Лекарство

Глава 1

Поединщики неспешно вышли в пустоту, разверзшуюся меж перекособоченных частоколов противостоящих ратей.

Один – в сияющей сини доспехов, с ярко-голубым плащом за плечами, - подслеповато щурил слезящиеся глаза и приволакивал правую ногу. Вместо левой кисти из-за края налокотника у воина торчал стальной крюк.

Второй – вортяещёоечернь кирасы, плащ – вырванный с корнем клок ночного пасмурного неба без звёзд, глухой шлем… Тяжёлое забрало то и дело вздрагивает, запоздало вторя надсадному сухому кашлю, разрывающему скрытую сталью грудь. Никто не видит, но внутренняя поверхность шлема вся испещрена алыми крапинами выхаркиваемой крови.

Синь и чернь сходятся – неба дня и ночи, - словно споря, чей черёд укутывать мир тяжёлым покрывалом, прятать его под плащом.

У чахоточного в руках двуручник, которым воин владеет с удивительным для его здоровья проворством. Даже собственный кашель, сотрясающий немилосердно измученное недугом тело, он использует, чтобы неожиданно хитро направить очередной замах – именно использует, а отнюдь не слепо подчиняется неодолимым проявлениям врожденной хвори.

Однако, у хромого, не смотря на калечность, явно больше шансов в этой схватке. Он привык к своей хромоте, давно ставшей неотъемлемой частью его стиля боя, а крюк служит ему куда лучше, чем многим здоровым их руки, не знамо подо что заточенные и уж доподлинно известно, откуда растущие. А короткий изогнутый меч, зажатый в правой ладони, и подавно не подведет своего хозяина. Главное – дождаться первого, сыплющего злыми искрами, столкновения жаждущих крови лезвий – и можно закрыть слезящиеся глаза – чтобы не подвели, не обманули. Лучше уж верить иным чувствам, чем слезам, мутнящим взор.

Удар. Искры. И – танец, который неминуемо позабавил бы здоровых бездельников, знающих о войнах только из книжек да рассказов бывалых людей.

Ну что, Чёрный, кто расскажет обделённым недугами о сегодняшней битве?

Ну как, Синий, ты всё ещё хочешь рассказывать о таком?

Удар, удар… Шаг – кажущийся неуверенным, потому что больная нога, похоже, подвела таки воина дневного неба. Но сильнее всех прежних новый приступ кровавого кашля сгибает пополам чёрного бойца, замахнувшегося уже верным двуручником – и удар, который был должен стать смертельным, высекает искры из металла поножи соперника, не успевшего убрать ногу. Только высекает искры, а не рассекает на две половинки противника, ошарашенного малость подобным своим везением. Длинное и тяжёлое лезвие не просто задело – увязло в толстой – толще, чем обычные, - пластине закрывающего правую голень доспеха. Теперь – или бросить рукоять и отступить, давая врагу сражаться с неожиданным утяжелением, сковывающим движения, или, сдержав предательский кашель, рвануть оружие изо всех оставшихся сил на себя, выдёргивая равновесие из-под подошв хромого…

Чахоточный промешкал лишь долю мгновения, не в силах выбрать, какой же из вариантов лучше – и рыцарь в синем, предчувствуя, чем грозит ему промедление, махнул наугад верным крюком – отточенное острие с неприятным хрустом вошло в прорезь шлема, и облаченный в чёрное противник выпустил наконец меч, чтобы зайтись в последнем недолгом приступе липкого кашля…

Нестройно заревели, захрипели, завыли, застонали неровные ряды ждущих исхода поединка армий – и толпы недужных и хворых, калечных и неполноценных вояк устремились навстречу друг другу.

Воин в синем доспехе, заляпанном ударившей из прорези шлема поверженного противника кровью, открыл, наконец, глаза. Слезы мешали различить, с какой же стороны от него теперь которая из армий, не давали понять, где свои, где чужие.

- Я не поведаю обдёненным недугами об этой битве, Чёрный, - заканчивая их беззвучный диалог, пробормотал победитель, и, плотно, как только мог, зажмурившись, бросился наугад, беспорядочно размахивая кривым мечом, хромая и запинаясь обо всё ещё торчащую из поножи тяжкую громаду вражеского двуручника.

Рыцарь в синем, почувствовав приближение толпы атакующих, обречённо закричал и взмахнул своим оружием – не видя, не глядя…

Копья вошли ему в горло и в пах – он ещё успел в мыслях поблагодарить судьбу за то, что один из ударов был всё-таки смертелен.

Поле брани сотрясалось от хрипа и надрывного кашля. Кровь текла рекой – и из свежих ран, и из гниющих язв на телах сражающихся, вперемешку с гноем, желчью, несдержанной мочой и горькой рвотой.

Наверное, крови было всё-таки больше. Но воняло от поля брани отхожим местом – даже не страдающие брезгливостью крылатые падальщики старались не слишком приближаться.

***

- Это что? – устало спросил председатель призывной комиссии, подбородком указывая на демонстрируемую Косем "язву".

- Родина в опасности! – уже поняв по взгляду приёмщика, что затея его провалилась, возопил Кось. – Я на фронт хочу! Вы не имеете права!

Председатель прикрыл глаза и чуть заметно дёрнул плечом. К усердно орущему о своих правах и опасном положении отчизны молодому человеку незамедлительно приблизились двое бывалых вояк – оба безрукие, но широкоплечие. Умело действуя широкими своими плечами, они оттеснили крикуна сначала к двери, а после и за неё.

- У меня есть гражданские права! – стараясь скрыть непрошеные слёзы, убеждал Кось равнодушных к его страданиям ветеранов. – Вы не имеете!..

- Вот именно, что гражданские, - произнёс один из безруких с некоторым вроде как даже сочувствием. – Твои права – гражданские, парень. А вот мы – имеем.

Второй инвалид молча кивнул, соглашаясь с приятелем, а после открыл рот и показал – не язык, а обрубок, с которым и "му-му" не очень-то скажешь, только на "у-у" его и хватит.

Кось чуть не подавился от зависти к такому уродству, и, вытирая красные глаза кулаком, пошёл к Прошу требовать обратно свои деньги – сварганенная тем (за солидную сумму, между прочим) "язва", испытания призывной комиссией не выдержала.

- Может, давай ещё раз попробую? – без особой, впрочем, надежды на успех, предложил Прош, не горя желанием расставаться с гонораром. – Я тебе такие шрамы нарисую – закачаешься!

Наверное, взгляд Кося был слишком красноречив – приятель молча вернул всю сумму, даже не заикнувшись насчёт того, что "язва"-то вот она – любуйся, да другим показывай. Похожа же на настоящую?

Уже пересчитав и убирая деньги в карман, Кось как бы ненароком, мимоходом, бросил:

- А может – по-настоящему? В смысле, чтобы я аж закачался – и шрамы остались. По голове там дашь…

- Иди-иди отсюда, придурок! – дверь салона захлопнулась перед носом. Уже из-за толстого слоя железа прогудело: - К психиатру сходи – проверься!

Кось только вздохнул – ходил уже. Ничего. Как пошутил врач: "Вы сейчас в том замечательном состоянии, когда стоит писать завещание – в здравом уме и трезвой памяти". Когда Кось поинтересовался, а не наоборот – в трезвом уме и здравой памяти? – психиатр замялся и смущённо сказал, что сам точно не помнит. А после объяснил, что расстройства психики, вообще-то, отнюдь не служат основанием для призыва. Вот если бы отклонения были связаны с обычными травмами – головного мозга, например...

- Тогда бы я к вам не пришёл!

Кось хотел на войну. Родина в опасности, но доступ в армию издревле открыт только тем, кому терять, по мнению общества и государства, в сущности-то и нечего. Смерть – лучший лекарь, а главное, надёжный.

За так называемые "самострелы" – умышленно наносимые себе добровольцами увечья с целью попасть в армию, - полагался немалый срок, а то и вовсе бесславная исключительная мера наказания, без малейшего шанса искупить свою вину или хотя бы оправдать свой безответственный поступок.

Здоров – живи!

Болен?

Война, как известно, дело молодых, лекарство против всего.

Хотелось от досады садануть кулаком по стене – чтобы костяшки в кровь, чтобы больно стало…

Но вот, как назло, хромая вразнобой – один на левую ногу, другой на деревянную, шагает мимо парный армейский патруль, строго следящий за попытками "самострелов" среди гражданского населения и всеми силами подобные попытки пресекающий. Бьют они больно, но при этом не калечат – с самих же, если вдруг что, станется, пойдут как соучастники.

- У меня есть гражданские права! – крикнул им вслед Кось.

Хромающая пара ухмыляется самодовольно – у них-то права военные.

***

Кто-то из величайших гуманистов древности придумал, что в войнах должны участвовать только безнадёжные больные.

Термин "безнадёжность" после на протяжении многих веков мусолили все желающие, толкуя всяк на свой лад. Медицинские юристы, призванные государством и отбирать, собственно, этих безнадёжных, пригодных к несению воинской службы, не мало копий поломали в научных и не очень диспутах.

Периодически возникали разного толка идеалистические секты миролюбов, селившиеся в труднодоступных районах и избавлявшиеся от потенциальных солдат во младенчестве, попросту сбрасывая детей с малейшими отклонениями, физическими недостатками и врождёнными заболеваниями со скалы. Одни – в море, другие – на камни, третьи – на колья, нарочно вбитые у подножия…

Понятное дело, миролюбов не любили – как же, подрывают военную мощь государства, безответственно снижая число потенциальных солдат, - и научились даже привлекать их к ответственности по закону. А если места, где те селились, были слишком уж труднодоступными – попросту натягивали спасательные покрывала прямо под скалами, с которых периодически сыплются будущие военные, многие из которых приобретают при падении, пусть и на покрывало, дополнительные – до верного, что называется, безнадёжные, но не смертельные увечья, с которыми уж точно прямая дорога в вооружённые силы.

С самим же величайшим гуманистом древности не спорили, приняв его высказывания за аксиомы общественного устройства. Да и какой здоровый человек хочет идти на войну, калечиться в боях? Пусть уж калеки сами – им на роду написано.

Прочно вошла в обиход, став общеизвестной и столь же общепринятой, клятва некоего Уракрата - торжественно приносимая эскулапами всего мира присяга, сводящаяся к известной издревле заповеди:

"Не излечи".

Дело врача – установить, выявить болезнь, а не излечить её. Или само пройдёт, или нет.

А лекарство – оно одно на всех. От всего.

***

Генералы Коалиции категорически отвергли предложение использовать на фронтах Первой Мировой химическое оружие, вовремя просчитав последствия – массовое заражение гражданского населения противника, многотысячные отряды смертельно отравленных врагов, которым уже нечего терять, постоянно пополняющиеся за счёт наших необдуманных действий.

Главнокомандующий однозначно высказался в том смысле, что научников – расстрелять, проекты по разработке химического оружия закрыть и максимально засекретить, по возможности открыв доступ к ним разведслужбам противника – пусть внедряют и используют на нас. Подкрепления, пусть и недолговременные, нам не помешают…

Однако командование Альянса не поддалось на провокацию, жёстко расправившись с собственными умниками, дошедшими своим умом до идеи не только химического, но и биологического оружия. Что может быть страшнее чумы на вражеской территории? Тысячи заражённых (безнадёжных!) хлынут на фронты – и всё, считай, что война проиграна в виду явного численного превосходства противника в живой силе.

Все стороны пришли к выводу, что в разрешении вооруженных конфликтов стоит придерживаться испытанных методик. Штык – молодец, да и пуля – не дура. А вот все эти медленные яды (будь то химия, биология или просто какое-то излучение), дающие время поражённому гражданскому встать в строй и броситься в атаку – уж увольте!

***

- Говорят, у них там эпидемия на Парнасе, - делился новостями, почерпнутыми из Междунета Гораш, любовно перебирая струны гитары. Отец Гораша работал в глобальном Неводе, отлавливая и фильтруя для каких-то государственных служб информацию. Цензором неводным, короче, был его отец, но от Гораша часто не скрывал некоторые вещи, которые широким слоям населения знать вроде как и не положено. Вредно для здоровья.

- А что ещё твой предок в Неводе выловил? – насупившись, поинтересовался Кось, которого малость раздражала мелодия, стекающая из-под пальцев приятеля. – Есть у нас шанс на передовую попасть?

В компании к Косю относились с пониманием – его старший брат ещё в пелёночном возрасте подхватил что-то неизлечимое в роддоме – кто-то из персонала то ли забыл проветрить помещение, то ли наоборот – закрыть вовремя форточку… Короче, половина персонала отправилась к стенке, половина получила условно за халатность, а Косин брат сейчас получал медали и ордена на фронтах, ежедневно сталкиваясь с коварными врагами. А Кось, родившийся до отвращения здоровым, брату чёрно завидовал, за судьбы родины болел душой – а вот телом, как назло, никак. Чего только не пробовал – только закалялся, крепче становился, да устойчивый иммунитет приобретал. На курсы юного биолога и химика ходил – и ничего, пронесло. Ничего не взорвалось в руках, ни одна зараза не пристала. В моргах работал на добровольных началах, чуть ли не голыми руками в дряни всякой копаясь – никакой реакции. Даже температура не скакнула ни разу. Ныряние в прорубь, босиком по снегу, экстремальные виды спорта – всё перепробовал.

Без толку.

- Бросай косить, - советовали приятели Косю, довольные удачным каламбуром. – Без тебя повоюют. Живи мирно!

А Кось не хотел – мечтал о воинской славе и героической смерти на поле брани.

Но – за "самострелы" в любой форме, будь то умышленное падение в слаломе или прыжок под машину, после недолгого судебного разбирательства получишь "вышку" – и всё. А заодно с тобой – ни в чём не повинный тренер ли, водитель – кому не повезёт связаться с желающим закосить под военного. А так чтобы случайно упасть, попасть – на это Косю не везло.

- Что молчишь? – напомнил он о себе ушедшему в музыку Горашу. – Что ещё от нас скрывают?

Гитара всплакнула, словно вспомнив что-то грустное или обиженная на отвлекшегося музыканта.

- Говорят, парнасцы принимают в армию психов. Даже без физических отклонений, чистая психика, - заметив недоверчивую ухмылку приятеля, добавил Гораш. – Боишься ты, скажем, пауков, потому что тебе в детстве один в компот упал – добро пожаловать в армию, сынок! – копируя голос супер-инвалида из ролика социальной рекламы, закончил гитарист. – Простая шиза или еще какая паранойя – и вперёд.

Кось только вздохнул, смертельно завидуя – и арахнофобам с враждебного Парнаса, и супер-инвалиду из рекламы. Вот уж кому повезло, так повезло – сиамские близнецы с одной на двоих действующей рукой и тремя разной длины ногами, плюс ещё и головами срослись. Такому легко говорить об армии – такие как он там ценятся на вес золота, если не дороже. А как быть закалённому неудачами в борьбе с собственным железным здоровьем Косю?

- А ещё они стариков мобилизуют, которые старше семидесяти пяти, - окончательно добил друга Гораш, сопроводив убийственное сообщение каким-то омерзительно дребезжащим аккордом. – Они у них приравнены к безнадёжным больным.

Кось только что не всхлипнул – даже если на Метрополии введут в действие что-то подобное, ему в свои двадцать три не светит даже краем.

- А ещё… - начал было информированный выше крыши Гораш.

- Да пошёл ты! – раздосадовано вскочил Кось и пошёл сам – куда подальше от болезненно травмирующих новостей.

Около двух часов бродил, едва не срываясь на бег, по улицам, злясь на то, как же никто не понимает, что Метрополии грозит поражение во Второй Межпланетной, если не отменить жёсткий медицинский ценз на приём в армию. Воевать должны и здоровые! Парнасцы – богаты на выдумки, их планету иногда зовут Юродивой – потому что там каждый первый юрист, каждый второй из которых – с межмировым именем. И при том они умеют так истолковать Первую Заповедь, клятву Уракрата и всё с ними связанное, что скоро в армии Парнаса будет сто процентов населения их планеты. Что-нибудь вроде судебного прецедента на тему: политик такой-то на межпланетном форуме там-то по таким-то вопросам во всеуслышанье назвал планету Парнас Юродивой, что не встретило возражений среди присутствовавших высоких представителей большинства обитаемых миров, что может быть в свою очередь расценено как согласие с подобным утверждением, а поскольку юродивыми традиционно называли лиц увечных, больных…

Кося передёрнуло от собственных фантазий.

- Что с тобой, парень? – окликнул кто-то. В голосе спрашивающего скользнула заинтересованность, но Кось не сразу уловил эти нотки.

- Да так, - отмахнулся. – Мысли дурацкие…

И тут же пожалел о своем поспешном ответе, потому как собеседник был облачён в форму вербовщика, утратившего уже, впрочем, всякий интерес к очевидно здоровому молодому человеку. А это его вздрагивание – вовсе и не симптом никакой скрытого недуга. Просто парень отгонял дурные мысли…

- Да постойте же! А вдруг я и впрямь не здоров?!

Вербовщик бросил на кандидата прощальный равнодушный взгляд и сочувственно развел руками – вы здоровы как бык, молодой человек, и тут уж я не смогу вам помочь.

Мимо промаршировала колонна из двух дюжин новобранцев в новёхонькой форме. Кое-кто выглядел настолько здоровым, что Кось только сплюнул завистливо. У новобранцев, даже внешне благополучных, под кожей наверняка всякие опухоли, саркомы, раки и прочие камни в почках.

- Да чем я хуже?!

- Ты гражданский, парень, - ответил ему всё ещё продолжавший наблюдать за Косем вербовщик, после чего уковылял вслед за колонной, окончательно разочаровавшись в забавном молодом человеке, от избытка здоровья, должно быть, рвущемся в армию.

***

- Скажи, ты любишь меня? – допытывалась Креша.

- Конечно, - честно-честно глядя девушке в глаза, ответил Кось, чувствуя, как замирает болезненно сердце, как страшно и гулко пустеет в груди, как приливает к голове кровь, а душа проваливается в бездну, разверзшуюся в районе пяток. – Это просто болезнь какая-то…

Креша забавно поморщилась и тут же нахмурилась – опять эти бесконечные разговоры о болезнях? Говори обо мне!

И он говорит – чуть привирая, но старательно и наивно веря в собственные лирические откровения.

- Я без тебя жить не могу – так люблю. Иногда расстаёмся, пусть ненадолго, а так и кажется – вот не увижу тебя ещё пару минут и умру. Точно умру. Совсем. Ты – как болезнь, как зависимость какая-то… Без тебя уже не могу, мне всегда надо, чтобы ты – рядом, чтобы… чтобы… А когда нет тебя – умереть хочется! В бою…

- Дурак! – обижается чуть не до слёз Крешка. – Даже если заболеешь – не пущу никуда! Спрячу, вылечу – никому не отдам! Ни армии, ни войне, ни смерти, ни этой… Как её? Гашенке из дома возле театра! Я вижу, как ты на неё смотришь, когда она мимо идёт! На блондинок потянуло?! Так я покрашусь…

И что скажешь в ответ на подобные благоглупости?

- Милая моя…

И сердце щемит.

***

С Киром Кось столкнулся в баре, сразу выделив чужака из прочих посетителей – тот пил без меры и страха быть признанным самострельщиком.

- Не боишься? Что загребут – и к вышке приставят? – заметив, что чужак пьёт уже четвёртую, осведомился ненароком, заботясь о дуралее.

Тот засмеялся в ответ и ткнул под нос паспорт. Оказался урожденным парнасцем, а на Метрополии пока временно, с видом на гражданство и жительство.

- Война у вас сейчас одна – с нами. Так что мне она никак не грозит.

- И мне, - хмуро произнёс Кось, теряя интерес к разговору.

- Земляк? – удивился парнасец, но, присмотревшись, сам отверг собственное предположение. – Не похож, - сказал убеждённо. – Из этих, значит? Жадных до подвигов?

Кось кивнул и неожиданно для себя спросил:

- А правда, что вы все юристы?

- Ну, - усмехнулся парнасец, - если ты сейчас выпьешь больше трёх, то я не смогу оправдать тебя в вашем суде…

Кось успокоил – ему и самому не улыбалось попасть под статью об умышленном самоотравлении путём чрезмерного потребления. Там санкция вплоть до исключительной меры наказания.

- А ты можешь помочь мне попасть в армию?

- С нашими воевать? – парнасец почесал в затылке. И попросил рассказать суть проблемы. Ничего, правда, предварительно не обещая.

***

На следующую призывную комиссию Кось шёл уже со своим адвокатом. Потом тот же адвокат помогал составить иск и представлял интересы обделённого недугами клиента в суде. Потом подавал кассацию. Потом…

- Извини, - развел руками Кир. – Мне и самому было интересно, но…

"В мобилизации отказать".

- С твоим-то здоровьем…

- Да пошёл ты!

***

Брат погиб – героически сгорел вместе со своим скутером, протаранив вражеский тяжёлый крейсер.

Посмертная награда досталась Косю – и ему было стыдно и больно принимать из рук чиновника кругляш медали.

***

Отношения с Крешей испортились как-то внезапно и глупо. Вроде ничто не предвещало разрыва, обычный разговор, слово за слово…

- Тебе бы всё о войне! О славе! – вдруг закричала девушка. – А я? Я тебе не нужна?! Тебе подвиги нужны! Смерть ему от копья подавай! Урод неблагодарный!

И ушла.

Сразу.

Навсегда.

***

Новости с фронтов и хроники сражений в космосе, схваток в атмосфере, боёв на суше и битв в море перестали занимать Кося.

Креша. И всё – никаких больше мыслей.

Когда Гораш рассказал, что Креша теперь в Прошем, что ходят улыбаются – кинулся на приятеля-сплетника с кулаками. Едва не покалечил до состояния "годен к несению службы". Самого от высшей меры спас уже получивший к тому времени гражданство Метрополии Кир, сумевший убедить суд, что клиент находился в состоянии аффекта. Что-то там про сильное душевное волнение…

- Я, может, умереть хотел! – орал Кось. – Я может о "вышке" мечтал! Я…

- Головка, - не в рифму закончил за клиента бывший парнасец. – Я помню, ты на войну жаждал попасть?

Кось внимательно посмотрел в глаза адвокату – и кивнул.

Тот усмехнулся и кивнул в ответ.

И начал составлять новый иск.

***

Суд, удовлетворив ходатайство адвоката, назначил комплексную морально-психологическую экспертизу истца.

Креша вызывалась на место свидетеля трижды. За без малого четыре недели процесса показания пришлось дать и Горашу, и Прошу, и специально отозванному из действующей армии непосредственному начальнику погибшего смертью героя брата истца.

В качестве специалистов и экспертов привлекались видные психологи, психиатры, представители ведущих конфессий, даже кого-то из ярых миролюбов поймали.

Ссылки законного представителя истца на бесчисленные прецеденты в художественной литературе сначала откровенно забавляли как суд, так и следящую за процессом общественность, но потом неожиданно образовали в совокупности настолько неопровержимую систему доказательств, что…

Парнасец сам прервал ссылки на выдуманные примеры – перешёл к документально подтверждённым случаям, имевшим место в действительности, рядом с которыми меркла история Ромео и Джульеты.

Приглашённые психо-моделяторы, астрологи с дипломами и просто уличные гадалки строили модели, составляли гороскопы, пророчили…

Молоток судьи трижды опустился, ставя точки и над i и над ё в изрядно затянувшемся процессе.

"Годен к мобилизации".

Кось устало перевёл дух и едва справился с дрожью в коленках, отправляясь из здания суда на призывной пункт.

- Иди, - бросил в спину не менее своего клиента измотанный Кир. – Умирай от любви. Это неизлечимо! – и победно потряс в воздухе заверенной копией судебного определения в подтверждение своих слов.

"Годен к мобилизации" – значит неизлечим.

Значит – безнадежно.

***

Креша спрятала файл с прощальным письмом Кося и никогда не сказала о нём Прошу, которому не грозило попасть на фронт так - из-за любви…

***

Гашетку заклинило. Кось и без тестирования оборудования знал, что в его скутере половина всех приборов уже умерла, а вторая живёт только благодаря упрямому везению пилота, который никак не хотел умирать сам.

Но боезапас исчерпан – хоть дави на гашетку, хоть удавись и мёртвым грузом ложись в жерло торпедного аппарата, чтобы лбом стучаться в броню всё ещё функционирующего вражеского флагмана. Эсминец – это вам не скутер, какие он, не глядя, сжигает сотнями… Только вот с этим одним никак не сладит.

Всё, что осталось в скутере – нерастраченный топливный элемент, при недолжном обращении способный рвануть так, что мало не покажется и эсминцу.

Бой в космосе короток – и этот не исключение. Последнее письмо Кось отсылал, выправляя курс своего полумёртвого судёнышка для тарана. Одна рука вводит алгоритм движения в бортовой мозг, а пальцы второй спешно целуют несколько затёртых до нечитаемости кнопок второй клавиатуры компьютера, отправляя на давно заученный наизусть адрес в бесконечном неводе Междунета одну единственную дурацкую фразу:

"Умираю от любви…"

Топливный элемент рванул, как ему и положено при недолжном обращении – в полнеба. Флагманский эсминец парнасцев был как раз в этой половине.

***

По городам ходят внимательные вербовщики, выискивая в безмятежных толпах абсолютно здоровых людей - тех из них, кто всё же безнадежно и неизлечимо болен. Таких легко узнать – они говорят кому-то: "Люблю"…

И – взрыв в полнеба.