Лесная романтика

Глава 1

… ну, я не знаю… чем заняться?

– А чем хочешь, тем и займись, – хитро подмигнул дед Осип и заковылял по тропинке к своей хате.

Иван огляделся. Решение приехать в эту глушь он принял давно. Рисовал себе радужные картины, как, наконец, отдохнёт от пыльного города и офисной работы. Как будет бродить по лесу, встречать рассветы и провожать закаты. Как будет лежать под звёздами и мечтать. Без суеты. Без людей. Один.

Однако поход через тайгу с проводником развеял часть этих картин в пух и прах. Без накомарника передвигаться было решительно невозможно, причём комары оказались не самым страшным бедствием. Гораздо неприятнее – маленькие мушки: они кусались нестерпимо больно, а места укусов оплывали красными кругами, твердели и долго болели. Мушки пробивались даже сквозь накомарник, заползали в рукава и за шиворот. Одежда, что по идее должна была хорошо защищать тело, не защищала. Ноги выше колен – выше голенища резиновых сапог – промокли от росы сразу, как Иван зашёл в тайгу. К тому же, он быстро вспотел в сапогах и при всей амуниции. А когда наконец впереди показалось урочище, мужчина увидел три покосившиеся избушки без всяких удобств, включая электричество. Об интернете, ноутбуке и читалке стоило сразу забыть. И зачем, спрашивается, тащил на себе весь этот хлам, вмиг ставший бесполезным, десятки километров?..

Сосед, дед Осип, оказался единственным жителем урочища. Он обитал в избушке, что ютилась ближе всего к еле заметной тропе через тайгу. Старик вышел навстречу, крепко пожал протянутую руку мозолистой почерневшей от работы ладонью. Обменялся с проводником брезентовыми мешками, причём из дедового мешка торчали несколько лисьих хвостов, и пах он неприятно, если не сказать – откровенно вонял. Но проводник не поморщился, лишь довольно кивнул. Осип кивнул в ответ, перевёл сощуренный взгляд на Ивана и указал на крайнюю слева избу клюкой:

– Принимай хозяйство. Тут Захаровы хоромы. А там, – он махнул в сторону правого домика, покосившегося и замшелого, – Пантелей жил, да помер в позатом годе. Лыжи я там храню, утварь всяку. У Захара-то попросторней будет.

– Через месяц я вернусь, проведаю, – сказал проводник Никифор, когда отдохнул и пообщался с дедом Осипом с глазу на глаз. – Коли нагостишься, обратно до Курявы провожу.

И скрылся за соснами, как не бывало.

Иван оглядел своё новое хозяйство. Выпотрошил рюкзак, разложил посуду и одежду, затем расстелил на лавке у печи спальник. Старую ветошь, воняющую стариковщиной, оттащил к избе покойного Пантелея, служившую теперь складом. Он был бы рад всё это сжечь, но не решился: всё ж он здесь в гостях. Тем более, вскоре пришло понимание, что заменить какие-то вещи посреди леса будет просто невозможно.

Потом Иван принёс воды из колодца, который стоял прямо между деревьев посреди урочища. Помыл пол, вытер пыль со стола, подоконника, почерневшего зеркала над рукомойником. Проверил сортир, осторожно наступил на подгнившие доски. Понял, что пока не заменит пол, удобства будут под открытым небом.

И тут на тайгу упала ночь. Чёрная, непроглядная, её мигом наполнили шорохи, вскрики зверей и звон комарья. Иван лёг на лавку, не зажигая свечи. Было холодно. Совершенно темно. И страшно.

«Вот тебе и отдых от города, – подумал он, проваливаясь в сон. – Лесная, блин, романтика».

***

Ивана выгнала на улицу физиология. Он вышел в промозглое утро, зябко повёл плечами. Справив нужду, мужчина зевнул и огляделся, отмахиваясь от комаров, которые будто нарочно ждали его, а дождавшись, накинулись так жадно, будто год не сосали человеческой крови. А, может, так и было?..

Лес за оградой стоял тихий, но не немой. Висел туман, который при дыхании оседал в лёгких холодной сыростью. На хвоинках дрожали капли росы. Солнце ещё не встало, или встало, но где-то далеко, за деревьями, и свет лился отовсюду – рассеянный, молочно-туманный. Свистели птицы, кто-то шуршал в траве. Звенело комарьё.

Какой бы красивой ни была тайга, вскоре насекомые и сырость загнали Ивана обратно в избу. Он улёгся в остывший спальник, пытаясь согреться, и решил ещё немного поспать. Но сон не шёл. Ощущение неуютности не давало покоя. Голова отяжелела, да и мышцы затекли на жёсткой скамейке. К тому же, воздух в избе совсем выстыл и неприятно обжигал нос и грудь во время дыхания. Иван понял, что нужно согреться, иначе и простуду недолго подхватить.

Он встал, поёжился. Из всех дров у двери валялись лишь несколько изогнутых дугой кусков бересты, потому мысль затопить печь мужчина отмёл. Он проворно помахал руками, пробежался на месте, отжался. Пол при этом скрипел и ходил ходуном, грозя обвалиться.

Открыв термос, Иван негромко выругался: вкусный, заботливо заваренный перед дорогой чай превратился в холодное подобие чифира. Воли и жажды хватило всего пару глотков, остатки же безжалостно полились в ведро под рукомойником. Пришлось недовольно похрустеть шоколадным батончиком и вновь выбираться наружу. Хотелось нормально поесть, выпить чего-нибудь горячего, так что вооей-неволей за топливом для печи идти всё равно придётся.

Постояв у избы деда Осипа, мужчина так и не решился постучать, чтобы не будить старика в такую рань. Поэтому, заправив как следует накомарник в воротник, Иван пошёл по кромке леса, собирая палые ветки. Вскоре он наткнулся на поваленный молодой боярышник. Посчитав это удачной находкой, он поволок дерево к избе, однако буквально через несколько шагов отказался от своей затеи. Мало того, что ладони мигом ободрались до крови, так к тому же дерево цеплялось всеми своими колючими ветками за траву. Отломив пару в меру сухих ветвей и посадив большую заносу, Иван плюнул, поднял собранные до того ветки, и пошёл топить печь.

Ага. Не тут-то было. Сырое дерево никак не хотело разгораться. Мужчина уже извёл пол спичечного коробка, а печь так и оставалась холодной. Вдобавок заноза начала болеть. Бросив всё, он подсел к окну и попытался вытащить её ножом и зубами. Не вышло.

– Доброе утро, страна, – хмуро пробурчал Иван, открывая пачку сухариков.

***

Похлёбка обжигала, но Иван не ждал, пока остынет: быстро сдувал ароматный пар, который густо поднимался над алюминиевой ложкой, и жадно глотал горячую домашнюю пищу.

– Тут ведь спиться можно, – буркнул он, подняв глаза на хитро сощурившегося хозяина. – Как вы, Осип Ананьевич, живёте в одиночку посреди леса? Не представляю.

Дед Осип хмыкнул с бороду. Он часто отвечал на этот вопрос: и Никифору, местному охотнику, который бывал раз в месяц, приносил крупу и соль, и гостям, что частенько приходили на урочище хлебнуть лесной жизни. Много их было, вроде этого Ивана. Они платили Никифору за проводничество, а тот делил деньги с Осипом. Не поровну, разумеется, но дед не жаловался. Да и куда ему было тратить и копить, на девятом-то десятке?

– Можно и спиться, коли есть что пить, – ответил Осип. – Вона у Пантелея аппарат стоял, гнал муть из малины. Помер в позатом годе: пошёл по нужде пьяный, сел в сугроб, заснул – да так задом и примёрз. Хотели мы его с Никифором похоронить, да где там? Землю у нас зимой ни лопатой, ни ломом не пробить – крепче стали. Вот мы его у тебя в погребе в бочонок с рыжиками и сложили.

Иван поперхнулся и вытаращился на деда, но, видя, как тот смеётся, немного успокоился.

– Ну и шутки у вас, Осип Ананьевич, – выдавил он, продолжая жевать кусок мяса. Похлёбка, густо приправленная жиром, хлебалась охотно, а вот мясо едва жевалось. К тому же, в нём то и дело попадали дробинки.

– Молодому какая радость? Шутки шутить да девок теребить. А старому? Только шутки и остаются, так-то вот. – Осип подмигнул. – Что, страшно с покойником-то в погребе жить?

– Заяц? – спросил Иван и указал на похлёбку, пытаясь сменить тему. – Жилистый.

Дед кивнул.

– Он, родимый. Это у вас, у городских по магазинам куры да свиньи жирные, потому как всю жизнь в клетке сидят, на воле ни разу не бегали. Вот и нету мышц у них совсем, сало одно. Тьфу! А у нас пока зайца или белку подстрелишь, сам сто раз взопреешь. Зверь-то шустрый, быстрый, жилы тугие, вари – не вываришь! С непривычки съесть такого мясца – что булыжник проглотить. Пару дней пузо крутить будет.

Иван с трудом проглотил кусок, отложил ложку. Перспектива сидеть с поносом среди комарья отбила весь аппетит. Старик усмехнулся:

– Ничего, опривыкнешь. А коли вправду дурно сделается, приходи, травы хорошей дам. Заваришь – отопьёшься. Гляди, не помрёшь.

Мужчина встал, поблагодарил за обед и пошёл к двери.

– Ты в любое время заходи, – крикнул вслед Осип. – Не боись, не сплю. А то вона с утра, мялся-мялся у окна, как девка на выданье, да так и не зашёл. А чего приходил-то?

– Да так… – ответил Иван, думая о своём.

– Всем тайга хороша, – продолжил дед, поднимаясь и подходя к нему. – Одним плоха: поговорить не с кем. Так что приходи. Мало я сплю сейчас. А коли спать буду, буди смело. Живой человек завсегда поважнее, чем сон, будет.

Зайдя в дом, Иван первым делом нашёл вход в погреб, заглянул в сырую темноту, посветил фонарём.

– Вот старый врун, – облегчённо выдохнул мужчина, не заметив никакой бочки. – Придумает же… Рыжики! Сам он рыжик! Сморчок подколодный!

Но на всякий случай плотно прикрыл погреб и пристроил сверху ветхий коврик. Взял принесённый от Осипа топорик, одел грязные рукавицы, которые лежали возле печи, и пошёл в лес: просыпаться с нерешённой проблемой дров больше не хотелось.

Глава 2

***

«Проснулся поздно. В избе не топлено. Почему-то выстыла изба. Точно помню, что дверь закрывал плотно, а сейчас она приоткрыта. Никак, Осип заходил. Скотина, избу выстудил. А дров мало. Так до весны не хватит. Замёрзну к чётрям, а Осип с Захаром всё добро моё растащат. С них станется, бандитские рожи. Поди, нарочно дверь-то открыл. Ждёт, собака, что околею. Не дождётся».

Иван нашёл эту тетрадь пару дней назад, когда рылся на полках в поисках что-нибудь на растопку. Сначала нещадно вырвал первые страницы, потом прочёл несколько строк – и прилип к тексту как клеем намазанный. Писал Пантелей, тот, которого вроде как засолили в бочке с рыжиками. Ивана поразил почерк. С пожелтевших тетрадных листов глядела не старческая пьяная неразборчивая писанина, а старинная ровная глаголица.

Сначала мужчина не мог читать непонятные буквы, но вскоре приспособился. За окном вторую неделю лил дождь, то затухая на пару часов, то принимаясь вновь монотонно барабанить по жестяной крыше. Иван уже привёл избу в более-менее жилой вид, поправил дверь, вычистил печь, перемыл посуду, подконопатил окна. Но работа быстро кончалась. Походы за водой и дровами не занимали много времени. Книг Иван не взял, от ноутбука и читалки без электричества не было толку. Поэтому он вновь и вновь читал старую тетрадь Пантелея.

Старик писал несвязно: то описывал прошедший день, то делал небольшие погодные заметки. Иногда в тексте появлялись ни с того ни с его какие-то философские выкладки. Но часто то на одной странице, то на другой мелькали слова «моё добро», «богатство», «всё нажитое». Иван несколько раз ходил в дом покойника, осматривал старый хлам. Перебрал всё и в своей избе. Внимательно глядел по сторонам, приходя к деду Осипу. Только нигде никакого богатства он не видел, одно стариково барахло. Однако почерк… ровный твёрдый старинный почерк не давал покоя.

Не мог так писать выживший из ума пьяница.

Иван перестал ходить к Осипу без крайней нужды. Он почему-то больше доверял этой тетради, нежели живому человеку. В какой-то момент мужчина поймал себя на мысли, что начинает бояться старика. Вдруг Осип с Захаром на самом деле сговорились и свели Пантелея в могилу? Если тот был киржаком, вышедшем из скита, у него вполне могли остаться золотые и серебряные монеты, украшения, древние иконы. Что, если это всё действительно украдено после смерти старика? И была ли его смерть такой, как описал Осип? Он отшутился, но так и не сказал правды.

Иван на ночь стал подпирать дверь изнутри.

А дед Осип, проходя мимо Захаровой избы, грустно качал седой головой. Столь желанного им общения не получалось. Старик уже видал подобное: Иван медленно дурел в этой глуши. Такое случалось со многими. В какой-то момент наружу вылезали самые потаённые страхи, самые поганые мысли и желания. И если человек не мог победить их, они вели его к сумасшествию.

Осип знал. Он сам проходил через это когда-то.

Неоднократно.