Лес придёт

Глава 1

Ещё стоя на станции в ожидании машины, Колёк подумал о том, что это лето будет долгим. Всё вокруг дышало покоем – неподвижные, будто задремавшие, поезда; умытая недавним дождём зелень; деревянное здание вокзала, напоминающее сказочный терем, его выкрашенные в хвойный цвет стены и само название – Медвежья гора. Ни намёка на суету большого города.

Дачный же массив его поначалу разочаровал. Некогда разбитый более чем на двести участков, нынче он с трудом насчитывал три десятка дачников, продолжавших исправно служить богу огурцов, помидоров и садовой малины. Некоторые, пользуясь отсутствием соседей, даже понемножку прихватывали прилегающие к своим границам сотки; остальная же территория без хозяйского глаза ветшала и дичала, будто и сама стремилась слиться с подступающей вплотную природой. С одной стороны массива простиралось поле, когда-то засеянное аккуратными рядками пшеницы, а теперь неряшливо заросшее сорняками и молодыми соснами; с трёх других мрачно темнел хвойный лес.

Колёк хорошо помнил детство, проведённое на бабушкиной даче – пирожки с луком и яйцом прямо со сковородки, ещё с пузыриками кипящего масла, солнечные ванны на просторном дощатом крыльце, велосипедные прогулки с друзьями, купание с утра до ночи в заросшем ряской пруду… Эти воспоминания – безыскусные, но искренние, как та же бабушкина дачная стряпня – и подтолкнули к мыслям, в конце концов приведшим его сюда – в «Ёлки».

Участок ему достался почти в самом конце улицы, впритык к полю. Соседние дачи пустовали, а на тех двух, что отделяли его от леса, одичавшая малина густо росла вперемешку с лесной ежевикой и хвойной порослью. Обжитые участки начинались в середине улицы и единственным звуком, долетавшим оттуда было петушиное пение – если что, и не докричишься. Когда эта мысль впервые пришла ему в голову, Колёк даже удивился: «если что» – что́? Чай не смазливая девица, да и воровать у него нечего.

Дачу он, настигнутый экзистенциальным кризисом, снял на лето; по сравнению с ценой аренды жилья в городе – за копейки. На сэкономленные деньги как раз можно было прожить. А когда полетят с деревьев первые жёлтые листья, глядишь, и до Наташки дойдёт, что незачем разыгрывать трагедию из-за какого-то увольнения. Пусть и не первого, что с того? Можно подумать, курьер – работа мечты. Детей и ипотеки к своим двадцати пяти он не нажил, так что с него спрос маленький.

Состояние дачи оставляло желать лучшего – дом нуждался в ремонте, печка едва работала, хлипкий штакетник трещал под натиском дикой растительности. Зато без лишней официальщины: списались через интернет, встретились, один отдал деньги, другой – ключи. Да и не зимовать же ему тут. Хозяин – пожилой, но вполне ещё крепкий мужик, представившийся Михалычем – жил по соседству, в начале той же улицы. Кольку он понравился – сговорчивый, предупредительный, да ещё и подхватил его на ж/д станции. Денег не взял, включив поездку в стоимость аренды.

Первые несколько дней Колёк провёл, бездельничая – отсыпался, днём читал один из двух взятых с собой томиков Стивена Кинга, вечерами под доносящееся из сосняка соло кукушки лениво потягивал пиво на крыльце. Когда ничегонеделание ему надоело, принялся за уборку и починку – смазал дверные петли, обрезал свисавшие во двор лавкрафтианские плети плюща, разобрал груду разнокалиберных чурбаков, отсеяв самые гнилые, и наколол дров.

Конечно, ничего из того, что составляло львиную долю связанных с дачей детских воспоминаний, не было и в помине – ни пирожков с пылу с жару, ни купания с друзьями в пруду. Что касается велосипедных прогулок, то он совершил лишь одну – в ближайший магазин в соседнем посёлке, примерно в пяти километрах от дач, да и ту в одиночестве. Не то чтобы он жаждал компании, но, пожалуй, впервые в жизни рядом с ним никого не было. А возможно дело было в том, что он, сам себе не признаваясь, скучал по Наташке.

К началу второй недели Колёк открыл привезённый с собой ящичек со стамесками и брусочками разноцветной древесины – давнее и почти забытое увлечение. Сначала задумался, что именно будет вырезать, а потом понял – натуры вокруг сколько хочешь: листья самые разные, жуки, бабочки.

И в общем-то всё шло нормально, пока он не начал ощущать поблизости чьё-то присутствие…

Сначала это были просто редкие шорохи, которые он списывал на вездесущих грызунов, и тени, то и дело возникающие за плечом и исчезавшие сразу же, стоило повернуть голову. Ночами ветви деревьев скребли по окнам, а их подсвеченные луной стволы напоминали силуэты заглядывающих в окна худых безликих людей. Сходство было настолько сильным, что воображение без труда дорисовывало длиннопалые руки-сучья, шарящие по оконным створкам в надежде найти хоть одну незапертую. Колёк подходил к окну и силуэты отступали вглубь разросшегося сада и разглядеть что-то среди мельтешения листвы и ползающих по стёклам ночных бабочек с мягкими пушистыми брюшками было попросту невозможно. Пару раз Колёк, вооружившись кочергой, выходил на крыльцо, но дело ограничилось лишь несколькими грозными окриками в темноту. Подумав, он обрезал на ближайших к дому яблонях несколько веток и установил пару обнаруженных в сарае ржавых мышеловок. А ещё начал засыпа́ть в наушниках. Последнее помогло лучше всего, потому что в окна всё равно что-то продолжало скрестись, словно бабочки каким-то чудом отрастили себе острые коготки, а мыши оказались настолько умными, что умудрялись воровать приманку, не попадаясь.

Затем появились голоса. Всякий раз они доносились со стороны леса, пробуждая смутную тревогу; казались неясными и искажёнными, словно прокручиваемая задом наперёд запись на плёнке. Но иногда в этом хаотичном наборе звуков Кольку чудилось своё имя. Пару раз он даже порывался отозваться, вроде как в шутку, но какое-то таившееся внутри древнее чутьё подсказывало, что делать этого не следует. Так что оклики зовущих из леса остались без ответа. Но на десятый день они сами пришли к нему…

Тем вечером Колёк, сидя на крыльце, выстругивал очередную поделку. Наловчившись на липовых обрезках и забросив получившихся уродцев в ведро для растопки, он перешёл на более дорогие буковые бруски. Сегодня работа спорилась – нож так и порхал, вызволяя из куска дерева прячущуюся в нём симпатичную лисичку с хитрой мордочкой. Колёк так увлёкся, что негромкий стук в калитку заставил его вздрогнуть, и загнутое лезвие, будто только и ждало этого, тут же полоснуло по пальцу, оставив на желтоватой древесине кровавый след. Ругнувшись, он поднял голову и сквозь щели дощатой калитки заметил чей-то силуэт – высокий и массивный. Отложив нож, Колёк подошёл к калитке, переступив по пути через тянущуюся через полдвора и наполовину вросшую в землю ржавую цепь, и отодвинул хлипкий засовчик. Калитка распахнулась и силуэт сдвинулся, будто отступив за неё. Колёк, проглотив приветствие, замер, увидев перед собой вместо предполагаемого гостя лишь небольшую горку еловых шишек. Заглянул за калитку – тоже никого. Поглазев в пустоту, он отступил назад, прикрыв калитку, и едва не подпрыгнул, снова заметив за ней то же силуэт. Может быть, это просто так падает тень? Он замер, вглядываясь в него. Силуэт не шевелился. Колёк слегка отклонился, меняя ракурс, чтобы понять, не кажется ли ему. Но нет, то, что он видел, никак не могло быть просто тенью от чего-то – слишком уж очертаниями оно походило на человеческую фигуру.

Но кто это делает? И главное – как?

Колёк ринулся вперёд, надеясь застать шутника врасплох, и вывалился наружу, едва не растянувшись на покатившихся во все стороны шишках. Ворон, спикировавший на соседский забор, растопырил крылья и насмешливо каркнул. Раздосадованный тем, что повёлся на глупую провокацию, Колёк вернулся во двор, громко хлопнув калиткой. Немного постоял, глядя на размазавшийся по штакетине кровавый отпечаток.

– Затейники, мать их… копперфильды! – высказался он, сам не зная кого имеет в виду; развернулся и, не глядя под ноги, размашисто зашагал к крыльцу. Казалось бы незначительное происшествие, наложившись на подспудное недовольство, копившееся в нём в течение нескольких последних дней, вдруг трансформировалось в раздражение, выплеснувшееся в это излишне эмоциональное дефиле – забыв про цепь, Колёк запнулся об неё и кособоко запрыгал по двору, нелепо раскинув руки в попытке удержать равновесие. Сумев, наконец, остановиться и злясь на весь свет, он схватился за облепленное засохшей грязью звено и дёрнул, намереваясь вырвать ржавое железо из земли. Цепь натянулась и прыгнула вверх, обдав его земляным крошевом и прошлогодней листвой, и полусгнившая собачья будка, к которой она крепилась, покачнулась. Из неё раздался низкий зловещий рык и Колёк, громко матюкнувшись, резво отпрыгнул назад. Когда сердце перестало колотиться в горле и вернулось на законное место, он окинул безумным взглядом двор, увидел воткнутый в чурбак топор, схватил его и начал приближаться к будке маленькими шажками. Осторожность вовсе не была излишней – если туда забралась бродячая собака, то судя по рыку, размерами она не уступала овчарке. Остановившись в нескольких шагах, он поддел цепь ногой и снова дёрнул. Рык – утробный, предостерегающий – на этот раз хоть и не застал его врасплох, но напугал до чёртиков. А если псина – бешеная? Укусит – успеешь взбеситься, пока отсюда до врача доберёшься. И всё же, потоптавшись, Колёк снова двинулся на приступ.

– Эй! – Он ткнул топором в крышу будки, но будто почувствовав его решимость, собака притихла. Однако Колька́, взвинченного недавним испугом, было не остановить.

– Ну уж нет! – Не выпуская топора из одной руки, другой он взялся за цепь и потянул на себя изо всех сил. Будка рухнула; в воздух взметнулось облако пыли и деревянной трухи. Держа топор обеими руками, Колёк напряжённо ждал. А когда облако рассеялось, не поверил своим глазам – среди гнилых досок белел скелет крупной собаки.

Он долго смотрел на него, ожидая сам не зная чего, потом отшвырнул топор и ушёл в дом. На кухне достал из буфета обнаруженную там ещё в первый день початую бутылку водки и без раздумий плеснул в стоявший на столе стакан. Бахнул залпом и закусил лежавшим тут же прошлогодним желтовато-розовым яблоком. Тепло прокатилось по горлу, опустилось в желудок, наполнив его мягкой обволакивающей тяжестью. Колёк повторил.

Подуспокоившись, он вышел на крыльцо и долго стоял, глядя то на замусоренный двор, посреди которого так и белел собачий скелет, то за забор. Темнело; по полю гулял ветер и стебли трав неравномерно раскачивались, словно кто-то затеял среди них игру в догонялки. Кольку даже показалось, что он слышит детский смех, отчего на затылке зашевелились волосы. Наверное, от осознания того, что никто бы не отпустил своего ребёнка играть в темноте на заброшенном поле, а значит тот, кто смеялся, ребёнком лишь притворялся… Захотелось вернуться в дом и до утра закрыться на замок. Колёк расправил плечи, будто самому себе доказывая смехотворность таких страхов и, вспомнив о незаконченной поделке, склонился над горкой стружки, демонстративно подставив темноте беззащитную шею. Разворошив стружку, вытащил из неё игрушку и вдруг замер – лисичка, будто безумная, улыбалась ему окровавленной пастью; крохотные зазубринки во рту, видимо оставленные дрогнувшей рукой, казались зубами. Зубами, перепачканными кровью… Пальцы разжались сами собой, уронив игрушку. Колёк занёс ногу – растоптать, вдавить в землю – но остановился. Вдруг подумалось, что кровь, оставшись на улице, может привлечь что-то плохое, враждебное. Очередная глупость? Глупость, конечно! Глупость, не стоящая внимания! Бросить, бросить её здесь всему назло – собственным страхам и тому, что могло притаиться в темноте! Зарычав от бессилия, Колёк схватил лисичку и, войдя в дом, швырнул её в ведро для растопки.

К сожалению, уснуть водка не помогла. Колёк долго вертелся с бока на бок – ему то и дело слышались шорохи – но наконец, всё же заснул. Сон вышел беспокойным – к шорохам добавились чей-то писк и невнятные шепотки; что-то падало и стучало. А потом – провал и густая душная тьма.

Наутро он встал с гудящей головой и сразу побрёл на кухню за таблетками. На пороге запнулся, осоловело глядя на опрокинутое кем-то ведро и валяющиеся вокруг недоделки. Колёк машинально пробежался по ним взглядом – лисичка исчезла. Он прошёл к буфету, кинул в рот пару таблеток, страдальчески щурясь на пробравшийся меж занавесок солнечный луч, и запил водой.

«Что происходит?» – свербело в болезненно пульсирующем мозгу.

Он сел на табурет и замер, ожидая пока стихнет головная боль и рассматривая столешницу, буквально испещрённую вырезанными ножом надписями. Точнее, надпись была одна, сделанная неровными печатными буквами, повторяющаяся несколько раз одна под другой. Колёк от нечего делать попытался сосчитать сколько именно, но всякий раз сбивался. Однако, выходило что больше двадцати. Больше двадцати раз раз кто-то вырезал ножом слова «Лес придёт», словно не мог думать ни о чём другом! Колёк видел эти слова и раньше, но не придавал им особого значения – если хозяин не озаботился заменой испорченной мебели, то ему-то что за дело? Но вкупе с событиями вчерашнего вечера надписи навели его на кое-какие мысли. А именно – что здесь до него жил человек с психическими отклонениями, который, возможно, продолжает находиться поблизости. И все эти шорохи, голоса и прочие фокусы его рук дело.

Когда ему стало полегче, он вышел во двор. Отыскал в сарае мешок и скидал туда собачьи кости; разломанные доски сгрёб в кучу, решив попозже сжечь. Закончив, оседлал велосипед и покатился по едва присыпанной щебнем улочке – нужно было проветрить мозги и заодно купить кое-каких продуктов. Проезжая мимо дачи Михалыча, Колёк увидел его копающимся на клумбе с розами в тени раскидистой черёмухи и притормозил. Если кто что-то и знал о происходящих странностях, так это он.

– Хозяин! – Колёк заглянул через невысокий забор. Михалыч оглянулся и расплылся в дружелюбной улыбке.

– Николай! – Держась за колено, он поднялся с низенькой скамеечки и поспешил навстречу, на ходу снимая испачканные землёй садовые перчатки. Вывернув их и сунув в карман, гостеприимно распахнул калитку – Зайдёшь?

– Да я на минутку, – отказался Колёк. – Спросить хотел, у тебя собака была? На моём участке?

– Была. – Михалыч сдвинул заношенную бейсболку на лоб и почесал в затылке. – Лет семь назад. Волчком звали, хороший пёс был…

– Типа овчарки? – перебил Колёк.

– Ну да. – Михалыч вернул бейсболку на место. – А что?

Колёк открыл рот и, подумав немного, …закрыл. Оказалось, что он не готов к разговору с малознакомым человеком о вещах, которые и сам-то толком не мог понять. А уж объяснять, почему развалилась собачья будка… По крайней мере, не сегодня.

– Эм… – он замялся, – да мне вчера вечером примерещилось кое-что…

– А! Ну это бывает! – Подмигнув, Михалыч громогласно захохотал. – После этого дела-то! – И он щёлкнул себя по заросшему густой щетиной горлу.

«Только пил-то я после…» – Колёк натужно улыбнулся.

– А что с ним стало?

– С Волчком-то? А что с ними бывает? Сдох.

– А как?

Михалыч вдруг посерьёзнел. Слегка оттопырил нижнюю губу, будто что-то соображая:

– Как сдо́х?

– Ну да… – Колёк понимал, что выглядит глупо, задавая такие вопросы. Лучше бы сразу прямо спросил, откуда в будке скелет, подумалось ему, нет же, начал юлить. Потом вспомнил рычание, которое так и не удалось объяснить и понял, что окончательно запутался. И всё же он решил попробовать. Начать пришлось издалека.

– Ты Кинга читал?

– Кого-кого? – Михалыч почесал колено и подозрительно прищурился.

– Сти-вена Кин-га, – почти по слогам повторил Колёк. – «Кладбище домашних животных»? Ну там, где животные, которых похоронили в лесу, потом возвращались?..

Взгляд Михалыча красноречиво свидетельствовал о том, что не читал и не собирается, и что думает о тех, кто читает подобное. Он потёр кончик мясистого носа, пощипал себя за усы и, наконец, спросил:

– Странный у тебя какой-то интерес, а?

– Да ничего странного, – небрежно отмахнулся Колёк. – У меня самого собака была, овчарка, а тут увидел будку, прям воспоминания нахлынули. Вот и решил спросить…

Михалыч слушал и неторопливо кивал в такт его словам.

«Знает, что вру», – подумал Колёк, но вслух сказал другое:

– А кто жил в доме до меня?

Михалыч перестал кивать. Спросил с нескрываемым ехидством:

– А что?

– Да кто-то ночью приходил, – простодушно пояснил Колёк, – ведро перевернул, пока я спал. Я и подумал – может, прежний жилец? Вдруг у него ключи остались…

– А, не! – снова разулыбался Михалыч. – Точно не он. Это мыши.

«Мыши, которые виртуозно избегают капканов, подчистую вычищая из них приманку», – Колёк сделал вид, что оценил мудрую догадку.

– Так, может, кошку завести?

– Кошку? – Хозяин опять поскрёб затылок. – Не приживаются там кошки, такие дела. – Он развёл руками. – Ещё вопросики будут?

– Не, я всё понял… – Колёк растянул губы до ушей. Ясно было, что если вдруг здесь произошло и впрямь что-то странное, делиться правдивой информацией с ним не собирались. – Ладно, я до магазина.

Примерно через час, крутя педали в обратную сторону, он заметил на дороге одинокую фигурку. Приблизившись, присмотрелся – по обочине, слегка прихрамывая, шла девушка. Мешковатый джинсовый сарафан не мог скрыть стройного тела, копна кудрявых медно-рыжих волос падала на шею и оголённые загорелые плечи. Колёк едва не присвистнул – красивая! – и ускорился.

– Подвезти, красавица?

Девушка повернула голову и пробежалась по нему глазами. Сейчас, вблизи, Колёк видел, что ошибся с возрастом, введённый в заблуждение изящной фигурой незнакомки – ей было далеко за тридцать: об этом говорили морщинки у глаз, хорошо заметные на тонкой сухой коже и сам взгляд – холодно-отстранённый, как у много повидавшего человека. Она заметила его разочарование и усмехнулась.

– Ну подвези, если не передумал.

– Ногу подвернула? – чтобы не молчать, спросил он, пока она усаживалась на багажник.

– Не-а. Давняя травма. Кстати, я Олеся.

– А я Коля. Ты же с «Ёлок»?

– Ага. А ты у Михалыча дачу снял?

– У него. – Колёк не удивился её осведомлённости – в таких малолюдных местах обычно все обо всех знают. – Рекомендуешь? Или наоборот? – Он тронул педали и покатился вперёд.

– Да обычный мужик, – равнодушно отозвалась Олеся. – На таких как ты копейку зарабатывает. А ты удалёнщик, что ли?

– Вроде того, – соврал слегка обескураженный бесцеремонностью новой знакомой Колёк.

– Удобно, наверное, – одобрительно заметила Олеся. – Ну и как тебе живётся в нашей глуши?

Что-то в её тоне заставило его вместо стандартного «нормально» ответить, как есть:

– Да так себе, если честно.

– Не удивлена. Места здешние – нехорошие. А если прожить тут достаточно долго, навсегда тут и останешься. Даже после смерти. Лес не отпустит.

Сказано это было серьёзным тоном – пожалуй, слишком серьёзным, чтобы быть искренним. Колёк шутку оценил – заржал:

– Местная страшилка?

Олеся не засмеялась, ответила отстранённо, будто думала о чём-то другом:

– Вроде того…

Около километра они проехали в молчании, потом Колёк поинтересовался:

– А ты давно сюда приезжаешь?

– Я-то? Да, считай, с рождения. Родители меня сюда на лето ещё в коляске привозили. Был год, когда они работу потеряли, так мы тут и зимовали.

Колёк представил зимовку в подобном месте – неосвещённые улицы, редкие дымки над домами, заваленные снегом дороги… Спросил просто для поддержания разговора:

– А что тут с дорогами зимой?

– Михалыч чистит. У него свой трактор. А чем ты в свободное время занимаешься? – сменила тему Олеся.

– Да ничем, – Колёк хмыкнул, вспомнив свои попытки в резьбу. – Освежаю в памяти, как резать по дереву. В школе баловался, родители мне на выпускной набор для этого дела даже подарили.

– Класс! – Олеся вдруг оживилась. – Покажешь?

– Что показать? – растерялся Колёк. – Поделки? Там смотреть не на что. Была одна, лисичка, но… пропала.

– Хочешь, найду? – неожиданно игриво предложила Олеся. – Я могу что угодно найти. Если пригласишь, конечно.

«Почему бы и нет?» – вдруг подумалось ему: Наташка не давала о себе знать уже почти две недели, так что он, можно сказать, свободный человек.

– Очень хочу, – с шутливой серьёзностью ответил он, – мне без этой лисички ну просто никуда. А как искать будешь?

– А домового попрошу помочь, – ответила Олеся и Колёк вдруг понял, что узнаёт этот тон – во времена его гостевания на даче у бабушки с дедушкой точно таким же с ним разговаривал дед, по возвращении с работы вручая нехитрый гостинец со словами, что это от встреченного им зайчика. Ностальгия тёплой волной прошла по спине, едва не заставив зажмуриться от удовольствия и только через несколько секунд Колёк понял, что его спины и впрямь что-то касается. А ещё через мгновение дошло, что именно – Олесины пальцы.

– Ой, не двигайся, – Олеся провела ими по ткани футболки туда-сюда, будто смахнула что-то, – к тебе жук прицепился.

Пальцы у неё были тонкие, но сильные и какие-то… настойчивые.

«Опытные», – почему-то подумалось Кольку. Через несколько минут впереди завиднелись разномастные дачные крыши. Со стороны, со всех сторон освещённые солнцем «Ёлки» выглядели повеселее, чем вечером, когда тени и звуки из подступившего вплотную леса заполоняли двор. Через распахнутые, никем не охраняемые ворота Колёк въехал на пустынную главную улицу и в самом её конце свернул на свою улочку. Проезжая мимо дачи Михалыча, слегка кивнул стоявшему на террасе хозяину. Тот на кивок не ответил, лишь повернул вслед голову, и Колёк ещё долго чувствовал лопатками его взгляд.

– Мои хоромы, – спешившись и заводя велосипед к себе во двор, пошутил он.

Олеся прошла к дому, потрогала нагретую за день стену и улыбнулась.

– Видали и хуже.

Недавно смазанная дверь открылась бесшумно. Колёк первым шагнул в дом и споткнулся, увидев сидящее посреди коридорчика существо ростом с годовалого ребёнка. Мат застрял в горле, жаром окатило шею. Застигнутое врасплох, существо пялилось в ответ удивлённо вытаращенными водянистыми глазёнками. Чувствуя себя так, словно находится во сне, Колёк заторможено рассматривал пришельца – его человеческое, совсем детское лицо, большегубый, прямо-таки лягушачий рот в заломах старческих морщин и венчик коротких торчащих во все стороны светлых и тонких, будто полуистлевших волос. Одетое в какой-то обрывок мешковины, существо крохотными зачатками рук сжимало ту самую пропавшую лисичку. Ног, судя по всему, у него не было.

Медленно, чтобы не спугнуть раньше времени, Колёк вытянул из пакета банку горошка и взвесил её в руке.

– Не делай этого… – шепнула стоявшая сзади Олеся. Колёк недоумённо глянул на неё через плечо, но человечек вдруг распахнул жабью пасть и зашипел будто рассерженный гусь; во рту блеснуло множество мелких треугольных зубов.

Колёк взвизгнул, замахнулся, и существо, развернувшись, неожиданно прытко заковыляло в сторону спальни. Полетевшая вдогон банка ударила его в плечо, свалив на пол и вызвав гневный визг, но не остановила. Продолжая визжать, существо перевалилось через порог спальни и исчезло в комнате. Колёк бросил пакет, охотящимся тигром прыгнул к двери и с победным криком захлопнул её. Переведя дыхание, повернулся к Олесе и его лицо удивлённо вытянулось – она стояла как ни в чём ни бывало, склонив голову к плечу, с лёгким интересом наблюдая за происходящим. И вместо того, чтобы успокоить её, как собирался, Колёк спросил – зло и отрывисто:

– Ты что-то знаешь? Это и есть твой домовой?!

Олеся улыбнулась ему будто мудрый взрослый капризному ребёнку:

– Нет, конечно. Это игоша.

Колёк опешил от того, насколько буднично прозвучал её голос.

– Чего-чего? – обалдело переспросил он.

– Игоша, – терпеливо повторила Олеся. – Он… ну… не совсем живой.

– Разве? – изобразил удивление Колёк. – А банкой его вроде неплохо приложило…

Олеся вдруг заинтересовалась своими руками, принявшись внимательно разглядывать аккуратно подстриженные ногти.

– Приложить можно, – не отрывая от них взгляда, сказала она, – убить таким образом – нет.

Колёк молча сверлил её взглядом, ожидая продолжения.

– Да не смотри ты так! – Олеся засмеялась и как-то разом стала моложе на десяток лет. – Это нечистик! Просто дух некрещённого младенца.

– Чушь какая-то. – Колёк проверил надёжно ли заперта дверь спальни и неторопливо вернулся к Олесе. Встал прямо перед ней и взглянул в упор.

– Что? – не отводя взгляда, с вызовом спросила она.

– Ты не удивилась. – Его тон был обвиняющим. – Ты уже такое видела.

Она не стала отпираться.

– Прошлый год эту дачу снимал другой парень… Так они у него тоже бегали.

– Они?! – Колёк поперхнулся воздухом. – Не, ты как хочешь, а я пас! Нафиг такой экстрим! Съеду или я или моя крыша. Лучше я. Так что съезжаю! – Заметив на её губах улыбку, он сбавил обороты. – Не, ты не подумай, я не трус, ну а что мне делать-то?

– Для начала выпусти игошу, – посоветовала Олеся. – Он не опасен. Ты игрушки делаешь, ему интересно. Ребёнок же.

– Ну да, ребёночек, блин! – снова повысил голос Колёк.

Усмехнувшись, Олеся подняла с пола пакет с продуктами и прошла в кухню.

– Ситуация требует выпивки, – она поставила пакет на один табурет, сама села на другой. – Что у тебя есть?

Колёк, всё ещё под впечатлением, вошёл следом, пробежался взглядом по полкам, словно бы не знал наперечёт своих скромных запасов.

– Водка. Пиво. Ещё водка.

– Давай водку, – Олеся потянулась, разминая спину. – Под страшную историю должна хорошо пойти.

Колёк покачал головой – после вчерашнего пить не хотелось, – но затем обречённо засмеялся:

– А, давай!

Пока гостья возилась с нарезкой, он достал две стопки и наполнил каждую до половины. Взгляд упал на выцарапанные ножом надписи.

– А это, это вот что? – Он ткнул в одну из них пальцем. – Кто это написал? И зачем?! Видать, кукуха улетела у бедолаги!

Олеся взглянула туда и, пожав плечами, засмеялась.

– Уф, какие вы, городские, нежные пошли…

– Так знаешь? – Колёк прищурился.

– Не-а.

– Ну-ну… – Колёк не сводил с неё подозрительного взгляда.

– Какие мы недоверчивые… – Игриво улыбнувшись, Олеся отложила нож и взяла стопку. – За добрососедство!

– Сопьюсь… – Колёк с сомнением посмотрел на водку, но вспомнив об уродце в спальне, выпил её залпом, надеясь что хотя бы этим успокоит нервы.

– Когда-то на этом месте, – наколов на вилку кусочек ветчины, начала рассказывать Олеся, – стоял хутор. Поначалу им владела большая семья, потом то да сё, и в итоге остались только брат с сестрой. И как-то уж так получилось, что взялась эта баба рожать каждый год – то ли от брата, то ли хрен пойми от кого. И все дети то ли мертворожденными рождались, то ли она сама их… того. Кого-то в лес относила хоронить, кого-то прямо здесь прикапывала. – Отправив ветчину в рот, Олеся остриём вилки указала в пол. Колёк послушно опустил взгляд на доски у себя под ногами и воображение живо нарисовало картину лежавших под ними скрюченных истлевших младенцев. Он поморщился и снова поднял глаза на рассказчицу. – Сотворённое ею зло пробудило к жизни что-то очень плохое, что дремало здесь с давних времён. Может быть именно поэтому вскоре хутор сгорел. Много лет тут никого не было, но однажды люди всё же пришли сюда. Построили завод, вековой лес вырубили под колхозное поле, ещё позже от завода дачи стали давать. Только всё псу под хвост – колхоз схлопнулся, завод закрылся, поле сорняк задавил, а дачи… дачи стали дурным местом. Здесь люди то пропадают, то с ума сходят… Лес всё время пытается вернуться. В нём всякое водится… – Повисшая тишина показалась Кольку многозначительной.

– Например? – кривовато усмехаясь, поинтересовался он. – Лешие, что ли?

– Не только. – Олеся смешливо прищурилась, будто показывая, что её слова не стоит воспринимать слишком уж серьёзно. – Лешие что? Не порти лес, они и не тронут…

– А кто тронет? – Колёк потянулся за бутылкой – такой разговор невозможно было вести на трезвую голову.

– Ну… разные есть… – Олеся запрокинула руки за голову, разминаясь, и ткань сарафана натянулась, обрисовывая контуры тела. – Блуды, оборотни…

Колёк, как раз наклонивший бутылку над стопкой, замер.

– И всё это тут водится?

– И не только. Есть и ещё… Оплетаи, криксы…

– Да я и слов-то таких не знаю, – хмыкнув, Колёк наполнил стопки, на этот раз доверху, – этого, в спальне, как зовут, говоришь?

– Игоша, – с улыбкой подсказала Олеся.

– Точно! – Он отсалютовал ей опустевшей стопкой.

– Ещё есть жердяй…

– Во! – После двух стопок Колёк заметно повеселел. – Жирдяя знаю! Был у нас в старшем классе во-о-т такой жирдяй! – Растопыренными пальцами он изобразил щёки, лежащие на плечах.

Глядя на него, Олеся засмеялась.

– Думаешь, я шучу?

– А что – нет? – Колёк перестал лыбиться и сделал преувеличенно-испуганное лицо.

– Как знать… – загадочно протянула Олеся.

– Тайны, тайны, нет вам числа… – пропел Колёк. – Только я, знаешь, чего не пойму… Если тут всякое такое водится, зачем тогда здесь люди живут? Вот ты, зачем здесь живёшь?

– А где мне жить? – Олеся прикоснулась к стопке, но брать не стала, принявшись медленно водить пальцем по её краям. – Здесь теперь мой дом.

Она замолчала. Колёк не торопил, ждал продолжения, но его не последовало. Что ж, решил он, у всех свои заботы и не каждый хочет ими делиться со случайным знакомым. Он ведь не стал говорить правду о том, почему здесь оказался, и о Наташке не упомянул…

– Слушай… – Его вдруг осенило. – А ведь Михалыч об этом тоже знает, не может не знать. Да?

Дождавшись Олесиного кивка, он хлопнул себя по ляжке.

– Вот же гад! – Несмотря на злость, в его голосе прозвучало даже нечто похожее на восхищение. – Подсунул халупку, предприниматель, чтоб он сдох!

– Сдохнет, куда он денется, – рассудительно заметила Олеся, – дай только время.

– Нет, ну… – Колёк запнулся, проглотив несколько крепких словец, вертевшихся на языке, – упырь, чтоб его разорвало!

– Хочешь, я у тебя переночую? – пристально посмотрев на него, вдруг безо всякого перехода спросила Олеся. – Игошу прогоню… Я умею. Потом спать пойдём…

Колёк, не думая, кивнул. В голове у него приятно шумело и даже мерзкий игоша стал казаться не таким уж страшным. Да и был ли он вообще или, может быть, это просто воображение разыгралось?.. Олеся встала и, подойдя к выключателю, щёлкнула клавишей. Кухня погрузилась в темноту. Колёк почувствовал, как тонкие ловкие руки обнимают его за плечи, как он куда-то идёт и как с него снимают одежду… А потом всё, как отрезало.

Разбудил его холод – наверное, печка, снова не переварив дрова, погасла. Голова казалась неподъёмной, опухшие веки отказывались подниматься. Вокруг слышались шорохи и потрескивания; бок, на котором он лежал, кололо. Всё ещё пребывая в полудрёме, Колёк попытался натянуть на себя одеяло, но не нашёл его. Не открывая глаз, он принялся шарить руками, но вместо стёганного ватина нащупал сухие листья вперемешку с шишками. Не успел он этому удивиться, как почувствовал ползущее по шее что-то холодное, многоногое… Глаза открылись сами собой и Колёк увидел в темноте смутные высокие силуэты. Сработали рефлексы: не ожидавший встретить утро в окружении незнакомцев, он резво вскочил, но по лицу тут же что-то больно хлестнуло. Отпрянув, он получил удар по затылку такой силы, что мир вокруг закачался. Колёк упал на спину, шустро перевернулся на бок и сжался в комок.

«Олеськин хахаль... будут бить…» – крутилось в голове, пока он лежал, прижимая подбородок к груди и защищая руками бок и затылок. Но секунды текли, а никто его не бил. Наконец скрученное ожиданием боли тело немного расслабилось, и Колёк приоткрыл глаза. Из темноты вновь проступили недавние силуэты: прямые, высокие – они по-прежнему обступали его, хищно раскинув руки, зажимая в кольцо…

«Это же деревья, – сообразил он и сам не понял, что почувствовал при этом – облегчение или испуг. Ощущая себя полным дураком, сел и зашипел от впившейся в голое бедро шишки. – Господи, да я в лесу!»

Саднили исцарапанные чем-то ладони и сбитые колени. Может его и впрямь избили, и вывезли в лес? Очумело озираясь, Колёк встал, едва разогнув затёкшее замёрзшее тело; оглядел поляну и обступившие её раскидистые берёзы вперемешку с тонконогими соснами.

«Я что – лунатик?»

Он представил, как глупо выглядит, голышом стоя посреди леса. И как понять в какой стороне дача? Взгляд упал на полосу примятой травы, начинавшуюся прямо у ног – вот и след. Морщась при каждом шаге от впивающихся в пятки шишек и веточек, Колёк брёл по холодной, влажной от ночной росы траве и, щурясь, вглядывался в густой лесной сумрак, боясь пропустить тропинку. А когда вышел на неё, вместо ожидаемой радости вдруг почувствовал тревогу – очень уж странными были видневшиеся на земле следы. Сначала они показались ему просто хаотичным скоплением, но присмотревшись, он разглядел то, чего никак не ожидал – парный отпечаток ладоней. И Колёк словно прозрел – будто заправский грибник, который отыскав один гриб, легко обнаруживает и всю остальную семейку, теперь он видел и другие такие же отпечатки. Все они располагались попарно, почти параллельно друг другу – пара ладоней, пара стоп, ладони, стопы, ладони, стопы. Тот, кто оставил эти следы, двигался скачками на четвереньках.

Я двигался.

Эта мысль, скользнув где-то в недрах сознания, показалась Кольку липкой и холодной, как отвратительные бурые слизни, которых в детстве он помогал бабушке собирать в пластиковую бутылку. Противно засосало под ложечкой. Колёк поднёс руки к лицу и похолодел – под ногтями чернела земля. Представив себя голышом бегущего на четвереньках сквозь ночной лес, он испытал прилив тошнотворного ужаса. Мелкая дрожь прошлась по телу, неожиданно запрыгала челюсть и Колёк сжал её ладонями.

– Ко-оля-а… – негромко прозвучало за спиной, и он от неожиданности больно прикусил язык. Сплюнул кровь и прислушался.

– Ко-оля… – снова позвал игривый женский голос и от сквозившей в нём звериной истомы у Колька окаменела шея и одновременно стыдно заныло в паху. – Иди-и к на-ам…

– Олеся? – Медленно переступая ногами, он развернулся и в полусотне метров от себя, среди сосен разглядел несколько фигур. Неподвижных. Женских. Обнажённых.

– Ну ничего себе… – вглядываясь в них, пробормотал он, – надо было сразу уезжать… нет, блин, Казанова хренов, на клубничку потянуло…

Фигуры вдруг ожили, запорхали от дерева к дереву – все как одна стройные, точёные, двигающиеся с дикой грацией свободных хищников.

– Иди к нам… – донеслось из-под деревьев уже куда менее ласково. – Или мы сами к тебе придём! Хуже будет.

– Ага, счас! – В неожиданном приступе целомудренности Колёк выставил перед собой руку с оттопыренным средним пальцем. Послышался смех, фигуры задвигались резче, отрывистее, и вдруг одна за другой, наклонившись, нырнули в отделявший их от тропинки густой папоротник. Смешки рассыпались по зарослям, сразу в нескольких местах папоротники синхронно закачались, создав эффект движущейся волны. Не отводя глаз от идущего на него зелёного прилива, Колёк попятился, держась цепочки своих же следов, как вдруг в десятке метров от него на тропинку вышел волк с тёмной, почти чёрной шерстью. Несколько секунд они смотрели друга на друга, потом зверь переступил лапами и приоткрыл пасть, будто ухмыляясь. В лунном свете блеснули влажные от слюны клыки.

– Уже? Не такой? Смелый? – дёргая головой на каждом слове, пролаял он и Колёк, выкрикнув что-то нечленораздельное, больше ни о чём не думая, кинулся прочь со всех ног, ломая папоротник и обдираясь о низкие ветви. Из горла рвался крик, но надо было беречь силы и поэтому он мог только сипеть. Обогнув перегородившего проход зверя, Колёк выскочил на тропинку. Паника мешала, путала движения, делая его неуклюжим. То и дело оступаясь и припадая на колено, он упирался пальцами рук в землю, отталкиваясь от неё и снова бросал себя вперёд; слыша за спиной топот лап, кидался из стороны в сторону, будто петляющий заяц. Когда впереди показался просвет дачной улицы, Колёк собрал остатки сил, подналёг, но на спину ему обрушилась звериная туша. В шею дохнуло горячим и влажным. Зубы вонзились в мясо и рванули плечо, сняв кожу до локтя будто перчатку. От боли глаза полезли на лоб – Кольку показалось, что его кипятком ошпарили. Он не устоял и кубарем покатился по земле, но сумел вскочить, и сразу же увидел стоявшие на самом краю улицы две мужские фигуры с тяпками в руках. Из груди вырвался всхлип облегчения, когда в одном из них он узнал Михалыча.

– Помо… – не добежав нескольких шагов, он рухнул перед ними на колени, – ...гите…

От осознания, что всё позади, из глаз чуть не покатились слёзы. Неважно, что голый, раненный, главное, что спасён – звери испугаются людей и отступят, вон Михалыч уже и сам спешит навстречу, вскинув тяпку, будто древний воин боевую секиру. Испытывая горячую благодарность и совершенно не помня о словах, которыми недавно костерил своего спасителя, Колёк встретился с ним взглядом и вдруг ощутил страх. Даже и не страх, а самый настоящий ужас – будто что-то сейчас пойдёт не так, будто он всё истолковал неправильно: и торопливость Михалыча, и выражение его глаз, и причины, побудившие схватиться за оружие… Больше всего на свете ему захотелось никогда в жизни не приезжать сюда, в эти Богом забытые «Ёлки» с их копеечными ценами, заброшенными домами и лесом, в котором водится непонятно что…

– Пожалу… – Уже поняв, что сейчас произойдёт, он вскинул перед собой руку в тщетной попытке защититься, и обрушившееся сверху наточенное лезвие подчистую срубило с неё пальцы, а через мгновение вошло ему в лоб. Металл скрежетнул, преодолевая сопротивление кости, и проломил её; кровь хлынула из раны, потекла по лицу, превратив мир в закрытую алыми кулисами сцену. Михалыч, крякнув, с усилием выдернул тяпку, и обливающийся кровью Колёк, несколько секунд покачавшись туда-сюда, рухнул лицом в мягкую дорожную пыль и мелко задёргал ногами и руками.

Шумно выдохнув, Михалыч отступил на шаг, освобождая место. Сразу же подошли волки; не смущаясь присутствием людей, принялись лакать кровь.

– Лихо ты его, – по-стариковски покряхтывая, похвалил второй мужчина. – Ещё могёшь, зря только меня разбудил.

– Не ворчи, Пантелеич, – одёрнул его Михалыч, в душе польщённый похвалой. – Всё равно твои петухи вот-вот заорут. А вдруг бы меня колено опять подвело? – Наклонившись, он коснулся его, будто в подтверждение своих слов, и легонько помассировал. – Оно у меня теперь то так, то эдак, не угадаешь. Тот раз из-за меня, увальня, Олеське ногу сломали…

– Да я ничё, понимаю, – глядя на волчье пиршество, согласился Пантелеич и вдруг посетовал: – А парня-то жаль… Мог бы до конца лета пожить. Здоровый был. Жалко…

– Тю! – Михалыч сунул лезвие тяпки в росшие по краю улицы ежевичные стебли. Те тут же зашевелились, закачались, словно под порывами ветра. – Пожил бы, кабы не забегал как ошпаренный. У меня возвратов нету, что уплочено, то уплочено. К тому же и желающие заселиться уже имеются…

– Недолго твоя лавочка ещё протянет, – грустно заметил Пантелеич, глядя на ползущие к трупу плети плюща, – всё равно Лес тут скоро своё возьмёт…

– На наш век хватит. – Михалыч вытащил тяпку и, полюбовавшись идеально чистым лезвием, вскинул её на плечо. – Как новенькая, видал? Олеська! – зычно позвал он. – Домой идёшь? Или опять до утра бегать будешь, шалава?

Рыжеватая волчица вскинула голову, отделилась от стаи и, слегка прихрамывая на заднюю лапу, направилась к людям. Не останавливаясь, она изогнула спину горбом и, на ходу встав на задние лапы, широко взмахнула передними, ловя равновесие.

– Ещё раз шалавой назовёшь… – прохрипела Олеся, утирая ладонью окровавленный рот, – я тебе горло перегрызу…

– Стыд прикрой сначала. – Михалыч швырнул в неё вынутой из кармана скомканной рубашкой. – И не тявкай на батю. Пошли, Пантелеич.

Олеся поймала рубашку, накинула на плечи и завистливо оглянулась на пирующих подруг. Ей хотелось остаться с ними, но все знали – чем больше времени проводишь в Лесу, тем труднее оставаться человеком. А ей всё ещё временами хотелось простых человеческих радостей…

Что-то пощекотало ей бедро. Она глянула вниз – ежевичные стебли клонились к земле, пытаясь дотянуться до растерзанного волками тела. Олеся посторонилась, потёрла саднящее после превращения горло; повернула голову и посмотрела на мужчин, неторопливо идущих по затопленной лунным светом улице.

– Новенький хоть симпатичный будет? – насмешливо крикнула она вслед отцу. Тот обернулся и осуждающе покачал головой.

– Краше прежнего! – Он преувеличенно громко хмыкнул, будто услышал срамной анекдот. – Этот, как его… Фитнесс-тренер! – Он ткнул Пантелеича кулаком в бок. – Говорю же – шалава.

– Это хорошо… – кашлянув, Олеся поправила рубашку, но застёгивать на пуговицы не стала. Ей было ничуть не холодно. Запрокинув голову, она немного постояла так, глядя на ясно видимые на чистом небе звёзды. Потом неспешно двинулась вслед за мужчинами. Ночной воздух приятно холодил ещё не остывшее от погони тело, остужал кровь, шум которой она продолжала слышать в ушах. Позади ворчали звери, торопящиеся урвать побольше, прежде чем угощение скроется в колышущемся зелёном море.

Дойдя до участка, где жил Колёк, Олеся толкнула незапертую калитку и вошла. В доме отпихнула путающегося под ногами игошу:

– Отстань, не до тебя.

Пройдя на кухню, налила себе стакан воды и выпила залпом. В горле наконец-то перестало першить. Отставив стакан, Олеся привстала на носочки и уселась на столешницу. Закрыла глаза и вслепую безошибочно отыскала пальцами одну из выцарапанных надписей. Провела подушечками по острым кричащим буквам. Лес придёт…

Знала ли она, кто это написал? Конечно, знала… Виталик, молоденький учитель биологии… Он был первым в длинной череде её здешних любовников. Худой, нескладный, но симпатичный очкарик приехал на лето собирать гербарии. Привёз кучу всякой ерунды – гербарные сетки, стопки картона и бумаги, разноцветные ручки, этикетки… Настоящий ботаник, всё пытался научить её латинским названиям местной растительности, вот смех-то. Умный и впечатлительный, он быстрее других ощутил исходящие из Леса необычные флюиды, пробовал разобраться в этом, делал какие-то записи. Поначалу длинные и содержательные, постепенно они превратились в короткие и бессвязные, а к концу лета он и вовсе уже писал лишь одни и те же два слова, будто позабыл о существовании других, и однажды изрезал ими всю столешницу. Отец хотел заменить её, но Олеся попросила не делать этого. Это было единственное из связанных с Виталиком вещей, которую можно было оставить, не боясь разоблачения.

Вспоминая их немногочисленные свидания, она не могла удержаться от улыбки – ей стоило немалого труда соблазнить этого апологета Флоры, оторвать от научных изысканий.

Когда Инга, лучшая подружка, перегрызла ему горло, Олеся несколько дней плакала. Ведь предупреждала не ходить ночью в лес, нет – пошёл искать какую-то цветущую в ночное время дребедень…

После Виталика, несмотря на то, что прошло уже пять лет, Олеся больше не влюблялась, хотя имена любовников помнила. И то, как они умерли. Серёжу задушил жердяй, Рустам попал в ловушку оплетаев, переломавших ему все кости, блуд завёл Эдика к лесному озеру, где его утопил водяник… Но больше всего, конечно, постарались её подруги… Инга, черноволосая стерва, старалась больше всех. Из Леса она не выходила уже больше трёх лет, так что охота для неё буквально стала смыслом жизни. Тем летом к ней присоединились Анюта и Настя, этой весной – Алсу. Осталась только она, Олеся…

Она сидела почти неподвижно, лишь, сама того не замечая, водила пальцем по вырезанным буквам. В коридоре копошился, хныча, игоша, по двору бесшумно бродил жердяй, нет-нет, да и заглядывая в окно…

Когда ночная мгла начала потихоньку выцветать, во дворе хлопнула калитка. Задумавшаяся Олеся встрепенулась, потёрла лицо, пытаясь разогнать дрёму. Выглядывать во двор не стала – и без того знала, что это Пантелеич сделал свою часть работы. Ей же ещё предстояло переделать кучу дел – собрать в мешок личные вещи Колька и прежде чем отправить туда же его телефон, почистить в нём переписку по поводу сдачи жилья. Мешок нужно будет отнести в лес и бросить в лесное озеро вместе с привязанным к нему живым чёрным петухом. Тогда водяник утянет его на самое дно, спрятав под громадными стволами, затонувшими в нём много лет назад.

Спрыгнув со стола, Олеся принялась за уборку. Добравшись до книг, повертела томики в руках и, не преодолев искушения, отложила в сторону – прочитает, а потом выбросит. Или сожжёт. Отец будет, конечно, недоволен, боясь улик, но её это не волновало. Когда на них выйдут (а когда-нибудь это обязательно случится), они уйдут в Лес навсегда. Если, конечно, Лес не придёт сюда раньше и сам не заберёт всех с собой…

Олеся знала, что рано или поздно этот момент наступит, и одновременно ждала и боялась его, понимая, что это будет совсем другая жизнь. Но всё-таки жизнь…

Закончив с уборкой, она вышла на крыльцо, волоча за собой набитый вещами мешок. Возле велосипеда лежал ещё один, слабо шевелящийся. Олеся взгромоздила оба на багажник, привязав для надёжности, и поехала к озеру. Перед въездом в Лес бросила взгляд на то место, где недавно волчицы пировали над телом и не увидела ничего, что могло бы напоминать о расправе.

«А может, нас никогда и не раскроют», – подумалось ей. Ну так и что с того? Итог всё равно будет тот же, все они уже одной ногой в Лесу. Все, кто не уехал вовремя, были обречены. Хоть отец и скрывал от неё причину боли в колене, она была уверена, что с ним происходит то же, что когда-то случилось с мамой. Он не говорил об этом, но это было и не нужно – его походка, его поведение говорили за него. Такое уже происходило и с другими. Такова была цена за соседство с Лесом и плата за его помощь.

До озера она добралась с первыми солнечными лучами. Сгрузив мешки на землю, один отволокла к самому берегу, из другого вытащила чёрного петуха. Несмотря на помятый вид, птица злобно косила оранжевым глазом, яростно била крыльями и крутила головой, норовя клюнуть удерживающие её руки. Но верёвка, стягивающая вооружённые шпорами ноги, лишала петуха возможности биться по-настоящему. Олеся, избегая ударов клювом, ловко привязала его к горловине мешка с вещами, так чтобы птица оказалась в воде, и отошла в сторону.

Петух сразу же начал отчаянно хлопать крыльями, пытаясь выбраться на берег. Он колотил ими по поверхности озера, вздымая тучи брызг, чем поднял невообразимый шум. Олеся молча смотрела на эти бесплодные попытки и, сама того не замечая, кусала ногти, хоть много раз уже видела подобную сцену и каждый раз финал был одинаков. Вот и сегодня, побарахтавшись минут десять, птица затихла. Почти сразу же на середине озера забурлила вода и узкое тёмное пятно начало приближаться к берегу. Петух заметил опасность, когда до неё оставалось не более пяти метров. Крылья снова захлопали, петух заклекотал и так забился, что Олесе на мгновение показалось, что ещё немного и он освободится. Но нет, показалось… Вода вспучилась бугром, обрисовывая силуэт, напоминающий голову громадного сома, а затем в воздух взметнулись облепленные тиной щупальца, похожие на стебли водяных растений, и в мгновение ока ухватили мешок. Воздух разрезал отчаянный вопль, куда больше напоминающий крик человека, нежели петуха, и… оборвался коротким булькающим звуком. Ещё несколько секунд вода у берега пенилась, а потом всё стихло. Мешок с привязанным к нему петухом исчез, лишь вдавленный в мокрую землю след от него напоминал о происшедшем. Жертва была принята.

Олеся поёжилась и обняла себя за плечи – у воды было по-утреннему свежо. Ей отчаянно захотелось домой и, подбежав к велосипеду, она вскочила на него и погнала что было сил. Вернувшись на свой участок, сразу же прошла в сад и, подойдя к черёмухе, крепко обняла её за ствол. Прижалась щекой к прохладной коре и несколько минут стояла так, закрыв глаза, ни о чём не думая и не вытирая слёз, катившихся из-под прикрытых век. Потом села на траву, прислонившись к дереву спиной, и положила книгу себе на колени.

– «Кладбище домашних животных», – утерев глаза, прочитала она вслух. – Стивен Кинг. Хочешь послушать, мам?

Листва на черёмухе дрогнула, будто дерево вздохнуло. Олеся снова зажмурилась…

…Мама заболела, когда ей было пятнадцать. Врачи отказались от неё, но одна травница дала старинный рецепт, который, по её словам, мог помочь. И мама пошла в Лес… Рецепт и вправду помог, и мама выздоровела. Почти год всё было хорошо, но потом началось странное – мамина кожа в разных местах стала покрываться маленькими шелушащимися пятнами. Мама расчёсывала их, и они трескались и кровоточили. Снова начались хождения по врачам, один диагноз сменялся другим – псориаз, дерматит, экзема, грибок… Но правда оказалась куда страшнее. Когда мама поняла, что с ней происходит, она перестала выходить за пределы участка. Днём лежала в постели, ночами – бродила босиком по территории дачи. Садилась на землю, запускала в неё пальцы, захватывая полные пригоршни чернозёма и размазывая его по коже. Говорила, что так почти не чешется… Утром отец на руках заносил её в дом. Но однажды она попросила оставить её на улице. Отец построил вокруг неё шалаш из веток, приносил ей туда еду и воду, но всё это оставалось нетронутым.

Для Олеси всё происходящее в то время казалось сном. Отец старался оградить её, но кое-что она видела – расчёсы на маминой коже, затянутые болячками, больше напоминающими древесную кору; мамину невероятную худобу с выпирающими суставами, сделавшую её похожей на сплетённую из корней куклу. Видела ночных мохнатых бабочек, ползающих по её лицу, и мамины руки, неуклюже ловящие их и запихивающие себе в рот, и её челюсти, медленно перемалывающие шевелящуюся добычу… Да и вокруг хватало странностей: одни люди пропадали, а другие менялись до неузнаваемости; ночами по улочкам бродили существа, словно бы сошедшие со страниц книги страшных сказок – их видели мельком, издалека, в темноте, в тумане, но с каждым разом они подходили ближе и появлялись чаще. Началось повальное бегство. Но выбраться из цепких лап Леса оказалось непросто. Людей неудержимо влекло назад – кто-то сходил с ума, кто-то ночью просыпался посреди трассы за рулём своего автомобиля, едущего в направлении злополучных «Ёлок», кого-то мучали пугающие симптомы, которые проходили стоило лишь вернуться на дачу. И они возвращались – устрашённые, растерянные, покорные…

Первого сентября отец попробовал отвезти Олесю в город, оставив маму одну на пару часов. А когда они, устав пробиваться сквозь преграды в виде упавших на дорогу деревьев и выскакивающих прямо перед капотом машины оленей и лосей, вернулись, всё уже случилось…

…Листва на черёмухе дрогнула, будто дерево вздохнуло. Олеся открыла глаза и начала читать.

Она читала весь день, с небольшими перерывами, и к вечеру одолела больше половины. Когда стемнело, пришёл отец – принёс фонарь для Олеси и скамеечку для себя; бросил на книгу неодобрительный взгляд, но ничего не сказал, вместо этого сев рядом.

Олеся читала. Лес подобрался совсем близко, вперил в неё тысячи глаз, навострил тысячи ушей. Лесу тоже было интересно. На свет фонаря слетелись крупные ночные бабочки. Они опускались на книгу, осыпая страницы серовато-жемчужной пыльцой с крыльев и оставляя на бумаге царапины от крохотных, но острых коготков; садились на руки и голову. Олеся чувствовала, как они ползают в волосах, щекочут и царапают кожу. Краем глаза она видела, что две из них сели на отца, прилепившись к его горлу. Видела, как к ним одна за другой присоединяются ещё с десяток, как раздуваются их брюшки и как тонкие струйки крови пачкают ворот отцовской рубашки; как стекленеют его глаза и руки безвольно обвисают вдоль тела.

Олеся продолжала читать даже когда, завалившись набок, отец упал на землю. Чудовищно раздувшиеся бабочки ползали по нему, вокруг него, не пытаясь улететь, путаясь в каких-то длинных светлых волокнах. Она читала, изредка поглядывая на них краем глаза и, наконец, поняла, что они делают – бабочки оплетали тело человека, сооружая гигантский кокон и замуровывая себя внутри него. Когда они завершили работу, на траве лежал округлый саркофаг из серебристого шёлка.

Олеся продолжала читать севшим голосом. В горле першило, но она боялась встать и сходить за водой, не желая будить то, что таилось в коконе. Прошло не меньше двух часов, когда кокон, наконец, пошевелился. Заметив это, Олеся замолчала и подняла глаза. Раздался треск и в шёлковой броне появилась щель, похожая на беззубый старческий рот. Её края двигались, словно рот кривился в недовольной гримасе. Щель быстро увеличивалась, и Олеся поспешно уткнулась в книгу – почему-то ей совершенно не хотелось смотреть, кто или что выбирается оттуда наружу.

Она продолжала читать, даже когда у неё пропал голос – просто беззвучно двигала онемевшими губами. Звук разрываемого шёлкового панциря царапал слух, заставляя то и дело морщиться. А потом он прекратился. Как раз забрезжил рассвет. Олеся смотрела в книгу, но глаза всё равно улавливали неясные движения – что-то шевелилось возле разорванного кокона, с хрустом расправляя конечности, растягивая и расправляя новорожденное тело, становясь всё больше и больше… Потом оно замерло, огляделось и не спеша, будто осознавая своё полное превосходство, направилось к Олесе. И когда оно оказалось совсем рядом – громадное, остро пахнущее хвоей, свежей кровью и ещё сотней немыслимых ароматов – она робко подняла на него глаза.

Оно стояло прямо перед ней – величественное создание, прекрасное и могущественное. Олеся не могла его рассмотреть как следует – свет быстро поднимающегося солнца, ослепляя её, бил ему в спину. Она просто знала это. От него веяло силой настолько древней, что человеческого разума не хватало даже представить подобное. Оно стояло молча, но в своей голове Олеся слышала голос – рокочущий как шум урагана в кронах векового леса – и он велел ей подчиниться ему, слиться с ним, раствориться в нём, стать перегноем, кормом для безглазых подземных тварей, пищей для корней деревьев. Её воля больше не принадлежала ей, она просто плыла по зелёным волнам, но когда существо склонилось над ней, овеяв сладковатым ароматом прогретой солнцем жирной земли, приблизив своё лицо к её, Олеся вдруг очнулась. И завизжала от ужаса.

Отшвырнув книгу, она вскочила и кинулась прочь, не разбирая дороги, не видя, как существо, выпрямившись во весь рост, смотрит ей вслед огромными янтарными глазами, в которых отпечатались годовые кольца, отсчитывающие тысячи прожитых им лет и зим. Олеся бежала как сумасшедшая, плача и зовя на помощь, врывалась на участки к соседям и в их дома, и везде видела и слышала одно и то же – жемчужно-пыльные саркофаги, из которых под звуки рвущихся шёлковых нитей выбирались Они. Олеся разворачивалась и бежала дальше. Бежала и бежала, и бежала, пока, наконец, не поняла – Лес пришёл.

И тогда она остановилась. И покорилась. И стала пищей.