уставшую спину и запрокинув голову. Облаков стало больше, чем утром, они стали крупнее, темнее и, вроде как, ниже. Высокие перистые облака рассеялись, как и не бывало. Солнце уже обошло поляну с другой стороны и потихоньку снижается. Надо мной торчит светло зелёный стожар с белыми пятнами сучков, который, кажется, летит по небосводу, чиркая по облакам.

-Чё, умаялся? Передохни малость. Да и я присяду, курну. Копны три скидаем и вершить будем.

Как стоял, так и падаю назад в мягкую колючую перину. Стожар качнулся, полетел куда-то, потом снова уперся прямо в небо. Лежать в сене душно, оно пропитано нагретым воздухом и не продувается ветерком. Зато можно расслабиться всем телом и закрыть глаза, в которых мельтешат какие-то круги и пятна. Тишина, снизу звуки не прорываются через сено, а сверху их нет. Только слышно далёкий шелест осин.

-Эй, примай, - скоро доносится как через вату, и на другую сторону стога падает лохматый навильник сена. Ну что ж, мечем дальше.

Вот Витька подвёз к стогу последние копны. Машку снова привязали в тени, соорудив ей новый дымокурничек и подвязав верёвку повыше. Бабушка подскребает вокруг стога, причёсывает стог.

-Витька, воды б принёс, запалились мы совсем.

-Ага.

Витька вскоре приносит чайник холодной, ключевой воды. Дед смачно напивается, вешает его на зубья спущенных мной грабель.

-Смотри, Серёжка не застудись, студёная. Много не пей.

А я много выпить и не могу, ледяная вода перехватывает горло, ломит зубы. Чуть всполоснув горло, возвращаю чайник.

-Витька, поставь в тенёк, согреется немного, потом напьюсь.

-Я уж лучше на солнышке, быстрее согреется.

-Ладно.

Пока мы таскали чайник, дед сменил вилы, теперь он взял самые длинные, верховые. У них самые короткие зубья и самая длинная рукоятка.

-Давай, Серёжка, вершить будем. Пора. Вить, помогай.

Начинается самая ответственная часть нашей сегодняшней работы. Хорошая вершина может спасти стог, а плохая, погубить. Для меня почти ничего не изменилось, только теперь класть будем закругленный конус, да смотреть надо внимательней. А вот деду работа усложнилась. Длинные вилы неповоротливые. Сначала он их берёт возле зубьев и набирает сена, затем опускает ручку на землю. На конец ручки становится Витька, дед, перебирая руками по рукоятке, поднимает вилы вертикально, и только теперь, на высоко вытянутых руках, несет их к стогу. А надо ещё и положить точно туда, куда я показываю, да ещё постараться не растрясти пласт, и что б лёг он плотно, ровно по краю. Мне-то сверху не видно ни боков стога, ни того, как выписывается вершина. Моё дело правильно и плотно набить стог.

А дед частенько отходит от стога, осматривает его. Укладывая крайние пласты каждый раз всё дальше от края, плавно закругляет его. Всё внимательней он к остатку сена возле стога. Это ничего, если сено останется, а вот если его не хватит, тут уж большие неприятности. Придётся разбирать часть вершины и вершить заново, но уже растревоженными пластами.

Витька, как хвостик, ходит за дедом вокруг стога, задрав голову с приоткрытым ртом. Бабушка тем временем срубила в лесу четыре молоденьких жиденьких берёзки и сплетает их по две, вершина к вершине. Она тоже подняла голову вверх и разглядывает происходящее. Под молчаливым надзором стольких глаз чувствую себя неуютно.

Вот осталась совсем маленькая площадка. Сюда уже даже дед самыми длинными вилами не может достать. Утаптываю этот пятачок особенно плотно. Спускаю грабли зубьями вверх, дед кладёт на них небольшие пласты сена. Встав на край площадки, подтаскиваю сено и укладываю частями плотную круглую вершину вокруг стожара, накрывая и себя по колено.

Вот стог готов. Посредине его торчит стожар, а чуть сбоку и ниже торчу из стога я. Дед на вилах подаёт сплетенные берёзки – вицы. Я их укладываю на вершине крест-накрест, прикрывая легкое сено от ветра, чтоб не раздуло вершину.

Высокочтимая комиссия в лице деда, бабы и Витьки обходят стог, придирчиво его осматривая. Один я, как провинившийся, стою на верху на всеобщее обозрение как аист на крыше, хоть ногу одну поджимай. До вершин деревьев мне, намного, ближе, чем до земли. На кусты черемухи и рябины смотрю сверху вниз. Но стараюсь сильно по сторонам не глазеть, стою-то не очень устойчиво.

-Ну, вроде ничего.

-Да хорошо. Давай, дед, спускай его, устал, поди.

-Ага, - вставляет самый молодой член комиссии.

Начинается выполнение самой последней непростой задачи – снять меня со стога. Здесь тоже свои тонкости. Напрямую, через стожар, верёвку проложить нельзя, она вдавится в стог и оставит в нём канаву. Верёвку прокладываем сбоку от вершины, через то место, где я стою. Я ложусь на живот и сползаю со стога, приподняв ноги, и стараюсь не сделать на нём канав и ям.

Ноги мои касаются земли, и я иду осматривать нашу работу. Вроде замечаний нет, но время и дожди покажут, насколько нам удался стог.

Дед причёсывает стог, высоко поднимая грабли на вытянутой руке, но до вершины ему не достать. Бабушка подчищает вокруг последние клочки сена и руками заталкивает сено в стог.

Вот теперь мне можно посидеть, попить прохладной ещё воды, стряхнуть сено с рубахи и головы, ополоснуть в роднике лицо от засохшей соли с примесью сенной пыли. Моя работа со стогом на сегодня закончилась. Так и хочется, подвинув собак, растянуться под телегой. Но передохнуть в теньке не дают налетевшие комары, слепни, пауты и прочее.

Походив ещё немного вокруг стога, что-то прикидывая, оглядывая его, дед даёт команду на сборы. Бабушка собирает провизию, Витька укладывает в телегу вилы и грабли. Сам дед запрягает Машку. Собаки, выгнанные из-под телеги нашими сборами, отбежали в сторонку и с великим наслаждением потягиваются, зевают, чешут лапами накусанные комарами и муравьями уши.

Дорога домой по уже знакомым местам и с устатку не интересна. Вот только бабушка, идя по обочине дороги, срывает несколько очень больших белых грибов.

-Вот и жарёха, да с картошками молодыми. Будете?

-Да мы, баба, всё будем.

-Ну и ладно. А то всё щи да рыба, надоели, поди.

Небо продолжают затягивать крупные низкие облака, поднялся ветер, какой-то порывистый, как будто перекрученный. Ветер перекладывает вершины берёз то в одну сторону, то в другую, то вытягивая их почти горизонтально, то отпуская. Осины трясутся от страха потерять свою трепещущую на ветру листву. Только пихты и ели слегка покачивают приветливо своими острыми вершинами.

-Однако натянет дождя. Вон ветер как забаловал.

Сидя на телеге и сворачивая очередную самокрутку, дед тревожно оглядывает видимое в прорехах деревьев небо. Мы идём сзади, стараясь на налететь на рукоятки вил, связанных в пучок, чтоб не поломались от тряски, и далеко торчащих из телеги. Хотя дед и придерживает Машку, которая стремится побыстрей домой, всё равно идёт она довольно ходко. Так что нам приходится за ней поторапливаться.

Собаки снова прочёсывают кусты, изредка выходя на дорогу и оглядывая нас, как будто пересчитывая.

На старой насыпи усаживаемся в телегу. Но ехать всё равно тряско. Дорога здесь лучше, и Машка прибавила ход.

Домой подъезжаем уже в плотных порывах ветра. Тёмные тучи с ослепительно белым, в лучах низкого солнца, верхом и тёмно серым низом, клубясь, налезали друг на друга, выстраиваясь в башни и сбиваясь в кучи. Над белками высоко взметнулся огромный белый гриб с чёрным подножием и белой лёгкой бахромой по верхнему краю.

-Гроза наверно будет знатная. Хорошо бы не про нас. Сгребайтесь быстрее. Хлопцы, вилы побыстрей да поаккуратней под навес. И поднимите их повыше, ато будет хлестать, намочит.

Оглядываясь на бурное небо, уносим и прячем повыше инструмент, собираем брезент, термитку. Бабушка уносит корзинки. Дед распрягает и уводит Машку.

Усаживаемся на улице, в порывах свежего ветра. Тучи нагромождаются друг на друга, с большой скоростью несутся куда-то к далёким горам, в сторону громадного грозового облака. Само облако тоже смещается от белков в сторону.

-Белки зальёт, шибко худо может быть. Гроза снега растопит и пойдёт вода дурить по тайге. Хуже, чем весной. Весной помаленьку прибыват, а уж тут валом идёт, - дед садится с нами, сворачивает самокрутку, тревожно вглядываясь в сторону белков – Стога-то ишо ничё, сдюжат, а валки и копны считай, пропали, унесёт. Хорошо бы утянуло грозу за хребет, там места дикие, там пусть льёт. Нам бы ишо денька три. Опосля пусть разоряется.

Отвернувшись от ветра, дед прикуривает. Некоторое время сидим, молча смотрим на тучу, на бегущие во всю прыть облака, на тайгу, подсвеченную лучами низкого солнца.

-Пойду баню подтоплю, ополоснемся. А вы воды накачайте свежей. А то я теплую в баню стаскаю.

Баня у деда в этом году новая, с железной печкой, стоит в огороде, у избы. Старая была по-чёрному, старинная. Стояла у самой протоки. Сильно мы любили, напарившись, нырнуть в ледяную воду, с визгом и криками залетая после этого опять на полок.

Но чтобы истопить ту баню, надо было полдня. Сначала раскалить валуны печки и нагреть воду в казане. Трубы в бане не было. Огонь в бане горел плохо, дым кружился в двери, смешиваясь со свежим воздухом, и частично выходил через дырку в стене. На стенах, на полке, на лавках ложилась слоем сажа. Всё внутри бани было чёрным. После того, как раскалились валуны печи и закипела вода, нужно выгрести из печки все угли, залить очаг и проветрить баню. Отмыть и отскрести от сажи полок и лавки.

Возни с баней по-черному много. Но ещё интересней в ней мыться. В чёрной бане на окне стоит запотевшая керосиновая лампа, давая не свет, а лёгкие отсветы. Чёрных матовых стен не видно, темнота вокруг кажется безграничной. Блестят только тазики, ковшик, и мыло с вехоткой. Мы сами, загорелые, смотримся неясными фигурами в пару и сумраке. Воду в тазу и бачках разглядеть трудно, она определяется на ощупь и по плеску. Самое интересное, что, побывав в бане, не знаешь, выйдешь ли ты оттуда чище, чем зашёл. Бывает, зацепишь вехоткой сажу со стены или потолка, и добросовестно втираешь её в кожу, а определится это только дома, под общий смех. Вот только тебе потом сажу отмыть будет очень трудно.

Но зато в той бане ароматы были неописуемые. Въевшиеся запахи горелой бересты, тальника, запахи когда-то коптившегося в ней мяса, сала и рыбы, запахи трав, сушившихся здесь в непогоду.

Сейчас у деда и баня новая и коптилка. Баня чистая, выбеленная. От той же лампы светло, лавки и полок из свежего струганного леса. Пахнет свежими досками, извёсткой, и лёгким дымком. И нет в ней тайны и неожиданностей. Просто баня как баня.

Накачали мы воды в избе, помогли бабушке, что просила, и вышли снова наблюдать за рождающейся далеко в горах грозой.

Ветер потихоньку успокаивается, ласково нас обвивая, облака над нами мельчают и редеют.

-Проносит, однако. Ну и, слава Богу, - дед снова присаживается к нам и закуривает. - От там щас полощет, наверно.

Правее белков, видно огромное нагромождение туч, с грибовидной шапкой. Оно такое громадное, что мы его рассматриваем за несколько десятков километров. Иногда из нагромождения прорывается блеск молний, слабым отсветом подсвечивая тучи. Грохот доносится слабо и редко. Неинтересная гроза, не наша.

-Давайте в баню, да исть будем. Вода, поди, согрелась, - дед, докурив, поднимается.

После прохладной, с чуть теплой водой, бани, смыв пот и грязь, сменив бельё и рубахи, почувствовали себя посвежевшими. Поужинали и завалились на матрас под навес. До утра.

Утром нас ждёт новая поляна, где растянулись высохшие валки или стоят серыми грибами копны. Как скомандует утром дед, так и будет.

А сейчас спать, спать, спать.

9. Вертолёт.

Какой-то знакомый, но пока не узнаваемый звук мотора послышался над тайгой. Последние два месяца мы слышали только лодочные моторы, да и тех всего три штуки, которые распознаём уже за много километров. А этот уж больно упорный, да и приближается быстро.

Мы с Витькой посмотрели друг на друга, пожали плечами, посмотрели по сторонам, поскребли макушки, задрали головы, и, перекладывая их с плеча на плечо, ловим этот звук.

Нет, машина быть не может, дорог нет. И не трактор.

Самолёт? Нет, тот гудит как губами в кулак, а этот с пришлёпыванием.

Тьфу! Так вертолёт же!

Срываемся с Витькой из-под навеса и вылетаем на поляну у кузни, крутя головами по сторонам. Сзади нас догоняет и чуть не валит в траву мощный звук, обдувает струёй воздуха, и над нашими головами, чуть выше деревьев проносится зелёная, громадная стрекоза, мгновенно скрываясь за вершинами деревьев. Глохнет, отдаляясь, звук.

Запыхавшиеся и разочарованные падаем в траву на поляне. Звук вертолёта уже сравним с шумом реки.

-Да, не наш.

-А ты заказывал? Билет покажи.

Хоть и ничего не было обещано, но обидно. Как будто несли к тебе подарок, и нет вокруг никого, и ты один, и всё равно пронесли мимо.

А сегодня хочется праздника. Вчера сметали последний стог. И хоть будет от бабушки все, что есть вкусненького и пышненького, сладенького и солёненького, мочёного и копчёного, сушёного и варёного, всё равно хочется чего-нибудь необычного. Деда сегодня поехал городить, нас с собой не взял.

-Неча ноги бить, отлёживайтесь. Итак, поболе месяца колготились, кажен божий день. Загорожу дня за два, снасти подберём, чё по дому срочно справим и в верховья. А там здоровым надо быть, не шутки.

Пошли к бабушке, той тоже не нужны.

-Идите отдыхайте, уж и так спасибо. Почитай весь покос выволокли, не знаю, что без вас делали бы. А тут я уж сама.

А уж отвыкли бездельничать, вот и залезли под навес, перелистывать много летние россыпи «Крокодила» и «Охотничьего хозяйства». За этим занятием и застал нас звук вертолёта.

-Ну и что, пойдём дальше журналы листать, или так и будем в траве валяться, пока мхом не порастём?

-Слушай, Серёжка, а чего он совсем не затих, а? Может и не улетел далеко?

-Была бы вышка, посмотрели бы, а так что гадать, далеко, близко? Не видно же.

Медленно поднимаемся и отправляемся к дому, оглядываясь в сторону улетевшего вертолета, откуда ещё слегка прослушивается слабое гудение. Расстроились окончательно, лучше бы на покос. Не сговариваясь, свернули к протоке, сели в беседке, подставили лбы солнышку и стали наблюдать за выводком диких уток, кормящимся на протоке в ряске под навесом тальника. Птенцы уже понемногу летают, и иногда потягиваются, привставая на воде, гордо вытянув шеи и похлопывая ещё коротковатыми крылышками. И уже как взрослые не попискивая, а покрякивая.

Что-то опять в воздухе изменилось, опять мы с Витькой уставились друг на друга. Звук вертолёта стал нарастать. Опять мы сорвались с места и выбежали на поляну. Звук действительно приближался, но уже немного с другой стороны и как-то не торопясь.

И вот за брошенными, приспособленными под покос огородами из-за деревьев медленно выплыла степенная воздушная машина. Сделав короткий круг, и покрутившись на одном месте, как бы присматриваясь, вертолёт медленно сел на выкошенных огородах.

Мы стояли с разинутыми ртами. Потом у нас под ногами замелькали целые и поваленные изгороди, крапива и конопля, стерня выкошенных огородов.

От быстрого бега, неожиданности и нереальности происходящего мы открытыми ртами жадно хватали воздух и тупо смотрели на ещё вращающиеся винты и шевелящихся за дутыми стёклами кабины людей. В голове ни одной мысли.

Из трёхместной машины спрыгнули пассажиры: девушка и степенный мужчина. Пилот что-то щупал и разглядывал в кабине над головой.

-Привет!

Эти слова девушки вывели меня из оцепенения.

-Витька, закрой рот, неудобно.

У Витьки исчез в глазах туман, закрылся рот и мы хором:

-Здравствуйте.

-Пацаны, вы местные?

-Так вроде.

Ну не скажем же мы, что приезжие, местнее нас все равно никого из молодых нет. На том краю деревни две приезжие девчонки под стол пешком ходят, шмакодявки, смотреть не на что, так что мы здесь вроде как самые, самые.

-А взрослые где?

-Так на покосах. Вот только у нас бабушка дома, да она почти глухая. А на что они вам?

Тут подошёл степенный мужчина, до этого разглядывавший карту.

-Здравствуйте, молодые люди.

У нас грудь колесом, как же, уважили.

-Здравствуйте.

-Хотим тут остановиться дня на три, а ведь чужие мы. Надо сразу познакомиться и объяснить, кто мы, откуда и зачем. Что бы не было неприятностей. В тайге не шутят. К чужим отношение опасливое, да и правильно.

-Ну, так нет никого. У нас бабушка дома, да на том краю староверка живёт, так с ней говорить бесполезно, и совсем глухая. И объяснить ей трудно.

-Ладно. Ну а мужики, начальство, какое есть?

-Есть. Вон там, за мостиком, на углу дом большой видите? Сухарев живёт, он и инспектор по охоте, и рыбнадзор, и ещё кто-то, да он с утра в райцентр уплыл, к завтрашнему вечеру будет. Да ещё три деда, наш, дед Павел, да на той стороне один. Так на покосе они.

-Понятно, народа нет, гостиниц, похоже, тоже. Ну а школа, больница, клуб, где можно было бы пожить некоторое время есть? Может контора какая?

-А вон за Сухаревским домом барак такой длинный, так там и школа была, и клуб, и больница. Только не работают они, нет никого. Зимой только леспромхозовские живут, а сейчас на замке. А вон передним на сваях такой, высокий, так это магазин был, тоже замкнут, да и пустой он. Деревня то пять дворов осталась.

-Ну а ключи где?

-Так у Сухаревской жены.

-А она где?

-Ну, так уплыла же.

-А это что за дом? Вот где стоим.

-Ну что, изба как изба. Уже два года как никто не живёт. Похилилась вся.

-Идёмте посмотрим, может подойдет для жилья.

-Сергей Иванович – вмешивается в разговор девушка, – а может в палатках поживём? Погода хорошая, место открытое, продувное, на пригорке. А то без спроса, как ещё местные посмотрят. Да и больше прибирать и вычищать.

-Ну ладно, Марина, смотри сама, нам то мужикам всё равно.

-Так давайте здесь, где стоим. А то таскать замучишься.

-Ладно, уговорила, но только смотри, ночью дожди пойдут, чтобы я писка не слышал. Ну всё, раз решили, давайте выгружаться. Валера! Открывай багажник.

Молодой, кучерявый, рыжий, как апельсин, пилот Валера уже успевший заползти в тень вертолёта, нехотя поднимается и, повернув замки, снимает крышку люка багажного отделения. Сергей Иванович, по плечи засунув в багажник голову, начинает вытаскивать сумки, рюкзаки, мешки, ящики, коробки, канистры, и прочее, и прочее. Мы с Витькой и Мариной таскаем всё это добро в кучу под одинокую берёзу, стоящую когда-то в конце огорода.

-Ну, вот и разгрузили. Так, Марина, мы полетели за остальным, а ты начинай хозяйничать, я думаю, молодые люди тебе помогут. - Сергей Иванович привычно постучал по обшивке вертолёта – Валера! Подъём! Взлетаем!

Рыжая голова нехотя, по-змеиному, поднялась из-под вертолёта, помаячила сзади, где Валера закрывал крышку люка, проплыла в кабину и спряталась в шлемофоне. Сергей Иванович сел сзади, захлопнул дверку. Мы отошли. Качнулись и медленно поплыли по кругу лопасти, чихнул и затарахтел двигатель. Немного почихав и прокашлявшись, двигатель плавно набрал обороты, раскрутив винт. Вертолёт приподнялся на стойках колёс, задрал хвост и вдоль земли, по самолетному, пошёл на взлёт. Отгремело, прошумел поток воздуха, промахались ветвями перепутанные вихрем деревья и только слышен удаляющийся гул.

-Ну, давайте знакомиться. Меня зовут Марина.

-Да уж слышали. Я Сергей, а это Витька.

-Ну, так давайте разбирать эту кучу. Что в коробках и ящиках, это продукты, их к берёзе, в тенёк. Что в рюкзаках, это личные вещи, пусть пока тут лежат. Что в мешках, это палатки, спальники, ими и займёмся, а то без крыши над головой неуютно. Где в мешках гремит, это посуда, её мне сразу давайте, разберём, надо будет обед готовить.

Куча под нашими руками расползается на меньшие, аккуратно уложенные. Отдельно лежит мешок из плотной палаточной ткани, из которого выпирают кружки, ложки, котелки, чайники.

-Серёжа, сходи, пожалуйста, набери сушняка на костёр, а ми с Витей палатку поставим.

-А чё из тайги таскать, вон изгородь упала. Жерди ломаные да колья чем не дрова?

-Ну, смотрите, вы то местные.

-Так косить чище будет.

По старой меже огородов ещё торчат колья с жердями. Они не дают прокашивать под ними, и так и стоит нетронутая межа, густо заросшая крапивой, отмечая старые наделы. Брошенные огороды постепенно превращаются в одну чистую, ровную поляну, затягиваясь сначала осотом, потом пыреем, а затем всем набором окружающих трав, из семян, принесенных ветром. Тогда их раскашивают, и уже они не выделяются среди окружающих сенокосных полян. Только изгороди сиротливо догнивают на их окраинах.

Колья и жерди, бесконечное множество раз промокшие от дождей и снега, прожаренные на солнце, легкие, с легким хрустом ломаются чуть ниже уровня земли, почти совсем не сопротивляясь. Вскоре около берёзы вырастает ещё одна куча, из почерневших от времени тонких стволов.

Пока я таскал жерди на дрова, под берёзой встали две большие шатровые палатки, с навесом перед входом, с окошками из целлулоида. Я таких ещё не видел. Марина с Витькой заносили в одну рюкзаки и спальники, в другую продукты и посуду. Кучи на поляне исчезли, только натасканные мной дрова взъерошено лежали перед палатками.

-Ну и ладно, вот и прибрались, можно мужиков встречать.

-Марина, а далеко они улетели?

-Да нет, минут двадцать лёта, но ведь надо всё собрать, уложить, вес прикинуть. А Валера возиться с грузом не будет. Говорит: « Я вам извозчик, там взлетел, тут сел, а дальше ваше дело». Да ещё пробы по номерам сверят.

-А что они пробовать будут?

-Да не пробовать. Пробы - это бутылки с водой. Потом объясню, а сейчас проводите меня к речке, посуду надо помыть, да воды набрать. Мужикам сварю макароны по-флотски, а то прилетят, меня саму съедят. Вот мешок возьмите и пойдём.

Втроём идём через выкошенный огород, заросший двор, с ещё не заросшей тропинкой, мимо темной, слепой избы, загородившей свои окна и двери густыми зарослями крапивы. Напротив дома в дно протоки врыта стоймя большая пустотелая колода, в которой бьёт ключ, и чистая ледяная вода стекает через продолбленное отверстие и лоток выше уровня воды в протоке как из колонки. Вот только мосток к ней разрушился. Марина осторожно заходит в воду, пробуя глубину, и встаёт на отмели у колоды.

-Так, подавайте котелок, чайник и прочее.

Мы подаём ей посуду, не грязную, но запылившуюся в мешке.

Обратно идём, неся отдельно мешок, отдельно миски, кружки и ложки, котелок и чайник с водой.

-Вот как здорово, сама бы я раза три ходила, а с вами за один раз.

Вдалеке начинает нарастать гул вертолёта, и пока мы доходим до лагеря, вертолёт успевает прилететь и опуститься на соседнем, то же выкошенном огороде. На это раз вторым пассажиром был крепкий молодой парень

-Это Володя, студент на практике – поясняет Марина.

-Привет пионеры. Ну, Марина, тебя оставлять нельзя. За пять минут в тайге себе ухажеров нашла, а что в городе будет?

-Не болтай, иди лучше разгружай, а то Валере на базу надо.

-Не пешком, засветло успеет. А есть когда будем? Вроде уже дело к обеду, а ни огня, ни дыма.

-Это время к обеду, а дел у тебя сегодня и не было, так что не заработал.

За этой болтовнёй Володя собрал и воткнул в землю стальные колья для таганка, положил перекладину и навесил котелок и чайник.

-Пионеры, курс молодого поджигателя прошли? Так организуйте пожар в определённом месте и на определённое время, естественно и с определённой мощностью.

-Чеши, ящики таскай, давно бы уж выгрузил.

-Вот так всегда, как работать, так сейчас, как кормить, так завтра. Ладно, пойду пайку зарабатывать.

Мы с Витькой, не спуская глаз с вертолёта, стоящего недалеко, подтаскиваем, к таганку дрова.

-Глаза вывихните! Ладно, сама разведу огонь. Да вы смелее идите к вертолёту, не прогонят, только не трогайте лишнего, да в кабину не лезьте.

Вместо степенной походки, которую мы хотели изобразить, у нас получился галоп, и вот мы стоим рядом с машиной, от которой пахнет перегретым машинным маслом, нагретой резиной, и тем самым, присущим только авиации запахом и, почему-то, рыбой.

Как завороженные мы смотрим на слегка шелушащийся зеленый борт вертолета, расчерченный рядами мелких заклёпок, на трубчатые стойки шасси, маленькие, почти гладкие колёса, устало повисшие лопасти, круглые отверстия воздухозаборника над кабиной, толстые лобовые стёкла кабины в алюминиевом обрамлении, словно надутые стёкла проёмов под ногами пилота. Так близко мы, конечно, у вертолёта никогда не были, так, чтобы потрогать его руками, погладить шершавую тёплую обшивку. Через открытые двери разглядываем множество лампочек и переключателей, расположенных рядами по всевозможным местам и даже на потолке, круглые приборы с разноцветными стрелками и цифрами на панели, кресла с высокими спинками, одно из них спереди посредине, и два сзади у перегородки, многозарядный карабин, закрепленный над креслами пассажиров, и ещё какие-то предметы, назначение которых нам неизвестно.

-Валерке уши не оттопчите, – возвращает нас к реальности молодой смешливый голос – его любимое место под правым колесом. Выйдет из кабины, вокруг машины обойдёт и падает, потом встанет, снова обойдёт и в кабину.

Володя достаёт из заднего багажника вертолёта обыкновенные ящики с обыкновенными бутылками, заткнутыми пробками. Ставит ящики в стопку.

-А это вы сдавать везёте?

После этих Витькиных слов Володя как подкошенный рухнул со смехом на траву. Из багажника показалась голова Сергея Ивановича.

-Ну вот, так каждый раз, – обиженно произнёс он. – Ну почему обязательно сдавать? Это мы пустые бутылки в тайгу привезли, а отсюда полные отправляем. Ладно, давайте объяснимся, а то нас и вправду за дураков примут. На вертолёте летают по тайге, пустые бутылки собирают, другого места не нашли.

Он выбирается из багажника, садится в тень и берёт пустую бутылку в руки.

-Садитесь, молодые люди, поговорим. Так вот. Разговор пойдёт о воде, но не о той воде, которая в речках и в чайниках, а о той, которая ещё в недрах земли и только собирается излиться наружу. Она медленно размывает все встречающиеся на пути породы, обогащается по пути следования солями и минералами. Выходя на поверхность, она несёт в себе информацию о недрах, через которые прошла. А мы геологи, наша задача узнать, где и что в этих недрах спрятано. Если мы соберём пробы изливающихся из недр источников на значительной территории, сделаем полный химический анализ проб, нанесём на карты расположение и наименование каждого элемента и соединения, то будет ориентировочно известно, что и где следует искать. И вот тогда, если в пробах обнаружится что-то важное и решится, стоит ли тащить через эти речки и болота тяжелые буровые станки или нет. А бутылки эти не совсем обычные, простых бутылок и, правда, по таёжным деревням достаточно. Вот смотрите, каждая бутылка имеет свой номер, он на бумажке, заклеенной прозрачной лентой, кроме того пробки очень плотные, не слетают, и эти бутылки и пробки химически чистые, специально очищены и закупорены. Наша задача: отыскать родники, ключи, нагорные болота, наполнить водой бутылки по одной из каждого источника и записать координаты точек, где они были наполнены. Загрузить и отправить. Всё остальное делают в лаборатории. Понятно?

-Ага, – отвечаем мы. – Так мы сейчас их наберём и отправим. У нас здесь в старице у каждой избы свой ключ в колодце, а дно всё в родниках, бутылок не хватит. А за болотами в любую сторону пойдём, их полно.

-Нет, молодые люди, не торопитесь. Эта вода не подходит. Эта обычная речная вода, где перемешаны воды из множества родников, просто она пришла сюда не поверху, а просочилась по гальке старого дна реки, занесенного песком и илом, и здесь вышла наружу. Нас интересуют родники с «новорожденной» водой, которые далеко от старых русел, или на горке, или которые бьют из скал. Так что нам не все родники подходят. И сейчас мы пустые бутылки выгрузим, а полные, с пробами воды, отправим с вертолётом на базу. А завтра пойдём в тайгу на поиски родников, тех, которые с «новорожденной» водой. Нужно на каждом участке найти такой источник, чтобы пропусков не было. Теперь всё понятно?

Мы дружно киваем головами, хотя для нас вода она и есть вода.

-А ты что, Володя, развалился?

-Ну так всё готово: тара выгружена, пробы запакованы, почта в сумке.

-Валера! Подъем! Можешь улетать.

-А поесть? Не евши в такую даль! За триста верст! Совести у вас нет.

-А действительно, Марина, что у нас с обедом? А то скоро ужин будет.

-Чай готов, сейчас тушенку спущу, и через пять минут есть будем.

-Вот это разговор! – Валера выныривает из-под борта вертолёта, ныряет в багажник, достаёт алюминиевую складную подставку, похожую на стол, ставит её у колеса, усаживается – Мадам, я к вашим услугам.

-Нет, ну как поесть, так у него всё быстро, аккуратно и с удобствами.

-Будете обижать, в следующий раз полетите как в автобусе в час пик, стоя и согнувшись. Все сразу за один рейс, чай не в такси.

-Ну ладно, распетушился. Получите вашу лапшу, сеньор, да смотрите не обожгитесь, горячая. Чай наливать?

-Ну, ежели вы не в состоянии преложить ничего другого, придётся обойтись чаем.

Сидим у догорающего костра, наблюдаем, как Марина кормит Валеру, Сергей Иванович пишет записку, Володя носит ящики к берёзе и накрывает их брезентом.

-Мерси, мадам.

-Толстейте на здоровье.

Поев, Валера убирает подставку, обходит вертолёт, что-то проверяя, переговариваются с Сергеем Ивановичем, залазит в кабину. Пуск двигателей, прощальный взмах рукой и вертолёт, резко задрав хвост, круто поднимается, наваливается на бок и исчезает за деревьями. Нас обдаёт ветром и золой костра. Снова становится тихо.

-Мальчишки, идите с нами есть. Марина накрывает перевёрнутые ящики клеёнкой.

-Да нет, спасибо. Пойдём домой, а то нас, поди, потеряли.

-Дед-то у вас кто? – Спрашивает Сергей Иванович.

-Охотник местный.

-Я зайду к вам вечером, Деда как зовут?

-Саша.

-А по отчеству?

Пожимаем плечами.

-Ладно, познакомимся.

Поднимаемся и, простившись, идём домой.

-Вы где шлындаете? Обыскалась вас. Обед простыл, а вы с утра не жрамши, нельзя же так. - Встречает нас во дворе бабушка.

-Баба! Там геологи на вертолёте прилетели! Палатки поставили за огородами, воду набирать будут!

-Это чё ещё удумали-то? Господи прости. Ладно, идёмте, покормлю, а то забегались совсем. Некогда мне с вами, варенье завожу, да пирогов напекла, хлеб вон свежий. Слышала я, что-то вроде прогремело, а не углядела, в избе была, пироги в печь садила. Вон гляньте-ка, и дед едет, вместе и поедите. Да ему и доложите.

Деда встречаем за воротами. И сходу начинаем сбивчивый рассказ, перебивая друг друга.

-Ну-ка, сороки, по одному, и не тарахтите как пулемёты.

Под наш говор дед распрягает Машку, неторопясь разбирает из телеги топор, вилы и грабли, верёвку, лукошко с едой и всякую мелочь. Конечно, как мы не придерживались, выпалили всё быстро и без остатка.

-Так, говорите, обещал прийти, добре. Посмотрим, что за фрукты. Витька, давай лукошко в избу, бабке отдай, пусть разберёт. Сережка, отведи Машку на водопой, да смотри не давай баловать. Будет пробовать кусаться, бей ладошкой по морде, и не зевай, а то уши отжуёт. Сёдня жерди тянем, а она, паразитка, меня за плечо. Давно она не баловала. Ну, я её, сгоряча, по глазу кулаком, но вроде не сильно. Хотел-то по лбу, а она головой дёрнула. Ну, вот и попал по глазу. Потом чуть руку поднимешь, пужается.

Веду фыркающую Машку за уздечку в сторону конюховки. Там прорыта канавка, в ней вода хоть маленько согревается, а в протоке она как ледяная. Машка долго пьёт, отдуваясь и потряхивая гривой. Толстые бока её вздуваются ещё шире. Она и так от безделья как воздушный шар, гляди, сейчас лопнет. Большой-то работы у неё нет, немного на покосе, да зимой раз в месяц в магазин да на почту. Вот и разнесло её, проще перепрыгнуть, чем обойти.

Веду её обратно и привязываю к жердям изгороди. Машка сразу закрывает глаза и начинает дремать.

-Серёжа, пойдём, на столе все. Чё я вас сегодня не усажу.

Мою руки и иду в избу.

После обеда мы с Витькой снова заваливаемся под навес, листать журналы, хотя нас так и тянет к палаткам, посмотреть, как там и что. Но ведь неудобно без приглашения, да и дед молчит по их поводу, и Сергей Иванович обещал прийти. Вот и листаем «Крокодил», поглядывая на улицу. Дед во дворе прибирает вилы и грабли. Осматривает, где чуть заусенец сострогнёт ножом, где на зубе клин поменяет, рога вил стягивает верёвкой.

-Ребятишки, ну-ка поднимите инструмент под крышу, да аккуратно, не побейтесь. Ладно он нынче отработал.

Залажу под крышу навеса, принимаю вилы и грабли, укладываю, как они лежали полтора месяца назад. Только теперь они блестят, отполированные нашими руками и сеном.

Заворчали, навострив уши, собаки, начали лаять на неслышный нам шум и побежали к забору, намереваясь его перепрыгнуть.

-Цыц, - окрик деда пригвоздил их к месту. Дед закуривает, и, выйдя за ворота, садится на лавочку.

-Будьте здоровы, хозяева, - слышится с улицы.

-Ну и ты будь здоров. Кто таков, чего пожаловал в нашу глушь?

-Да вот по службе здесь ненадолго, так что пояснить хочу, кто и зачем. Да и познакомиться, жизнь-то она по-всякому повернуть может.

-Это правильно. Ну садись, закуривай.

-Спасибо, только не курю я, не привык. Ну а, чтобы разговор помягче был, вот «Московскую» прихватил, уж не побрезгуйте.

-Ладно, пойдём к берегу, там пацаны беседку соорудили, нам хватит. Бабка! Принеси-ка нам стаканы и закуски, человек с уважением. Серёжа! Разведите-ка дымокуры, а то день к вечеру, ветер стихнет, поналетят, так не продохнёшь.

Мы сооружаем два небольших костерка, один во дворе, второй за беседкой. Когда хорошо разгорятся, заваливаем их свежей травой. От них образуется мокрый тяжелый дым, который в безветрие затянет двор и шлейфом будет тянуться к протоке.

Бабушка несёт гранёные рюмки и корзинку со снедью.

-Дед, вы уж не шибко-то.

-Да у нас шибко-то и нету.

Мужики познакомились, чокнулись, отправили рюмки в рот. За неторопливой закуской потекла такая же неторопливая беседа. Сергей Иванович рассказывал деду о воде, о целях и задачах своей группы. Дед внимательно слушал и кивал головой. Скоро на столе появилась карта, мужики водили по ней пальцами и рассуждали. Дед задумчиво, Сергей Иванович внимательно.

Мы временами подходили к костерку, дымящемуся за беседкой, с охапками свежей травы, но старались долго возле него не задерживаться. Дед не любил, когда мы лезли во взрослые разговоры.

-Ну а чё ищите-то? Тут ужо при царе поди всё нашли. Золото где, так щас покажу. Железа эвон в белках полно. Мрамор так наверху под всеми ручьями на той стороне. Глины голубые, так в низ по реке недалеко. Однако, чего ядерного ищите. Да и богато идёте, на вертолёте. Другие чай пёхом, да на конях.

-Да мы собственно пока точно и не ищем. Мы оцениваем ситуацию, стоит ли искать, чтобы зря ноги не бить и лошадей не калечить. А старые карты добычные, даже царские, у нас есть, но ведь кроме золота и железа ещё много чего полезного в земле зарыто, не колупать же её всю подряд.

-Ну добре, коли так.

Дед показывает по карте, где бьют ключи, как их найти, где обойти болота, где можно пройти напрямую, где можно взять пробу прямо из ручья.

-Вот из этой речки возьми, уж больно вода вкусная. Она у нас Красной зовётся. А вот тут, на бугорке у болота, ключ, так душная, как из ржавой банки и из красна вода-то.

Солнце на закате, ветер стих, скотина давно пришла. Сидят мужики, беседуют. Уважительно. Соскучились по толковым собеседникам. Уже давно беседа ушла в сторону от воды и источников, и пошла сама по себе. За огородами слышна музыка, неразборчивая речь приёмника. Верхушки деревьев у палаток мерцают в отсветах костра. Тянет прохладой. Дым дымокуров тянется вверх, иногда подсвечиваемый языками прорвавшегося через траву пламени.

Мужики поднялись, медленно двигаются к дому. Выйдя на дорогу, некоторое время ещё разговаривают, пожимают друг другу руки и расходятся.

Засыпая, мы невольно вслушиваемся в тишину и ловим каждый звук, доносившийся от кромки тайги.

10. В верховья.

Ну, сегодня мы раньше всех проснулись, по-моему, даже раньше петуха. Лежим, молчим. А о чём говорить? Итак, всё ясно, сегодня уплываем в верховья. Или уходим. Вот это уж как получится, воды-то мало в реке, и кто на ком поедет, мы на лодке, или лодка на нас, неизвестно.

На дворе сумрачно, заря ещё толком не разгорелась. Прохладно. Вчера нас баба загоняла в избу, но без помощи деда не справилась, а деду некогда было. Он и снасти собирал, и с мотором возился, и целую кучу шмутья насобирал.

Эта куча рядом с нами, под навесом. Тут и котелки, черные, прокопченные, и палатка, и металлический таганок, и инструмент, и ещё всякого. Ещё одна куча в мастерской. Её бабушка собирала. В её куче шубы, половики, брезент, фуфайки. И в сенях целая выставка. Корзины и туеса, мешочки и баночки. Это все продукты.

Дед всегда говорит: «Идёшь в тайгу на день, хлеба бери на неделю, идёшь на неделю, бери на месяц». Вот в сенях, похоже, и лежит на месяц. Да нам-то что, на себе, что ли таскать? Ну, может быть только с лодкой.

На безоблачном небе заалели вершины высоких пихт на острове.

Петух заквохтал, строгим шагом гренадёра, высоко поднимая ногу, вышел из курятника, потянулся, отряхнулся, пару раз взмахнув крыльями, взлетел на жерди чистого двора, почти рядом с навесом. Вцепившись когтями в жердь, на всякий случай глянул себе под ноги, крепко ли стоит, замахал крыльями, вытянулся, вытянул шею и уже открыл клюв.

-Кыш! – гаркнули мы хором. Петух аж подавился своей песней. Так и замер, вытянувшись, с открытым клювом, и распущенными крыльями. Потом потряс головой, оглянулся по сторонам, и никого не увидев, снова вытянулся. Но задор уже был не тот, да и не понял, что же было. Петух что-то невыразительно пробурчал, и, развернувшись, сразу юркнул в траву скотского двора.

-Вы чего скотину пужаете? Петух фасон с перепугу потеряет, куры нестись перестанут, чё ж хорошего? Так что не балуйте, – это дед вышел на крыльцо и, звякнув щеколдой, оглядывает небо – Вёдро то оно вёдро, да, однако, как бы ночами морозом не прихватило.

Следом за дедом из избы выходит бабушка, растапливает печку. Вылезаем из прохладной постели и мы.

-Вы то пошто вылупились ни свет ни заря? Али замёрзли?

-Ага. Прохладно.

-Говорила, в избу идите, так нет, не схотели. Поди, мёрзли всю ночь?

-Да не замёрзли мы, только под утро прохладно стало.

-Тогда ничё, здоровей будете. Только б не простыли. Чё я вашим мамкам скажу? Скажут, из ума выжила, старая, не углядела.

Дым из трубы прозрачным столбом утекал в небо. Бабушка, поставив на печку кастрюльки, отправилась доить коров. На скотном дворе зашевелились, затопали, захрюкали, заквохтали, запищали. И замычали, и заблеяли, и завизжали.

-Кыш, паразиты, язви вас! На шею скоро сядете. У-усь, пошли!

Начавшееся мерное цыркание струек о подойник вскоре сменилось журчанием.

-Да стой ты, неймётся тебе.

Дед из огорода выходит с лопатой и полным ведром крупной молодой картошки.

-Нате-ка, картошек помойте с собой, раз уж поднялись. Да и то ладно. Бабка щас со скотом разбёрётся, поедим, и сгребаться начнём. Чё время тянуть. Корзинку рыбную возьмите. Туда и помойте. Чтоб стекла и обветрила.

У-ух, спросонья холодная вода протоки обжигает и скручивает руки. Всполаскиваем сначала мордочки, потом вода уже не кажется такой холодной. Картошка крупная, помыть ведро вдвоём дело пяти минут.

Корзину ставим на лавку во дворе. У плиты колдует бабушка. Греем руки у печки. Замычало невдалеке стадо, дед открыл ворота скотного двора. Стадо прошло, сопя и топая.

Петух снова несмело вскочил на забор, некоторое время прохаживался по нему, оглядывал всё вокруг внимательно, и неожиданно закукарекал. Получилось громко и отчётливо. Гордый от происшедшего, слетел с забора прямо на середину дороги, гребанул пару раз дорожную низенькую травку лапами, отряхнулся, принял воинственный вид, распушив шею и поставив гребень дыбом, отправился искать неведомого врага. Вышедшие до него на дорогу его слегка оперившиеся детки кинулись врассыпную, собаки глянули на него и нехотя запрыгнули через забор во двор.

-Исти идите, готово всё.

После завтрака начинается то, чего ждали последние дни. Таскаем к лодке всё, что наложили вчера кучами, что приготовили сегодня. Дед подвесил мотор, установил бензобак, наслал поддоны на днище лодки, чтоб не намок груз, если вдруг на дне появится вода. Теперь он укладывает груз, так чтоб и места много не занимал, и всё, что надо было под рукой.

Весь инструмент, кроме топора, на дно, сверху тёплые вещи, шубы, завёрнутые в половики и брезент, посредине место для продуктов, накрытых палаткой. Отдельно, в рюкзаке, под самым верхом, всё, что может пропасть от воды: чай, сахар, соль, хлеб, спички, махорка. Для сидения Витьке укладывается поперёк лодки старая шуба. В нос лодки, для моего удобства ложится фуфайка. К корме лодки ставится небольшая кадушка, под рыбу, в неё бидон с солью для улова. Сбоку вдоль бортов удочки, шесты. Черви в наполненном мхом старом котелке и банки каждому у деда под сиденьем. Под верх брезента дед кладёт ружьё и патронташ.

Ну, вроде лодку собрали. Теперь, под надзором деда и бабы, одеваемся, обуваемся. Чтобы было и тепло, и не продувало, и от воды не намокли, да чтоб не тёрло и не давило. У каждого опояска с ножом в ножнах. Сапоги со вчерашнего дня пропитаны каким-то чёрным жирным составом, прожарены у печки. Состав впитался и не липнет. На обувной крем не похоже, гуталин не гуталин, так, вакса какая-то. Главное, чтоб сапоги не протекали.

Дед обул болотные резиновые сапоги, присел на бревно, закурил. Присматривает, всё ли взяли, всё ли правильно лежит. Докурил.

-Ну чё, бабка, поплыли мы, однако. Надоест, сплавимся.

-Хлопцев не застуди. Давайте, с Богом.

Садимся в лодку, дед берёт весло, я поворачиваю шестом нос лодки в протоку. Бабушка мелко крестит нас в спину. За кустами берега скрывается и изба, и стоящая на берегу бабушка. Собаки ещё немного провожают нас по берегу, потом возвращаются к бабушке.

Лодка ходко движется по протоке к реке, дед качает её с борта на борт, определяя, как плотно всё уложено. Выплываем из протоки под прикрытие косы, я шестом удерживаю лодку на месте, дед спускает мотор, одним рывком пускает его, немного погазовав, махнул мне рукой. Я легонько отталкиваю нос лодки в реку, ложу шест в лодку и сажусь. Лодка, задрав нос, выходит на средину реки.

Всё, поплыли.

По холодной воде, как с горки, стекает холодный ночной воздух, мы же движемся и против воды, и против воздуха. Воздух слизывает всё тепло с лица и рук, забирается во все щёлки одежды, за воротник, холодит голову.

Я с наслаждением натягиваю башлык, застёгиваю на все пуговицы мою шикарную куртку. Вот бы ещё и сесть спиной к ветру, но нельзя. Надо смотреть вперёд, выглядывая мели и коряги.

Мимо проплывают знакомый берег, яма и коса, куда в жаркие маловодные дни мы любили ходить купаться. За пологим поворотом начинается плёс, на нем сейчас мелко, но хватает глубины, чтобы, сбросив газ, приподняв корму, потихоньку двигаться против течения. В конце плёса яма, в которую падает ворчливый перекат, зажатый старыми замытыми корягами.

В яме даётся полный газ, лодка набирает скорость и по оси переката настырно двигается вперёд. За перекатом снова плёс.

По этому плёсу вода идёт двух видов. Слева чистейшая, хрустальная, справа к берегу прижимается слегка мутноватая полоса. Это в верховьях притока, в белках, нашумела и набуянила недавно гроза. По правой полосе плывёт сор, ветки, клочки пены. На перекате всё перемешается и станет неразличимым.

Вот и устье притока. Из-под почти сошедшихся вершинами кустов тальника, как из тоннеля, неторопливо вытекает взмутнённый, вспененный поток. Река же поворачивает влево, становится до удивления прозрачной. Начинается её любимая игра в змейку.

Поворот следуют за поворотом, коса за косой, только всё меняется справа налево и наоборот. На самом краю кос, посредине речного дна, вросли замытые водой коряги. Они выставили черные изогнутые корни, вытянув стволы и распустив ветки. Сейчас они не представляют для нас серьёзной опасности, мы движемся по вымытому водой каналу под самым берегом, здесь коряг немного, больше торчащих из обрыва берега корней. Иногда приходится обходить наклонённые над самой водой деревья.

На перекатах, которые отделяют повороты, лодка сбавляет скорость, поднимает корму, потихоньку пересекает реку поперёк, потом снова даётся полный газ, и, задрав нос, лодка входит в следующий поворот.

Солнышко давно уже оторвалось от горизонта, прогрело все закоулки, разогнало холодный воздух с реки. И припекло мне макушку. Пришлось расшнуровывать, расстёгивать куртку. Солнце играет на всех гранях живой хрустальной воды, ярко, так что в глазах уже целое стадо солнечных зайчиков. Чтобы хоть как-то от них избавиться, начинаю разглядывать берега, не забывая оглядывать и реку.

Здесь деревья как будто взрослеют. Сюда не дошли выруба во время войны, и не дошли бригады леспромхоза. Здесь деревья и рождались и умирают без помощи человека, как и тысячи лет назад.

Ели и пихты здесь не просто торчат вершинами из леса, они выше общего леса вдвое, их свечи аккуратно и тонко вылеплены. Кедры здесь не пытаются догнать в росте быстрорастущую осину, а гордо вознеслись разлапистыми пушистыми вершинами, не обращая внимания на эту мелочь, качающую ветвями у их пояса. Рябина не тонкими прутиками, а крепкими стволами возносит сплошные зонты.

В теньке подлеска стволы увиты зеленой мишурой хмеля. Хмель бурыми верёвками с россыпью зелёных листьев и светлыми кистями переплёлся вокруг стволов, прикрывая от глаза сломанные сухие ветки, расщелины и наплывы, и вообще старость стволов. Молодые деревца то же им увиты.

Здесь нет осиновых и берёзовых рощ, здесь никогда не было сенокосов. Все деревья и кусты крупные, крепкие, вперемешку стоят плотно друг к другу.

Вдоль речных берегов начинают появляться холмы, мы втягиваемся в предгорья. Устье реки уже не просто мотается как пьяный по улице, от края до края, оно петляет среди холмов. Перекаты уже не просто переход массы воды по мелководью от одного берега к другому, а падение потока вниз от какой-то преграды или вместе с местностью. Стали появляться плёсы, даже глубокие.

Вот на конце такого плёса лодка прижимается к одному из берегов, сбавляет ход, и ныряет в тёмный, не различимый сразу тоннель среди тальниковых зарослей. За тальником обнаруживается довольно широкая старица, слегка заросшая камышом и хвощом. Лодка, чуть ворча мотором, потихоньку пробирается ещё метров двести и, приткнувшись к берегу, затихает.

-Фу, упрел я ужо. Почитай пару часов плывём. Передохнуть надо, да и места здесь потешные. Только перекурю малость.

-Ага, - мы с Витькой задвигались, разминаясь.

-Не шумите шибко, хозяев перепужаете, - дед закуривает.

-А-а?

-Да вон видите, на воде вроде кучи сучьев навалены, так то бобровые хатки. Днём-то сами спят, а вы над самым ухом шумите.

Мы уставились на хатки. Как-то не верилось, что в этих сложенных из тоненьких стволов и промазанных грязью кучах, могут жить такие удивительные, судя по рассказам, животные.

-Эвон гляньте на берегу.

На берегу торчали заострённые колья, да вроде и не колья, вроде на корню кто деревца перегрыз. И стволики местами очищенные валяются.

-Ишь, деревцо свалят, ствол обгрызут на берегу, а ветки на дно тащат, на зиму притапливают. Хорош зверь, мастеровой, да и как добыча серьёзный. Тока больно щас редкий. Повыбили его в своё время. На нашей-то речке в трёх старицах и остался-то всего. Может не будет промысла, так расплодится. Я-то их живьём видал, а вам доспеется ли, нет, не знаю. Щас в сумерках только волны от него и увидишь, шумнёшь, сразу ныряет, чуток больно.

Дед проверяет и одевает патронташ, берёт ружьё, топор. Подтянув лодку боком к берегу, выходит. Выходим из лодки и мы, привязываем её верёвкой к кустам.

-Деда, что брать с собой?

-Да ничё, мы тока прогуляемся, ноги разомнём.

Почти рядом с протокой за деревьями обнаруживаем крутой косогор, на который лезем вслед за дедом. Поднявшись немного выше самых высоких елей внизу, косогор также резко, как начался, так и выполаживается. Верх его плоский, как будто кем-то выровненный. На нём растительность чахлая, низенькая, как больная.

Пройдя немного, видим под ногами мох. Он сплошным толстым ковром распластался среди чахлых деревьев. Ноги в нём тонут выше щиколотки.

Дед на удивление легко заваливает с корнем на бок осинку, очищает её от веток и корней. Взвалив на плечи получившуюся длинную тонкую жердь, отправляется дальше. Мы с Витькой непонимающе переглянулись, и пошли следом.Он пока молчит, и мы молча разглядываем чахлые берёзки, осинки, сосёнки, пихтачки.

Чахлые заросли становятся реже, и мы выходим на открытое ровное место. Впереди, насколько можно различить, расстилается мох, местами бурый, местами нежно зелёный. Далеко видна тёмная полоса тайги. На открытом обширном пространстве редко торчат как будто примороженные деревца.

-Молод я ишо был, тут озеро было шибко большое, вон, гляньте, до той тайги. А уж чиста вода в ём была, на дне галька крупная, глубины не узнать. Хариуса, как ельца щас в речке, не вычерпать, правда, мелковат он был. Крупного-то здесь и не встречал. Сети здесь ставили, лодки сюда подымали. Благодать была. Где по берегам и избы стояли потаёные. Тогда народу в тайге было боле, чем щас, а не мешали друг другу, кажен сам по себе, у кажного свои тропы. Всего ж вдоволь.

Дед останавливается, скручивает самокрутку, закуривает.

-Щас покажу чего и слегу бросим, неча таскать.

Выбрав пятачок нежно зелёного мха, дед с опаской подходит к его краю, с размаха втыкает в него жердь вершиной. Жердь больше чем на половину легко входит в тонкий слой мха и останавливается.

-Видали? Тако ж и вы, нырнёте, а не вынырнете, мох вас накроет. Гиблые места, хоть и красивые. Вот по бурому, матёрому, ходите, а боле нигде. Еж ли чё, плашмя падайте и не шевелитесь. Дальше ещё хлеще будет. Так что нарочно вам показал. А чё под им, щас глянем.

Дед дотягивается к комлю жерди и вытаскивает её. Перехватывая руками втыкает рядом с собой вертикально. Жердь легко входит почти на всю свою длину и упирается.

-Нате, попробуйте.

Потыкав в дно жердью, ясно ощущаешь хруст гальки. Галька крупная, жердь вращается рывками, зажимаемая камнями. Слегка приподнятый от дна конец жерди легко колеблется из стороны в сторону, значит слой мха не такой уж и толстый, он плавает по поверхности воды. Только теперь начинаю верить, что это действительно озеро, накрытое толстым моховым одеялом.

-Тут ишо не шибко глыбоко, а ямы где были, так дна не доставали даже вожжами, - мы двигаемся за дедом к середине не то ещё озера, не то уже болота.

-В его ране речка падала, и утекала почти рядом. Утекала-то, от него, речка жидкая, так, ручей большой, лодку протащить, воду озеру оставляла, а после старицы, ну где бобры, воду снова от озера забирала, по ручейку, по капельке. А чего оно такое, не знаю. Чего такое большое, а на дне галька? Гальку ж намыть и водой разнести надо. А вода стоячая. Не знаю. Энто его раньше не обойдешь, не объедешь, речка и та к нему на поклон приходила. Правда, по речке в него долго идти было, ране моторов то не было, на шестах всё, да верёвке. А тут, где заходили, волок был. Лодку подымешь, и на озере. А у кого и на речке лодка и на озере.

Круглые пятна молодого мха дальше от берега становятся больше, в некоторых посредине блестят кругленькие зеркальца воды. Справа отделился от далёкой кромки и пошёл нам навстречу остров с крепкими крупными деревьями. Сделав плавный полукруг, направляемся к острову.

-А может гальку волнами набило? Тут во время ветров знатные волны гуляли. На наших-то узких лодках и думать неча. А тут кто жил, так лодки большие делали. Я такие лодки пару раз на воде встречал, а чью, не знаю. Так вроде люди как люди, подплывёшь, не чураются, но и не привечают. О себе ни слова, и о тебе не выпытывают. Живут себе да живут на озере, а вот где, редко кто знал. Вот и говорю, потаёные. А потом советская власть пришла, начальство объявилось. Да тут как раз и речка русло в озеро заломила да вокруг и ушла. Как будто попрятало всё от них. Кто про озеро знал, бывал, да помалкивал. Старица-то вон заросла, притаилась, с ходу-то и не сыщешь. А кто по реке пёр, так все ходом мимо, как и не бывало.Потом у берегов болезь эта пошла, мох. Толи вода зацвела без протоку, толи ветров не стало, чтоб раскидать. Совсем хода на озеро по теплу не стало. Да и зимой не с руки. А народ тутошний видать на остров перебрался. В сумерках огоньки виделись на острове, или чудилось. Не до них было. А больше их никто и не видал. А речка и щас по старому-то дну, промеж камней, озеро подпитыват, а то бы уж оно стекло давно, давно бы болото моховое да горбатое было.

Остров в рост человека поднимался над уровнем мха, был довольно обширным, заросшим крепкой тайгой. Местами на нём встречались ямы и кучи, но было не понять, толи это остатки жилья, толи ямы от вырванных когда-то бураном деревьев. А если и жил здесь кто, то следов не оставил, а всё остальное похоронила тайга. Сверху всё прикрыл хмель. Дед ходил по бывшему островному берегу, видно, что-то вспоминая.

За островом снова неоглядные моховые дали, только теперь бурые пятна темнеют на светлой поверхности, местами видны искрящиеся под ветерком и солнцем полоски.

Из-под пихты с громким фырканьем выпорхнул выводок рябчиков и расселся на ближайшие деревья, разглядывая нас. Дед вскинул, ружьё, прицелился, потом опустил и махнул рукой. Выстрел был бы здесь не к месту.

-Ну чё, пошли обратно? Дорога нынче длинная. Да и об обеде подумать надо.

Обратно идём в полной тишине. На краю озера постояли, оглядели его напоследок, и двинулись к спуску.

От лодки расплывались ондатры, видно приплывали полюбопытствовать. Напуганные нашим появлением нырнули. Усевшись в лодку, не запуская мотора, выплываем из старицы.

-Серёжка, из старицы выйдем, крути нос к верху, и на ту сторону, на косу.

Это, конечно, не про мой нос, а лодочный. А вот сделать это не просто. Лодку поперёк течения вверх не развернуть, остаётся только уперевшись в дно шестом, ждать, когда корма развернётся вниз по течению. Дед, нисколько мне не помогая, но с шестом в руках, смотрит на мое усердие. Вот лодка развернулась, и под моими толчками пересекает реку.

-Добре. Давай, приставай.

Вытаскиваю лодку на косу.

-Исть хотите?

-Немного.

-Тогда пошли на уху ловить. Поедим, да и попрём, штоб потом зря не становиться.

Берём удочки, червей и отправляемся за дедом. У него на плечах и удочка и ружьё.

На верхнем конце косы, там, где кончается вымоина от крутого поворота, лежит большая, старая коряга, видно много лет гордо встречая и ледоходы, и паводки. Перед ней выбита водой большая яма, в которой поджидают водяные обитатели всё, что несёт с собой река. Мы подходим к яме за корягой, со стороны берега.

Надёргать из этого аквариума десяток крупных ельцов, пяток средних окуней да пару харюзишек, дело десяти минут, дед даже выдернул небольшого ленка. На уху хватит.

-Так, двое чистить, один по дрова.

-Я по дрова.

-Витька, выбирай, чего чистить будешь?

-Картошку.

Показав Витьке язык, иду в кусты за дровами.

Да-а. Промашку я сделал. Крайние кусты тальника живые, а те, что подальше, оплетены густо хмелем. Нижние ветки пихтача тоже им увиты. Сломав ветки и стволы, подёргав их в разные стороны, возвращаюсь к лодке.

-Серёжка, а дрова-то где ж? Пора котелок вешать.

-Ну, так это.… А щас.

-Ага, силов не хватило, топор возьми.

Витька показал мне язык, и я, взяв топор, снова отправился в кусты. Легкими ударами отрубаю с корня сухих талин хмель и выволакиваю их на косу. Все увитые хмелем, с его зелёными листьями, они кажутся живыми. Очищаю и разрубаю стволы на части. Дед, помыв чищеную рыбу, пошёл в тайгу за растопкой, принёс сухого лапника и бересты. Пока я возился с дровами, разгорелся костерок под котелком, потянуло синюю полоску дыма над косой.

Витька домыл почищенную картошку, дед режет всё, что надо для ухи. К ухе он никого и близко не пускает. И не любит, когда ему мешают. Так мы наверно и не научимся уху варить. Правда получается это у него быстро и вкусно.

Отходим с Витькой от костра, садимся на песчаные ступени берега под нависшей стеной молодого тальника.

Сейчас мы почти в центре речного поворота. Перед нами коса, сначала усыпанная мелким промытым сухим песком, потом песок перемешивается с мелкой галькой, дальше песка нет, только галька. Чем ближе к воде, тем галька крупнее. У самой воды это уже крупные камни, размером с кулак. Всё остальное унесла река. По границе песка торчат корни и ветви замытых коряг. Ближе к берегу их не приносило из-за мелководья, дальше к воде их расщепило и истёрло льдом и перекатываемыми рекой камнями.

Высокое солнце светит нам прямо в глаза. Река в тени деревьев кажется темной шевелящейся полосой, над которой неподвижно висит по берегу подмытый дёрн, ещё выше неподвижно плотным строем стоят разнообразные деревья. Их строй тоже тёмен, и против солнца кажется даже чёрным.

Не зная, даже и не подумаешь, что прямо перед нами, прикрытое деревьями, подпертое косогором, умирает большое озеро, унося с собой тайны живших здесь когда-то людей.

Яркими искрами взрываются брызги, когда дед заходит в воду и что-нибудь ополаскивает. На фоне тёмного леса блестят паутинки, летящие неторопливо в слабом ветерке.

Жарко. И от солнца, и от сухого прогретого песка. Речная прохлада сюда на доносится.

-Чай будем? Аль потом, штоб полны брюхи не таскать?

-Потом.

-Тогда мойтесь, пока разложимся, уха дойдёт.

На расстеленном брезенте появляются чашки, ложки, нарезанный хлеб, соль, связка зелёного лука, перец в стеклянном пузырьке. Всё остальное остаётся в корзинках, к ухе оно не имеет отношения.

В чашки наливается прозрачная уха, целые ельцы выставили наружу свои хвосты, куски другой рыбы закопались на дне, среди картошки и лука, прикрывшись листьями лавра. По поверхности блестит жир с точками пепла. Горячая. Насыпанный перец сначала легким серым налётом лежит на поверхности, потом темнеет, смешанный ложкой, тонет.

После того, как хватанули пару раз горячего варева, пропадает торопливость. На каждую ложку дуем долго, неторопливо помешиваем, поглядываем вокруг. Но всё равно, с котелком справляемся быстро, за пару заходов. После последнего захода в миске на дне почти один перец, но не пропадать же добру.

К реке идём быстро, не столько торопимся вымыть миски, сколько быстрее потушить разгорающийся во рту пожар холодной хрустальной водой.

Вот сложили всё в лодку, дед садится в корме, закуривает.

-Серёжка, дальше всяко речка будет. И плёсами, и перекатами. Токо перекаты круче будут, можем мотором и не взять, придётся тебе шестом пособлять. Да чтоб в аккурат под лодкой шест был, в сторону не сваливай. А почуешь, лодку вбок потащило, не упирайся, лучше сплавиться с него. Шпонку сорвём, аль мотор заглохнет, тоже не держи. Неча на их корячиться. Но и не зевай, лодку штоб не побило, а то домой нежрамши пёхом пойдём. А пока кручёнка, мне шибко не загораживай, я уж сам чай коряги разгляжу. Эх, воды бы поболе, шли бы без оглядки. А щас крутись, как ужака под вилами.

Отправляемся дальше.

Воды здесь действительно немного меньше, но меньше и коряг. А что мелко, так тут мелко везде, есть только канал у крутого размыва берега в повороте, куда и втискивает дед лодку. Порой она плывет так близко от берега, что можно дотянуться рукой до травы, торчащей из повисшего над водой дёрна. Вода в таких местах несётся на повороте так быстро, что кажется, готова выпрыгнуть из берегов, а лодка идёт медленно, со скоростью пешехода.

Попадаются вдруг ямы, глубокие, длинные. Это когда-то давно на конце плёса, на мелком перекате, льдом сгрудило коряги, привалило камнями, образовав затор. Потом этот затор прорвало в сторону, подмыв берег. Образовалось что-то вроде маленькой запруды, придерживающей речку. Но и в этих ямах, разбежавшаяся с гор, перекрученная на перекатах и водоворотах вода не может успокоиться, она бурлит, поднимаясь на поверхности то там, то здесь горбами, кажется, что перекрученные струи здесь доспаривают что-то между собой.

Но всё равно, плыть по закрученным поворотам и по плёсам, это промежутки отдыха и расслабления, от одного переката до другого.

Перекат. Вот настоящая преграда, преодоление которой требует сил, сноровки, точности.

Некоторые перекаты берутся с хода. Это зажатые с боков водоспуски, крутые, с пробитой водой глубокой канавой по середине. С разгона лодка по вздымающемуся волнами гребню медленно ползёт на верх. Волны бьют в днище, осыпают лодку россыпью переливающимися всеми цветами брызг. Здесь только бы хватило глубины под винтом, хватило бы сил мотора. Если сил не хватает, то я подталкиваю лодку вверх шестом. Тут самое главное не заехать кованным стальным наконечником шеста Витьке в лоб, или ещё куда.

Сложнее задачка, когда посредине бурлящего гребня видна вздымающаяся гора воды с плоской вершиной. Там, под водяной горой, притаился или пень, или крупный валун. Пройти надо впритирку к валуну, и так, чтобы не понесло лодку с переката, не развернуло поперёк и не сломало как былинку о пень. Лучше бы её выбросило на каменистый берег. Я стою с шестом в носу, шест ставлю в сторону пня, как бы заранее отталкиваясь от грозной опасности. Вылезем на перекат с мотором, или не вылезем, меня здесь не касается, главное для меня это пень. Но и здесь моя задача - это только страховка.

Ещё потешней, когда сам перекат закручен в полукруг. Там, где речка упёрлась лбом в залом, в крутой берег холма, в давно намытую и заросшую косу, взяла и обошла преграду, заодно и упав на метр или полтора. Вот тут начинается для меня работа. Дед мотором толкает лодку вверх, а я шестом должен затолкнуть нос лодки в поворот. Река при этом очень протестует, так, как я толкаю против течения. Сильно наталкивать тоже нельзя, лодка кинется в другую сторону и на берег выбросит уже корму с мотором, я же при этом буду беспомощно хлопать глазами. Такие преграды проходим не торопясь, но и без остановки.

Но эти преграды называем перекатами так, чтоб как-то обозначить, ну называют здесь все преграды перекатами и всё. Ну и пусть называют. Где-то называют их шивера, где-то порогами, а у нас перекатами. Не в словах дело.

А вот и настоящий перекат. Снизу он выглядит как пологая каменная осыпь, выровненная водой и льдом, иногда поперёк реки, но чаще наискосок. По этой осыпи тонким слоем, как будто размазанная, по всей ширине или частично, стекает вода. Когда воды много такие перекаты проходимы и на моторе. А вот если воды нет, тут уж засучай рукава или сапоги. На лёгкой лодке да на двух шестах ещё можно подняться, а вот груженая цепляет днищем. Вот и мы, где есть канавка поглубже, поднимаем мотор, и проталкиваемся на шестах. А где нет, там пристаём к косе, и вежливым приглашением:

-Нук выметайсь, - нас просят покинуть судно.

Дед, расправив сапоги, перебрасывает через спину верёвку, и тащит лодку вверх по скользким камням дна с тонким слоем воды сверху. Рядом, посуху прогуливаемся мы. Пройдя перекат, дед закуривает, мы с Витькой пробираемся к лодке, и усаживаемся. Пока дед перекуривает, отталкиваю лодку шестом подальше от переката. Потом дед опускает мотор, заводит, и мы снова трогаемся в путь.

Чем выше мы поднимались, тем меньше воды оставалась в речном потоке, мелькали устьица таёжных ручьёв и речушек, временами по бокам мелькали даже мелководные старицы, манящие покоем своей воды в обрамлении кипучей зелени. Зато перекаты становились всё мелководнее, всё более закрученные, на моторе их уже и не проходили. Даже в прямых канавах, цепляли временами винтом гальку.

Часа через три такого суетливого движения, дед, пройдя очередной перекат, таща на себе лодку, подтащил её на косу боком. Отошёл под кусты тальника, сел на намытую ступеньку берега, закурил.

-Всё, добаловались. Вот перекурим, передохнём, и ежели желанье есть, сами лодку наверх попрёте. Неча на деде ездить. Тепереча я на вас поеду, коль желанье есть. Чё молчите?

-Да есть желание.

-Тогда добре. Я лодку перегружу, а вы по ямам прогуляйтесь, может кого к вечеру и припасёте. Тут выше перекаты мелкие, с косы на косу в своих сапогах перейдёте. Суму вон под рыбу прихватите. Да не ходите шибко далеко, чё, дак крикните. А я к вам подымусь, как справлюсь.

С удочками на плечах, с сумой и червями в банке, отправляемся по речной косе. Русло закручено, как и везде, но речка не прижимается к самим дерновым берегам, видно уже не хватает сил. Она крутится по руслу, среди галечных кос, коряг, ям, сливается перекатами, бьётся лбом в берег и резко отворачивает от него. Можно идти по одному берегу и не входить в тайгу.

Пугливые хариусы чёрными стрелами улетают из ям по перекатам при нашем появлении. Побросав в пустоту нескольких ям снасти, начинаем подходить к ямам осторожно, так, чтоб не хрустели камни под ногой, чтоб сзади были кусты, на фоне которых нас не было сильно заметно. Да и не подходим вплотную, только чтоб удочки доставали.

Такие подходы начали приносить добычу. Стали хватать хариус и окунь, тормошили червяка ельцы. Но, выдернув несколько рыбин, всё-таки распугивали остальных, клевать переставало. Мы снова потихоньку переходили к следующей яме у коряги или за перекатом. Дольше клёв держался у перекатов, там задерживалась рыба, идущая по реке и вверх и вниз. Но если даже ещё клевала, мы всё равно шли дальше по течению, одержимые страстью странствий.

Сума заметно потяжелела. Её стенки трепыхались под ударами ещё живой рыбы. Подходим под прикрытием коряги к очередной яме ниже переката, вдоль кустов пробрались к самому кипению, закинули. Грузила течением сдёрнуло в яму, там они замерли на дне. Чутко натянута леска. Почти сразу хватает хариус у меня и окунь у Витьки. Сняв добычу и заменив червей, забрасываем снова. Рядом булькает третье грузило.

-Ну и чё наловили?

-Всякого. Да вон сума. Почти половину - вылавливаю хариуса.

-Добре. С голоду не помрём, - дед вылавливает хариуса. – Рыбачить будем, али двинемся?

-Двинемся, - Витька выдёргивает сверкающего на солнце харюзёнка.

-Тогда пошли - дед забрасывает.

-Ага, – я снимаю ельца.

-А можа тут затаборимся? – дед снимает хариуса.

-Не, выше пойдем, – Витька забрасывает.

-Ну и чё? –дед забрасывает.

-Так пошли, – снимаю ельца.

-Ага, – дед хрясть удилищем по воде, чёрные стрелы мелькнули в перекате – пошли, так пошли. Вас вон верёвка заждалась.

Немного ниже по течению стоит лодка, она неузнаваемо изменилась. Снят и уложен по середине мотор, бензобак, спереди почти нет места, зато сзади просторная площадка. Длинная верёвка с петлёй на конце лежит на песке.

-Впрягайтесь, кто коренной, кто пристяжной.

-Ну, точно бурлаки на Волге.

-Да оно и тут бурлаков хватало, ране-то всё ж волоком. Это внизу на шестах ходили, да и им намашешься, рад на верёвке ташшить. Вот и ходили в перекладку, ноги устали, так на шестах, а то на верёвке. А то ишо кобылу запрягали под лодку. Один на кобыле едет, другой лодкой правит. Всё мечтали дорогу сделать.

Витька одевает петлю, я сзади его укладываю верёвку на плечо. Дед укрепляет конец шеста в носу лодки, в маленькой проволочной петле.

-Нуче, готовы?

-Ага.

-Но-о, пошли.

Дед отталкивает лодку от берега, держа свободный конец шеста в руках. Мы с Витькой потянули вдоль косы. Тащить лодку по воде не тяжело, конечно и не прогулка. Дед специально так распределил груз, чтобы лодка осела меньше, и чтоб нос её был глубже в воде. Лодочным носом-то он управляет шестом, то, отталкивая его от берега, то, отпуская шест, тогда верёвка подтянет нос к берегу. Легкая корма свободно поворачивается, следит за перемещениями лодки.

На мелководье это самый удобный способ передвижения, хорошо ещё, когда косы сухие, не надо перебираться с берега на берег. Когда идём через перекат, дед заходит в воду и помогает нам, толкая лодку, заодно и направляет её куда надо. Речка становится вертлявой, почти сплошные повороты, ямы, перекаты. Но это она резвится между крепкими дерновыми берегами. Плёсы мелководны, коротки, так, раздумье речки перед следующим выкруктасом.

У крупных закоряженных ям останавливаемся, дергаем в суму местных обитателей. Чем выше, тем крупнее хариус, вернее меньше мелкого, харюзиные подростки резвятся стайками далеко ниже по течению. В этой круговерти молодой рыбе трудно, нужно много сил, держаться в закрученных струях. Как-то незаметно исчез окунь, раньше он хватал червя из-за коряг. Ельцы тоже покрупнели, теперь за корягами они стоят вместо окуней, вплотную держась к ней, и выскакивают, чтобы схватить добычу, потом сразу возвращаются. Кажется, что за корягой шевелится борода из водорослей, а это стайка ельцов поджидает смытых водой козявок.

Изменилась постепенно и тайга вокруг. Давно исчез хмель, уже ели, пихты, и кедры не возвышаются величественно над зелёным ковром листвяных деревьев, как над травой. Они снова лишь торчат из общей массы, только обозначенные вершинами. Появляются лиственницы, низкорослые, скромно одетые в нежную зелень хвои и усыпанные мелкими черными шариками шишечек.

Это всё подсказывает нам, что мы уже поднимаемся на продуваемое всеми буранами предгорье. Холмы по сторонам становятся протяжённее. Не видно за холмами и белых заострённых пиков белков, они где-то правее направления нашего движения.

Солнце уже начало спускаться с небосклона, слепя нам глаза тысячами отражений в шумливой воде. Стало заметно прохладней. Втянувшись в ходьбу, реже останавливаемся для рыбалки, да и обширных ям становится меньше.

-Хлопцы, исть-то хотите? А то топаем–то, уж давно. Прёте как паровоз, не угонишься.

-Да несильно.

-А то исть наскоро и топать дале, это одно, а табариться и варить, другое.

-Да рано ещё табариться.

-Да и есть тоже.

-Ну, тогда давайте перекурим.

-Ага, только яму найдём.

Не доходя ближайшей ямы, останавливаемся. Мы с Витькой берём удочки и идём рыбачить. Дед садится на корягу, сворачивает сапоги, закуривает, оглядывая всё кругом, что-то прикидывая в уме.

Мы выдёргиваем пару приличных хариусов и, разогнав остальных, возвращаемся к деду. Присев рядом с ним на корягу, отдыхаем, перематываем портянки.

-Топать-то оно конечно ишо можно, токо надо ж и ночёвку загодя. Сам бы я упал на чё есть и спал бы, хоть по тёмну. А с вами и палатку ставить, и обсушиться. С горяча-то прёте и не чуете, а промокли да отпотели. Бабка со свету сживёт меня, коли простудитесь. Да рыбу присолить. Оно ведь шибко-то наверх идти-то, так ведь и вода в речке кончится. Промеж камней не найдёшь.

-Да может, ещё пройдём, а там и встанем, а?

-Да ишо-то можно, я про то, что исть-то где будем? Тут, аль потом?

-Да потом сразу и поедим.

-Ага.

-Ну, как знаете.

Дед перематывает портянки, расправляет сапоги.

-Ну, чё?

-Идём.

Снова хрустит под ногами галька, верёвка давит на плечо, впереди топает Витька. Да, дед прав, немного посидев и отдохнув, чувствую, что действительно взмок от ходьбы.

В стороны от речки отделяются мелкие притоки, тонкими ручейками извиваясь по камням и песку, уползают в тишину и тень тайги. Некоторые сразу скрываются в кустах, некоторые разлились в затишках старицами, отгородившись от речки косами и осокой.

Тайга всё смелее подступает к своенравному и неудержимому потоку. Всё уже пространство между подмытыми берегами, местами в русле выступают каменные валуны. Всё крупнее и грубее камни в потоке, всё меньше песка на косах, почти одна галька. Широко разливающихся перекатов уже нет, вода идёт плотным крутым потоком. Местами вода ныряет прямо под корни деревьев, торчащих из берега.

Коряги тоже начинают показывать свой характер, теперь подмытые деревья запросто могут перекинуться с берега на берег, изогнувшись аркой, оставляя под стволом проход только для воды и лодки. Так они и будут висеть до нового ледохода, когда глыбы льда упершись, свернут их с места, утащат вниз по течению и бросят где-нибудь у косы или в заломе догнивать.

Идти становится всё труднее, всё тяжелее тащить лодку на водяную гору. Всё чаще приходится забредать в воду, обходя коряги и кусты. Дед теперь почти всё время идёт по воде, высоко поднимая ноги в фонтанах брызг. Честно говоря, мы уже устали, и двигаемся наверно больше из вредности, не хочется сдаваться.

Конец нашим мучениям положила окончательно и бесповоротно коряга, совсем сорвавшаяся с берега и упавшая в самую воду, перегородив наискосок всю речку. Речка видно воевала с этой корягой с самой весны, ободрала с неё всю кору, отломила и унесла вершину, ободрала все ветки, оставив торчать только толстые сучья. Теперь весны дожидался пень в самом глубоком месте, у берега в повороте, и изрядный кусок ствола, ощетинившийся сучьями. Её, конечно можно обойти, разгрузив лодку, перетащив её берегом и погрузив её снова, но даже и мысли такой не появилось у нас в голове. Скорее всего, мы были рады такой развязке.

Дальше от воды была широкая галечная коса, которая ограничивалась низким берегом, со стоящим на нём равной линией тайгой. На косе лежали ещё несколько коряг, обломанных льдом и обкатанных водой с чёрными толстыми стволами и разлапистыми корнями.

Подтащив на берег лодку, усаживаемся на коряги. Дел закуривает.

-Вот и приплыли. Дале ходу нет, да и дело к вечеру. Коса знатная, места хватит. Я думаю здесь вставать.

-Ага.

-Ну и ладно, перекурим и за дело.

Сидеть на коряге хорошо, тем более что уже никуда не торопишься. Ощущать руками сухую шершавую теплоту ствола, опереться спиной на торчащий вверх толстый корень. Закрыть глаза, в которых ещё мерцают солнечныё блики. Слушать тишину, в которую привычно превращается шум реки.

-Ну и чё, уху варить, аль ишо чё? Корзинки-то полны. И картошки и тушёнка, всё полно, чё хошь сварим. На ночь-то крепко наедаться надо, а то ночи ужо длинные, будете ночью, как шатуны зимой, жор искать.

-Да нам всё равно.

-Тогда картошки с тушенкой заварю, коли вам едино. И сытно и не хлопотно. Да чаю с белоголовником.

-Ага.

-Ваше ага кончилось. Дуйте за дровами, да поболе, да сухостоя. Костёр долгий надо, да наутро штоб было. А ишо ночь какая будет. Вона ветер стих, нёбушко как выстиранное. Мороз ночью запросто будет. А ночью-то где дров искать? А я кашеварить начну.

С топором отправляемся в тайгу. Трава здесь невысокая, кроны крупных деревьев смыкаются друг с другом, почти не оставляя просветов. Под кронами местами стоят засохшие тонкие как жерди стволы, так и не сумевшие пробить себе дорогу к солнцу. Они легко ломаются, разрубить их просто. Вдвоём заваливаем, потом я разрубаю на части, Витька таскает на косу. Скоро с косы потянуло дымком.

-Много ещё надо?

-Деда сказал, что и на чай не хватит, так что руби.

-Сам поруби попробуй.

-Не, я таскать, сам сказал.

-Ладно, припомню.

Но рубить стволы уже устали руки. Начинаю выбирать стволики потоньше, их можно не только рубить, но и с размаху сломать об дерево. При этом обломки летят далеко, один раз чуть не попал в Витьку.

-Эй, ты полегче, зашибёшь.

-А ты не подворачивайся, отпрыгивай.

-А тогда сам таскай дрова. А я пошёл лапник ломать. Деда велел.

-Ну-ну.

Витька подошёл к пихте и задумался, внизу лапник весь сухой, только на растопку, а зелёный гораздо выше его роста. Попрыгал, палкой потыкал.

-Ну и как, много насобирал?

-Ну, ты и вредина.

-Ну вот, он допрыгнуть не может, а я вредина. Ладно, будешь сильно проситься, возьму тебя обратно, дрова таскать.

-Да уж ладно, как-нибудь без вашего разрешения. Что хочу, то и таскаю, - Витька собирает обломки стволов и уносит.

Сваливаю длинный тонкий высохший ствол пихты, на нём тоненькие веточки, он дотянулся до крон взрослых деревьев, но пробиться через их толщу ему было не суждено. Ломается он легко, как будто уже и сам устал стоять. Разломать его, зажав между деревьев, дело минуты. Витька набирает с него и уносит большую охапку.

-Деда велел толстых пару свалить, мелочи, говорит, хватит. А толстые на ночь, чтоб шаяли. Если уж совсем холодно будет, так чтоб греться. И велел не уходить далеко, тайга ведь.

-Ладно, ты собери мелочь, что осталось, а я пошёл.

Найти и срубить сухостоину пихты не сложно, а вот вытащить её на косу сложнее. Разделываю сухой, ошкуренный дождями и птицами ствол, срубаю сучья. Толстые сучья Витька таскает на косу.

Разрубил на три части, метра по три. Вдвоём отрываем только один конец от земли. Развернули поперёк, катим. Подкатили к самым кустам, обрамляющим берег, а вот дальше не получается, поперек катить кусты мешают, а повдоль тащить сил не хватает.

-Чё пыхтите? Нук отойди, - дед ставит бревнышки на попа и кидает их, так они шагают к берегу.

На берегу вовсю горит бездымным пламенем костёр, постреливая искрами, расползается запах тушёнки, которая кипит вместе с картошкой в котелке, разложено всякое шмутьё из лодки. Запах, конечно, аппетитный, аж слюнки побежали.

-Дров-то хватит, а вот лапника надо. Пока варится, палатку натяну, да и вы зря не стойте. Да берите лапник пушистый, не мелкий, и не сучковатый.

-Деда, а может, поедим, а потом лапнику натаскаем?

-Ну да, разнежитесь, стемнеет, потом вас с полными пузами и в лес не загонишь. Давайте, пока светло. А опосля сядем, и отдыхать будем. Солнце ужо вон, на закат пошло.

Снова берём топор и отправляемся. Сейчас идем по краю старого берега. Здесь деревья всегда были на свету, сохранив зелень листьев и иголок почти до самой земли. Вроде и много лапника висит по-над берегом, а не сразу и выбрать, та с толстым сучком, эта не так мохната, у той ветка торчком выросла. Я отрубаю ветки по развилке, скидываю в кучки. Плоские мягкие пихтовые лапы относит Витька. Мы всё дальше и дальше уходим от стоянки по береговой линии вниз по течению.

Скоро руки у меня стали липкие, пахучие, да у Витьки наверно тоже. Сначала смола прозрачными блёстками прилипает к рукам, потом к смоле прилипают крошки коры, пыль. Руки становятся чёрного грязного вида.

-Ну что там, сколько ещё? - спрашиваю Витьку, подошедшего за очередной охапкой.

-А деда сказал, сколько хотите, столь и таскайте, мягче и теплее будет.

-А ты сколько натаскал? Я ж не вижу.

-А ещё охапки три, да и хватит.

-Тогда я ещё две нарублю.

-Только ты далеко не уходи, а то всё дальше и дальше. Таскать далеко.

-Ну, тогда давай подождём, пока они снова вырастут, а то я тут всё хорошее вырубил. Или давай я на твою подстилку всё подряд навалю, сухого и корявого, а?

-Да ладно тебе.

-Тащи, давай, и ещё приходи, или можешь и без подстилки. Как скажешь.

-Руби, приду.

-То-то же.

Срубить пару охапок лапника не долго, и мы с Витькой возвращаемся к стоянке. В животе у меня начинает урчать. А при таких запахах особенно.

Дед уже сварил картошку с тушёнкой, она потихоньку посылает свой аромат из-под шубы, накрывшись ей, чтоб не остыть до времени. От костра пахнет душисто заваренным чаем с белоголовником. От коряги тянет запахом копчёностей, салом и мясом. К ним примешивается запах нарезанного хлеба, лука.

-Вовремя, щас исть будем. Бросайте всё, руки мойте, - дед заканчивает последние приготовления. На корягу он пристроил поддон из лодки, на нём и соорудил стол.

Ну да, мойте… Ледяная вода соскальзывает с рук, ладони липнут друг к другу от смолы.

-Деда, не отмывается.

-Хто?

-Смола.

-Так масла на руки возьмите, отмоет.

Что-то непонятно, как это: смолу маслом отмывать?

-Чё встали, идите сюда.

Дед, подхватив ножом по кусочку сливочного масла, кидает их нам в руки.

-Токо сначала разотрите хорошо.

Катаем в холодных ладонях куски, ничего не понимая. Но вот руки согрелись, масло растаяло, смола как будто исчезла, руки стали чистыми, только жирными. Масло отмыть проще, чем смолу, вот только не всё, тонким слоем оно намерзает на руках в ледяной воде, а как вытащишь руки из воды, так оно согревается и снова тает. Куряем руки туда-сюда, а толку никакого, масло на месте.

-Чё вы там? Уж и картошки наложил, есть идите.

-Да вот масло не отмывается.

-А-а. Да вон тряпкой вытрите, а то будете до утра плескаться. Быстрей давайте, стынет.

Вкусна горячая картошка с тушёнкой, в прикуску с зелёным лучком, с копчёным салом, с копчёным мясом. Да ещё с устатку и голодухи. Довольно быстро расправляемся с первыми мисками и переходим к добавке. Добавку едим не спеша, утолив первый голод, начали смаковать. Озираемся вокруг.

Невдалеке от коряги, на которой мы едим, другая коряга, за ней дед и развел костер. Через неё переброшен таганок, на конце которого висит котелок с чаем. Немного дальше, у самых кустов, натянута палатка. Палатка эта самошитая из толстого брезента, без дна, размеры её приличные, троим нам в ней просторно будет. Полы палатки приподняты, видно уложенный слой лапника.

-Деда, а почему палатка без дна? С дном ведь удобнее.

-Да, удобно медведю тебя в ей ловить, как кота в мешке, навалился с верху, и греби под себя. А в энтой я полу дёрнул, и на воле.

Дед налил в кружки ароматного таёжного чая. От него пахнет летом, мёдом, сенокосом, немного болотом. Чай пьём с хлебом, намазанным маслом, ложечками прикусываем мёд и варенье.

-И чё, теперь есть у вас желанье по тайге лапник искать?

-Не-а.

-То-то. Ишь разомлели, как коты мартовские. Мордочки соловые.

А мы и правда ловим последние приветы заходящего за деревья солнышка. Подставляем под него спины.

-Так, поели, разогрелись, давайте-ка одежонку свою на солнышко да у костра раскиньте, чтоб подсохла, а сами фуфайки пока накиньте. Да палатку доделать надо.

Раздеваемся, прямо на майки одеваем фуфайки. Куртки, свитера и толстые байковые рубахи раскладываем на коряжине, развешиваем на палках, воткнутых у костра. Костёр сияет ровным пламенем, без дыма, без искр. В фуфайках на голое тело прохладно, лень и дремота пропали.

-Ну-ка брезент за углы берите.

Растягиваем брезент, накрывая им ровный слой лапника. Брезент по размерам палатки. На брезент стелем чистые домотканые половики, две долгополых шубы стелются посредине и с краю, полами друг к другу, это будет и матрасы, и простыни.

-Энто вам гнездо будет. Фуфайки под головы, теми вон шубами укроетесь, - дед опускает полы палатки, тщательно подтыкает их под самый лапник. - Пусть на солнышке греется. Гляньте-ка, одежонка ваша, не горит ли? Да переверните, шоб обе стороны просушить.

Одежда горячая от костра, переворачиваем её, и усаживаемся рядом. Дед перекладывает что-то в лодке, уносит в палатку ружьё и патронташ.

-Деда, а с рыбой что?

-Дак, в кадушке солится.

-А мелочь?

-Тама.

По воде с верховьев снова покатился неторопливо холодный воздух. Солнце зацепилось за верхушку пихты и медленно пробирается от одной веточки к другой, уже совсем не освещая косу, ярко на ней выделяется только палатка, коряги и мы, подставившие ему свои мордочки.

В кустах вдоль берега всякая птичья мелочь пищит и шмыгает, толи выискивая последнего на сегодня пропитания, толи ночлега на предстоящую ночь. Кукушки аж с трёх сторон ведут односложные переговоры, каждая желая оставить за собой последнее слово.

Дед устраивается возле нас, оглядывает внимательно и небо, и тайгу, закуривает.

-Там вон, чуть повыше, мои угодья. Лист падёт, пойду проведать, чего народилось. Нынче шишки да рябины вдоволь, опята попрут, белка должна быть, а с ней и соболь. Оно, когда год пустой, так белка дуром прёт, на корма уходит. Сколь с ходу взял, и всё, ищи потом, где кормица. Она может за полсотни вёрст уйти. Сбирай тогда манатки и до дому. А кода год сытный, так вся на месте, а за ней и куница и соболь здесь. Да рябок, соболю на закуску. Одежонку верхнюю в палатку сложите, да не раскидывайте, шоб сразу найти, если что. Спать в рубахах и трико будете. Сапоги с собой, с краю.

Солнце давно отцепилось от пихты, нырнуло за дальние вершины, послав оттуда последние лучи. Тайга потемнела, притихла. Успокоились птицы, большие и мелкие, не слышно порхания и шороха.

Костёр яркими углями светился на гальке, мелкими синеватыми язычками облизывая оставшиеся головёшки.

-Ну чё, пора, однако, скоро тёмно будет, чего в потёмках блукать, да и умаялись, - дед заваливает в костёр два толстых обрубка, кладёт их вплотную друг к другу - будут до свету шаять. И свет, и тепло, и зверю отпор.

Между стволами потянулся тоненький дымок, пробился первый язычок пламени, поискав поживу выше, не нашёл, и остался в щёлке. Оторвав взгляд от пламени, замечаем, что уже действительно темнеет, но идти спать не хочется.

Сидим на коряге, разглядываем темнеющий небосвод, первые робкие звёзды, тёмную пилу тайги, переливающуюся цветами взрослого хариуса реку. Она сейчас, как и её гордость, пестрит черными точками в окружении тёмно серых и голубоватых блёсток.

Кроме привычного шума реки нет ни одного звука, даже огонь ровными дрожащими язычками грызёт свою добычу бесшумно. Угомонились таёжные обитатели, устали от дневных забот. Ну а те, кто только что проснулся, ещё не вышли на ночную охоту и разбой.

Дед тоже тихо копошится в лодке, что-то перекладывая и укрывая. Вот он встал, загремел сапогами по дну лодки, потом заскрипели его шаги по гальке. Присел рядом, закурил.

Молча разглядываем густеющую звёздную россыпь, слабое трепетание отсветов костра на ближайших кустах и палатке, слушаем тишину.

-Ну чё, пора укладываться. Оно сидеть-то хорошо, а спать надо. Завтра снова будет цельный день, а сёдня уж устали. Не выспитесь, квёлые будете, ни радости, ни желанья.

Нехотя поднимаемся, всполаскиваем в речке лица, вытираем поданной дедом полотенцем и идём спать. После непродолжительной возни устроились. На настиле из лапника мягко, ароматно, тепло. Нестриженая овчина шуб своими прядями лезет за шиворот и в рукава, колет и щекочет тело.

Тишина в палатке не та, что у избушки под навесом, нет привычного фырканья, возни скота, но гораздо ближе и громче шум реки. Его монотонность убаюкивает, и уставшие и довольные мы быстро засыпаем.

11. Сплав.

Ночью в конце лета в верховьях холодно, со снеговых шапок скатывается вместе с ледяной водой масса холодного воздуха, не встречая сопротивления от уже ослабевшего солнца, которое только днём сдерживает натиск холода. Ночью всё во власти безмолвного неторопливого ледяного разлива. Уже замёрзли или спрятались на зиму все кровососы и прочие жужалки. К утру на деревяшках, лодке, палатке, торчащих из воды ветках коряг белый налёт инея.

Встали рано. Под утро и в палатку забрался холод. Да ещё выскочили из палатки до кустиков, хоть и не долго, а всё равно потеряли тепло. Как ни укрывались и заворачивались, согреться уже не смогли. Ворочались, зарываясь в шубы.

Дед выскользнул из палатки неслышно. И скоро среди тишины раздались шаги по гальке, потрескивание костра. Потом плеснулась вода из ополаскиваемого котелка, скрип и лёгкий звон дужки. Слышно, как дед идёт к лодке, она легким погромыхиванием встречает его шаги. Слышны шелест разворачиваемого рюкзака, возня и снова шаги по гальке.

Мы с Витькой лежим голова к голове, свернувшись клубками и швыркая носами. Уснуть уже не получится, а вставать не зачем.

В палатку забредают запахи дымка костра и махорки. В холодном хрустальном воздухе они кажутся тёплыми и домашними. Пока возились, зарываясь потеплее, разворошили подстилку из пихтовых лап, и холод начинает не только проползать в щелки сверху, но и кусаться снизу. Снова возимся, нащупывая в темноте всё, что можно и накладывая на себя. Но это не помогает, только выпускаем последнее тепло. Скоро у Витьки звякнули зубы.

- Ребятишки, вставайте, однако. А то совсем заколеете. Щас и чай будет.

- Ага.

Но всё равно лежим, не решаясь потерять последние капли ночного тепла, да и лень. Вот зашипел костёр от выплеснувшейся из котелка вскипевшей воды.

- Я завариваю.

- Ага.

Хруст гальки у костра и возня.

-Поднимайтесь, пока мордочки всполоснёте и чай поспеет.

-Ага.

-Ну как знаете.

-Не-а, мы сейчас.

Медленно начинаем выползать из постели, но объявший нас резкий холод заставляет взбодриться и быстро натягивать на себя одежду. Дед, услышав нашу возню, откидывает полы палатки. В свете костра одеваемся, обуваемся и подбегаем к костру погреться.

-Ну-ка марш умываться, полегчает. Да пробежитесь, кровь разгоните.

Ледяная вода мгновенно даёт понять, что вообще-то не сильно холодно, просто мы разнежились. А вот если умыться, пробежаться по мокрому, блестящему в свете костра, песку так быстро, чтобы аж запыхаться, что бы в голове застучало, то изнутри поднимется волна собственного тепла, которое заливает тебя всего, аж испарина на лбу.

Но тогда сразу хочется есть.

У костра нас ждёт горячий чай, сгущёнка, хлеб, огурцы, вяленое мясо и копчёное сало. Дед уже всё налил, нарезал, разложил горками на туесе.

-Чай со сгущёнкой будете, али с сахаром?

-Со сгущёнкой.

-Шубы-то набросите, да есть садитесь.

Ствол коряги, чёрный от старости, прогрет теплом костра. С шубами на плечах садимся. Вот так тепло. Шуба с трёх сторон закрывает, снизу тепло, впереди жаркие угли костра, горячая кружка согревает руки.

За едой начинаем оглядываться. Чистое, безоблачное небо, сплошь покрытое звёздами, чуть светлее на востоке. Неподвижно и беззвучно застыла тайга, обозначенная на небосводе чёрными стрелами елей и пихт. Только мы в этом безмолвии чего-то топчемся, чего-то шумим и не вписываемся в окружающее.

Скоро и мы притихли, согреваясь и насыщаясь. Мы слушаем эту ожидающую очередной день тишину, смотрим на светлеющий край неба. На нём, над чёрной пилой тайги, виден полный, едва заметный, тёмный диск луны, похожий на старую, почерневшую монету. По его левому краю светится необычайно яркая тоненькая линия. Последние искорки стареющей луны.

Дед иногда подкладывает в костёр толстые сучья сушняка, они загораются ярким, бездымным пламенем, постреливая искрами. В это время, кажется, темнота вокруг сгущается. Потом пламя стихает, глаза привыкают к темноте, и снова видно на небосводе луну и звёзды, край тайги, блеск реки и светлеющий восток.

-Солнышко сегодня жаркое будет. А вот ночью, если не захмурится, снова холодом припрёт. Выше нам с лодкой не подняться, воды уж больно мало. Да выше-то ещё холоднее, помёрзнете. Так что сегодня можно пёхом вверх, а к вечеру вниз сплавом пойдём, а то и здесь заночуем. Как вы?

-Ага.

-Ну и ладно. Чай допивайте, остынет.

Пока допивали чай, темнота ночи медленно отползла на запад, разжижаясь и припадая к земле. Померкли звёзды, от луны осталась только светлая яркая линия. Кромка тайги уже различима отдельными деревьями и кустами. Рябой светлой полосой выделилась река.

Постепенно вся окружающая нас картина очищается от темноты, прорисовываясь в деталях и выделяясь цветом. Уже свет костра не может соперничать со светом нового дня, а край неба начинает розоветь, подготавливая путь тёплому солнышку.

-Ну, чё надумали, хлопцы? Куда двинем?

-Да наверх наверно. Ага, Серёжка?

-Ну.

-Так чего сидим? Ждём пока сиделки врастут? Нынче поздно светает, рано темнеет. Осень уже. Двигаться надо, ходом греться.

-Ну пошли. Деда, прибирать что будем, или так оставим?

-Да я приберу, что надо. Вы вот снасти возьмите, червей, коробок с запасом, да суму заплечную под добычу. А я провиант захвачу. Долго-то чай не будем. А вернёмся, так и скрутим всё сразу в лодку. Чё всё щас мантулить.?

С лёгким сожалением поднимаемся и начинаем сборы.

-Тут в полуверсте залом есть нынешний. Так если что и возьмём, так у него. А выше него по такой поре, однако, и воды промеж валунов не найдёшь, не то что рыбы. Месячишко бы полтора ранее, когда белки таят, и дале на лодке можно волоком уйти. Почитай под самые белки. Уж там красота. Тайга вся как на ладони, и горы рядом. Там ране, при царе, заимки, скиты были. Кто таился, кто молился, кто золотишком баловался. А потом как истаяли, только гнилушки пораскатаны. Ну что? Готовы?

-Ага.

-Ну с Богом.

На востоке зарево разгорается всё шире. Идём по кромке песка у самой воды. Из-за маловодья река отступила от кос, прячась в канавах, вырытых ей под самым берегом и прикрывшись наклонёнными деревьями и кустами. Мы с Витькой несём удочки, суму, жестяную коробку с запасом лески, грузилами и знаменитыми дедовыми крючками, червей в старом котелке, наполненном мхом. У деда на плечах сума с продуктами и ружьё. Нам ходу разогреваемся.

Впереди слышен усиленный утренней тишиной, громкий даже для привычного к постоянному шуму реки уха, шум воды в заломе. Он сам появляется перед нами неожиданно из-за поворота.

Здесь река весной сгрудила вырванные из дна коряги и из берегов деревья, забила промежутки между ними всякой лесной мелочью, привалила снизу камнями. Теперь в бессильной от мелководья ярости река бугрится перед ей же созданной преградой, лишь тонкими ручейками пробиваясь с той стороны залома. Основная масса воды пробила себе дорогу в обход и, вспениваясь у залома, срывается резко в сторону, где её ярость вымещается на дне и на берегах. Там водой вырыта яма, и, подпрыгнув в ней, река ударяется о берег, подрывая очередные деревья, потом, снова повернувшись, шипя от негодования, растекается на перекате.

В этой круговерти воды, прячась под корнями залома и в ступенях дна, изредка блеснув боками, ожидает приносимого водой корма стайка хариусов. Они не различимы в перемятых, вспененных струях, где всё меняется как в гигантском калейдоскопе, где невозможно отследить отдельный предмет, который то виден одновременно во многих местах, то через долю секунды не виден совсем. Ну это нам на руку.

Не так видны и мы, стоящие у кромки воды внутри поворота реки, напротив залома с удочками в руках. Течение здесь такое, что отлитые в столовых ложках свинцовые грузила летят у дна, изредка ударяясь о камни. Леска на удочках самая толстая, крючки кованные.

Эта рыбалка больше похожа на разгонку дыма удилищем. Забрасываешь снасть выше себя и уже через три вздоха вынимаешь её снизу. Так и махаешь.

Упав в воду, грузило летит по полукругу, натягивая леску, и леска гудит, рассекая воду, передавая вибрацией удилищу удары грузила о камни, рывки зацепившегося крючка. Черви такого издевательства долго не выдерживают, рвутся, хотя мы и выбираем самых крепких. Среди этого гула лески всем своим существом ожидаешь рывка сильной рыбы, для которой по силам в этом непрерывной водяной лавине чувствовать себя как дома.

С этого мгновения нельзя даже на долю секунды давать слабину, иначе мощь рыбы, рванувшейся в низ по течению, сложится с мощью водяного потока и в руках останется только удилище с обрывком лески. Нужно постоянно увеличивая силу натяжения вести удочку по привычному полукругу вниз по течению и подводя к берегу, задрать удилище вверх. И эта живая торпеда на большой скорости сама вылетит на несколько метров от кромки воды.

Я стою чуть за поворотом, выше меня дед, за ним Витька. Уже несколько довольно увесистых рыбин пролетали на дедовой удочке рядом со мной. Да и Витька частенько бросает удилище и прыжками бежит к прыгающей на гальке добыче.

Мне сегодня не везёт, хотя я сам выбрал по моим меркам самое кипучее место, там, где горб воды падает в яму, где и должны сидеть в засаде самые сильные рыбины. А может такой напор не выдерживает даже самый сильный хариус? Но другого достойного места рядом нет, а мешать деду и Витьке нельзя.

Ниже меня по течению яма, откуда вода любую снасть бросит на корни подмытого берега, и голый перекат, после которого можно ожидать только редкие поклёвки проходных ельцов. Выше Витьки каменистый плёс, где снасть ляжет между камней и кроме широколобки её никто там не найдёт. Так что податься некуда, а здесь может какой залётный и схватит.

Довольно холодно и, честно говоря, есть хочется.

День только разгорается. Почти полное безветрие при ясном небе. Тайга тихо стоит, отогреваясь в косых лучах недавно взошедшего солнца. Позже, согревшись и обсохнув, таёжные обитатели отправятся по своим делам, поднимут галдёж, треск крыльев и веток, шорох и писк. Пока только Витькины довольные вопли нарушают тишину, хруст гравия под сапогами, да изредка шлёпанье рыбин по гальке.

Руки у меня замерзли, текут сопли, начинает пробирать лёгкая дрожь. Хорошо Витьке, он с азартом машет удилищем и бегает по берегу, то за рыбой, то с рыбой к суме, то от сумы к червям, то с червяком к удочке. Аж кепку бросил, лоб в испарине, лицо, и так рыжее, аж красным стало. Дед вон как автомат, ни одного лишнего движения. Повернулся, бросил, повернулся, вытащил. Если схватит хариус, дед его к ногам подтягивает. Нагнулся, снял рыбу, бросил в суму, взял червя, разогнулся, одел червя. И всё снова.

А я одной рукой удочку перекидываю, другой украдкой сопли вытираю, зубы сжал, чтоб не стучали. Но вида не показываю. Как же, чай уже не ребёнок. Иногда Витька с дедом чешую с рук в воде смывают, я тем же манером от соплей избавляюсь. Только и мысли о том, чтобы солнышко пригрело или костёр разжечь. Ну им некогда, а я сам вида не подаю. Вроде как я доволен рыбалкой, аж не описать.

А тут ещё что-то за удочку зацепилось и под залом поволокло. Я от обиды уперся и тяну удочку к берегу. Ещё занесёт в залом и оборвёшь снасть. Это чего-то развернулось и пошло вниз по течению, в яму. Только теперь я сообразил, что на крючке рыба, меня аж жар пробил.

Я удилище направил вниз по течению, натянув леску в сторону берега, и когда натяг стал ослабевать, потянул вверх. В метре от кромки берега чёрный силуэт вылетел из воды и, помахивая хвостом, полетел на камни. От неожиданности произошедшего я не мог выйти из оцепенения. Всё смотрел как рыбина бьётся на камнях, высоко подпрыгивая и продвигаясь к воде.

-Не пущай! Держи! – окрик деда толкнул меня вперёд.

Я бросился на колени между рыбой и водой и руками прижал её к камням. Под моими руками дергался и открывал рот почти полуметровый, почерневший от возраста хариус. Чёрные крапины на его теле были почти не различимы.

-Ну и чё вы с ним обнимаетесь? Бери за жабры и подымай. Это он в воде сильный, а как висит за жабры, враз присмиреет, – советует подошедший дед, –Да, хорош. Давно таких не видал. Тащи в суму, пока не упрыгал. Да держи крепче.

Хоть сума и большая, мой хариус в неё вмещается только свёрнутый кольцом. Да и сума уже больше, чем на половину заполнена. Правда, та рыба против моей, как пескари против щуки. Витька всё вьётся вокруг рыбы, удивлённо ощупывая её, разворачивая плавники, заглядывая в пасть и жабры.

Смыв чешую и слизь с рук, чешу побитые о камни колени. Наладив удочку, с дрожью в руках становлюсь на старое место, снова отправляю снасть в полёт над камнями дна. Чутко прислушиваюсь к каждой вибрации удилища, не замечая холода, боли в коленях, готов в любое мгновение подсекать и вываживать рыбу.

Но больше мне было не суждено сегодня держать трепетную добычу в руках. Скоро перестало клевать у деда и у Витьки. Сума была почти уже полная.

Солнце поднялось по небу, разогрев воздух. Вокруг щебетала птичья мелочь, вспархивая разноцветными крылышками в кустах.

-Та-ак, наверно здесь рыба вся, кого подёргали, кого напужали. Ну чё? Куда дале? Вверх вот такая мель с камнями верст на пять, и речка как змея переплелась, стариц нету. Рыба оттуда вниз скатилась или под камни забилась. Только зря ноги бить. Надо к лодке подаваться.

Сворачиваем удочки, собираем всё, что принесли с собой.

-Однако не плохо добыли – дед одевает суму с рыбой через голову – Где её только там столько нашлось? Тесно им, однако, там было. Вот и проредили. Ну пошли.

Вниз по реке идти легче. Потеплело, солнышко пригревает, настроение бодрое. Удалась рыбалка. Нас сопровождает гомон перепуганных нами птиц, цоканье недовольных нашим появлением белок, раздражённо дёргающих хвостами. Из-под пихт вспархивают рябчики, принимающие там песочно-солнечные ванны. Они садятся на ближайшие деревья и нас разглядывают, готовые сорваться с места.

До стоянки добрались быстро.

-Хлопцы, дров наберите, а я с рыбой разберусь.

-Деда, а сколько дров-то?

-Да чаю вскипятить. Варить здесь не будем, уж ждать больно долго. Где-нибудь пристанем, вы порыбачите, а я сготовлю.

Мы с Витькой снова отправляемся в ближайшие заросли. Там ломаем сухие до звона нижние ветви пихт, маленькие засохшие сосенки, так и не выросшие без солнца. Толстый сухостой не трогаем, для чая он не нужен. Набрав полные охапки, возвращаемся на косу. Дед в болотных сапогах, стоя по колено в воде, отмывал руки, он уже выпотрошил хариусов.

-Костёр запалите и котелок наладьте.

-Ага.

Разжечь костёр, ещё светящийся с ночи углями, наполнить и подвесить котелок минутное дело.

-Хлопцы, вы это… Вы палатку снимите, а тряпьё, всё на чём спали, просушить раскиньте. За ночь-то отволгло всё, случись ночевать, так сырое будет. Пока чаёвничаем, оно на таком солнышке просохнет.

Скоро коса стала похожа на цыганский табор. На кустах висели домотканые половики, старые шубы, фуфайки, брезент, наши куртки и штаны. Потеплело так, что мы остались только в трико и рубашках.

Вот так бы всё лето: тепло и без кровососов. Только сейчас можно насладиться всей прелестью тайги, её запахами, звуками. Лечь на спину в низенькую травку косы, раскинуть уставшие руки, закрыть глаза и впитывать в себя окружающий мир как губка, не ожидая жужжания, писка и ощущения ползущей по тебе мошкары.

Слышны шаги по гальке. Вот вскипел чай, плеснув на костёр, звякнула дужка снятого котелка. Деда идёт к лодке, наверно за корзинкой с едой или пошёл рыбу присаливать. Да, возится в лодке, рыбу солит. Через некоторое время шаги из лодки к костру.

-Серёжа, шубу бы подослал, спину простудишь.

-Да я же не долго.

-И то верно. Давайте-ка к костру, есть будем.

Сажусь и, ослеплённый ярким солнцем, щурюсь по сторонам. Глаза постепенно привыкают, и я подхожу к костру. На коряге разложено наше неизменное меню.

-Сгущёнку открывать?

-Да нет, не надо, потом.

Сейчас мы сидим на той же коряге, но уже не жмёмся к костру. Отвернулись от него, подставляя себя солнышку. А прогоревший костёр потихоньку одаривает нас лёгким ароматным дымком, не щиплющим глаза.

Вот об этих минутах я и буду вспоминать целый год, скучая по ним и стремиться снова вернуться в эти края. Но теперь уже только на следующее лето.

-Ну что такие квёлые? Отогрелись, насытились и в сон потянуло?

-Да вроде того.

-Ну так вон шубы раскиньте в теньке и подремлите. Я пока шмутьё соберу, да сам передохну. Тоже пристал немного.

Шуба подо мной пахнет овчиной, дымом махорки, пылью, какими-то другими, не различимыми домашними запахами. В прогретом воздухе начинается движение, лёгкие дуновения ветерка доносят ко мне запах костра, всяких вкусностей из нашей корзинки. Это необычайно ароматно дополняет запах прогретой солнцем тайги, её деревьев, кустов и разнотравья. Всё это на фоне чистого свежего прохладного запаха реки, донёсшей его с горных снеговых шапок. Через закрытые глаза мерцает иногда солнышко, прорываясь через листву тальника, под которым я расположился.

Просыпаюсь часа через два. Тень куста ушла в сторону, меня пригрело солнцем. Вставать не хочется, но и на солнце жарко. Переворачиваюсь на другой бок.

-Может искупаться - позёвывая, спрашивает Витька из-под соседнего куста, заметив моё движение.

-Очумели что ли? - из-под другого куста раздаётся голос деда - вода только что со льда.

-Так спарились ведь.

-Проветритесь да умойтесь и пройдёт. Да и двигаться пора. Оно конечно как хотите, можем и здесь остаться, только ночь холодней нынешней будет. Одними соплями не отделаетесь. Так что толкуйте как удумали. Если остаёмся, так я готовить буду, а нет, так пора уже. А Серёжка что, спит что ли?

-Да нет, ворочается.

-На дак чего молчите, а?

- А мне хоть так, хоть эдак, - вступаю в разговор двух кустов.

-Ну, тогда спите. Вот только ночью что делать будете? Всю ночь у костра дежурить? А завтра снова спать с устатку? Вы чё сюда, спать приплыли? Давайте я вас сплавлю и спите дома, там коса получше есть. И я свободен буду. А то сам уж с вами как барсук стал. Так ленью и обрасту.

Ну, как я понял, подниматься всё равно придется. Сажусь, потом с наслаждением потягиваюсь. Мокрая отпотевшая щека покрыта затёкшими шишками, глаза не хотят открываться на ярком солнце. Чувствую на голове всклокоченные, торчащие пряди волос.

-Ну и рожа! – сообщает невидимый мной Витька.

-А ну иди сюда, я на тебя посмотрю.

-Не-а, я лучше сразу умываться. А то тебя и медведи испугаются.

-Ну что ж придётся тебя мокнуть пару раз, раз я хуже медведя.

Вставать не хочется, но дед прав, день идёт, а мы лежим. Ведь спуститься по реке, сделать новый лагерь, натаскать дров, приготовить поесть надо засветло. Или уж оставаться здесь. Ну а это действительно бессмысленно. Кроме как спать здесь делать нечего.

Встаю и иду к реке. Сзади меня слышится шорох песка от легких Витькиных шагов. Слева пшикнула спичка и потянуло дымком махорки.

-Ну дык чё молчите?

-Плыть надо.

-И то добре. Ну так сбирайтесь и покатимся. Лодку я уж приготовил. Есть не хотите? А то что перекусите и айда.

Холод воды сразу замораживает до ломоты ступни в сапогах, обутых на босые ноги, перехватывает дыхание и разгоняет кровь на лице и руках. Из воды выбегаем прыжками.

-Ух! Холодно!

- Мордочки протрите, обветреют, – дед уже возится у лодки – Ну так чё, исть будете, аль нет?

-Да так, что-нибудь в рот сунуть.

-Ну вон сало порезано в корзинке, хлеб, да по огурцу. Что ещё, так сами найдёте. Шубы от песка отряхните. И оденьтесь в дорогу, а то как в санатории на прогулке.

Коротко перекусив и одевшись, укладываем всё в лодку, шубы под низ, продукты под шубы с краю, удочки и прочие снасти поверх всего, что бы всегда были под рукой. Усаживаемся. Это тоже не просто. Витька впереди груза, за моей спиной, ну дед на корме, я в самом носу лодки на коленях, под которые постелена шуба, сзади меня пустое место, что бы я мог при необходимости быстро встать на ноги. У деда и у меня поперёк лодки шесты, так что бы в любой момент их можно было подхватить и направить в нужную сторону. Пока усаживались дед держался за сучья коряги, преградившей нам вчера путь.

-Ну что? Уселись? Тогда с Богом.

Враз перестаёт бурлить вода вокруг лодки, лодка медленно ускоряется, поворачивается поперёк течения и начинает скользить мимо берегов. Толчками шеста дед выравнивает её по течению, направляет так, чтобы она и на мелководье косы не лезла и чтоб её в тугой бурный поток под противоположным берегом, над которым висят деревья и кусты, не занесло.

-Ну, Серёжка, не зевай. А то что-нибудь обдерёт. Али у лодки дно, али у нас шкуру. Держи посредине. И в перекаты заранее направляй, особенно боковые. А то отставку дадим.

Мы плывём быстро, почти не успеваем разглядывать проплывающие мимо нас пейзажи. Они конечно однообразны, но очень красивы. Иногда только вынырнет из-под кустов мелкая таёжная речушка, покружит по вымытой весной канавке за косой и сольётся с рекой. Да ошарашенное нашим неожиданным и бесшумным появление таёжное зверьё спешно покидает берег. В основном, конечно это разного рода птицы, белки и прочая мелочь. Но вон молнией в тени мелькнул силуэт марала, вот в траве мелькнул бурый загривок медвежонка. Дед проверяет и поближе кладёт ружьё. Не для охоты, а вот мамка Мишкина могла на нас обидеться.

А река всё время задаёт головоломки и не даёт дремать, шеста из рук не выпускаешь. Всё она чего-то вертится от берега к берегу, то резко заворачивает, упершись в намытую весной гору гальки и сваливается в боковой водослив, то, широко разлившись по всему руслу, напоминает тонкое ровное полотно, завернутое на другом конце на одну сторону. Вот и гадай, куда лодку направить. Толчками шеста направляю лодку в выбранном мной направлении. Если её начинает крутить, дед выравнивает.

Иногда так мелко, что камни царапают днище. Тогда выходим с дедом из лодки и провожаем её пешком по мелководью.

Таёжные речки всё прибывают и прибывают. Они сейчас больше напоминают крупные ручьи, чем мелкие речки. Но всё равно воды в реке становится побольше, напор мощнее, хотя норов не изменяется. Русло и так змеёй извернулось, так ещё речка по руслу мотается. Воды всё равно мало, зато мели и коряги видны издалека.

Хорошо так плыть, не прикладывая больших усилий, не то что подниматься по этим же местам вверх волоком, когда каждый шаг даётся с усилиями. Сейчас сиди себе на носу, только не зевай вовремя направить лодку вправо или влево, да завернуть её при боковом водосливе.

Скорость у лодки большая. Она скользит с водяной горы быстрее самой реки. Ставить шест против течения нельзя, выкинет из лодки как котёнка или шест вырвет из рук. Шест ставишь в сторону противоположную повороту и как бы вдогонку отталкиваешься. Только на боковых сливах встаёшь на ноги, выбрасываешь шест вперёд и вбок, мягко встречаешь напор лодки, и, притормозив её, отправляешь в сторону слива. Лодка кажется большим судном, с трудом выворачивающем в этом резком небольшом потоке. Дед один на этой лодке и не отправился бы, у него для этих целей есть поменьше.

Чем дальше вниз по течению, тем речка становится полноводней, перекаты, повороты крупнее и плавней. Плыть становится проще, а управлять приходится реже. Можно иногда и положить шест, покрутить головой вокруг.

А мимо движется тайга, с неподвижно стоящими деревьями, с непрерывно трепещущимися листьями на осинах, начинающих менять свой цвет с серо-зеленого на бурый, с редкими неожиданно яркими желтыми прядями на ветках берёз, с алыми лепёшками ягод на верхушках рябин, с алыми шарами ягод на калинах. Так и манят они их попробовать, но даже зверь их есть не будет до первого мороза, уж больно они горькие. Кусты смородины уже стоят почти голые, отдав всё за лето и приготовившись к длинной зиме.

Птиц и зверья почти не видно и не слышно, видно заняты они своими делами. Утром они отогревались, радуясь теплу и солнышку, а теперь настал и их рабочий день. У каждой своей заботы. Шишек-то, ягод-то вон сколько, их же побольше попрятать надо, не беда, что не про всё запомнишь, главное напрятать, да и грибы куда-то пристроить надо. А кому и закусить на зиму побольше, жирка поднакопить, лапу послаще нарастить, чтоб бока помягче были, на них же всю зиму лежать. Кому место укромнее присмотреть, чтоб потеплее да посуше, и чтоб самого зимой не съели. Кому побольше меду в соты наложить, соты крышечками закрыть и запечатать. А попробуйте-ка зёрнышек натаскать на всю зиму, по одному ведь собираются, а лесные-то зерна мелковаты. Так что некогда им песни распевать да без дела шастать. Утки вон и те жира накопили так, что лететь трудно, при посадке в воду как мешки плюхаются, а взлетают с трёх разбегов и двух подпрыгов.

Так что, если и замечаем кого, так все при делах и при заботах, глянут на нас и опять противным местом поворачиваются. Синички одни верещат да спорят чего-то, ну у них натура такая, они и зимой верещать будут. Да бурундуки провожают нас любопытными взглядами, свесившись вниз с ветвей и приоткрыв от изумления рот.

Выплыли на прямой ровный плёс. Здесь как будто река решила передохнуть, течение резко замедляется, становится ровное, прямое, только воду крутит мелкими водоворотами, она ещё не успела успокоиться. Русло как будто большим утюгом выровнено. Непривычно и красиво.

Слева точно так же широко и спокойно к руслу примыкает под прямым углом широкая старица. Она заросла у берегов всякими водорослями, осокой. На средине старицы кормится табунок уток. Одни крутятся на месте, быстро чавкают полуопущенными в воду клювами, другие ныряют до недалёкого дна задрав хвост, опрокинувшись как поплавки и перебирая в воздухе лапами. Ну нас они не обращают никакого внимания.

Дед берёт в руки ружьё.

-Суп утячий будете?

-Лучше ухи – быстро отвечает Витька.

Дед кладёт ружьё на место, а утки так и не поняли, что только что им спасли жизнь, а только потому, что Витьке не хочется их щипать.

Плёс кончается каменистым перекатом, в середине которого крутой слив воды по желобу, а в средине желоба примостился пень. Я растерянно оглядываюсь на деда. Он спокойно показывает вправо и берёт в руки шест. Я направляю лодку как можно ближе к правому краю потока, дед выравнивает её, и она плавно и легко, как щепка, проносится над камнями мимо пня.

И снова река начинает вертеться как непоседа, снова внимание больше на воду, чем по сторонам. Витька с дедом всё вокруг разглядывают, дед Витьке то одно покажет, то другое, только мне некогда оглядываться да разглядывать. Взялся рулить, так рули. У меня уже ноги затекли, колени надавило, но терплю, чай не маленький.

-Шишку будете?

-Будем.

-Тогда Серёжа вон у той коряги тормозни.

В русле у подмытого берега в воде лежит коряга, над ней склонилась подмытая кедрушка. Это на ней дед опытным глазом разглядел шишки. Подплывая к ней я, несколько раз упираясь в дно шестом, притормаживаю лодку. Дед крепко ухватывается за корень коряги и привязывает лодку кормовой верёвкой. Лодка на привязи немного побрыкалась из стороны в сторону и успокоилась.

-Ну-ка Витя, дай топор. И это, уши берегите.

Дед встаёт в лодке и обухом сильно ударяет по стволу кедрушки. Тяжелые шишки отрываются с веток и сыпятся дождём. Шишки в основном падают в реку, но попадают и в лодку, некоторые больно ударяют нас по плечам и голове. В лодке шишек оказалось с ведро.

-Ну чё? Ишо?

-Нет, и так хватит.

-Ну глядите.

Не отвязывая лодку отдыхаем, щелкая орехи. Шишки ещё смолистые, орех молодой, белёсый. Удовольствия не много, только руки перепачкали.

-Ладно, на привале их сварим, смолы не будет.

-Смотри, смотри! – Витька возбужденно показывает под лодку.

В тени лодки в завихрении от корня коряги стоит громадный полосатый окунь. Наверное, принял падение шишек за плеск добычи. Стоит, слегка покачивая хвостом, на одном месте.

Витька берёт удочку, насаживает червя и подводит червя почти к самому носу окуня. Тот делает резкий манёвр, броском перемещается немного в сторону и снова останавливается. Витька снова подводит к нему червя, окунь снова отходит.

-Ты бы ему ельца покрупнее, да живого, может он бы и взял, а то лезешь к сурьёзным людям с какой-то помойкой, – дед сворачивает самокрутку.

Мы все следим за происходящим. Только червяк подходит к носу окуня, он резко меняет место. Но вот его терпение кончилось, и окунь резким движением выходит из-за коряги, и стрелой уносится вверх по реке.

-Острогу надо было, – рассуждает дед.

-Или вилку к шесту привязать, - ехидничаю я.

-Так мы же не в аквариуме – отвечает Витька.

Но все рады передышкой, дед перекуривает, я почти лежу в носу, а у Витьки хоть какое развлечение.

-Ну-ка успокойтесь, я попробую тут ленка поискать.

Дед забрасывает удочку, течение здесь не самое сильное и грузило оседает на дне. Напор воды натягивает леску. Где-то внизу полощется в потоке жирный червь. Дед медленными, плавными движениями потягивает леску и грузило ползёт по дну под напором воды. Так червяк перемещается медленно от корня коряги до её ветвей. Когда леска вытянется на всю длину, дед перебрасывает удочку на другую сторону коряги, и снова грузило медленно ползёт по дну. Мы наблюдаем за этим состязанием аккуратности, терпения и осторожности.

-А может тут и нет никого? – спрашивает Витька.

-А можа и нет, ты ж тут всех разогнал.

Как будто в ответ на их слова леска стала быстро вытягиваться вдоль воды. Дед потянул удилище, и блестящая трепыхающаяся темно-серебряная рыбина оказалась в лодке у его ног.

-А говорили нету. Это сейчас нету, они обычно одиночки. Да и мало их. Оно и в рыбные года их много не было, видать порода их такая. Витька, дай суму, я сам положу, а то упустите. Бабка рада будет, в пироге он хорош. Да везде он вкусен. А можа и в уху его. Видно будет. Так, ну что, готовы? Я отвязываюсь.

Занимаем свои места и лодка, плавно набрав скорость, снова скользит по течению. Снова мимо плывут таёжные берега. Над нами низко летит цапля, серым точёным бруском вытянув тело, от которого сзади тянутся ходули, петлёй свернув перед грудью шею и прижав голову к плечам. Взмахи её крыльев медленны, она больше планирует. Пройдя над рекой сворачивает в сторону.

-Старица там заболоченная – говорит дед, - лягушек ей свежих захотелось. Оно бы и нам пора на привал, да горяченького похлебать. А то уж вечер скоро. Как думаете?

-Можно.

-Ну тогда выбирайте косу. Так чтоб и табор разбить и порыбачить. А то вон за той косой старица плёсовая, и кустов изрядно рядом, вроде как затишок.

-Ну так там и встанем.

-Тогда, Сережа, давай к берегу. В старицу заходить не будем, чтоб не нашуметь. Лодку на реке оставим, никуда не денется, а в старице порыбачите.

Я вывожу лодку из потока и направляю её к косе. Выпрыгиваю из лодки, вытягиваю её из воды насколько хватает сил.

-Нас только не уволоки.

Дед с Витькой выходят на косу. Мы осматриваемся. Дед прикидывает, как табором встать, где костёр запалить. Мы с Витькой ищем что здесь интересного, и как здесь с рыбалкой. Да и приятно размяться после нескольких часов сидения на корточках.

Коса и правда знатная, многолетняя. Это узкая крутая полоса высокого песчаного намыва вокруг плоской сухой песчаной площадки. От тайги, за площадкой, стоят высокие, мощные кусты тальника, за которыми длинным тихим мелководным заливом покоится старица. Старица вся в клочках водорослей, над ней склонились кусты и деревья, обрывистые невысокие берега её заросли травой. Со стороны косы она открыта, берег её с песчаным пляжем.

-Ну и как вам стоянка.

-Хорошая.

-Ну так беритесь-ка за дрова. Да поболе, может и заночуем.

-Уже.

Дров в тайге набрать плёвое дело. Сухие нижние ветки пихт самая лучшая растопка. Со ствола сгнившей берёзы мимоходом снимаем берестяную трубу, тоже на растопку. Сучьев, ломанных ветром под ногами много, успевай только таскать. Дождей давно нет, так они сухие. Старые сухие стволы тальника стоят в чаще кустов, они бы и упали, да живые кусты их держат. Их тоже только дернуть хорошо, чтоб гнилой корень отвалился, и вытащить из кустов. А уж от тальника такой ароматный дым, что и коптят-то здесь всё только на тальнике. Так что дрова мы заготовили быстро. Правда и дед за это время прикатил старую коряжину, на ней приготовил таганок, уже начистил и рыбы, и картошки, так что варить приготовился.

-Ладно, ступайте, сам запалю. Только вы грузила снимите и поплавки приделайте. Там в запасе пластинки свинцовые на грузила. Да вон Серёжка знает.

Переделываем наши снасти на поплавочные и занимаем места на песчаном пляже старицы. Под удочки вырубили и забили в песок сучья. Наживили, забросили, сели.

-Ну и чё?

-Теперь ждём как поплавки задёргаются, так и подсекать.

-Чё? Так на них и сидеть и смотреть? Это ж одуреть можно! Или уснуть.

-Клевать будет так не уснёшь.

-Ну ладно, поглядим.

В чистой воде старицы, между клочков водорослей видны спины медленно прогуливающихся ельцов, или сороги. Деловито пробегают такого же незавидного размера окуни. Никто из них и не заинтересовался нашими очень грубыми снастями, с леской чуть не в палец, с крючками как якоря, да и черви, наверное, подлиннее самой рыбы. Зато красивая старица не отпускает нас, да и какая разница, где сидеть.

Зеркало темной воды, чуть подёрнутой рябью от ветерка, обрамлено разноярусной пушистой зеленью, которая закрывает его от лучей уже покатившегося на закат солнца. Среди этой зелени кое-где мелькают пятна бурой и желтой листвы. В устье старицы намытая коса почти отделяет старицу от реки. Там по неподвижной почти воде сплетаются косы мелких водоворотов, по водам старицы гуляют медленные плавные низенькие волны, которые исчезают в зарослях хвоща у её берегов.

Сзади нас обвивает ароматный запах дыма от тальника, запах доходящей до готовности ухи. Макушки пригревает уже не жаркое солнышко.

Красота. Вот только клёва нет. Да мы сильно и не расстроились. Вытянулись на плотном песке, раскинув руки, начали подремывать.

-Эй, коты, ухи не желаете? Поспела уже.

-Будем.

-Ну так поднимайтесь.

Оставив удочки настороже и усевшись на коряге, начинаем прихлёбывать горячую, ароматную, с угольками уху.

Поднявшийся вдруг ветерок сдувает пар с мисок, припорашивает белой лёгкой золой костра разложенные на коряге продукты. Дед встревожено оглядывает небосклон, на котором появились мелкие высокие перистые облака.

-Можа к вечеру и дождь будет. Ишь ветер забаловал, и вон по небу лохмотья потянуло. Однако до дому надо сплавляться потихоньку. Как ни хорошо здесь, а мокнуть зазря ни к чему.

Зная, что дед прав молча продолжаем есть. Только в нас медленно начинает нарастать грусть по скорому расставанию с рекой, тайгой, со всем, что для нас есть в этом таёжном первозданной чистоты мире. Оставшиеся дни нашего пребывания здесь уже давно плотно расписаны, их трудно перекроить, а тем более растянуть.

-Ну чё носы повесили? - дед заметил перемены в нашем настроении – Зиму запёртыми воротами не удержишь.

-Да мы чё, мы ни чё.

А сами начинаем внимательней всматриваться, вслушиваться, внюхиваться в окружающий мир, стараясь получше запомнить его. Так, чтобы через много месяцев, а потом и лет, закрыв глаза, снова как на яву почувствовать его с наворачивающимися на глаза слезами, с растревоженной душой и сердцем.

Мы осознаём, что это наш последний костёр, наша последняя уха, наш последний привал в этом году в этом таёжном сладостном, чистом и трудном мире.

Молчание наше долгое. Хорошо чувствуя наше настроение, молчит рядом дед.

Обречено мы осматриваем небосклон, надеясь, что прогноз деда не сбудется, ветер стихнет, облака пронесёт, снова будет тихий вечер, с долгой зарёй, за ним звёздная ясная ночь. Но дед редко ошибается, тем более в погоде. Высокие перистые облака затягивают голубизну небосклона, превращаясь в вершину далёкого пока гриба грозовой тучи. Так что прогноз правильный и вряд ли изменится к лучшему.

Едим неторопливо, смакуя и уху, и природу, и само время. Уха всё-таки кончается. Пьём чай, тоже не торопясь, растягивая время, подальше оттягивая миг расставания. Но всё когда-нибудь кончается.

-Наелись? Чё дале?

-До дома поплывём.

-Ну и добре. Тогда удочки сымайте, а я лодку соберу. Неча рассиживать, путь ишо дальний.

Удочки как мы забросили, так они и стояли. Даже никто червяками не заинтересовался. Хоть бы для приличия обгрызли часть. А то полное презрение от рыбы к нам чувствуется. Или не до жора рыбе, перед непогодой?

Смотали леску на удилища, повязали тряпочки и сложили их в лодку, расселись по местам, оглядели ещё раз косу и лодку, отправляемся. Снова поток нас несёт через ямы и перекаты посреди тайги, между дерновыми подмытыми берегами и косами.

Вот на косе видны следы нашей вчерашней стоянки, следы костра, остатки дров возле коряжины, чешуя на берегу. Сразу после косы начинается плёс, глубокий, широкий, прямой, как по линеечке. На нём нет кос, он ограждён прямыми пологими дерновыми берегами. Где-то там, за деревьями, бобровая старица у подножия зарастающего озера.

Лодка сразу потеряла скорость, её закручивает переплетением водяных струй. Дед меняет шест на деревянное весло, выравнивает и разгоняет лодку. Для меня это краткосрочный отдых, можно лечь, рассматривать таёжные берега, бугрящийся пока редкими тучами небосвод, да просто закрыть глаза.

Дед тоже закурил, пока лодка медленно вместе с рекой движется по плёсу. Здесь река почти не шумит, шум приходит спереди, где вода срывается в новый забег на перекате, подпёршем плёс.

-Эй, Серёжка, не уснул там? Подымайся, перекат под носом.

Ну что, занимаю рабочую стойку, и снова пошли чередой перекаты и повороты. Правда река здесь полноводней, перекаты помощнее, а повороты длиннее. Уже не выходим из лодки на перекатах, воды под днищем достаточно, тут мы с мотором проходили. Теперь главное лодку направлять правильно, минуя коряги, пни и мели. Дед уже управляется веслом, не вставая с сиденья, я всё реже и реже поправляю ход лодки.

Течение, кажется, успокаивается, медленнее проплывают мимо берега, река выполаживается, становится степенной. Но скрываются теперь в воде коряги, некоторые полностью под поверхностью воды. А вообще становится по сравнению с верховьями скучновато. Нет той круговерти, скорости, неожиданностей течения.

И ещё кажется, что приплыли из осени в лето. Нет багровых и жёлтых пятен по берегам. Появилась мошкара, полезла в волосы, под рубаху, в рукава. Потеплели немного вода и воздух, или мы просто привыкли.

А небо хмурится и хмурится, перистые облака закрыли почти весь небосклон, солнце слабым холодным пятном виднеется невысоко над горизонтом. Высокая грозовая туча висит на западе. Отдельные облака частым строем подтягиваются к ней со всех сторон.

-Серёжка, давай на косу.

Пристаём.

-Так будем до ночи сплавляться. Ишо под дождь попадём. Щас мотор поставим, и через час дома чай пить будем.

Дед подтягивает лодку к косе боком. Мы с Витькой выходим, разминаемся. Из-под вороха одежды дед достаёт мотор и бензобак, ставит всё на место.

-От щас быстро и до дома. Воды здесь достаточно. Мы ж тут вчера на моторе шли. Нук, садитесь, и попрём.

Оттолкнутая от берега лодка резво берёт старт, несётся мимо берегов. Нас обдувает прохладным воздухом, мы снова забываем о мошкаре, если только она не бьёт нас по лицу.

Мне снова надо наблюдать за корягами и мелями. Но теперь проще. Дед просто выключает скорость, и мы, слегка бубня мотором, проплываем по инерции и по течению мимо преград, потом скорость снова включается, и мы летим дальше. Наша скорость сложилась со скоростью реки, повороты теперь просто мелькают, на перекатах мы просто съезжаем как с горки.

Вот и двухцветная речная полоса, даже не успеваем разглядеть её, как всё перемешалось на перекате. Ещё поворотов пять, и показалась наша протока, с выкошенной поляной на берегу. Дед направляет лодку к ней и глушит мотор

По протоке идём на шесте, он привычно движется в руках, только непривычно вести лодку по стоячей воде. Собаки, издалека слышавшие шум родного мотора, выбежали к самой конюховке нас встречать, лаем ругают нас за долгое отсутствие, провожают по берегу до самого дома, лезут в лодку, деловито всё обнюхивают.

- Ну-ка! Чё тут распрыгались, идите, бабке доложите. А то старая и не знает, шо мы прибыли.

Собаки ринулись во двор через забор, толи по своему разумению, толи по просьбе деда. Вскоре со двора выходит бабушка, встревоженная поведением собак, всплеснула руками.

-Прибыли, ну, слава Богу. А то я уж думала, под дожь попадёте. А я ведь и исти не готовила. Всё хоть хорошо?

-Да всё ладно. Исть иди готовь, да вон корзинку захвати. А мы лодку сами разберём.

-Шубы-то и половики в сенцы несите, кабы не намочило.

Грузимся шубами, половиками, фуфайками, и несём громадные вороха в сенцы. Шубы и фуфайки развешиваем там на гвозди, половики кладём на пол. Вторым рейсом относим удочки и снасти, потом картошку, котелки и прочее. Дед уносит на плече кадушку с рыбой в ледник, уносит инструмент, мотор и бензобак. Вскоре лодка одиноко и пусто лежала носом на берегу.

Потянуло дымком от печи во дворе, от печи в бане. Зашкварчала сковорода, потянуло запахом жареной картошки.

-Я уж наскоро зажарю картошек, а в прикуску со всем и поедите, уж варить больно долго, а это мигом. До утра доживёте, а утром уж сварю по путнему. Хорошо хоть до дожжа приплыли, а то вон тучи лезут.

-Ага.

Снимаем с себя лишнее, переобуваемся в старые стоптанные башмаки, и чувствуем, как всё-таки устало тело во всех этих одеждах, как устали ноги в сапогах. Да и вообще устали. День уж очень длинный сегодня получился, а ночь короткая. Есть совсем не хочется, хочется спать.

Развешиваем на просушку верхнюю одежду, в которой приплыли, брезент, половики, на которых спали. Одежду развешиваем в избе, половики под навесом на стены. Наша лежанка и термитка убраны.

Небо затянуло сплошным серым покрывалом, стало сумрачно. Да уже и вечереет. Холодный ветер тормошит листву деревьев, шевелит траву, прижимает дым из банной трубы к земле. Печь и вода в бане прогрелись, дым из светло серого превращается постепенно в бесцветный. Через некоторое время из трубы вытекает прозрачное марево.

Послонявшись по двору, отправляемся в избу, заваливаемся прямо на голый пол, закрываем глаза. В избе тишина, тикают ходики, под печкой котята обчмокивают мамку, она в ответ тихонько урчит. Деда с бабой возятся во дворе по хозяйству. Давно пришло стадо, бабе пора доить коров, подкармливать скот.

-Дед! Чё, исти будете, али мыться сначала?

-А чё готово?

-Так всё готово.

-Тогда сначала лучше ополоснуться.

-Так идитя. Бельё вам соберу, и к скотине пойду.

-Ты ребятишек вперёд загоняй, я уж потом.

-А хде они? Вечно ишши их.

-Так в избе, наверно.

Звякает щеколда двери в сенках.

-Баба, здесь мы.

-А чё молчите?

-Так мы головой кивали.

-Так так, раз бабка старая да глухая и потешаться над ней можно, - смеётся бабушка. - В баню идите, парасёнки.

А нас настигла какая-то лень и безразличие, наверно расслабились. Ничего не охота. Но в баню надо идти, полегчает. Берём бельё и полотенца, отправляемся.

Неторопливо и из последних сил раздеваемся, залазим на полок. Посидели, согреваясь, чуть поддали пару. Уставшее тело зачесалось, запотело, заныло. Запросило веника и жара. Первые хлёсткие удары распаренным берёзовым веником в первых волнах пара вызывают аж покалывание во всём теле, веник хлёстко припечатывает бегающие по телу мурашки. Сопли выпрыгивают из носа без остатка. Ноги, кажется, мёрзнут, так просят прогреть. Пара больше, веником почаще. И везде, и всюду, с обеих рук.

Первыми сдаются уши. Сворачиваются как береста на огне. И руки, наружная часть кистей горит от махания. Сухие волосы, кажется, сейчас вспыхнут на голове. Бегом в предбанник. Витька занимает моё место на полке, слышен шлёпот веника, повизгивание и пофыркивание. Вот вываливается и он.

Лепота. В открытую дверь предбанника задувает холодный вечерний воздух, от нас идёт пар. Сердце трепещет как мышиный хвост, не всегда успевая за своим ритмом. Тело медленно остывает, глаза открываются. В предбаннике на лавке появилась крынка с прохладным брусничным морсом, видно баба принесла, пока мы парились. Прохладный и кисло-сладкий. Пот новой волной идёт по телу.

Второй заход не приносит того необъятного удовольствия, как первый. Снова прогреваюсь и допариваю то, что не успел в первый раз.

Из бани приходим красные, со срывающимся дыханием, кое-как одетые.

-С лёхким паром. Вона на кровать ложитеся, а я деда в баню крикну. В крынке вон ишо морс стоит.

Морс вливается в нас без задержки, так же без задержки выходит потом. На нас уже всё мокрое от пота. Заваливаемся на кровать. Начинаем медленно остывать и обсыхать. Потянуло в дремоту.

На кухонной половине бабушка собирает ужин, скрипя дверцами шкафа, столом, позвякивая посудой, сковородкой, что-то про себя приговаривая. Выходит то в сенки, то во двор. Ну улице собаки гавкнули, получили свой паёк.

Скоро в избу, пыхтя и отдуваясь, вваливается дед. Выпивает кружку холодной воды, отдуваясь, заваливается на вторую кровать.

-Деда, с лёгким паром.

-Спасибо.

Звякнула щеколда, скрипнули двери, в избу вошла бабушка.

-Бабка, што там с едой?

-Да всё готово, сковородку на стол и всё.

-Ставь, малость остынет и есть будем.

-Так она уж и не шибко горячая. В бане-то сколь поласкались.

-Ставь, идем. Хлопцы, к столу давайте.

Подниматься не охота, и есть-то не хочется. Но поднимаемся и усаживаемся, за столом приходит аппетит. Поели крепко и с удовольствием. Бабушка что-то хлопотала на второй половине.

-В избе ляжете, неча с бани и на холод. Да и убрала я там всё. Сёдня сдесь поспите. На полу вам постелила.

Вот эта весть нам сейчас прямо по душе. Не надо возиться с постелью и палаткой. Сразу подошёл, разделся и упал.

И как будто выключили.

До утра не включать.

12. Мёд.

Что-то звучало где-то вне нашего сознания, какой-то скрип, скрежет. Позвучало и пропало. Проснулись в тишине, только неутомимые ходики сверяли движение этого мира с миром внешним. Солнце заливает своим светом ковёр на перегородке, алые цветы на нём купаются в голубизне фона.

Соображаем, что те звуки были, когда дед и баба уходили из избы. Выспались с запасом, а вставать не хочется, лежим в тишине, разглядываем такую знакомую избу.

Время, наверное, много, солнце медленно переползает с ковра на кровать.

Скрипнула дверь, в избу тихонько входит бабушка. Разглядела, что мы лежим и хлопаем глазами.

-Проснулись? А то спали бы ишо. Вчера убайкались.

-А деда где?

-Так мёд пошёл качать.

-Ка-ак?! Мё-ёд?! Без нас!?

-А чё с вами делать? Спите ж как барсуки. Да он и один справится, - смеётся бабушка.

Подскакиваем, с трудом попадая ногами в штанины, торопливо одеваемся и выбегаем из избы.

Двери мастерской открыты, там никого нет. На обширном верстаке стоят эмалированные чистые тазы. В одном, с горячей водой, лежат ножи разнообразной формы, и узкие, и широкие, и остроносые и с круглыми, но отточенными носами. Посредине мастерской на подставке стоит медогонка. Под навесом слегка курится дымарь, рядом наложена горка жёлто-оранжевых гнилушек.

Так, деда всё приготовил, но ещё не качал, наверно он сейчас на пасеке. Пасека за избой, прямо на грядках виктории. Туда сейчас лучше не соваться. Дед-то от пчёл укрылся, да и с дымарём он. А нам всыпят без жалости по первое число, или по второе. А может и по третье хватит шишки чесать.

Стукнула калитка в огород, под навесом появляется дед. Он в белом длиннополом халате, в таком же белом накомарнике, по пасечному просто сетка, на руках резиновые перчатки. В руках он несёт короб, полный рамок из ульев.

Перчатки у деда интересные. Как-то будучи у нас в гостях, зашли мы с ним в магазин спорттоваров, и дед увидел перчатки для быстрого плавания, с перепонками, свободные на руке из мягкой резины. Над ногтями у них были дырочки, поэтому они легко снимались и одевались на мокрые руки. Дед тогда посмеялся над ними и купил так, ради забавы. Но потом он вырезал перепонки и одевал перчатки, когда работал на пасеке. Потом искал ещё купить, но уже такой никудышный товар исчез. Плавать-то в них было невозможно, мягкие перепонки закручивались, и больше мешали, чем помогали.

-А, проснулись, в самый раз. Только начал. А уж думал, без вас буду, а оно ни как. Да и скушно без вас. Ну-ка разгоните самураев.

Быстрыми движениями разкочегариваем дымокур и обдаём дымом и деда, и таз, и всё под навесом. Преследующие деда пчёлы отступают. Потому и самураи, мёд-то не вернут, а всё равно отдадут за него жизнь.

Дед зашёл в мастерскую, закрыл дверь, снял сетку.

-Ну чё, с Богом.

Достаётся из короба первая рамка. Её поверхность, состоящая из шестигранных лунок, покрыта на половину сероватым налётом, это пчёлы закрыли крышечками из воска полные мёда ячейки. Даже где и не закрыта, рамка полностью занята мёдом. В некоторых местах поверхность сот выше деревянной планки рамки.

Поставив рамку в пустой таз, горячим мокрым ножом дед аккуратно срезает верхний тонкий слой сот, снимая и крышечки, и неровности. Затем рамку ставит в медогонку.

Медогонка, это большая железная бочка, внутри которой ручкой крутится стоящий в ней вал. На валу два крыла, на крыльях на шарнире крепятся плоские сетчатые коробки. В эти коробки и вставляются рамки.

Очищается и вставляется вторая рамка.

Ухватившись за ручку, начинаем вращать. Ручка через большую и малую конические шестерёнки крутит вал, на один оборот ручки приходится несколько оборотов вала. Сначала крутится тяжело, медленно проворачиваем. Рамки всё быстрее и быстрее кружатся в медогонке, постепенно исчезая из вида, растворяясь в быстроте вращения. Ручка крутится быстрее и легче, шум сначала басовитый, переходит в гудение, потом почти в вой. Вот уже так раскрутили, что сами за ручкой не успеваем. Остаётся только поддерживать движение.

-Хватит уж, останавливайте.

Останавливать медогонку не проще, чем раскрутить. Бросать ручку нельзя, обороты такие, что может разорвать шестерёнки. Приходится крутить ручку так, чтобы рамки сами останавливались, а ручка им не мешала. Только под конец можно слегка притормозить ручкой. Вот рамки остановились, на шарнире их переворачиваем к стенке другой стороной, и снова раскручиваем. Мёд под действием центробежной силы вытягивает из ячеек, по стенкам медогонки он стекает на её наклонное дно. Возле углубления дна на стенке стоит блестящий медный кран.

После прокрутки второй стороны рамки становятся чистыми, сухими, белые матовые шестигранные ячейки отливают на дне желтой вощиной, специальной восковой пластиной, с намеченными ячейками. Вощина вставляется в новую рамку, на ней пчёлы достраивают ячейки до нужной высоты, как говорится, оттягивают соты. Это нужно, что бы пчёлы строили соты там, где надо, а не там, где им захочется. Откаченные рамки ставятся снова в улей, и пчёлы снова их заполняют мёдом.

Пока мы выкачивали мёд из одной пары рамок, дед очистил ещё одну. Меняем рамки в медогонке и снова крутим.

Дед достаёт неправильную рамку. Что-то пчёлам в ней не понравилось, они часть вощины разобрали, нарастили сбоку шишку из ячеек. Дед внимательно эту шишку рассмотрел, убедился, что это просто шишка, а не ячейка новой пчелиной матки, срезает шишку вровень с планками. Большой кусок сот с мёдом падает в таз с обрезками. Осмотрев рамку, дед срезает и края съеденной вощины.

Мы с Витькой крутим и крутим. Дед откладывает откачанные рамки на чистое полотенце, нам готовит новые пары рамок. Вот откачана последняя. Дед собирает чистые рамки в короб, надевает сетку, снова уходит на пасеку.

К нам заглядывает бабушка.

-Ну вы исть-то будете? Дед то рано поел.

-Да неохота.

-Ну хоть чё-нибудь. А то щас гольного мёда наедитесь, плохо будет. Ну вон хоть блинов с чаем поешьте. Всё не пустое брюхо. А давайте я вам сюда и принесу. Чаю-то с блинами. А мёд-то уж у вас свой, свежее не куда.

-Ага.

Вскоре появляется на верстаке две большие кружки чая и тарелка со стопкой блинов. Конечно чай с блинами и так хорош, чай с мёдом не плохо, блины с мёдом вкуснятина, мёд в сотах шикарно. А вот когда это всё вместе и сразу, и всё самое свежее, это почти неописуемо.

Отрезаешь кусочек сот, заворачиваешь в блин, укладываешь в рот, и медленно нажимаешь на него языком. Соты хрупко ломаются, выдавая медленным потоком мёд. Сначала во рту вкус зажаренного на масле блина, потом примешивается аромат мёда, аромат становится гуще и гуще, и вот он уже заслоняет вкус блина полностью. Глоток чая восстанавливает равновесие вкусов, и всё сначала. Описать это трудно. Трудно и не подавиться. Поэтому спешить за таким делом нельзя.

Зафыркал дымокур под навесом, дед зашёл с новой партией рамок.

-Ну и как нынче медок?

-М-м-м-н-н-м.

-Качать будете?

-М-н.

-Смотрите, языки потом у каждого проверю, штоб не проглотили. Только с полным ртом качать не вздумайте, поперхнётесь, всё в мёд отправите.

-Да мо-мы уже, - запиваем чаем, становимся к ручке.

Вторую партию откачиваем с Витькой гораздо быстрее, чем первую. А то чай и блины стынут. Только деда успевает рамки обрезать, а мы уж пару откачали. Дед сначала подозрительно осматривал рамки, сухо ли откачали. Видно остался доволен, ничего не сказал. Собрал чистые пустые рамки и отправился на пасеку.

А вот если сначала в рот положить просто блин, а потом выбрать из сотовой обрези длинный кусочек, как колбаску, и откусывая его, раздавливать языком, потом жевать всё, что получилось, и запивать чаем. Тогда во рту сплошной аромат мёда, а через него отмывается чаём вкус блинов.

А вот можно взять тонкую пластинку крышечек, они все в меду, положить на блин, скрутить в колбаску, и её в рот положить. Тогда вкусы перемешаются сразу, останутся в пропорции до конца. Чай тогда очень приятное дополнение.

А вот можно…

Нет, пока нельзя, в мастерскую входит деда с полным коробом полных рамок.

-Там я дымокур принёс, раскочегарьте, да и под навесом, который, тоже.

Под навесом стоят два дымокура. Дымокур, это вроде большой консервной банки, на нём сверху крышка, как воронка, свёрнутая на бок, вместо ручки маленькие меха с деревянными планками. На дне банки и под крышкой металлические сетки. В нём разжигаются маленькие щепочки, сверху укладываются сухие гнилушки из гнилых сухостоин, качая меха, раздувают тлеющие гнилушки. Из носика дымокура при этом струёй идёт дым.

Открываем стоящие дымокуры подальше во дворе, резкими движениями их продуваем, при этом вылетает зола и пепел, внутри остаются только тлеющие угли. Накладываем кусочки гнилушек, так, чтобы не перекрывался доступ воздуха и проход дыма. Закрываем, раздуваем дымокуры, оставляем их под навесом.

В мастерской нас ждёт почти полный таз очищенных рамок.

-Вот, качайте. А я перекурю пока, а то совсем деда загоняли, покурить некогда.

-Ага, загоняли, сами-то чаю напиться не успеваем.

-Не знаю, как чаю, а блинов-то вам надолго хватит, – смеётся дед, сидя на табуретке и выдувая махорочный дым в открытую дверь. – Бабка-то как узнала, что на пасеку пошёл, как заполошная давай блины печь. Шибко, говорит, им блины с сотами ндравятся.

Мы откачиваем пару за парой, таз с очищенными рамками пустеет. Дед, забрав короб с откачанными рамками, отправляется на пасеку.

Ага! А вот можно просто свернуть блин и макать его на дно таза с обрезью, там уже толстый слой натёкшего мёда. При этом рот не забит, можно прерваться, попить чаю и продолжить макать тот же блин. Правда закрыть глаза и медленно смаковать уже не получится.

Чай, конечно, давно остыл, остыли и блины, но и мы уже наелись. Допиваем чай и идём на пасеку. Близко к ульям не подходим, смотрим от калитки.

Дед снимает крышу с улья, достаёт лежащие сверху толстые тёплые подушки, вынимает тонкие покрывальца закрывающие сами рамки. При этом очень сильно дымит на покрывальца и внутрь улья. Рамки висят на своих выступах вертикально, одна рядом с другой, так, чтоб только пчёлы проходили между ними. Пчёлы облепляют рамки, ползая по ним живым ковром. Дед вынимает и осматривает рамки одну за другой, некоторые осторожно возвращает обратно, с некоторых сдувает дымом пчёл, и укладывает в короб. Взамен их он ставит только что откачанную рамку.

Набрав полный короб, дед направляется в мастерскую. Мы поскорее уходим с дороги, за дедом тянется редкий шлейф рассерженных пчёл. Дед медленно идёт к калитке, пчёлы помаленьку отстают, возвращаясь к ульям. Теперь им предстоит восстанавливать убытки мёда, заготовленного на зиму, и подготавливать новые полные запечатанные рамки для своего расплода.

Дед под навесом обдувает себя и короб дымом, отгоняя последних пчёл. Мы ждём его внутри.

-Ну и чё вы накачали? Сливать поди пора?

-А мы ж не знаем, пора не пора.

-Ну, ничё-то они не знают. И глаз, посмотреть, нет.

Дед подставляет чистый таз под кран медогонки и открывает кран. У него есть подставка высокая под медогонку, тогда он сливает мёд прямо во флягу, это он для нас поставил пониже, что б нам было удобно. Мы-то радом с ним маломерки.

Мед прозрачной до не обыкновения янтарного цвета струёй падает в таз. Сначала он вытекает из отверстия широкой струёй, потом как бы оглядывается вокруг, немного зависает у крана, и падает вниз. Чем ниже, тем скорость его падания больше, струя тоньше. Сначала струя похожа на морковку, ниже на верёвочку. При самом соприкосновении с поверхностью мёда в тазе, падающая струя упирается, начинает складываться из стороны в сторону, нагромождая вязкий холмик на поверхности. Холмик расползается по тазу, разнося по мёду мелкие пузырьки воздуха, отливающие янтарным жемчужным блеском. Пузырьки медленно поднимаются на поверхность, прогибая её вверх, и лопаются, оставляя мелкие кратеры. Кратеры затягиваются.

Таким прозрачным и ароматным мёд будет всего несколько дней, ну может недель. Потом мёд начнёт меняться, терять прозрачность, засахариваться. Но нежнейшие ароматы леса и цветов не выветрятся. Это будет тот же мёд, только плотный, непрозрачный, который и простоит таким вся зиму. А этот свежий, только что увидевший мир, его ни с чем не сравнить.

Мы сидим на корточках и наблюдаем, как мёд покидает медогонку и устраивается в тазу.

-Хорош ныне медок, душистый. Цвету вдоволь было, и вёдро стояли. Самое для мёда благодать. Качать-то будем, али как? – деда перекуривает на пороге.

-Будем.

-Ну, так давайте, а то я ж только семь ульев и посмотрел, а их боле двух десятков.

Начинаем откачивать рамки. Дед, дождавшись, когда мёда натечёт больше половины таза, выливает его в блестящую медовую флягу, из нержавейки, без сужающегося горла. Обтерев край таза, по которому тёк мёд, ставит таз снова под кран, открывает.

-Поглядывайте. Чё, дак кран закройте. Глядите, не упустите. Да и шибко много не набирайте, а то выливать не с руки будет.

-Ага.

Дед сходил, принёс чайник кипятка, заменил часть воды в тазе с ножами. В отдельном тазу у него лежало несколько рамок совсем не пригодные к откачке. Пчёлы на них съели соты вдоль планок, и теперь полные мёда соты висели на одних проволочных струнах, натянутых через рамку. Были там ещё всякие неправильной формы рамки. Качать их в медогонке было нельзя, соты оторвались бы от рамки, и забили медогонку. Дед ножом вырезал из рамок соты в таз с обрезью.

К тому времени откачали рамки и мы. Дед собрал рамки и снова отправился на пасеку.

Под навесом почти не осталось гнилушек. За забором лежала колода, внутри гнилая и сухая, толстая, пролезть можно, там, где гнилушки выколупали. Само целое дерево осталось тонкое. Такие вычищенные колоды раньше вкапывали на ключ, бьющий со дна старицы прямо напротив нового дома, ставили к ней мостки. Вода в ней поднималась выше уровня в протоке, там долбили отверстие, вбивали лоток, по которому вода стекала в подставленное ведро как из колонки, всегда чистая и холодная. Колоду сверху закрывали от сора и листьев.

Дед же колоду приволок ради гнилушек. Хорошие гнилушки редкость. Большинство, промоченные, рассыпаются трухой, забивают дымокур и почти не дымят, выбрасывая больше гнилую пыль. Другие, недостаточно сопревшие, ещё ближе дереву, крепкие, смолёные. Их трудно ломать, и они вспыхивают в дымокуре жарким огнём. А эти в самый раз. В лежащей колоде они не мокнут, да и запас сразу приличный.

Я залез по пояс в середину колоды, ножом откалываю крупные куски гнили, старясь не измельчить их, подаю Витьке. Витька осторожно накладывает их в корзину. Поставив корзину под навесом, заглядываем на пасеку. А деда там уже нет.

-Ага, объявились. А я уж грешным делом думал, что надоело вам, - дед обрезает рамки в мастерской.

-Да мы гнилушек наколупали.

-Добре, вовремя. В энтот раз дымокур прихвачу, а то он уж посвистыват пустым брюхом. Забирайте, качайте.

Закладываем рамки в медогонку, и опять раскручиваем её до воя. Работа не тяжелая, приятная. Пока нас не было, дед снова опорожнил таз, куда стекал мёд из медогонки.

Разгорелся тёплый солнечный день, воздух прогрелся, пообсохла трава, появились всякие букашечки и козявочки, ползающие и летающие, кусючие и не очень. Хорошо в верховьях, их там уже нет. А сюда заморозки ещё не дошли, вот и резвится мелкий воздушный флот.

А вот нас сегодня как-то это не интересует. Ветра на улице нет, под навесом дымит дымокур, прорваться через задымлённое пространство в мастерскую противно всякой твари.

Но стало жарко. Мы вспотели, пить хочется. Откачав новую порцию рамок, отправляемся в избу попить.

-Ну чё вы гольну воду хлещете? Поели бы. Шибко-то я не готовила. А поесть-то всего полно. Я-то вон варенье готовлю, - бабушка в избе перебирает смородину, в тазах, уже засыпанная сахаром, исходит соком виктория. Смородины бабушка набрала, пока мы в верховья плавали. Уж чего, а малины и смородины вокруг полно, на старых вырубах сплошные заросли, порой выше человеческого роста.

-А можа чаю вам? Блины-то поди не все съели?

-Можно чаю, блины ещё есть.

-Ну, так чайник на плите во дворе, дед горячим держит, щас налью и принесу.

-Ага, тогда мы пошли мёд качать.

-Идите с Богом, помощники, будет вам чай. А то мошь и блины разогреть?

-Ну, можно и блины.

-Идитя, сделаю.

Бабушка идёт с нами в мастерскую, забирает блины в тарелке и кружки. Через некоторое время опять на верстаке ждёт, пока мы разделаемся с рамками, горячий чай и горячие блины. Блины стали зажаристей, маслянистей. Бабушка принесла тарелку, куда ложкой начерпала из таза с обрезью натёкшего мёда.

Освободившись, уже без всяких фантазий, едим блины с мёдом, макая их в тарелку. Вкус от этого не изменился, только пропала вязкость на зубах, которую давал разжёванный воск. В тарелке плавали восковые крышечки, попадались черными соринками пчелиные крылышки и ноги.

-А чё соты не жуёте, я чё ли их давить буду? – входит дед. – Вона миска под воск, воск-то собрать надо, да и мёд с обрези штоб не пропал. Уж взялись, так помогайте.

Это значит лучше жевать соты, обрезанные с рамок. Конечно занятие это приятное, но не много и не сразу. Мёд в сотах, конечно, вкусен, но, если его есть много, он начинает жечь горло и горчить.

-Деда, мы потом его пожуём, он же не пропадёт.

-Ну не пропадёт. Так и мёд не пропадет. Что натекло в тазу, так во флягу, а вы б соты жевали, вовсю была б вкусота и польза.

-Ладно, – переключаемся с тарелки на таз, едим блины в прикуску с сотами.

-Воск только не разбрасывайте, в миску его.

-Ага, - вообще-то до этого мы не разбирали, где воск, где блин, с разгона всё вперемешку улетало внутрь.

Пока едим, дед очищает и обрезает рамки, перекуривает, заправляет гнилушками дымокуры.

-Дед, ты бы поел, время то обеднее, - подходит бабушка – чё сготовить, давай сготовлю, а нет, так наскоро перекуси. Я ж варенье поставлю, печь занята будет.

-Ставь варенье. Найду, чё поисть.

-Ну, как скажешь.

Напившись чаю, продолжаем крутить ручку, менять и поворачивать рамки. Дед пошел перекусить, сняв пасечный халат.

Скоро сквозь дымовую завесу со двора прорывается запах варимой виктории, ароматный и приторно сладкий. Скоро потянуло и терпким запахом смородинного варенья. Пчёлы, иногда навещавшие навес, потянулись к тазам на печке, но там их встречает полотенцем бабушка.

Откачав рамки, начинаем жевать соты. Жевать соты просто, вот только не надо их кусать. Зубы врезаются в сплошной мёд, слегка разделённый тонкими восковыми стеночками на ячейки. Пока эти ячейки целы, мёд в них держится, как только ячейки сломаются, мёд льётся, прилипает ко всему, чего коснётся, падает тягучими каплями на всё, что есть вокруг. Тогда и нос, и щёки, и шея, штаны и рукава в толстом слое меда. Так что мы давно уже соты не кусаем, мы их отрезаем кусками, так чтоб и не мало, и чтоб в рот залезло.

Положишь в рот кусок, начинаешь его ломать языком. Скоро во рту сплошной мёд, помаленьку его проглатываешь, оставляя во рту кусочки воска. Вот большая часть мёда проглочена, можно жевать, челюсти сойдутся. Из бесформенного комка, во что превратились соты, мёд выдавливается резкими струйками, воск уплотняется, превращаясь в плотный пластичный комок. Пожевав комок, выкладываем его на тарелку, и снова заряжаем рот новым куском сот. И смакуем, закрыв глаза.

За этим занятием и не заметили, как приходил и одевался дед, как он уходил на пасеку. Только как-то враз он появляется в халате, сетке, и с коробом полных рамок в руках.

-А я уж думал ушли куда, больно тихо. А они соты давят. Ну и как вкусно?

-Так ить наелись уже.

-Ладно, только про соты не забывайте. Оно, конечно, и они приедаются. Самые-то путные в миску наложите, да в избу снесите, на потом. И шелуху восковую с таза соберите. А мёд я солью.

В миски сортируем соты, восковую мешанку, из крупной, но мятой, и тонкой обрези, вылавливаем из таза мелкий сор. Дед опорожняет таз во флягу.

И снова дед обрезает запечатанные рамки, мы крутим. Приносит следующие рамки, и мы снова крутим. И снова, и снова.

Вроде наелись мёда, а всё равно в перерывах жуём мешанку. Правда, выбираем без мёда, чтоб только пожевать, как раньше собирали серу из смоляных потёков сосен. Миска с восковым крошевом постепенно опорожняется, миска с жеваными кусками воска пополняется. Оно бы всё ничего, но снова наполняется таз с обрезью. Теперь точно понимаем, что нам столько не пережевать. Как-то сразу и расхотелось.

Во дворе запахи варенья меняются на запахи борща и жареной рыбы. Значит скоро будет обед. А у нас брюхи полные. Но постепенно или запахи соблазняют, или мёд рассасывается, а есть хочется, только без сладкого.

-Дед, пускай хлопцев поисть, заездил совсем.

-Да пусть идут, не держу. Пока и без их справлюсь.

-Хлопцы, айдате исти. С утра толком не жрамши. И так уж обед задержала сёдня.

-Идём, баба.

После обеда возвращаемся в мастерскую. У деда в коробе рамки из магазинной части ульев. Они в два раза уже обычных, их вставляют в медогонку сразу по четыре.

Улья собраны из нескольких этажей, нижний этаж, с высокими рамками, это гнездо. Там живёт пчелиная матка, там выращиваются молодые пчёлы, там происходит вся жизнь пчелиной семьи. В таких низких этажах дед селит молодые пчелиные семьи. Когда семьи разрастаются, крепнут, всё больше собирают мёда, тогда дед добавляет им эти магазинные верхние этажи. Это у пчёл как кладовка на зиму

-Ну чё? Наелись? Давайте это дело к концу двигать, немного уж осталось. Да приберём. А то вечером режевать надо, пока погода позволят. Да и рыбой пора заняться. Пока посолится, пока прокоптится.

-Ага.

Налегаем на рукоятку, и снова разгоняем рамки до воя. Снова разгоняем и снова останавливаем. Еще захода три, и откачали всё. Устали плечи и руки.

-Дед, тебе помощники-то щибко нужны? – к нам заглядывает бабушка.

-Да нет уже. Прибрать осталось, так это я без них.

-Ребятишки, воды б в баню накачали. А то мне шибко некогда.

-Да это мы мигом.

-И дров в избу натаскать, хлеба печь надо.

-И дров принесём.

В избе на столе бабушка разливает варенье в стеклянные банки.

-Пенку вон кушайте.

На столе стоит миски полные пены. Но сегодня сладкого больше не хочется. Еще от меда не отошли. Хотя и вкус, и аромат другие. Попробовали ради приличия по ложке. Плотная холодная розовая пена растворяется и тает во рту, оставляя только вкус и аромат виктории. В другой миске пенка с коричневым отливом. Её цвет и терпкий вкус сразу указывает на смородину.

Пока качали и таскали в баню воду, принесли дрова, дед привёл мастерскую в обычный вид. Только ещё не выветрившийся запах мёда да таз с обрезью напоминают о том, что здесь только что качали мёд.

-Ну чё? С бабкой справились?

-Справились.

-Подёмте, и со мной дрова потаскаете.

Идём с дедом в загородку за скотским двором. В загородке всё заросло крапивой, ходят сюда редко. Здесь дедом выстроена из кирпича коптильня, лежит конный железный плуг, борона, сложены ещё какие-то не различимые в траве штуки. Здесь же стоит стопка колотых из кедровых чурбаков пластин, закрытая от дождя и снега сколоченной из тонких тесинок крышей. Эту стопку дед бережёт, укрывает, частенько осматривает. Из этих пластин делает он кадушки, лагушки.

-Несите-ка под навес, да ставьте у двери, - дед подаёт пластины.

Перетаскав изрядное число пластин, остаёмся без дела. Но не долго. Выходим во двор, там бабушка готовит ужин.

-Хлопцы, вы дров-то и в баню принесите. Задожжится, так постираю вам к отъезду, да и сами пообносились.

-Ага.

Вот теперь вроде всё. Можно и отдохнуть. Дед под навесом, перебирает сети, подвесив их железными кольцами грузил на шест.

-Чё, освободились? Тогда лезьте под крышу, снимите мешки с сетями. Перетрясу хоть, чё латать, чё переставить, чё уж и бросить.

Под крышей навеса в мешках висят на стропилах старые сети. Здесь есть и старинные, ещё самовязанные из простой суровой нитки. Сбрасываем мешки со звякающими кольцами деду в руки.

-Есть там ишо?

-Нету.

-Ну и ладно. Отдыхайте до вечера. Опосля ужина режевать поплывём.

Уходим в беседку на берегу, а то всё мы уже вроде как свободны, а свободы не видать. В беседке ножом вырезаю из обрезка брусочка ходовую часть танка. Вырезаю снизу между гусениц, сверху вокруг погона башни, над гусеницами, срезаю наискосок передний и задний броневые листы, скругляю гусеницы.

Витька вырезает башню, с торчащим стволом пушки. Ствол, правда толстоват, но ничего. Прибиваем башню к погону небольшим гвоздиком, довольно похоже получилось. Что-то вроде тридцать четверки. Посмотрели, и начали ещё один. Через некоторое время на скамейке беседке стояла целый танковый взвод, три штуки, правда все в расцветке под пустыню, белесо желтые, не крашенные.

Начал вырезать из цельного бруска автомобиль. Долго я с ним провозился, вырезал кабину, мотор, фургон, выбрал между колёс. Получилось, как автомобиль на лыжах. Начал вырезать колёса. Вроде просто, но шишечки колёс совсем маленькие, их пересекают годовые кольца. Прикусив язык, напряжённо и осторожно вожу острым ножом по тоненьким полоскам древесины. Витька также напряжённо смотрит за моими действиями.

Лёгкий хруст, почти готовое колесо откалывается от машины. Всё. Можно выбрасывать. И не приклеить, и не прибить. Машина-то маленькая, можно в кулаке закрыть, и не видно. Выбрасываем первую, начинаем вторую.

Солнце покатилось за деревья, уже цепляет за их вершины.

-Ребятишки, ужинать идитя. Где вы опять?

-Идём, идём.

На столе вместе с ужином стоит наша миска с сотами. Мы с Витькой от неё отворачиваемся. Глаза на них уже не глядят.

После ужина мы начали готовить место под наше обычное лежбище. Нашли брезент, расстелили. Стаскали под навес матрасы, одеяла и подушки. Дед вышел из мастерской в болотных сапогах.

-Так вы плывёте, али как? А то уж тёмно будет.

-Плывём, плывём.

-Так бросайте, одевайтесь. Бабка, постель хлопцам наладь.

-Налажу, налажу, плывите с Богом.

Взяли корзинки, шест и весло. Дед несёт на одном плече крест, на втором шест с висящей на нём сетью. Отплываем только на шестах.

Лодка тихонько шуршит по осоке, вылезшей в маловодной протоке, журчит вода, плавными волнами разбегаясь от лодочного носа. Над протокой в неподвижности навис тальник, свесив свои продолговатые листья к воде.

Выйдя из протоки, сильными быстрыми толчками шестов перегоняем лодку на противоположный берег, к началу косы. Нос лодки ставим на мелководье, и я его придерживаю шестом. Дед раскладывает сеть, привязывает к сети крест, сворачивает самокрутку.

Тихо догорает прохладный вечер. Река шумит уже устало, её волны переваливаются друг через друга, как будто спотыкаясь в наступающей темноте. Она ещё изредка искрится и мерцает тёмными бликами, как бы отдавая последние лучи заблудившегося в ней солнца. Со стороны догорающей зари над рекой черная полоса леса с торчащими стрелами пихт и елей, а над лесом остывающие пятна небосвода. С другой стороны, темнота поднимается стеной на пол неба, и на ней робко выступают искорки первых звёзд.

Мы сидим в лодке у начала косы и ждём как раз этой поры, когда по блеску реки ещё определяются её берега, но уже не разобрать что по ней движется. Наступает тишина, и, привыкшие к шуму реки, мы уже не слышим его, а выделяем звуки, к ней не относящиеся. Собственно, и звуков то не осталось. Вся живность в лесу спит, а та что не спит, делает свои дела бесшумно, чтобы не разбудить своих жертв или охотников. Уснули даже всех видов кровососы, и так приятно подставлять лицо и всё тело прохладному воздушному потоку, который вместе с водой течёт с заснеженных вершин. Это самое моё любимое время суток.

В это время засыпают даже рыбы, подплывая к камням косы и утыкаясь в ямки между ними на мелководье. Вдоль косы, на внутренней стороне крутого речного поворота скорость воды самая маленькая, волн почти нет, и крупная хищная рыба на мелководье не разгонится. Вот и отдыхают вдоль кос стайки ельцов, сороги и не крупного хариуса. Правда, иногда встречаются и стайки чёрного речного бычка, по-местному широколобки.

Мы приплыли режевать. Мы с Витькой сидим в носу лодки, дед на корме. В середине лодки лежит чёрный от времени и воды крест из досок, невысокая сеть режёвка – трёхстенка, корзины под рыбу. Дед докуривает самокрутку, разглядывая небо и реку.

-Ну ладно, хлопцы, с Богом. Серёжа держи нос, да не греми, а то пустые домой придём.

Это сказано шёпотом, теперь от нас требуется не вспугнуть заснувшую рыбу.

Я упираюсь шестом в дно возле самого берега. Дед мягко отталкивает корму и также мягко останавливает лодку, вставшую поперёк реки.

-Витка, помогай!

Витька помогает деду удерживать лодку шестом, а дед, одной рукой отправляет в воду крест с привязанной к нему сетью. Сеть вытягивается вдоль косы, слегка белея цепочкой берестяных поплавков.

-Отпущай! – грозный шёпот деда ударяет мне в спину.

Я поднимаю шест и лодку течением поворачивает носом вниз, и относит на средину реки. Следует мягкий толчок дедова шеста и она идёт вдоль косы у самой кромки воды, едва не задевая камней на дне. За два, три толчка лодка обгоняет сеть и образуется петля из сети.

-Всё, повели, – дед садится на транец и внимательно оглядывает как идёт сеть и лодка.

Моя задача: стоя в носу лодки, легонько опускать время от времени шест в воду, и шуршать слегка о гальку дна. При этом следить, чтобы лодка шла носом напротив метки сети, помеченной тремя поплавками, как можно ближе к берегу, но не цепляя днищем дно.

Сонная рыба отходит в непонимании от берега. Мелкая, неуверенная в себе, прижимаясь ко дну, быстро уходит на течение под сетью, высота которой меньше метра. Крупная, сильная и наглая, отплывает по верху воды и попадает в сеть, чаще всего не запутываясь, а тупо уткнувшись в неё, раздумывает о происходящем.

Крест, сеть и лодка течением реки закручиваются вокруг косы, в точности повторяя её изгибы. Скоро конец косы и река повернёт в другую сторону.

-Нагоняй! – шепчет дед и становится на колени, высунув руки за борт.

Я ускоряю ход лодки, отводя её от косы и стенки сети начинают сближаться, двигаясь вдоль друг друга, затирая рыбу. Дед выбирает сеть в лодку. Постепенно догоняем крест и вот уже и вся сеть, и крест в лодке.

-К берегу, - дед включает фонарик и освещает берег, я подгоняю лодку к окончанию песчаной косы

Дед вытирает руки и сворачивает самокрутку. Мы с Витькой начинаем собирать в корзины прыгающую по лодке рыбу. Взошедшая луна освещает кишащее на дне лодки серебро.

-Однако ведер пять взяли, - дед аккуратно начинает вынимать сеть и расстилает её по песку. Кое-где в ней запуталась рыба, которую мы выбираем. Мелочь сразу летит в воду, она не помята, целая и пусть ещё подрастает.

Вот сеть растянута, очищена, очищена и лодка. Дед начинает особым, только ему понятным образом укладывать сеть на корме. Укладывается крест, а ближе к носу лодки корзины с рыбой.

На пройденной нами косе сегодня ночевали в основном ельцы и сорога, изредка видны спины хариуса, как будто посыпанные чёрными точками.

-Ну что, всё собрали? – дед освещает лодку и берег – Айда на ту сторону.

На том берегу начинается следующая коса и мы сильными толчками шестов перегоняем лодку.

-Сережка, на этой косе пень залитой в воде, как увидишь лужу на берегу, она блестеть будет, иди к середине реки и догоняй крест, а то сеть посадим на пень, поизорвём всю. Понял?

-Понял, деда.

-А как я крест возьму, сразу иди на косу, за ней заводь, вот в неё и целься, а то поставит поперёк и бросит на перекат, всё брюхо у лодки побьём. Да не зевай. Если на перекат бросит, садись в лодку и не дёргайтесь, сам буду управляться.

Вот и коса. Она закручена в другую сторону. В свете луны виден тальник на внутреннем берегу, золотисто светится сухой песок и темной тяжелой коричневой полосой выделяется мокрый песок у кромки воды. Вода переливается ртутным блеском. Противоположный берег скрыт в тени леса, и кажется, нет ни того берега, ни леса, а есть один чёрный громадный провал, куда с шумом и уносится река.

Вот брошен крест и выпущена сеть. Снова нас плавно несёт река в тишине и в то же время в таком привычном шуме. Легкое, почти не слышное, бульканье шеста, без всплеска входящего в воду, лёгкий шорох гальки, и звон падающих с шеста капель. На мгновение лодку застилает силуэт лунной тени ночной птицы.

Справа блеснуло отражением лунного света в луже на берегу, и я начинаю толкать лодку к черному провалу противоположного берега

-Шибче – сзади начинает хлопать в лодку сеть и прыгать на дне рыба – Витька, шест мой возьми, а то я его потом под сетью не найду.

Сзади стукнул крест.

-Гони к берегу, только поперёк не ставь.

Я начинаю сильными толчками гнать лодку обратно, но она вдруг разворачивается поперёк течения, потом оказывается развернутой кормой вперёд.

-Нук садись, только лодку раскрутил – дед встаёт с шестом в руках и быстрыми, точными, сильными толчками выправляет ход лодки направляет её в заводь.

Снова выбираем рыбу и раскладываем сеть.

Так прошли ещё три косы. Где улов богатый, а где в сети попадает мало, но у нас уже полны корзины. Здесь и на засолку, и на копчение, и на вяление. Большую часть дед осенью развезёт по родне гостинцами, да и мы с Витькой, уезжая домой, повезём с собой дары этой реки во всяком виде.

Теперь надо подняться вверх по течению до дома. Идём на шестах. В носу лодки я, на корме дед. Толкаем лодку одновременно, опуская шест в воду, немного впереди себя, тянем к себе, поддерживая ход лодки, потом, упираясь, толкаем шест, провожая его на всю длину, вынимаем и перехватываем шест пониже, заносим вперёд и снова опускаем в воду. Работа не очень тяжелая, ритмичная. По шесту, по ладоням, в рукава течет тоненькая струйка воды.

Лодка огибает косу, на перекатах переходит от одного берега к другому, и снова по мелководью вдоль следующей косы движется вверх по течению. Так, переходя с одной стороны на другую, продвигаемся вверх.

Уже далеко за полночь. Луна разгорелась белым ярким светом, звёзды горят неподвижными точками, видны деревья на берегу, белыми блёстками искрится река, белыми бурунами кипит вода у затопленных коряг и на перекатах.

Дед знает каждую корягу на этой реке, каждый перекат, каждое подмытое и наклонённое дерево. Он направляет лодку точно, даже в этом немного фантастическом свете, когда и узнать знакомые места трудно.

Вот и протока. Двигаясь по ней, приближаемся к одинокому огоньку керосиновой лампы в окошке избушки и к лаю встречающих нас собак. На их лай выходит бабушка, спускается к берегу.

-Ну, намаялись поди? Не намокли? – она ощупывает нашу одежду – А рукава-то, хоть выжимай! Застудитесь. Идите в избу, там на столе молоко, хлеб, да всё на столе. А мы с дедом управимся.

-Да щас рыбу унесём, чего ещё управляться-то? Сети завтра разберу. Серёжа, лодку выдерни повыше, чё по воде-то ходить.

Я вытаскиваю лодку. Весь груз у неё в корме и она, задрав нос, легко выходит на берег до половины. Вот рыба унесена в ледник, снята мокрая одежда.

За столом в избушке при слабом красно-желтом свете керосиновой лампы, раздаётся только тиканье ходиков и наше чавканье. Палатка и постели приготовлены бабушкой и ждут нас.

Все дела с рыбой, лодкой, сетями будут завтра. А сегодня остались ясная лунная ночь, легкая усталость, стрёкот кузнечиков у берёзы, который в этой тишине иногда кажется оглушительным, дальние редкие крики и уханье птиц в тайге, да ворчание собак, мостившихся у забора ко сну.

В закрытых глазах ещё играют всполохи лунного света на реке и белый пунктир поплавков. Нас постепенно затягивает тепло постели и дремота, которые отодвигают от нас всё сегодняшнее. За ними приходит сон.

13. Клюква.

-Витька, вставай, баба есть зовёт.

-Х-п-сп-нмп…- Витька, не просыпаясь, отворачивается, зарывается поглубже в одеяло.

-Витька! Есть пошли! – расталкиваю его.

Витька переворачивается на спину, сморщившись и не открывая глаз, смачно скребёт кучерявые вихры, потом, вздохнув, снова пытается нырнуть под одеяло.

-Ку-уда! Просыпайся.

Витька поворачивается ко мне, медленно открывает один глаз.

-Чего?

-Есть пошли.

-Спать хочу.

-Сколько можно? Так и привыкнешь.

Открывается второй глаз, далее следует длинный предлинный зевок, снова чесание головы. Перевернувшись на спину и круто изогнувшись, со стоном потягивается, затем расслабленно лежит, озираясь по сторонам.

-Ну и чё, так и будем лежать? Есть хочу.

-Во даёт! То не разбудишь, а то чего лежим. Пошли.

Быстро откидываем полы термитки и торопливо одеваемся. Поджидающие нас кровососы всех мастей не успели даже опомниться, как мы уже в толстых рубахах и брюках.

Время уже много, солнышко высоко, приятно пригревает. Роса давно обсохла, всякие насекомые занялись делами, не всегда для нас приятных. Собаки у завалинки ожидают своего законного куска, коротая время в почесывании и покусывании. Куры разбрелись по всей дороге и скотному двору.

Ласточки сидят длинной, непрерывно щебечущей, гирляндой на остатках проводов воздушной линии. Когда-то она давала свет во все дома деревни от дизеля, до сих пор ржавеющего в крепком, на всё оставшееся время пропахшем соляркой бараке. Молодые ласточки давно уже догнали в росте родителей. Теперь они слётываются в стаю, и видимо горячо обсуждают учения.

-Ну где вы там? – из избы выглядывает бабушка, – стынет всё.

-Да идём, баба.

Сполоснувшись под умывальником, заходим в избу.

-Утирайтесь и садитесь.

-А деда где?

-Да дед давно поел, рыбу разобрал, пересолил. Щас вон сети моет. Садитесь. Щас борща налью, да ешьте.

Борщ, сваренный с мелко нарезанным копченым, а потом вяленым мясом густо заправленный свежей сметаной просто объеденье. Да ещё со свежим, ещё тёплым ароматным хлебом. Да ещё в прикуску со стрелами зелёного лука. Борщ припахивает ароматным дымком тальника, хрустит на зубах свежей капустой. Сметана комочками плавает в нём, попадая на язык, приятно холодит. Кусочки свекольной ботвы кислят во рту. Хрустят на зубах зажаренные с луком и морковью шкварки сала. Оторваться невозможно. Мы и не отрываемся.

-Щас рыбу принесу.

На сковородке в рыжеватой пене припёка шкварчат ельцы, ровным слоем улёгшись голова к голове, выставив хрустящие крылышки и хвосты. За их хвостами, поперёк улеглись две крупные сорожины, раскинув хвосты в разные стороны. Рыбы много, а места в животах уже мало. Но честно очистили сковородку, на сколько могли.

Смородинный крепкий чай хорошо дополняет полоски медовых сот, заполняя все неучтённые закутки внутри нас.

Хорошо, только бы не лопнуть. Из избы выплываем медленно, пересекаем двор, выходим к беседке.

Дед навстречу несёт на шесте очищенную и отмытую режёвку на просушку.

-А, проснулись. А, однако, и наелись, да видно крепко, прыть то всю подрастеряли. Отдыхайте, пока в брюхе не уложится.

Ну, посидели мы в беседке на лавке, ну погоняли паутов, слепней, да комаров с мошкой, и чё? Так за день или нас съёдят, или у нас ладошки от хлопанья опухнут.

Пошли под навес, с трудом сгибаясь, прибрали постель, накрыли её толстым старым покрывалом, взяли по пачке «Крокодила», завалились, опустили полы термитки. Хоть и лёжа, и под термиткой гнуса нет, а на солнышке да на обдуве как-то приятней.

А что делать?

Купаться уже холодно. Рыбачить идти, так после верховий и вчерашней режёвки вроде баловство, рыбы вон не в проворот. Тайга кругом вся исхожена.

Бабушка хлопочет по хозяйству то во дворе, то в избе. Дед у коптильни в зарослях крапивы. Скоро оттуда потянуло дымком. Нами потихоньку завладевает сытая дремота.

-Ребятишки! Чё делате?

-Да ничего.

-За клюквой пойдётя?

-Пойдём.

-Ну, так сбирайтесь. Дед! Я хлопцев по клюкву заберу. Али тебе сгодятся?

-Да на што они мне? Без них спокойней. А куды собралась-то?

-Да за погост.

-Ладно. Смотри, не потеряй их. А то разбредутся как блудливые коровы, ишши их потом.

-Да чё они, малые чё ли? Ладно всё будет.

-А всё одно поглядывай. Расползётесь по болоту, а они в бочажину куда залезут.

-Да куда мы залезем? Малые что ли?

-Ну-ну, большие. Бабки держитесь, да не лезьте, куда не надо. Тайга да болота они и есть.

За этими разговорами мы позабыли о своей неповоротливости от излишне плотного завтрака, оделись в куртки, обули сапоги, опоясались, надели на головы кепки и накомарники.

-Нате-ка, берите.

Бабушка подаёт нам по рюкзаку, изрядно поношенных, но крепких. У самой в руках ещё и корзина, в корзине продукты. Здесь в тайгу без хлеба не ходят.

-Ну чё? Айдате. Дед, пошли мы.

-Давайте с Богом.

Выйдя за калитку, повернули направо, прошли мимо высоченной, в рост хозяина, избы деда Павла. У него на крыше голубятня, на карнизе избы воркуют парочки. За его огородом стоят две большие пожилые сосны, как бы охраняя вход на дорогу. Стоят они по обеим сторонам, чуть выделяясь на поляну из ровного строя тайги, высоко поднимая свои сошедшиеся мохнатые шапки.

Пройдя между соснами, мы ныряем в таёжный сумрак, лёгкий туман которого местами прочеркнут косыми солнечными лучами. Здесь намного прохладней. Ночная прохлада пробирается сюда низом от реки и задерживается, пока солнце не прогрело через небольшие окна в кронах эти затенённые места. Потом и здесь будет тепло и сухо.

Приятно идти по ровной, на века утрамбованной, поросшей плотной низенькой травкой дороге. Шагается широко и свободно. Вот только угнаться за нашей маленькой бабушкой не просто.

Маленькая-то она маленькая, но успевает, и идти очень быстро и заглянуть и под лопушок, и за колоду. Мы на махах только успеваем идти за ней. Хорошо хоть прохладно, а то бы уже давно взмокли.

Дорога плавными извилинами перебирается с одного бугорочка на другой, перепрыгивает по берёзовым завалам через ручьи, валом топорщится в низинках.

Шум реки постепенно удаляется, становится тихо, в почти неподвижном воздухе нет даже шелеста листьев и веток. Главным звуком становятся мерный шелест травы о сапоги, писк и гудение кровососов за сеткой, и наше пыхтение.

Повиляв между пригорками, дорога выводит нас к кладбищу. Россыпью виднеются чёрные от времени, покрытые лишайником кресты, накрытые двумя планками, как крышей. Видна лавка у дороги, на свёртке на кладбище, лавка тоже от дождя прикрыта крышей.

Не доходя до самого кладбища, мы сворачиваем, и низом идём вдоль косогора. Справа, увитые хмелем бурелом и чащоба сырой низинки, слева на пригорке редкий крупный сосняк, прикрывающий кладбище.

Постепенно пригорок выполаживается, сосны и чаща перемешиваются.

На толстую сосновую суку привязана тряпка, от времени ставшая светло-серой. У этой метки мы сворачиваем по едва заметной тропинке в мешанину перемятых кустов и травы с торчащими поверху соснами.

Чем дальше от пригорка, тем ниже деревья, вся растительность становится чахлой, малолистной, как будто больной. Вот пропадают кусты, остаются только мелкие редкие деревья. Под ногами пружинит мох.

На краю чахлого леса на высоком дереве снова привязана тряпка. Это что бы при выходе с болота не промахнуться мимо тропы и не блудить по бурелому.

Болото моховое, старое. Мох не лежит ровным слоем на воде, как на озере в верховьях, а толстым бугристым ковром покрывает низину. Местами среди мха видны следы от росших здесь когда-то деревьев, вывороченные корнями ямы, в которых стоит ржавая тёмная вода. В сторону деревни мох выравнивается, на нём заметны ярко зелёные пятна. Ну, с этим мы уже знакомы, делать нам там нечего.

Отправляемся в другую сторону, среди пологих моховых кочек. На кочках стоят ровным слоем кустики клюквы. Ягоды ещё зеленоватые, то есть беловатые, то есть цветом как яблоки, один бок слегка розовый, другой красный. И твёрдая.

Ждать пока клюква совсем созреет, нет времени, мы скоро отбываем, да и налетит бывший местный люд, с роднёй и знакомыми, и выдерут всю клюкву за неделю, кто для себя, а кто на сдачу. Собирать и сдавать клюкву самый обычный заработок в леспромхозе и немалый.

Вот и надо успеть и до отъезда, и пока клюква на месте, потом её искать надо уже далеко от дома и реки.

Собирать клюкву просто. Садишься, или даже ложишься возле кочки, и горстями прочёсываешь кустики. Клюква, пока твёрдая, крепкими шариками потрескивает между пальцами, отрываясь от кустиков. Горстями сыпешь её в расправленный прямо на кочке рюкзак, отбирая листики и соринки.

Вроде и ягода крупная, и брать её легко, а набирается медленно. Ползаем от кочки к кочке, растянулись по болоту, и не видно и не слышно.

На открытом пространстве солнышко быстро прогнало ночную прохладу, высушило мох, начало прожаривать и нас, как блины на сковородке.

Жарко. Раздеться, или хотя бы снять накомарник не даёт гнус, монотонно выводя свои песни у самого уха и мерцая тёмными размытыми силуэтами на сетке. Руки спасаются тем, что постоянно двигаются.

-Баба, а водички нет попить?

-Да на што воду таскать? Огурца вот поешь, всё одно вода.

Бабушка из корзинки подаёт нам по огурцу. Конечно, это не вода, но жажду немного утоляет. И снова ползём от кочки к кочке. И солнышко ползёт по небосводу.

Постепенно наш очень плотный завтрак куда-то проваливается, освобождая место.

-Поесть бы, - мечтательный голос Витьки из-за кочек.

Баба не расслышала.

-Баба, а кроме огурцов есть что?

-Исти хотите?

-Ну да.

-Так давайте. В корзинке всё. Щас соберу. Дымокурничек бы. А то паразиты поесть не дадут.

-Это мы мигом.

На болоте местами торчат хиленькие сосенки, какие живые, а какие засохли. С сухих ломаем ветки, разжигаем прямо на сыром мху костерок, накладываем пучки травы да осоки.

В жарком безветренном воздухе дым стелется почти по низу. Нам того и надо, сев в струи дыма обедаем. Обед наш лёгкий и сытный. Копчёное мясо и сало в прикуску с луком и огурцами. Не много и есть не долго.

Потушив дымокурничек, снова ползём от кочки к кочке. Так намного удобней. Сидишь себе между кочек и процеживаешь между пальцами проволочные веточки с твёрдыми блестящими чешуйками листьев, под которыми спряталась крупная, крупнее гороха, ягода. Иногда, когда кочка с крутыми боками, раскрываем рюкзак прямо под кустиками, и сгребаем ягоду прямо в него.

Постепенно расползаемся по болоту. Далеко за кочками топорщится бабушкин платок, а Витькиного накомарника вообще не видать, только иногда поднимаются руки, чтобы переставить рюкзак.

Иногда поднимаемся по одному, потягиваемся, разминаем затёкшие спины ноги и плечи. Иногда начинаем собирать клюкву стоя, в наклон. Но всё равно потом садимся на четвереньки или на колени, а затем также не заметно садимся на зад. Всё-таки это самая удобная позиция. Правда, на пологих плоских широких кочках лучше лежать на животе, оперевшись на локти. Локти тонут во мху, но всё равно размаха рук хватает, чтобы обирать кустики, слегка передвигаясь к следующим.

Со временем приходит сноровка. Руки уже движутся сами по себе. Вот только передвигать рюкзак всё тяжелее и тяжелее. Он уже наполнен больше чем на половину. Теперь привстаю, переставляю рюкзак в канавке между кочками и собираю клюкву вокруг рюкзака, скатываю в него ягоду со всех кочек вокруг, потом снова переставляю.

Ближе к краю болота кочки крупнее, правда, клюква такая же, как и везде, но надо реже переставлять рюкзак. С длинными руками достаю далеко.

Баба с Витькой остались где-то к середине болота, они двигаются кругами вокруг полного бабушкиного рюкзака. Она уже набирает в корзинку.

Этот край болота совсем не похож на противоположный, с которого мы заходили. Кромка болота очерчена резкой линией кустов, за которыми сразу стоят крепкие мощные деревья. Может быть, болото в своё время не пустило сюда людей с топорами и пилами.

Уже машинально двигаю руками, поглядывая и на ягоду, и на стоящую ровной стеной тайгу. До края болота с полсотни шагов. Среди кустов видны прогалы, как будто тропинки, а может это они и есть.

Боковым зрением улавливаю какое-то движение у кустов слева. Вижу высовывающуюся из кустов голову козы с маленькими рожками. Коза не маленькая, рожки где-то на уровне моего роста.

Я замер в оцепенении. Из-под ног козы выскочил козлёнок, ростиком и размером с табуретку. Такой же коротенький в теле с длинными тонкими растопыренными ножками. Видно наскучавшись в высокой траве, скачками понёсся кругом по болоту, пронося своё рыжее тельце с высоко поднятой ушастой головой над кочками, как будто их и не замечая, только ножки мелькают под ним. Мамаша вышла на край болота, внимательно его оглядывая.

Толи она увидела нас, ползающих по болоту, толи учуяла запах потухшего недавно костра, но её голова вытянулась в сторону козлёнка, ноздри раздулись, издавая не слышимый мне из-за расстояния звук.

Рыжая табуреточка мгновенно остановилась, растопырив во мху ножки, крутнулась и понеслась напрямую к матери. А её прямой путь был через меня. Я невольно перевернулся на спину, чтоб разглядеть это маленькое чудо, и в это время, почти наткнувшись на меня, козлёнок меня увидел. Дав высокую свечку и развернувшись, он что-то тоненько проблеял, снова кругом понёсся по болоту, теперь уже не плавно и свободно, а перепугано, высокими скачками. Полукруг должен был кончиться у ног матери. Я снова перевернулся на живот, чтобы наблюдать за лесом, и вдруг увидел выставленные тоненькие рожки скачками надвигающиеся на меня.

Да ну вас!

Я ж вас не трогал. Срываюсь с места и тоже скачками, проваливаясь почти по колено во мху, бегу подальше. Ноги мои всё-таки запутались во мху, и я упал. Оглядываюсь, тяжело дыша.

Никого.

Даже ветки и трава не шевелятся, как будто всё померещилось.

А чего тогда я бежал? Расскажешь, так ведь засмеют, коза чуть не затоптала!

Лежу, тяжело дыша, наблюдаю за краем леса. Тишина, даже синичек нет. Вон только бурундук чего-то ищет в ветвях берёзы, торчащей над кустами.

А может, задремал, и приснилось? А спросонья и рванул по болоту?

Медленно возвращаюсь к рюкзаку, отыскивая следы происшедшего.

Мягкий мох давно поднялся от ног почти невесомого козлёнка, а мои рытвины напоминают глубокие борозды.

Может, баба с Витькой видели? Нет, так и ползают у кочек. Витька бы увидел, так давно бы прибежал.

Есть следы!

У края леса шагах в десяти медленно поднимается мох от тонких глубоких следов мамаши, видно, когда она на меня побежала. А дальше в болото следов нет.

Это что ж получается? Я только рога у края леса увидел и сразу рванул? Точно мама говорит, что у страха глаза велики. Да, с выдержкой пока слабовато. Это хорошо, что никто не видел.

Снова усаживаюсь у кочки, скатываю клюкву в рюкзак, теперь внимательно поглядывая на кромку тайги. Но больше ничего не происходит. Вроде, как и вправду всё привиделось.

Ну что ж, будем дальше клюкву собирать. Рюкзак уже очень увесистый.

-Серёжка, ты хде? Куды опять запропастился?

Поднимаюсь, машу рукой, баба всё равно так далеко не услышит, хоть закричись. Витька увидел меня, показывает на меня бабушке.

-Ну куды уплёлся, болота тебе мало. И тут ягоды полно. Точно дед говорил, расползётесь как котята слепые.

Завязываю, поднимаю рюкзак на спину и иду к ним. Завязанный рюкзак почти полон.

-Чё набрал-то? Да неплохо. Устали, поди?

-Да не шибко.

-Я-то уж всё нагребла. А вам много-то и нельзя, до дому-то ташшить ишо. Передохните малость и пойдём.

-Баба, водички бы.

-Да де ж её взять-то? Болотная-то уж противная.

-Да нам любой.

-Пошли тогда.

У ближайшей бочажине от вывороченного корня видна засоренная лужица бурой воды. Бабушка вытащила из кармана большой чистый платок, уложила в лужицу, придавила в воду руками. Почерпнув ладошками, пьём, приподняв край накомарника. Вода с густым горьким вяжущим вкусом. Болото оно и есть болото.

-Много-то не пейте, только чуть. До дому не помрёте, по пути воды полно будет. Лучше лицо всполосните, полегчает.

Сняв накомарники, всполаскиваем лица, и ощущаем, как по лицу текут горько-соленые капли.

-Ну, собирайтесь, да до дому.

А чего собираться-то, рюкзаки на спину и вперёд. Только вот под их грузом наши ноги вязнут во мху. Идём медленно. Ну, хоть за бабой не бежать, она тоже вязнет.

Пересекаем болото, отыскивая издалека повязанную на ветке чахлой сосны тряпку. Её находим, только пройдя вдоль края болота в сторону топи. А вот идти по тропе уже намного легче, ноги не вязнут, работают как пружины.

В чащобе баба отстаёт, ей мешает идти полная клюквы корзинка. Впереди её нести неудобно, дороги не видать, а сбоку она всё время цепляется за кусты. Бабушка ворчит себе под нос, перекладывает корзинку то на правый локоть, то на левый, а кусты-то с обеих сторон.

-Баба, давайте её вдвоём понесём, за ручку.

-Да идите ж вы вперёд, не мотайтеся под ногами. И так ничё не видно, вы ишо под ногами будетя мотаться. Лучше вон вперёд идитя, на выходе подождётя. Чё мне, впервой чё ли. Доволоку.

Нам-то через кусты что гружёным, что порожняком. Мы-то шире не сильно стали. Проскочили и не заметили. Вышли к косогору, примяли сбоку тропы траву, сняли рюкзаки, присели. Сидим, пыхтим.

Рыжая белка свесилась любопытно с соседней сосны. На самом краю ветки висит её треугольная мордочка, у одного угла нос и усы в разные стороны, на других углах торчат ещё треугольники, поменьше, уши с чёрными кисточками на концах. Белка вытянулась сверху в низ, вытянула хвост вдоль ветки. Повисела, повисела, уставившись на нас. А мы на её смотрим, отдыхаем. Белка перевернулась вверх по ветке, презрительно вздёрнула распушенный хвост, цокнула раза два, снова на нас скосила глаза. Мы не шевелимся. Потеряв к нам интерес, поскакала по веткам сосны, перепрыгнула на следующую и пропала из вида.

Донеслись мерное ворчание, звуки царапанья куртки и рюкзака кустами. Бабушка выходит из чащи.

-Тута вы? – ставит корзинку рядом с нами, вытирает концами платка пот с лица, - Передохнули?

-Ага.

-Так идемте.

-А вы-то передохните.

-Дык некогда. До дому надо.

Поднимаемся, одеваем рюкзаки и отправляемся следом за бабушкой. На чистом месте и на твёрдой земле она снова пошла ходко, снова мы едва успеваем её догонять. А с грузом только под ноги и смотрим. Пыхтим и идём. А она только корзинку с локтя на локоть перебрасывает. Раньше-то хоть под кусты да лопухи заглядывала, а теперь по прямой её и не догнать, коли отстанешь. Только платок над травой впереди мелькает.

И не заметили, как тропа вывела нас на дорогу. По дороге идти нам полегче, ноги шагают размашисто, уже не так гонимся за бабушкой. Да и дорога поровнее тропы, нет корней и рытвин.

А всё равно глазеть по сторонам не получается, рюкзаки придавили наши плечи, голова не задирается. Зато всё внимание на ходьбу, не отвлекаемся. Втягиваемся в ритм шагов, выравнивается дыхание. Идём себе да идём.

Пересекли ручей, прошмыгнувший через дорогу среди наваленных берёзовых стволов. Глянули мы с Витькой друг на друга, и ничего не сказав, пошли дальше. Не так уж далеко до дома, потерпим. Останавливаться, пить, да потом разгоняться не очень и хочется. Главное неохота рюкзаки снимать да одевать, они уже притёрлись на спине.

Далеко в просвете деревьев показалось тёмное пятно в синих чёрточках, окно избы деда Павла. Скоро мы выходим между двух могучих сосен на яркий свет прожаренной солнцем деревенской поляны.

Чуткие собаки выбежали нам навстречу. Издали нас увидев, глубоко и томно потянулись на дороге, подбежали, обнюхали нас, обнюхали рюкзаки и отправились докладывать деду. Дед встретил нас на улице, сворачивая самокрутку.

-Ну и как оно?

-Да ягоды-то полно, тока зелёная чуть.

-Хорошо хоть такая есть. А то враз всё снесут. Одни бодилья оставят. Ребят вон отправим, наскребём, и себе и на сдачу. Всё не вынесут, всех мест-то не знают. Наше не уйдёт.

-Дед, ты хоть ел?

-Нуда, тебя дожидался. Дома, да не поисть.

-Тада я ягоду сперва приберу, потом и исть готовить буду.

-Хлопцев вон спроси, можа они голодные.

-Да нам бы попить, а есть не сильно.

-Тока из ведра, в ём тёплая. В бак-то я свежей накачал. Да идитя, чё с грузом стоять, лясы точить.

Ой, как без рюкзака летать охота, аж ноги от земли отрываются. Попили, переоделись полегче, и во двор. Всполоснули лица под умывальником тёплой водичкой, завалились на постель под навесом. Благодать.

Под навес уже не заглядывает позднее солнышко, слегка обдувает ветерком. Что-то и комаров почти нет, толи их тоже припекло, и они отдыхают в тени травы. Но мы не обижаемся на отсутствие внимания с их стороны.

Остынув и отдышавшись, начинаем изучать происходящее вокруг. А вокруг ничего и не происходит. Это вокруг двора. Куры и те куда-то попрятались. День что-то сегодня очень жаркий, как будто июльский.

А во дворе дед строгает что-то, вокруг него кучи длинных завитых стружек, цветом сливочного масла, кажется, что вокруг него кучи взбитой масляной пены.

Это уже интересно. Подходим поближе и изучаем дедову работу.

Дед сидит верхом на мудрёной лавке. К торцу лавки приделан рычаг, ногой дед давит на один конец под лавкой, а другим концом рычаг прижимает к лавке жёлтого масляного цвета оструганную на половину пластину. Это мы их вчера таскали из крапивы.

Строгает их дед стругами. Это прямые или изогнутые по разной крутизне тонко отточенные пластины, с двумя ручками на концах. Дед тянет за ручки на себя, струг идёт по пластине, срезая тонкую стружку. С боку у деда лежит уже стопка готовых оструганных пластин. Пластины оструганы с трёх сторон, с узких и выпуклой.

Разглядев форму, соображаем, что это клёпки для небольшого лагушка. Дед остругивает следующую клёпку, придавая ей выпуклую форму. Узкая сторона клёпки выровнена фуганком. За неё и цепляет дед угол шаблона, проверяя время от времени готовность клёпки. Проверяет верхний край более крутым шаблоном, а низ пологим, и лагушок будет сверху узким, к низу шире. Проверяет дед на тех местах, где будут насажаны обручи, чтоб под ними лагушок был круглый, как по циркулю.

Работа очень кропотливая, аккуратная, может, поэтому дед и выпроводил нас на болото, чтоб под руку не лезли, с мыслей не сбивали. А теперь мы уже умаялись, прыть подрастеряли. Сидим себе рядом на табуретках, наблюдаем, молча и почти неподвижно.

Замечаем, что в стопке клёпки двух размеров, почему-то маленьких больше, а которые побольше, тех меньше, или деда не успел их настрогать? И шаблонов у него лежит две пары. Наверно несколько лагушков строгает. Для бочки уж сильно коротко отпилены пластины, пополам почти.

Дед выстрогал ещё две пластины побольше, пересчитал их, отряхнул с колен стружки в кучу, отошёл к воротам, закурил.

-Хлопцы, коли вам не лень, стружки снесете подальше за дорогу, да запалите. Ветра шибкого нет, не разнесёт. А то уж я и курить здеся опасаюсь. Спалим избу. А бабке щас печь разводить. Не дай Бог искра, и погорим. Да ишо в мастерской полно.

-Ага.

Набиваем стружкой корзины. Корзины у деда всякие разные, и высокие, и низкие, и узкие, и широкие. Выбрали мы самые объёмные. Витька в них с ногами залазит, чтоб стружку притоптать.

Относим их на луговину перед конюховкой, тут от всего далеко. Пока вытряхнули, пока пришли, дед, перекурив, наполнил другие корзины. Так быстро перетаскали стружку со двора и из мастерской. Собрали остатки граблями. Дед, прихватив грабли, вместе с нами подошёл к куче.

Поднесённая к просушенной годами тонкой стружке зажжённая спичка произвела эффект фитиля в пороховой бочке. Большая куча вспыхнула почти вся и сразу. Пламя закрученным столбом взвилось в небо, подхватив за собой горящие клочки. Клочки в потоке воздуха догорали, опускаясь за пределами жаркого столба чёрными невесомыми лепестками.

Всей стружки-то хватило минуты на три. Потом на обожжённой траве осталось кучка тлеющих тоненьких углей, по которым ползали светлячками яркие точки. Граблями дед разворошил кучу, слабые язычки местами поднялись над углями, и пропали в куче пепла. Разгребли пепел пошире, чтоб быстрее он остыл, и отправились во двор.

Дед снова принялся за работу. Он теперь отмечал на каждой клёпке по шаблонам нужную ширину, проводил по железной линейке карандашом продольную черту.

-Хлопцы, меченные к чурке таскайте.

Переносим отмеченные клёпки к чурке, на которой рубят дрова. Отметив линии на больших клепках, дед выносит из мастерской небольшой топорик, из тех, которые нам не позволительно трогать, да и сам дед старается обходиться без того инструмента. Но сейчас дело за ним.

Точными лёгкими ударами дед отёсывает с небольшим запасом клёпки по ширине, отёсывает темно-серую, пыльную сторону, которой суждено быть внутренней. Клёпки становятся со всех сторон чистыми, розово-жёлтыми. Вокруг чурки растёт горка щепок.

-Хлопцы, клёпки-то тёсаные в мастерскую несите, а щепки в печку, бабка как раз и затопит.

Перетесав клёпки большие, дед садится отмечать маленькие.

Бабушка поставила ужин на печь, затопила.

-Чёта я с ужином задержалась, можа перекусите хто? Аль потерпите?

-Вари, не помрём.

-Ну, тогда ладно. Ребятишки, в печку-то подкидываёте, а то щепки-то как порох, мигом прогорят. А их у вас полно.

-Ладно.

Носим клёпки к чурке, щепки в печку, не перепутать бы. Дед становится тесать мелкие клёпки. Клёпки в мастерскую, щепки в печку.

Клёпки дотёсаны, унесены в мастерскую, щепки горкой у печи. Дед во дворе закуривает.

-Да не пихайте вы их все, пусть на растопку остаются, дров вон суньте.

Перекурив, дед отправляется в мастерскую, мы как хвостики за ним. Зажав деревянным клином клёпку на верстаке, он фуганком сострагивает отесанную клёпку по ширине, быстро, да так аккуратно, что на клёпке остаётся ровно половина карандашной линии. Для строгания по прямой дед никогда не берёт рубанок, считает это баловством, он и топором тешет ровнее, чем мы рубанком. Рубанок он берёт, когда строгает по кривой. У него фуганков несколько, а вот рубанков всего два, его да наш.

Что бы ни быть бесполезными мешающими наблюдателями, собираем стружки в корзину, складываем остроганные клёпки в кучку. Вот клёпки остроганы. Они лежат ровные по длине, ширине, по кривизне наружной стороны.

Из-под верстака на свет выкатывается плоский рулон узкой железной полосы. Полоса отожженная, тёмно-синяя поверхность пестрит чёрными пятнами окалины. Вымерив нужные длины, дед на стоящей рядом с верстаком наковальне отрубает два куска.

Выпрямив их, на наковальне начинает обстукивать сильными ударами один край полосы. Полоса постепенно выгибается дугой, как сабля. Мы с Витькой, открыв рты, жмемся в углу, чтоб не мешать, а то ведь шуганёт дед отсюда.

Полосы отклёпаны. Вокруг носа наковальни дед начинает плавно загибать полосы лёгкими нажимами, они постепенно закручиваются в обруч. Обруч, как и клёпки, сверху уже, внизу пошире.

Зажав обруч в тисках, дед совмещает заранее отмеченные метки на его концах, как метки совместились, тиски затягиваются. Откуда-то с самых верхних этажей, достаётся ручная дрель со сверлом. На нахлёстнутых концах обруча сверлится два отверстия насквозь. В отверстия вставляются заклёпки. Вынув из тисков обруч, дед на наковальне сильными ударами их расклепывает. Обруч готов. Так же быстро готов и второй обруч.

-Дед, исти идите.

-Щас, токо соберу.

Положив верхний обруч на верстак, держа нижний обруч над верстаком, дед вкладывает в них клёпки, одну рядом с другой. Клёпки постепенно заполняют обручи, выстраиваясь в круглую стенку.

Вот вложена последняя клёпка, дед, придерживая всё на весу, слегка ладошкой пристукивает по торцам клёпок, потом переворачивает и ставит широким концом на верстак. Набросив верхний обруч, пристукивает его, плотнее стягивая клёпки. На верстаке стоит лагушок, пока без дна, без крышки, и с корявым нутром.

-Всё, пошли есть. Потом другие соберём.

Поели быстро и снова дед за дело, а мы рядом. Изготовить ещё четыре обруча поменьше и собрать ещё два лагушка дед успел до того, как солнышко стало заходить за вершины деревьев.

В мастерской стало темнеть. Дед спрятал под верстак рулон железной полосы, прибрал инструмент. Некоторое время он ещё поглаживал собранные конуса снаружи, разглядывал изнутри, как прилегают клёпки друг к другу.

-Всё на сёдня, хватит. Пошли.

Вышли из мастерской, поправили завёрнутую постель, приготовили всё ко сну. А спать ещё рано, сегодня выспались досыта, не бабушка бы, так спали бы дальше.

Алая заря зарумянила край небосвода. Солнышко уже нырнуло за деревья. Высоко в небе алым цветом горит слабый след высокого размётанного перистого облака. Слабый ветерок шевелит листву на деревьях, нежно перебирает травинками.

Мы отправились в беседку, посидеть напоследок. В беседке курит дед, забросив ногу на ногу. Смотрит на протоку, на остров, думает о чём-то о своём. Присели на лавку и мы.

По поверхности воды в протоке расходятся круги. Приглядевшись повнимательней, увидели слева, в сумраке куста кормящихся уток. Видно мамаша вывела свою молодежь на вечерний моцион. Мамаша-то крепка и добротна в теле, молодёжь и ростом ещё не вышла, да и веса ещё не набрала. Как будто вокруг крякухи чирки-трескунки крутятся. Но уже и цвет, и блеск и стать как у взрослых.

Мы сидим тихонько, отдыхаем. Утки, успокоенные нашей неподвижностью, совсем выползли из-под куста на открытое, заросшее ряской место. Кто процеживает ряску через клюв, кто ищет, что получше на дне, становясь вниз головой, высоко задирая яркое белое подхвостье, и перебирая в воздухе лапами.Пищат редкие комары, но дым махорки отгоняет и их.

Синева залила небосклон, притушила зарю, потемнела на востоке.

-Ну чё, идёмте спать. Завтра день будет. А сёдня уж темнеет, чё по темноте-то блукать.

Вспугнутые нашим подъёмом утята почти все нырнули, мамаша с остальными мерно погребли к кустам.

На крыльце избы уже заняли свой сторожевой пост собаки, выкусывая что-то из шерсти. Увидев деда, поднялись и освободили крыльцо. Через некоторое время дед зашёл в избу, звякнула щеколда. Собаки снова заняли сторожевую позицию, слегка поворчав. Легли как два льва по бокам двери. Лапы ровненько впереди, голова высоко поднята, уши торчком, хвост вдоль тела. Посидев с гордым видом, завалились на бок, вздохнули и закрыли глаза.

Улеглись и мы, опустили полы термитки. Одержав сокрушительную победу над прокравшимися вслед за нами диверсантами, вылавливаемых на слух, забрались под одеяло.

Витька принялся, зевать, опять смачно выгибаться всем телом.

-Так ты чего меня так рано будил?

-Да я тебя и не будил вовсе, тебе спросонья показалось.

-Ну, тогда продо-олжи-а-а-а-им, - Витькин рот раздирает зевота.

-Продолжай, сурок. Завтра снова разбужу.

-А у тебя не получится.

-Это почему?

-А сколько раз ты меня будил, всегда было уже сегодня. Так что ты не умеешь, так не брался бы.

-Спи, философ.

-Вот с утра жду этих слов. И чё было целый день тянуть?

Витка отвернулся, зарылся в одеяло. Теперь потянулся, позевал и я, почесал, где чешется. Затихли, слушая лёгкий усыпляющий шелест листвы, ворчливую возню собак, сопение коров, далёкое кряканье уток на старице за островом, монотонный приглушенный шум реки.

14. Ну и вот…

Тр-р-р-вжик, тр-р-р-вжик, тр-р-р-вжик – такие звуки во дворе меня разбудили. Немного очухавшись от сна и прислушавшись, понимаю, что это дед во дворе что-то строгает ручным стругом. Сначала струг движется медленно, врезаясь в дерево, выравниваясь по глубине и направлению, стружка успевает ломаться кусочками, вызывая треск. Потом, когда струг идёт ровно и прямо, дед тянет его сильно и быстро, стружка завивается спиралью, вжикая как под рубанком.

Потянувшись и вволю позевав, толкнул нечаянно Витьку. Тот тоже потянулся, почесался, открыл глаза, затих. Лежим, слушаем звуки утра, вдыхаем свежий, настоянный на росе и травах воздух. Вылезать из-под одеяла не хочется, чувствуем, что ещё рано, что на дворе прохладно и сыро от росы. Одежда наша наверно тоже волглая и холодная, нам её надо будет греть на себе или у печки. Но похоже печь ещё не горит.

Во дворе продолжает строгать дед, иногда постукивая деревяшками. Слышны лёгкие шаги бабушки, она позвякивает крышками кастрюлек и сковородок у печи. Скрипнула печная дверка, зашумела пихаемая в печь стружка, стукнули легонько поленья. Чиркнула и пшикнула, загораясь, спичка, стукнула закрываясь печная дверца. Пламя в печке зашумело, слегка потрескивая, быстро пожирая стружку.

Хлопнула, звякнув щеколдой, дверь в избу.

Потянувшись и почесавшись по второму разу, продолжаем лежать.

-Ну и чё? Так и будете валяться, как коты мартовские? Бока заболят, - дед, видимо услышал нашу возню.

-Да нет.

-Чёго нет?

-Да встанем сейчас.

-Дак я-то не подгоняю. Спите себе. Тока потом как чумные будете с пересыпу. А утро-то какое пригожее. Вчера жара не ко времени была, а сёдня роса рекой. И небушко как выстиранное.

Забрасываем полы термитки на верх, и снова ныряем в постель, разглядываем из-под одеял двор. Без термитки и правда прохладней, влажная прохлада утра холодит лицо.

Серебряная кисея росы, наброшенная на траву, исчиркана широкими полосами следов. Деревянные мостки во дворе черны от впитавшейся росы. Брёвна забора, верх калитки, верх жердей скотного двора очерчены черной каёмкой сырого дерева. Собаки потихоньку прокрались в закуток между печью и забором, ожидая от печи тепла, а от деда окрика.

Солнце ещё только золотит деревья на острове, черные тесины крыши нашей беседки, стену стайки выше оконца. Дверца на чердак стайки открыта, на пороге чердака сидит огромный серый кот, довольно щурясь на солнышко, подставив ему для обогрева грудь.

Кот этот вообще существо почти дикое, он очень редко заходит в избу, да и то ненадолго. Изредка его видно на чердаках, а вообще летом он больше обитает в тайге. Иногда приходит домой с рваными ранами. Только такой он ест из кошачьей миски в избе. Зимой живёт на чердаке избы, гоняет всяких грызунов. Благодаря ему крыс у деда не видно, да они с кошкой и с мышами справляются.

На проводах черной линией сидят болтушки ласточки в черных фраках с длинными заострёнными фалдами и белыми манишками. Болтают они с утра поменьше, чем вечером, видно сплетен ещё не накопили, и нехотя рассказывают друг другу как провели ночь.

Дед на той же лавке с рычагом выстрагивает внутренности лагушка, зажав его за широкий край. Построгал, перевернул лагушок, зажал за узкую часть, и стал выстрагивать широкую, временами поворачивая лагушок.

Снова тр-р-вжик, тр-р-вжик. Витая широкая стружка золотистыми локонами вылетает из лагушка. Вокруг деда уже стружки много, видно давно строгает.

-И чё?

-Да мне-то чё?

-А делать чё?

-Да хоть стружку потаскаем.

-Э-о-о-а-ы. Давай, - Витька, смачно потянувшись и зевнув, согласился, но подниматься не торопимся.

Крышка кастрюли стукнула, приподнятая вскипевшей водой, вода выплеснулась на печь, зашипела. Дед встал, сдвинул кастрюлю ближе к краю, приоткрыл на ней крышку, снова сел строгать.

Бабушка вышла к печке с горкой нарезанного на доске, с миской в руках.

-Проснулись. А завтрак-то не готов.

-Да мы не шибко и голодные.

-Тада ладно. Скоро сварится.

Солнце уже перебралось на окно стайки, от него пустило своего зайчика на избу. Солнечные лучи пробились сквозь щёлочки в стене навеса, ярко плеснулись в глаза.

-Ну что, подъём?

-Ага.

Быстро поднявшись, одеваемся. Одежда точно волглая и холодная.

-Бр-р-р. Ух-ты!

-Ребятишки, сапоги оденьте, а то в шлёпках сразу ноги мокрые будут.

В сенках переобуваемся и выходим. Роса по сапогам скатывается ручьями. Собаки, поворчав, пододвигаются, уступая нам место у печки. В прохладном воздухе сухой жар от плиты сразу высушивает и стягивает кожу, накаляет одежду. Немного постояв и согревшись, выходим из-за печки, подходим к деду.

-Чё так рано поднялись-то, али а нашумел. Рано ишо, тока скотину отправили. Дружок-то ваш и пропел-то раз всего. Он теперь на ваш забор и петь не садится, всё Павлу поёт. А ране то всё на деревню да на солнышко пел. Совсем зашугали петуха.

-А мы чё? Мы ничё.

-Ага, все ничё, а петуха неделю не видать на дворе, всё по закоулкам прячется. А раньше дак и на чистый двор заходил, а щас и на скотском-то не увидишь. Попортите петуха.

-Да нужен он нам.

-Ну не нужон, так не трогайте, не приставайте к нему.

-Ну не будем.

-Хорошо, коли так.

Собаки за печкой, услышав, как нам дед выговаривает, и, как будто понимая о чём идёт речь, вытянув вверх морды и прищурив глаза, ехидно улыбались. Им-то смолоду за курей да петухов доставалось. Мы показали им за спиной кулак. У собак сразу округлились глаза и торчком поднялись уши. Поворчав, они улеглись за печкой, чтоб их было не видно и не слышно.

-Ребятишки, дров в баню принесите, а я затоплю. Вам к отъезду одёжку постираю, да своего накопилось. Дед, движок-то пустишь?

-Скажешь, когда, пустим, чё ж не пустить.

-Ну ладно. Поедим, да и постираем. А завтра бы и погладить? А, дед?

-Погладишь, бензина хватит.

-Ну и слава Богу, коли так.

Сухие берёзовые поленья двумя охапками легли на пол в предбаннике. В бане кажется ещё холоднее, чем на улице. Да ещё и сырее. Нетопленая баня неприглядна, мрачна. Свет чуть проникает в отпотевшее оконце, сырой тяжёлый воздух кажется вязким и затхлым. Огонь в печи изменит всё до неузнаваемости. Высохнет и прояснеет окно, тяга в печи вытянет всю сырость и затхлость. Будет тепло и сухо.

-Исти идите. Ребятишки! Куды опять запропастились?

-Да вотане мы. Дрова ж в баню носили.

-Ну, давайте в избу, за стол. Дед, бросай.

-Иду.

После плотного завтрака выходим во двор, отдуваясь. Солнышко поднялось уже высоко, пригрело землю, просушило росу. Поднявшийся от солнечного обогрева лёгкий ветерок приятно обвевает разгорячённые за столом лица. Вот теперь и правда, охота лежать на солнышке и ничего не делать.

Дед взял из мастерской следующий лагушок и снова принялся выстругивать нутро. Собаки на улице развалились на траве у поленницы, млеют на солнышке. Куры разбрелись по всей луговине, ковыряются в траве, скребут лапами. Петуха и правда не видать, может, что с ним случилось? Пойдём, поглядим.

Обошли вокруг скотского двора, посмотрели во дворе, за загородкой. Нет петуха. Прошли через двор в огород, оглядели. Нет, не видно.

-Ну чего опять выискиваете? Чего снова удумали?

-Да вот петуха потеряли, думали, может, случилось что?

-Опять вы за старое. И чё вам от него надо?

-Да нет, мы просто. Может, приболел.

-Да вон он. На сеновале от вас прячется.

-Да мы-то тут причём?

-Может и не причём, тока прячется.

Завалились на накрытую покрывалом постель, смотреть «Крокодил». Полежали, посмотрели, быстро надоело, опять вылезли во двор, к деду. А у деда стружек по колено, надо таскать. Взяли корзины, напихали стружек, унесли и сожгли на луговине. Пока туда-сюда ходили, дед третий лагушок принялся строгать.

-Дед, я готова стирать, пускай движок.

В дальнем углу двора, за печкой, в деревянной будочке у деда стоит сооружённый ему в подарок бывавшими здесь в гостях мужиками бензиновый генератор. Слабенький, но его хватает, чтобы крутить стиральную машинку, греть утюг, питать всякий домашний и мастеровой инвентарь. Вот к нему нас не пускают ни под каким видом. Это единственная здесь дверь, на которой висит замок. Нам разрешают только под надзором деда заглянуть через дверь.

Дед поколдовал минуты три в будке, подёргал за шнур, движок громко чихнул, взревел, затарахтел, набирая обороты, затрещал пулемётной очередью. Потом поперхнулся, чихнул пару раз, затарахтел отчетливо и весело. Из торчащей выше крыши железной тонкой трубы ударил фонтан синеватого дыма.

Дед что-то подкрутил на движке, тот выровнял свой ход. Треск стоял такой, что, заглядывая в дверь метров с трёх, мы совсем не слышали друг друга.

Дед задом вышел из будки, махнул рукой бабушке, ожидающей его команды. Та отправилась стирать, а дед снова сел строгать.

Послонялись по двору, посидели в беседке, поклевали последних ягод на пасеке. Делать нечего. Торчать у деда перед глазами тоже не хочется. Это же как под рентгеном. Всё видит и всё знает, вперёд нас.

-Витька, а может, сплаваем?

-Давай.

-Деда! –перекрикиваем шум мотора, - мы на лодке поплаваем?

-Ну, поплавайте! - потом посмотрел на нас внимательно, - В реку не суйтесь!.. Особенно вниз!.. А чё, дак лодку бросайте и пёхом!

-Да мы тут, по протоке!

-Зарекалася свинья в грязи не валяться, - проворчал дед про себя, - К обеду чтоб дома были!

-Ладно!

Переодевшись, захватив шесты и весло, отправляемся к лодке. Старая, но ещё совсем крепкая лодка средних размеров в нашем полном распоряжении.Отвязываем её и, усевшись, отталкиваемся от берега.

Здесь, на протоке, вдали от дома и под прикрытием кустов треск движка уже не бьёт по ушам, не забивает звуки. Витька разлёгся на животе в носу лодки, свесив голову и руки за борт. Я, сидя на корме, неторопливо гребу веслом. Лодка беззвучно накатывается на лёгкую волну, выдавливаемую её же носом. Чуть слышно звенят капли, падающие с весла.

Мимо проплывает в медленном кружении луговина, конюховка, кузница, крыши стоящих на большой поляне поодаль от берега бараков с дизелем и бывшей конторы. Крутой ровный берег перед ними обрывается в глубокую длинную яму на дне протоки.

В этой яме и собирали раньше плоты, спуская разделанные брёвна с берега, пришивая их скобами к толстой проволоке. Получившиеся квадратные секции связывали между собой по три штуки, устраивая на крайних большие рулевые вёсла. Один из таких плотов и остался на берегу реки, выведенный из протоки, но застрявший одной секцией на мелководье.

Кусты тальника закрыли лодку и справа и слева, навалились от берега, шагнули с берега в воду. Впереди нас, усердно перебирая лапами, удирают подросшие утята. Нырять им не хочется, под кусты лезть тоже, вот и гребут впереди по протоке.

Я их не нагоняю, но и не отпускаю далеко. Но всё равно они устают, и по одному ныряют. Выныривают они позади лодки, отряхиваясь и оглядывая нас сзади. Так они и сидят на воде живой растянутой цепочкой, отдыхают.

Кусты отступили на берег, со дна протоки поднялись осока и хвощ, заняв почти всю ширину протоки, оставив только полосу чуть шире лодки. Хвощ скрипит, раздвигаемый веслом. Поверхность воды здесь волнуется не только от лодки, навстречу нам идут медленные низкие, как бы уставшие, волны из реки.

В конце протоки кусты снова шагают в воду, среди мешанины кустов и хвоща остался узкий просвет, сияющий блёстками солнца на поверхности бурлящей воды.

Витька повернулся, мы с ним молча посмотрели друг на друга. Он подтащил к себе поближе шест, я сделал тоже самое. Вывожу лодку из протоки в небольшой заливчик на реке, заводь после косы, и останавливаю её.

Река после недавних дождей, растопивших снега на белках, полноводна, но от этого стала только шире и плавней. На поверхности местами виднеется сор, смытый потоком, но вода так же чиста и прозрачна. Переливается непрестанно извивающимися световыми полосами и разводами песчаное дно заливчика под нами, пестрят разноцветными боками окатанные водой камни в русле.

Лодку медленным закрученным потоком относит вверх, против течения реки, к концу косы. Там песчаная яма, никогда не пересыхающая, всегда с водоворотом в середине, и глубиной, немного выше пояса.

Это была наша речная купальня, когда плыть на ту сторону неохота, а в протоке вода намного холоднее, чем в реке. Вообще купальный сезон здесь очень короток. Вода прогревается только в лужах на косах, и немного теплее становится в реке. А вот в протоке, хоть и манит она своим спокойствием и мелководьем, чистая ключевая ледяная вода.

Покружились в водовороте, поразглядывали такой знакомый участок реки, где каждый куст, каждое дерево знакомо как родное, взяли шесты в руки и вытолкнулись на течение.

По мелководью возле косы начали подниматься вверх по реке, размеренно и одновременно толкаясь шестами. Витька, правда, сильно-то и не толкал, но с носом справлялся хорошо. Лодка без рывков и гуляний плавно огибала косу.

Разгулявшийся ветерок загнал всех кровососов под лопухи да в траву, иногда только слепни с лёту припечатывались к лицу и рукам. Получив шлепком по голове, они, смирненько сложив лапки, падали в воду, где немного покружась, пропадали среди мелькнувшей стайки рыбьей мелочи.

Спешить нам некуда. Лодка неторопливо двигается против течения у самой кромки косы, где течение самое медленное. Этим же маршрутом вверх пробираются плотные стайки мальков, напоминая тёмные рваные тряпки, плывущие у самого дна. Иногда они мгновенно брызгами разлетаются в стороны, часть из них даже выпрыгивает из воды. Через мгновение по этому месту черкнёт спиной и затрепещет, уплывая, ухарь-окунёк.

Возле прижившихся на косе кусках дёрна, сейчас затопленных высокой водой, крутятся стайки ельчиков и сверкающих харюзят, что-то выклёвывая из них, прячась в расчёсанных водой травяных косах. Перепуганные надвигающейся громадой и чернотой лодки, разбегаются в разные стороны, некоторые чуть не выпрыгивают на берег, но, поплескавшись на мели, стрелой уносятся в глубину.

На открытом участке песчаного дна неподвижно стоит на одном месте чёрная широколобка, как будто и вправду опёрлась о дно хвостом и длинными грудными плавниками. Высоко поднятая рогатая голова как будто наблюдает за нами, уверенная в своей неуязвимости внутри комка слизи и ядовитых колючек.Она размером-то с ельца, а хамства на кита. Но направленного на неё шеста она не выдерживает, срывается и, извиваясь чёрной змеёй, уплывает в глубину.

Коса кончается другой песчаной ямой. В этой яме постоянно бурлит вода. Здесь тугой речной поток, подмывающий всей своей силой берег, завёрнутый в поворот, упирается в косу, теряет скорость, отворачивает от неё и уходит через перекат к другому берегу, чтобы там повернуть в другую сторону.

Мы пристали к берегу в этой яме, опустили руки в воду, как бы соприкасаясь с её живительной силой. Она перебирала тугими струями наши пальцы, мы разглядывали её завихрения после соприкосновения. Когда руки замёрзли, мы сели в лодке и разглядывали всё, что попадалось на глаза, ведь через пару дней мы уедем.

С этого места в просвете реки видны вздёрнутые к небу щербатыми белоголовыми пирамидами белки. Тайга вокруг слегка шумит, вторя шуму реки. Блестит до боли в глазах река. По небу торопливо пролетают мелкие низкие облачка сорванного где-то ветром тумана.

Налюбовавшись местом, сели в лодку и оттолкнули её от берега. Лодку неторопливо понесло вдоль косы, я только изредка поправлял её веслом, чтобы не поставило её поперек, не ударило о корягу.

Побежала к белкам тайга, закрыв их из вида, побежал навстречу противоположный берег, покачивая приветливо вершинами и ветками. Побежало по небосводу солнце, забегая нам за спину. Только река остановилась у лодки, баюкая её на своих струях, тихонько пошлёпывая по её дну и бортам волнами.

Нас несло течением, медленно оттягивая от косы на середину реки.Потом потянуло к кустам, разгоняя в повороте, прижимая к противоположному берегу. Лодка попала в закрученную струю под самым берегом уже после поворота, на прямом участке. Она вписалась под самые кусты, норовя шаркнуться о берег и выскочить на косу, начинавшуюся на этом берегу.

Последними кустами перед косой была черёмуха, усыпанная чёрными гроздьями ягод, наклонившаяся над водой и недоступная со стороны берега. Притормозив веслом лодку, я поймал нависавшие над водой ветки. Куст мягко спружинил, останавливая лодку, подтянул её вверх, и удержал. Сунув ветку под зад, прижав её к скамье, я освободил обе руки.

Ну, что ж, давно мы на неё смотрели, а всё-таки добрались. Витька сел в носу лодки, ему почти в рот смотрели ягоды. Взяв в рот всю гроздь, не срываем её с куста, а, обсосав её, выпускаем, косточки выплёвываем за борт. За ними выскакивают из-под берега ельцы и окуньки, но, убедившись, что это не жуки, выплевывают их обратно.

Вскоре язык во рту еле шевелится, щёки изнутри как будто шершавой корой покрылись.

-Ого-го-го-го!!! Наро-о-од!!! Кто-нибу-удь!!! Ка-ара-ул!!! – раздались умопомрачительные вопли за кустом.

Мы аж вздрогнули от неожиданности. Витька поковырял в ухе, я привстал со скамьи, лодка плавно стронулась с места и беззвучно вынырнула из-под куста.

-Эге-гей!!! На-аро-од!!! Ряту-уйте-е!!!– за кустом, в начале косы, стоял мужик в городском костюме, шляпе и кирзовых сапогах. Сложив ладони рупором, он, задрав голову и закрыв глаза, блажил через реку.

Уперевшись в дно веслом, я остановил лодку у самых его ног. Мужик, красный от натуги, вздохнул поглубже, поднял выше голову, приложил ко рту ладони, открыл рот…

-Дядька-а, а может не надо? А? – тихо сказал Витька.

-А-х-х-кхы-кхы, - как будто мячик воздушный проткнули. Мужик стоял со слезами на выпученных глазах, ошарашено глядя на нас. Он начал что-то соображать, замахал руками, скривил лицо в попытке что-то сказать.

-Дядька-а, ты чего?

-Ну, точно наш петух с перепугу.

Мужик отвернулся, прокашлялся, низко нагибаясь.

-Мне туда, - сиплым, почти неслышным голосом сказал он, махнув рукой через реку. Выпрямился, задышал глубоко и часто.

-Куда туда? – Витька продолжал допрос.

-К Сухареву. Зять я его, - мужик справился с собой, только сиплый сорванный голос ещё не слушался.

-Садись, коли зять.

Мужик забросил в лодку новый, довольно увесистый рюкзак, шагнул в лодку сам. Взяв в носу Витькин шест, стал довольно умело наворачивать лодку против течения. Я шестом придал ей ход, пару раз сильно толкнул и больше не достал дна, стал грести через реку веслом. Мужик сел на рюкзак, достал из кармана сигареты, закурил.

-А вы как подплыли? Как привидения, ни стуку, ни звуку не было и вот, здрасте.

-А мы под кустом черёмуху ели.

-На воде что ли?

-Ну.

-Так с перепугу и помереть можно. Хоть бы крикнули сперва.

-А чё кричать-то, рядом же были.

Нас отнесло гораздо ниже протоки, вдоль размытого песчаного обрывистого берега. Мужик выпрыгнул из лодки на кромку берега, ухватил за верёвку, дождался, когда лодка полностью развернется, и потащил её вверх, к протоке. В клинышке воды между берегом и плотом вытащил лодку на берег.

-Ну и куда вы дальше, капитаны? По реке, или до дому?

-Да ещё поплаваем.

-До Енисея только не уплывите. Далёко до него.

-Знаем.

-Ну, спасибо за перевоз и науку.

-А за какую науку-то?

-Да чтоб орал, а под нос поглядывал, - рассмеялся дядька, - ладно, будьте здоровы.

-До свидания.

Дядька забросил рюкзак за спину и пошагал к деревне.

-Ну и чё, - задал я вопрос, когда мы посидели, передохнули, подставив солнышку лица, - куда поплывём?

-В старицу, больше некуда.

-Ну, поплыли.

Обвели лодку вокруг плота, вдоль оставшегося до протоки берега, вытолкнули в заводь. В старицу лодка пошла плавно, по середине пробитой среди камышей дорожке.

Опять плеснула по воде крупная щука. Она уже давно выбрала себе место у дорожки, карауля входящую и выходящую рыбу. В камышах у неё вычищенное место для засады, правда, его видно только сверху, рыбе снизу и не видать. Щука очень крупная, метра полтора, да стоит она в этом месте, сколько я помню, постоянно, год за годом.

Широкая тихая старица пестрит мелкой волной от ветерка, сверкающей солнечными зайчиками. Плавают по поверхности зелёные лепёшки водорослей, местами со дна протянулись зелёные ветки и метёлки подводной растительности.

Оба берега плотно заросли тальником, над которым высятся ели, пихты, кусты черёмухи и рябины. Собственно, берегов и не видно, тальник шагнул в воду, делая не видимой границу воды и суши. У берегов переплетение живых и мёртвых, упавших в воду, кустов.

Старицу пересекают черточки берёзовых поплавков сетей. Местами со дна торчат старые, обросшие травой, мхом и водорослями гнилые коряги. Вокруг них торчат прутики молодого тальника.

Широкими плавными поворотами изгибается старица. Плавно выписывает их и лодка, неторопливо скользя по воде влекомая веслом, обходя ниточки сетей, коряги, камышовые заросли.

Иногда видны расходящиеся волны от чуть заметной головы плывущей ондатры, которая, увидев нас, поворачивает в кусты или ныряет. Утки просто поворачиваются к нам задом, неторопливо отплывают подальше, и делают вид, будто нас не замечают. Старица широкая, тут можно баржу протащить, не то, что с утками расплыться.

Старица оканчивается таким же сужением, как и начинается. Прямо заросли камыша, на правом берегу примыкает чистая полянка и полочка пологого берега, куда и приставали лодки с этого края деревни. Через заросли камыша тянется след затопленной сейчас тропинки, по ней в маловодье ходят посуху на остров, собирать хмель, растущий там в изобилии.

За камышами тянется затопленная ложбинка, заросшая корявыми берёзками, тальниковыми кустами. По этой ложбинке сначала проталкиваем лодку шестами. Кусты и деревья сжимают её, загораживают ход. Укладываем шесты в лодку, ухватываемся за ветки и стволы руками, упираемся в лодку ногами, проталкиваем её среди кустов и деревьев.

-И чего сюда полезли? Места что ли мало.

-А ты чё толкал? Сопел и толкал. Так что упирайся.

-А может назад?

-Успеем.

Поворачиваем лодку вокруг очередного куста, снова тянем на себя кусты что есть мочи. Лодка, обдирая полоску коры с тальника, медленно продвигается, и как только высвобождается из тальниковой теснины, щепкой выскакивает из-под наших ног. Мы кубарем летим на днище.

-Так и мимо лодки шлёпнуться можно.

-Ну так чё, может назад?

-Нет, теперь только вперёд.

-Или на берег?

-А где он?

-Да где-то за кустами.

-Ну, так теперь всё за кустами, протока за кустами, старица за кустами, и берег, и остров. И куда пихаемся?

-По солнышку, к протоке.

-Ага.

Снова перебираем руками кусты и ветки, отворачиваем лодку от деревьев. Сильный толчок лодки снова бросает нас на дно, только теперь вперёд.

-Тпр-ру, приехали,

-А куда? – Витька чешет побитый локоть.

-На остров. Мы же не петляли, остров слева, берег справа. Теперь справа вода, значит мы на острове.

-Лучше бы дома, на койке.

-Можно и домой, но вместе с лодкой.

-Да уж.

Снова отталкиваемся от кустов, поворачиваем правее и начинаем снова разгадывать лабиринт кустов, деревьев и воды. Выскакиваем из кустов неожиданно, как-то сразу кусты сгустились, придерживая лодку в последний раз, и расступились, выпуская нас на чистую неширокую гладь воды.

Одно наслаждение сидеть на корме лодки, тихонько грести веслом, оглядывая почти чистый деревенский берег, вдоль которого идёт невидимая снизу дорога, за которой почти непрерывной лентой тянутся чёрные от старости заборы. Вот только за заборами почти нет домов, а и те, что есть, темнеют непроглядно чёрными стёклами, спрятавшись от мира в густых зарослях крапивы.

На фоне леса показалась крыша дедовой избы. Тарахтения движка не слышно, видно стирка уже окончена. Нам навстречу бегут низенькие частые волны, слышно шлёпанье по воде. Это бабушка полощет бельё в протоке, зайдя в одну из лодок. Неторопливо подплываем к причалу.

-А-а, приплыли. Опять к обеду припоздали, поискала, поискала вас, а дед говорит уплыли. А откуль плывёте? На реку ж, говорит, уплыли.

-А мы, баба, остров вокруг обошли.

-Да там чё, по кустам проплыть можно?

-Можно, когда вода большая, да если постараться.

-Щас дополощу, да кормить вас буду, не остыло еще, поди.

Вытащив и привязав лодку, взяли шесты и отправились во двор. На дворе только лавка среди кучи стружек, в мастерской стучит дед. Перед ним на верстаке почти квадратные пластины тонко выструганных и сплочённых тесинок.

-Деда, а вы что, склеили их?

-На шпунтах они.

-Как это?

-Ну гвозди без шляпок забыты и в одну, и в другую. Потом клиньями стянул плотно, вот донца и крышки готовы. Щас выкружу их, края заострю, и собирать буду. Вы бы со стружкой разобрались, чтоб я не отрывался.

-Ага. Поедим только.

-Ребятишки, исть идите. Пока совсем не остыло.

-Идём, баба.

Тёплый борщ совсем не хуже горячего, сметана в нём ещё приятней, а холодные хвосты жареной рыбы хрустят на зубах, кости легко отделяются, оставляя на сковородке пропитанные маслом, зажаренные до толстой хрустящей корочки рыбьи бока. Медовые соты и варенье с молоком завершают праздник обжорства.

-Спасибо, баба.

-На здоровье.

У деда на верстаке лежат два готовых донца, круглые, оструганные по краю на клин. Дед сбивает обруч с бездонного пока лагушка, раздвигает клёпки, вставляет в прорезанный по краю клёпок паз донышко. Стянув клёпки обручем, одел на голову, просматривает на свет стыки донышка и клёпок. Недовольно покачал головой, снова сбил обруч, вытащил донышко, начал его подстрагивать рубанком.

Мы постояли, посмотрели на дедову работу и отправились вытаскивать стружки. Из мастерской вытащили две полные корзины, да щепок мелких на растопку, и со двора три корзины. Жарко подхватились пламенем стружки на поляне, ветерком понесло чёрные лепестки вдоль луговины мимо кузни и бараков.

А в мастерской уже стоят два лагушка с донышками, на их верхней части тоже прорезана канавка, дед отстрагивает маленькие крышки. Крышки тоже как донца оструганы на клин, только в них торчит железная ручка. Ручка согнута из той же полосы, что и обручи, стойки ручки входят в стыки между тесинками, а вот снизу не выходят, как будто растут из дерева.

Вставил дед крышки в паз, достал сверло, просверлил большое отверстие в крышке у одного края и маленькое у другого. Из отпиленного от пластины чурбачка стал выстрагивать круглые пробки, подгоняя их под отверстия. Вставил пробки, прихлопнул ладошкой, потянул. Пробки без раскачивания даже не тронулись с места. Дед покачал их, вытащил. Почиркал карандашом по стенкам и донышкам и начал разбирать лагушок.

-Деда, а чего разбираете?

-А щас лохматьё вытрясу и соберу начисто.

Дед очистил отдельно каждую деталь от стружек, деревянной пыли, срезал ножом заусенцы, тщательно обдул, очистил место на верстаке, начал сборку. Через пять минут он уже стягивал готовый лагушок обручами. Подул в него, раздувая щёки. Остался доволен.

-Ладно получилось, не дуется. Этот Серёжке под мёд. Как медведю, бочонок. Али не нравится?

-Нра-авится, - золотисто-жёлтый новенький, как игрушка, лагушок не мог не нравиться. Он важно оттопыривал юбочку, ручка была ухватиста, закруглена как раз под руку, сверху торчали пробки. При всей своей важности и добротности, лагушок был неожиданно лёгким.

-Деда, а чего пробок две?

-Коли мёд через одну сливать, он не потечёт, воздуха в ём нету, а обе откроешь, мёд тихим ручейком пойдет, ровненько. А мёд сразу сливать надо, как приедешь. Мамке так и скажи. Постоит, засахарится, потом лагушок тока разбирать. И мёд порастеряете, и лагушок спортите. А так он под воду сгодится, луче всяких термосов. Бабку крикните. Вон во дворе она.

-Баба!! Деда зовёт!

-Чё такое? – к нам заглядывает бабушка.

-Мёд наливать пора.

-Ну, давай наливать. А малину когда?

-Скоро. Перекурю и доделаю.

-Мед-то, какой брать?

-А последний, во фляге медовой.

-Ребятишки, поможете?

-Конечно.

-Пошли тогда. Лагушок во двор несите. Дед, ты бы флягу во двор вынес, чё в потёмках-то лить?

-Пошли.

Скоро во дворе стояла медовая блестящая фляга, рядом сияющий своей новизной лагушок. Блестящая узкогорлая воронка сияла в его отверстии, блестящая же большая поварёшка переносила янтарную, переливающуюся на солнце драгоценность.

Как в сказке о волшебниках поварёшка черпала из фляги, дожидалась, когда излишки стекут обратно, ложка подчищала на ней последний поток. Над воронкой содержимое поварёшки нехотя свешивалось через край, сначала комком падало, потом тонкой струёй вытягивало из поварёшки всё остальное. Ложка снова подчищала последние ниточки, тянущиеся от поварёшки в воронку. Мёд в воронке сначала вздыбливался бугром, сияя захваченными пузырями воздуха, потом маленькой горкой под складывающейся струёй, и проваливался в горловину, цепляясь за стенки. В это время из маленькой дырки фыхал воздух.

После нескольких черпаков этим завораживающим процессом бабушка поручила управлять нам с Витькой.

-Чё намажете, слизывать будете.

-Ага.

Лизать деревянную поверхность, хоть и новую, и гладко оструганную, не хотелось. Неторопливо и аккуратно мы переливали мёд, я управлял черпаком, Витька ложкой. Бабушка хлопотала по хозяйству, дед стучал и строгал в мастерской.

Собаки у завалинки разомлели на солнышке, развесив лопухами уши. Из травы под жердью скотского двора высунулась тихонечко петушиная голова, и, увидев нас, так же тихонько исчезла. Кошка вышла из огорода, уселась на крыльцо, стала вылизывать свою шерстку, щурясь на яркое солнышко. Тишь и благодать.

Бездонный лагушок только фыхал воздухом, кажется нисколько не наполняясь. Убывал неторопливо мёд во фляге. Дед вышел перекурить.

-Деда, а сколько в него войдёт?

-Ну, я думаю ведра полтора. Можа чуть боле.

-А то льём, льём, а не видно.

-Ну так где-то полфляги войдёт.

-По-олфля-яги-и?!... Тогда это надолго.

-Да не боле чем на сёдня. Ишо малины нальёте.

-Как это малины?

-Ну, варенья.

-А-а…

-Щас доколочу, бабка ошпарит, да варенье разогреет, чтоб горячее лить. Горячее-то оно пожиже. Да и лагушок поменьше, на ведро, поди.

Да-а. До половины фляги ещё далеко. Сразу что-то скучно стало, там зачесалось, тут заскреблось. Почесались, поскреблись, льём мёд дальше.

Видимо успокоенный нашей занятостью из-за печки показался петух. Редкими осторожными шагами, вроде как на цыпочках, он прокрадывался вдоль забора, пытаясь восстановить былое положение дел, когда он в чистом дворе был полноправным посетителем. Ну, ползёт себе петух вдоль забора и ползёт, нам-то что? Мы ж его не трогаем.

Загудел мотор вдалеке на реке. Звук мотора приблизился, перешёл в бормотание при входе в протоку, весело взревел, приближаясь. Собаки сорвались с места, одним махом перепрыгнули забор, не касаясь его лапами, побежали проверять проходящую моторку. Она прогудела по протоке, ушла на тот конец деревни, туда, где протоку зажимают кусты, булькнула мотором, затихла.

Собаки походили по берегу, ожидая ещё каких-нибудь развлечений, не дождавшись, отправились во двор, само собой разумеется, через забор.

Петух, совсем освоился, уже важно вышагивал во дворе. Что бы поставить последнюю точку своего торжества, он решил прокукарекать на самом главном участке забора, между избой и калиткой, там, где собаки входят и выходят без стука. Он присел, взмахнул крыльями, высоко подпрыгнул.

Встреча собак и петуха в полёте над забором была для всех неожиданной. Петух на лету попал в собачьи объятья, был смят и придавлен к земле. На эту кучу сверху шлепнулась вторая собака. Визги и вопли были неописуемые. Куча брызнула в разные стороны, собаки сделали галопом круг по двору и выпрыгнули на улицу. Петух, вытянувшись вдоль земли и роняя перья, скачками удирал на скотский двор.

На этот шум из мастерской вышел дед.

-Ну чё вам опять неймётся? Чего опять такое?

-Да мы-то тут при чём? – чуть не падаем от смеха, - светофор надо на заборе ставить.

-Какой ишо светофор? – дед не может понять нашего смеха, он же не видел произошедшего переполоха.

Давясь от смеха, кое-как рассказываем деду о случившемся.

-Ну, точно с вами петух в суп угодит.

-Деда! Да мы даже поварёшек из рук не выпускали, с места не сошли!

-Тока што. Чёто уж шибко ему не везёт в последнее время, - дед садится рядом с нами на лавку, закуривает, - Ишь как медок-то на солнце играет, чисто янтарь. Постоит, поблёкнет, нет тогда в ём такого света.

Услышала шум во дворе и бабушка, увидела в окно удирающего петуха, вышла из избы.

-Чиво опять над петухом изголяетесь? Спасу ему от вас нету.

-Подожди, бабка, не шуми зря на мальцов. У тваво петуха последнее время заворот мозгов получился. Возгордился, вот собакам под лапы и подвернулся.

-А они чё, щенята малые, озоровать взялись?

-Да домой они шли, а тут энтот на взлёте, под само брюхо. Ну, всем за него досталось, собаки вон и те из-за поленницы выглядывают, как виноватые. Не, снесу я ему башку. Всех переплёл.

-Да не надо, деда. За зиму в тишине отойдёт.

-Уж точно, в курятнике зимой за генерала будет, коли свиньи не затопчут.Вы это, ребятишки, вы в лагушок-то поглядывайте, кабы не плеснуть лишка. А ты, бабка, варенье готовь. Хлопцы уж дольют скоро. Да кипятку приготовь, лагушок распарить.

-Да уж готово всё, на печку только поставить да затопить.

-Ну так ставь, затоплю. Обручи добью поплотнее и готов.

Бабушка вынесла из избы большой эмалированный таз с вареньем. Загудела пламенем печка, выдула из трубы немного сажи, притихла, разгрызая подкинутые поленья.

Собаки, так не услышавшие укоризны, потихоньку выбрались из-за поленницы на дорогу, чутко прислушиваясь к происходящему во дворе, заглядывая через забор нам в глаза. Через некоторое время прыгнули на забор, повисли на нём животами, готовые дать задний ход, огляделись, спрыгнули во двор, сели тихонько в уголке. Они ошарашено смотрели всем в глаза, так и не поняв, что случилось, и откуда взялся петух. Ободрённые нашими взглядами, успокоились, улеглись, но с навострёнными ушами.

Лагушок действительно наполнился, когда во фляге убыла почти половина. Мёд в воронке сначала стал медленнее убывать, потом стал заполнять и воронку. Приподняли воронку повыше, долили почти до крышки.

-Деда! Готово, набрали.

Дед вышел из мастерской, оглядел лагушок, посмотрел внутрь через дырки.

-Ну и ладно, затыкаем его и в сторону. Вон вас варенье ждёт, али разомнётесь малость?

-Да чуть отдохнём.

-И варенье поспеет. Отдыхайте пока, а я последний лагушок доколочу. Под рыбу.

-Как под рыбу?

-А как селёдка в бочках родится? Наложили рядами, рассолом залили, крышку сверху, обручем стянули, и всё, поехала. Так и мы хариуса соленого забочкуем. Папке твоему гостинец.

Отдыхаем с Витькой на постели, растянувшись во всю длину. Поворочались, потянулись, полистали «Крокодил», поколотили комаров.

Баба ложкой мешает варенье в тазу. На лавке стоит приготовленный лагушок.

-Чё, убайкались? Ну, тогда я варенье сама налью. Горячее, ещё обваритесь. Отдыхайте. Налью варенья, да ужинать сядем.

-А может, мы поплаваем?

-Ну, плывите, тока посурьёзней, на воде шутки плохи. Да и время у вас на плаванье-то мало.

-Да мы так, рядом.

-Деду скажитесь.

-Деда!

-Чего? – с огорода появляется дед.

-Да мы поплавать хотели.

-Ну так плывите. Тока с умом. Желанье есть, так сети проверьте, наши-то чай знаете?

-Ага.

Снова тихое журчание воды у носа лодки, плывущая мимо панорама берега, только на воде стало холодно, кусты прикрыли протоку тенью, ледяная вода отбирает тепло от стоящего в тиши кустов воздуха.

Щука на входе в старицу стояла на своём посту, ударила хвостом по воде, скрылась.

-Витька, бери весло, я выбирать буду. Только тихонько, не спеши. Медленно, но верно.

Меняемся местами, лодка тихонько подходит к поплавкам первой сети, также плавно становится вдоль её, задом перемещается к началу сети.

-Хорошо. Теперь вдоль сети, и не дергай. Я буду выбирать, и потихоньку подтягивать. А ты рыскать ей не давай.

-Ага, - Витька от усердия прикусил язык.

Свесившись через борт лодки, приподнимаю конец сети, в нем видны застрявшие крупные ельцы. Они были посредине перехвачены ячеёй. Ухватив ельца одной рукой, второй слегка сдавливаю его под ячеёй и стягиваю сеть. Ельцы летят в лодку. Сеть плавно опускается на дно. Чуть натягиваю сеть, лодка мягко движется вдоль её.

Дальше в сети запутался крупный окунь, поднимаю его над водой, снимаю с него ячеи сети, высвобождаю голову. Сорога, крупная и широкая, просунула в ячею свою красноглазую голову, да так и осталась в ней.

Ещё один крупный окунь видно позарился на пробирающегося через сеть мелкого ельчика, так и стоит с полным ртом сети. С ним пришлось повозиться, надо и сеть из его рта вытащить, да и ельчика извлечь, а окунь упирается, иголки дыбом. Но всё равно, ельчика отобрали, самого в лодку кинули.

А вот щуке в последней охоте не повезло, и сеть-то она ртом хапнула, а рыбка видно убежала, да ещё второпях щука сеть и на грудные плавники наздевала.Так, «руки» вверх, рот открыть, зубы спрятать, и на дно. Только на дно лодки, шлепай там хвостом.

Так, перебирая по сети руками, переплывая потихоньку от сети к сети, проверили все три наши сети. Рыбы набралось прилично, ведра полтора.

Дальше ещё сети стоят, в одном месте поплавков пять моргают волнами, что-то крупное попалось, но это уж не наше дело.

-Заменить?

-Чего это, сам поплыву.

-Ну, давай, - растягиваюсь в носу лодки, разглядываю высокие перистые облака, проплывающие вокруг вершины деревьев, дятла, всё никак не могущего примоститься на состарившейся, почти сухой, осине. Осина вся густо оплетена хмелем, дятел присядет, начнёт долбить, задевает головой за лиану, вспархивает, оглядывается, и снова усаживается.

Вершины деревьев сближаются, вокруг темнеет, шумит камыш о борт лодки. Деревья стеной остаются позади, залитые блёстками отражённого волнами солнечного света, разворачиваются, и снова сходятся, принимая лодку снова под свою крышу, создавая сумрак. Скрипит хвощь. По краям узкого просвета видны только качающиеся на ветру ветви тальника. Мелкие синички порхают от ветки к ветке, выискивая насекомых.

На воде в тени холодно, надо было куртки одеть. Всё-таки ледяная вода даёт себя знать. Шея устала держать запрокинутую голову, усаживаюсь.

Витька неторопливыми короткими гребками продвигает лодку по протоке, поправляя её движение чаще, чем подгоняя её вперёд. Лодка точно посредине выписывает все загогулины протоки. Так же неторопливо она повернула и уткнулась в берег.

-Сойдёт. А теперь чеши за корзиной, - вытягиваю лодку на берег, привязываю. Витька вприпрыжку убегает. Собаки придирчиво проверили содержание лодки, нашу одежду и обувь, не нашли ничего интересного, отправились на дорогу, вылавливать последние лучики солнца.

Веслом выбрасываю воду из лодки, складываем в корзину рыбу, захватив весло, шесты и корзину отправляемся домой. Во дворе никого. Нет лавки, нет таза на печи, только кастрюля и сковорода жмутся на самом краешке плиты. Скотина пришла из тайги, мычит корова, поторапливая бабушку, ворчит бабушка на корову, телёнок чешет прорезающиеся рожки об угол стайки.

В мастерской стучит дед, увидел наше появление, вышел.

-Чё там?

-Да хорошо всё, сети не перепутаны, дыр нету, рыбу выбрали всю.

-Ну чё, в самый раз, - дед заглянул в корзинку, - оно щас шибко много-то и не к чему. Вас с бабкой отправлю, а мне на што она? Солёной хватит. Завтра с утра сети снять надо, неча зря рыбу губить. Да просушить и перебрать надо.

Со скотного двора выходит бабушка с подойником.

-Приплыли, ну сейчас ужинать будем. Молоко только процежу и налажу.

-Да и я лагушок запечатаю.

-Чем запечатаете?

-Крышкой. Идите гляньте-ка, как в ём хариусы улеглись, так и поедут.

В стоящем на верстаке маленьком лагушке рядами бок о бок в рассоле лежат хариусы, ровненько, аккуратно, по росту. С краю, изогнувшись дугой, поменьше, посредине покрупнее. Дед накрывает лагушок крышкой, пристукивает по ней, она входит в паз. Набивает обруч, перевернул лагушок, посмотрел, не течёт ли где, снова поставил.

-Деда, а чего на нём ручки нету?

-Да так доедет. Его ж всё одно разбирать, а потом под соленья. Крышка может и не сгодиться. Вот я чего-то и поленился. Ну, ничё, довезёте. Ну-ка, Серёжка попробуй.

Лагушок был хоть и не совсем удобен для переноски, но не тяжёлым.

-Вон в авоську посажу, да за ручки и понесёте, да вам его шибко и таскать-то негде.

-Исти идите.

-Идём, баба.

Поужинали. Вышли на улицу, уселись в беседке, выстрагивали что-то из деревяшек, разглядывая потемневшую протоку, деревья на острове в последнем свете зари.

-Пошли, пока не стемнело.

-Пошли.

Собаки, по-змеиному вытягивая шеи из-за угла навеса, дожидались, пока мы уляжемся, опустим полы термитки, потом тихонько прокрались в уголок, к двери мастерской.

Согревались, зарывшись с головой под одеяло, долго, днём не просушили отсыревшую за прошлую ночь постель. Потом высунули головы, слушали шелест деревьев, зевание и почёсывание собак, стук копыт перебирающих ногами коров.

Скоро серый проём под навесом почернел, ночь навалилась на округу, давая успокоение и отдых.

15. Домой.

-Ребятишки, вставайте, пора уже.

Ох, а как не охота. В избе ещё сумерки, ещё спать да спать. Кошка вон и та ещё спит. Лежит себе клубком у меня под носом, только один глаз щёлочкой блестит.

Вчера нас собрали, нагладили, намыли, причесали, в избе спать положили, чтобы не измазались, сегодня домой повезут. Это кому ж охота. Да ещё не свет ни заря.

-Ребятишки, подымайтесь! Ну чё поделать-то, надо ж. Мамки-то уж, поди, заждалися вас, наскучались. Да и в школу на днях.

-Да встаём, баба.

-Вставайте, я уж на стол собираю, пока умоетесь, и исти будем. Дед вон лодку почти собрал. Я коров быстро подою, да и поплывём.

Встаём, одеваем приготовленную с утра одежду, умываемся во дворе.

Собаки ворчат на нас, как будто это мы затеяли эту раннюю толкотню. Бычок вышел на середину скотного двора, спросонья хлопает большими влажными глазами, не может понять, чего это люди в сумерках уже ходят, а его мамка ещё спит себе. Не знает он, что его мамку сегодня тоже рано разбудят.

Стол кое-как вмещает наставленного на него. Всё это освещалось керосиновой лампой, поставленной посредине. Кроме обычного, на нём всевозможные копчёности и солёности, мёд в сотах и так, варенья, какие только были, ягода с сахаром, со сливками, и сама по себе. Но радости это не вызывало никакой.

-Ешьте хорошо, мы-то уж позавтракали.

Вдвоём неторопливо без аппетита завтракаем под тиканье ходиков на стене, под тоненький писк котят, растревоженных ото сна пришедшей к ним кошкой. Стукнула дверь в сенки, баба входит с подойником. Разливает его по приготовленным крынкам, накрытых марлей, уносит крынки в сенки. Снова стукнула дверь, входит дед, садится рядом на лавку.

-Ну чё, у меня всё готово.

-Ну и я готова. Ребятишки покушают, да и можно и плыть.

-Ты это, шмутьё-то ихнее погляди, штоб не забыть. Гостинцы я уж в лодку отнёс.

Позавтракав, одеваемся и обуваемся в избе, оставляя опояски с ножами на вешалке.

На дворе светает, звезды почти погасли, край неба голубеет, запятнанный тёмными клочками облаков. Довольно прохладно, роса обильно покрыла траву.

Деда с бабой, ещё раз проверяют, всё ли взяли, что хотели. Нынче они решили отправить бабу вместе с нами, заодно и проведать почти всех своих детей. Так и поедем, от одной родни к другой, правда, у всех будем мимоходом, но всё-таки, да и гостинцы развезём. Если всё удачно, то до дома я доберусь к вечеру.

-Ладно, усаживайтесь.

Рассаживаемся согласно распорядка, я отталкиваю лодку от берега, шестом наворачиваю её в протоку, дед готовит мотор. Собаки печально помахивают опущенными хвостами на берегу.

Вслед нам раздаётся громкое петушиное пение.

-Проснулся, - смеётся дед, - теперь ему воля. Ну, с Богом.

-До свидания, деревня.

Дёрнув за шнур, дед пускает мотор, погазовал, тихонько включил скорость, плавно тронулся. Вода немного упала за последние дни, но ещё выше обычного. На моторе выходим на реку. Дед сильно не газует, внимательно слушает мотор. Плыть нам далеко, а ему ещё и возвращаться против течения.

Тяжело нагруженная лодка плавно повторяет повороты реки. Нас обвевает резкий ночной речной холод, местами над нашими головами проплывает тонкая рваная плёнка тумана. Потихоньку холод забирается в рукава, растекается подмышками, добирается до живота.

Бр-р! Закутываюсь в свою куртку по полной программе, зашнуровываюсь, оставляя открытым только лицо и руки. Витьку баба накрыла не продуваемым дождевиком, они сидят спиной вперёд. Пробовал и я сидеть так, но какая-то сила разворачивает меня, заставляет встречать этот холод лицом, разглядывать берега, реку, качающиеся над водой наклонённые деревья, всё такое вроде знакомое, но сегодня видимое мной нынче в последний раз, а до следующего лета ещё ой как очень далеко.

Уже совсем рассвело, справа небо розовеет начинающейся зарёй. Тайга, воздух, клочки тумана стоят неподвижно, в ожидании нового дня и тепла солнца.

Водомера проплываем, когда скалы над берегом подсвечиваются красноватым светом. Таким же красным заревом горят окна дома и беседки. Кроме выскочивших встречать нас собак, никакого движения, даже скот ещё не выпущен из загона. Дед посмотрел внимательно на берег, махнул рукой. Видно там ещё спали.

Солнце добралось лучами до воды, засверкало искрами, выбелило туман. На ветках деревьев замелькали синички и прочие летающие крохи, выискивая завтрак и тепла.

От набегающего холода и долгой неподвижности задеревенели руки и лицо. Заныли спина и ноги. Разворачиваюсь, усаживаюсь на дно, навалившись спиной на нос. Воды много, места для деда знакомые, скорость небольшая, дед разберётся и без меня.

Разглядываю убегающие от меня берега, разлетающиеся от лодки брызги и волны, спину Витьки, завернутого в серый дождевик, чёрный с яркими розами платок бабушки, напряжённое лицо деда, выглядывающего в искрящейся воде чёрные полосы коряг.

Туман приподняло над водой, скомкало, потянуло над деревьями. Кое-где он, кажется, зацепился за вершины деревьев и висит большими клочками ваты. Клочки тумана, приподнятые повыше деревьев, тают на глазах. Будет хороший, солнечный день.

После слияния двух рек, поток выравнивается, становится шире, повороты плавней. Здесь по большой воде кос совсем не видать. Не видно и коряг. Может ближе к берегам они и есть, но посредине только покрытая мелкими рябыми волнами поверхность воды, с просвечивающимися пёстрыми валунами на приличной глубине. Местами на воде нет даже такой уже привычной ряби.

Пооглядывавшись на реку, на глубину под лодкой, порыскав немного от берега к берегу, дед даёт полный газ. Лодка приподнимает меня над водой и разгоняется.

Как-то непривычно тихо лодка несётся по этому полноводному потоку, не подпрыгивает на волнах, нет привычного шлепанья волн по дну, только рёв мотора и вибрация лодки. Здесь вода почти успокоилась, только у берегов расходятся волны от коряг, корней, валунов. Как будто замерла лодка на воде, а вокруг поворачиваются и передвигаются неслышно берега.

С открытыми ртами, как какое-то чудо, мы разглядывали вдруг появившуюся встречную моторку, как она издалека приближалась к нам, как пронеслась мимо, как наша лодка запрыгала на её волнах. Совсем видно одичали.

Солнышко оторвалось от вершин деревьев, пригревает заметно. Вода здесь уже не такая ледяная, нет над ней и ледяного воздуха. Расшнуровываю куртку, подставляю набегающей прохладе лицо.

Через час, а может больше, дед убавляет скорость, высматривая что-то на левом берегу. Вот появилась протока, резко отделяясь от самой реки под прямым углом. В эту протоку и направляет дед лодку. Протока довольно широкая, отвернув от реки, она выполаживается, выравнивается, превращаясь в широкий прямой плёс. На высоком берегу, окружённые огородами и лесом, стоят рядами дома.

Дед пристаёт в устье маленького ручья, впадающего в протоку, выскакиваю, вытаскиваю лодку. Непривычная тишина оглушает, в ушах звон. Разминаем затёкшее тело, прохаживаясь на берегу.

-Ну чё, бабка, идите с хлопцами, да Мишке скажи, пусть приходит, груз забрать, а я пока перекурю, да бензин перелью. А с Мишкой и приду.

Одеваем рюкзаки, берём сумки и отправляемся вслед за бабой по деревне. В эту деревню перебрались семья младшей бабушкиной дочери, нам приходящаяся тёткой. Дом их стоит на солнечной стороне широченной улицы, невдалеке от берега, в ряду таких же жилых домов.

По улице расхаживает народ вперемешку с лошадьми, телятами, свиньями, козами. По сторонам отсыпанной щебнем дороги вытоптанная земля с лужами, грязью, брошенными хлыстами берёз, привезённых на дрова, стоящими тут и там прицепами, тракторами и машинами. Между всем этим потихоньку крадётся колёсный трактор. Шум, гам, треск моторов. Непривычно.

Тётка увидела нас через окно, всплеснула руками, выбежала встречать.

-Здравствуйте мама, здравствуйте ребятишки, заходите. Я щас за Мишкой сбегаю, он у матери.

-Мишку на берег пошли, дед ждёт. Гостинцы пусть притащит.

-Я мигом. За Ленкой только присмотрите.

-Ребятишки, сбегайте тоже, может, чем и вы пособите.

От реки мы с Витькой несём тот самый лагушок с рыбой в капроновой сетке. Сетка оказалась великовата, лагушок низко просел, приходится постоянно приподнимать руки, тем более Витьке. В другой руке у нас по небольшой сумке со всякими вкусностями, правда для нас сейчас не предназначенных. Перехватывая сумки и лагушок с руки на руку, временами отдыхая, добираемся от лодки к дому.

В небольшом, по городским меркам, доме горит печь, две хозяйки хлопочут у плиты, готовят на стол. В горнице на кровати болтает голыми ногами малюсенькая девочка, засовывая почти весь кулачёк в рот и довольно гунькая.

Прибежал небольшой пацан, Серёжка, с ним нас выпроваживают пока на улицу, чтоб в доме не толклись. С ним мы обследовали окрестности дома, поболтались по двору, по огороду, пожевали гороха, погоняли бурундука, разглядывавшего нас с берёзы.

-Ребятишки, исть идите!

Поели, взрослые взялись обсуждать свои дела, мы снова улизнули на улицу. Погода стоит тёплая, солнечная, лёгкий ветерок, обдувает разгорячённые за столом лица. Отпросились, отправились на реку.

Это уже не тот своенравный неукротимый поток, какой он в верховьях. Здесь течёт успокоенная, остепенившаяся, вода, слегка закрученная о камни дна, о преграды на берегу, разлившаяся свободно в постоянных берегах. Вдоль воды дорожка песка, в воде песчаная отмель, переходящая в каменистое дно. Отступив от берега выше линии весеннего половодья, стоит линия тальника.

Только успели попускать по воде плоские камешки, поковыряться в крупном, рассыпчатом песке, нас позвали готовиться к отъезду. Переоделись в летнюю лёгкую одежду и обувь, в ту, в чём ехали сюда, упаковали сапоги, свитера и куртки. Стало непривычно легко и свободно, только ноги не хотели сразу привыкать к ссохшимся за лето плетёнкам, они больше привыкли к мягким, облегающим портянкам в жёстких сапогах.

Провожали нас на автобус всем семейством, вместе с дедом. Старенький, скрипящий и завывающий мотором «ПАЗик», проехал вдоль всей деревни, чихнул пару раз в конце её и остановился. Водитель вышел к берегу, отдыхая. Тем временем к автобусу и дороге стали собираться желающие уехать. Мы спихали наши многочисленные гостинцы и пожитки под сиденья, устроились сзади.

-Мамке привет передавай, отцу. Как сезон охоты отойдёт, в марте где-то, Бог даст, так приеду. Чё не так, не серчайте, чё с нас взять, мы ж по-простому. На тот год приезжайте, ждать будем. Лучше все сразу приезжайте, так оно веселей.

Дед по-взрослому подал нам с Витькой руку. Пожимать его шершавую, твёрдую, узловатую руку было приятно.

-До свидания, деда. Приедем.

Автобус, завывая мотором, переваливаясь с ямки на ямку и с боку на бок, подскакивая на ухабах, продвигался между мешанины из берёзовых колков на открытых солнечных буграх, островков таёжных зарослей по логам и низинам, выкошенных полян, небольших пожелтевших пшеничных полей. Тайга постепенно отстаёт, прячась всё дальше и дальше, берёзовые колки вытесняют всю растительность. Полей становится всё больше. Появляются развилки дорог, сама дорога становится прямее и ровнее.

Автобус забубнил, зафыркал, покатился веселее, теперь только на подъёмах было слышно его надсадное завывание. Теперь с дороги поднимало пыль, висящую за автобусом серой закрученной пеленой и неподвижным маревом внутри его.

Проезжали мы и деревни, в основном по таким же широченным улицам. Постепенно автобус наполнился, часть народа даже ехала стоя.

Примерно через час автобус, трясясь на подъёме, взобрался на асфальтированное шоссе, довольно зафыркал, разогнался в удовольствии плавного движения и въехал в райцентр.

Купили билеты до областного центра удачно, на дневной рейс, он должен был отправиться часа через полтора. Витькин дом недалеко от автовокзала, так громко называли небольшое деревянное здание старинной постройки с небольшим залом для пассажиров, закутком кассы, и комнатой для служб. Добирались мы до него как кочующие цыгане, обвешанные рюкзаками, сумками, лагушками, вёдрами, с остановками и отдыхом.

Витькиных родителей не было дома. Пошуровав под высоким крыльцом, Витька раздобыл ключ и открыл дверь. Бабушка принялась хозяйничать, растолкала гостинцы, вскипятила чаю. Вскоре подошла Витина мама, женщины завели свои разговоры, мы с Витей послонялись по двору.

Через час мы двигались обратно, правда, увешанные полегче, Витька-то был с нами, а его шмутьё дома. Двигались молчаливой, грустной вереницей. А что говорить? Расставаться было неохота.

Так же молча мы стояли на площади перед зданием автовокзала, разглядывая проезжающие машины, молча обнялись перед посадкой, молча смотрели через стекло друг на друга, пока автобус набирал скорость. В горле запершило.

Вот наверно только теперь я окончательно расстался с тем миром, который окружал меня всё лето, и по которому так буду скучать всю предстоящую осень, зиму и весну. Куда снова с нетерпением буду рваться, как только отзвенят последние школьные звонки. Но теперь через долгих девять месяцев. С ума можно сойти.

Мягкий междугородный автобус катился по новому асфальту, который скоро кончился, потом по щебёночному шоссе. В салон снова потянуло пыль.

Всё это меня уже не интересовало. Все эти поля и берёзовые околки, подъемы и спуски, проезжаемые деревни, в которых народ выходил размяться, пока водитель обилечивал новых пассажиров. Мы с бабушкой сидели сзади, ехали до конца и пробираться через груды наваленных в проход сумок, чемоданов, и всего прочего, не хотелось.

Только раз я встрепенулся, когда как последний привет увидел реку.

Нашу реку, вырвавшуюся из заросших берегов, разметавшую лысую гору и в клочках возмущённой белой пены несущую свою гордость мимо отступившей скалы. Я прижался носом к стеклу, и всё смотрел, смотрел, пока и река и гора не исчезли из вида.

Было душно, в воздухе висела пыль, щекотавшая в носу и скрипевшая на зубах. От усталости, переживаний, однообразности картины за окном, под подвывание мотора я задремал.

Проснулся оттого, что устала спина и затекла шея. И оттого, что автобус сильно тряхнуло. Это он выехал на асфальт, разогнался, мотор его загудел тихонько и ровно. Народ в автобусе встрепенулся, пооткрывали окна, занавески заполоскались о полку над сиденьями.

В открытые окна вытянуло пыль, сухой, прожаренный, напоенный запахом полыни терпкий воздух сменил духоту автобуса. Он наполнил о доме, о родителях, по которым я, оказывается, ужасно соскучился. Оказывается, я был счастлив, когда уезжал из дома в тайгу, и счастлив, когда возвращался домой. Я снова прилип к стеклу.

Автобус ехал по степным крупным холмам, исчерченным прямыми линиями лесополос, вдоль дороги, тоже рядами, поднимались какие-то зелёные кустики и прутики. Вокруг необъятный простор, видно было далеко-далеко, пока сама даль не сравнивалась по цвету с голубизной неба. И где-то, у этой неразличимой почти границы, щербатой пилой слегка выделялись горы.

С очередного холма одновременно видны рябые, лохматые, с рваными краями, с занозами дымовых труб коврики городов и селений, широкие синие полосы рек, пестревших блёстками в обрамлении обрезанных скалами голых холмов и равнин, черные паутинки дорог, тёмно-зелёные разливы сосновых боров. По паутинкам медленно ползут разноцветные букашки автомобилей, в небе тут и там тихонько крадутся маленькие стрекозы самолётов. Над реками лежат чёрные решётки мостов, подпёртые столбами опор, издали они выглядят игрушечными. Нетронутые человеком крутые бугры над реками, косогоры холмов, гряды гор выделяются рыже-коричневым отливом выгоревшей на жарком солнце травы.

Я всегда любил разглядывать этот пейзаж, такой огромный, в нём всё было одновременно большое по своей истинной величине, и такое маленькое, из-за дальнего расстояния и чистоты воздуха. Всё выразительно, ясно, на показ, на любование. Вот только этот пейзаж медленно движется навстречу автобусу, хотя и мелькают придорожные кусты с удивительной скоростью.

Каждая мелкая далёкая частичка при нашем приближении раздувается, принимая свои истинные размеры, потом складывается, уменьшается, чтобы не мешать и не загораживать обзора. Распухала и разрасталась чёрная решётка моста, потом заглотила нас в своё решётчатое нутро, перенесла над чистыми речными переливами и выпустила на другом берегу.

Большой город, как нашкодивший подросток, прятался, прятался за двумя большими горами, а пришлось ему выходить на обозрение. Снова с горы на мост, и вот уже автобус катится по городским, широким, закрытым от жаркого солнца высокими сплошными тополями, улицам.

Здесь живёт ещё одна бабушкина дочь, и здесь у нас будет последняя пересадка. Меня уже не интересовало, куда мы идём, что тащим. Я уже в мыслях был дома. Меня больше волновало, дома ли мама, дома ли отёц, или снова в многодневном рейсе за далёкие горы.

Наскоро перекусив в гостях и надавав обещаний скоро приехать, снова торопимся на автобус, с одними моими сумками и рюкзаком. Здесь недалеко, и отец заедет и заберёт гостинцы. Пригородный автобус полон, ждать следующего долго, и мы едем стоя. Едем по гладкой как стол степи, с одной стороны невдалеке широченная гладь Енисея с островами, заросшими тополями, ограждена далёкими высоченными горами со скалами на том берегу. Скалы подсвечены красноватым светом заходящего солнца. Ветер со степи врывается в открытые окна, принося живительный свежий воздух в набитый битком автобус.

Скоро мы уже вышагивали по улицам к дому. Я непроизвольно торопился, так, что даже бабушка стала отставать.

-Серё-ёжка! Бабку старую потеряешь! Разогнался, не догонишь. Упрела уже. Щас то уж не беги, успеем. Жара-то какая.

Сбавляю так хорошо набранный ход. Идём по переулку, мимо оштукатуренных больших домов под шиферными крышами с палисадниками, заросшими дичкой и акацией. Мимо нашей школы, большой, кирпичной, в три этажа, с горящими красным закатным светом окнами, айсбергом возвышающейся над россыпью одноэтажных домов и огородов.

На ходу ловлю жадным взглядом все изменения. Там перекрасили и покрыли новым шифером дом, здесь новый забор на палисаднике, вон сверкают свежей краской новые ворота в металлическом окладе. Деревья стали повыше, а дома как будто ниже. Это, наверное, подросли мы с деревьями.

Вот и наши зелёные ворота с резным верхом. Калитка не заперта, значит, дома кто-то есть. На стук калитки вышла на крыльцо мама. Всплеснула руками.

-Батюшки, приехали! Ну, здравствуйте!

-Здравствуйте, мама.

Какое счастье, когда тебя обнимают любимые мягкие мамины руки. Сброшены все сумки и рюкзаки, обувь. Голыми ногами иду по гладким прохладным половицам в прохладный сумрак вечернего родного дома.

-А папа?

-Он в рейсе, через пару дней приедет. Заходите, сейчас приготовлю поесть, а то я вас ведь не ждала. Подождите маленько, я быстро.

Но меня тянет в огород.

Там высокими рядами стоят помидоры. Почти весь урожай давно собран, на кустах висят последние ярко-красные небольшие помидорки, меня дожидаются. Срываю с куста и вгрызаюсь зубами в мягкую сочную мякоть. Эх, сахаром надо было посыпать! С сахаром с куста вкуснее. А маленько полежат, тогда вкуснее с солью. Сок струйкой брызнул прямо в нос. Отфыркался, заглотил ещё парочку поменьше, уже целиком.

Ранетка, рясно усыпанная бардовыми шариками тяжело пригнула ветки. Её кисло-сладкие плоды с непривычки резким соком ударили в нос, свели скулы. Прищурил один глаз, дожевал до конца. Следующая горсть пошла в рот без задержки.

Вдоль дорожек и у бани большими раскидистыми кустами, выше моей головы поднялись кусты георгинов, гордо выставляя на показ крупные бардовые, алые, почти чёрные цветы. Вокруг торчали разноцветные астры, и всякая мелочь, вроде каких-то ромашек. Красиво, но несъедобно. Отдельно на грядке, и линией вдоль дорожки высокими стрелами стояли полураспустившиеся гладиолусы.

За домом в тени пришибленными чахлыми кустиками росла виктория. Она не хотела приживаться в этом жарком, сухом климате, сколь ни возили от бабушки рассаду и не сажали в разных углах. У деда на пасеке как картошка, сама растёт, стебли в палец, ягоды с полстакана. А здесь пара мелких подсушенных ягодок на проволочных стебельках. Не место ей здесь.

На парнике в наполовину засохших стеблях сорвал огурчик, такой маленький, ершистый. Вкусно. Хрустит, и не водянистый.

Незаметно подкрадываются сумерки. Высоко в небе тонкие мазки перистых облаков выделяются белой кисеёй. В сторону аэропорта, сверкая огнями, низко пролетел большой самолёт.

-Серёжа, пойдём есть. На столе уже всё.

-Иду.

Нас столе нас ждала исходя паром толчёная с маслом картошка, нынешняя, жёлтая, рассыпчатая, горой она возвышалась над большой тарелкой. В другой необъятной тарелке в густой сметане исходили соком крупные ломти помидор, среди ломтиков огурцов, лука, всякая зелень лохмотьями устраивалась в промежутках. Сметана смешивалась с этим соком и на дно стекала вкуснейшая, слегка пересолённая жижка. Вокруг в тарелках поменьше расположились эти же овощи в солёном и малосольном виде. Среди них стеснительной горочкой на блюдечке белели солёные грузди и белянки. Чуть в сторонке тонкими ломтиками сало, трусливо трясёт боками холодец.

-Кушайте, кушайте. Не хватит, так добавим.

По-моему, добавлять не придётся, нам и это не осилить. Краем глаза, не отрываясь от ложки, вижу, как на тарелочку из маленькой баночки мама накладывает варенье, моё любимое, густое прегустое, из полевой клубники, с листиками и хвостиками. Надо не забыть и для него оставить место.

Бабушка с мамой и за едой не прекращают разговора, делятся новостями, чего-то обсуждают. Наевшись до отвала, запив всё это чаем с вареньем, с трудом добираюсь в зал на кресло. Сюда же перебираются и женщины.

Разомлев от ужина, под бубуканье телевизора, под звуки любимых голосов, успокоенный и умиротворённый, в прохладе родного дома, развалился на кресле и задремал.