Легенда о Белом Воине/ Легенда о Дари

Глава 1

Край солнца коснулся земли, яркое зарево окрасило небосклон, не красное, но оранжевое, что в этих краях случалось гораздо реже. Город засыпал, хотя белые палатки посреди пустыни сложно было назвать городом, но все, же он им был.

Только один человек не собирался засыпать, он гордо сидел на своем белом верблюде.

Вот солнце совсем зашло, и животное без понуканий тронулось с места. Резко похолодало. Но путников это не испугало, скорее им было бы странно и непривычно без столь резкого изменения температуры. Дорога предстояла неблизкая. Одинокий путешественник и его дромаде́р , это точно привлечет ненужное внимание и накличет беду. Но отчего, же только увидев эту странную пару, любители легкой наживы разворачиваются вспять? Будто белые одеяния скитальца и такой же белый верблюд вселяют страх. Или уважение? Только пустыня знает ответ, и она иногда раскрывает свои секреты.

— Ну что, Камар. Быстрее?

Дромадер послушно ускорил ход, ни сожаления, ни грусти не было. В этом городе их ничего не держало, как и во всех других.

Маршрут давно уже был проложен, от одной стоянки до другой, так что неожиданностей и неприятностей не предвиделось.

Барханы — чистые и незапятнанные. Да и трудно запятнать то, что так быстро меняется. Одинаковые песочные горы для бедуина всегда будут разными, он слишком хорошо видит их изменчивость, и в этом их красота.

Ночь прошла быстро, холод сменился нестерпимой жарой, солнце слепило глаза. Теплая одежда была убрана в седельные сумки, бурдюки с водой прикрыты, чтобы не нагревались, лицо обернуто краем куфиё . Все, можно идти, предстоит еще длинный, пустынный день.

И снова ночь, уже не такая холодная. Они добрались до первого оазиса на пути, следующий будет только через три дня. Пальмы закрывали ночное небо, небольшой источник тихо журчал, пересекая весь зеленый островок, питая и освежая его. Странное зрелище, повернешься одной стороной — перед тобой зеленый рай, другой — и перед тобой бескрайняя пустыня.

— Все, Камар, отдыхаем, — ласково проговорил человек, снимая поклажу с уставшего животного. Верблюд благодарно наклонил голову и пошел к роднику, хозяин отправился следом. Еще не скоро они доберутся до чистой и прохладной воды, надо подготовиться.

Бурдюки были наполнены, сумки с едой набиты инжиром, можно ложиться на ночлег. Не разжигая костра мужчина, пристроился к боку животного и укрылся пледом из верблюжьей шерсти.

Еще шесть дней пути, где каждый день походил один на другой, все та же пустыня, изредка сменяющаяся зелеными проблесками оазисов или пустынных миражей. И вот они пришли. Шумный палаточный город бедуинов посреди большого оазиса.

Арист поморщился. Сложно после недели безмолвствия снова привыкнуть к шуму человеческих жилищ. Надо где-то устроиться, а еще поесть, инжир и вяленое мясо уже набили оскомину.

Но в первую очередь нужно пристроить Камара, а о себе он позаботится позже.

Белая палатка из верблюжьей шерсти очень ярко выделялось посреди оазиса, на фоне песка она почти бы сливалась с местностью. Но здесь город, можно и не прятаться. Устроившись у выхода, мужчина достал трубку и заправил ее табаком. Кальян он не любил, предпочитая европейскую привычку, хотя табак стоил очень недешево. Можно себе и позволить эту чудаковатость, семьи нет, родственников тоже, тратить больше не на кого.

Солнце клонилось к закату, город оживал, тут и там слышался говор немногочисленных жителей. Сегодня праздник пустыни, пустыня услышит, пустыня поймет — Великий праздник! Великий, для живущих в пустыне.

Раздался призывный стук дарбук : праздник начался, надо идти.

—Ас-саля́му ‘але́йка, Арист.

—Ва-але́йка ас-саля́м ва-рахмату-Лла́х .

Мужчины крепко обнялись. Старик с улыбкой смотрел на молодого бедуина. В чем-то Джабир заменил отца страннику.

— Ты все же нас посетил?

— Я не мог пропустить праздник, — губы пытались растянуться в ответной улыбке, но замерли на полпути, так и не улыбнувшись. Когда долго не выражаешь чувства, трудно показать хоть отблеск своей пока еще не очерствевшей души. Но старому арабу было довольно и этого. Он благодушно похлопал его по плечу, признавая попытку.

— Да, праздник пустыни ты точно не пропустишь.

— Моя дарбука все еще у тебя?

— Да, храню как зеницу ока. Ты ведь нам еще сыграешь?

— Песню пустыни?

— Да.

Деревянный каркас, с натянутой кожей козы. Ничего особенного, но только им можно передать дух пустыни, ее мощь. Ритмичный перестук пальцами и ладонью, то тихо, то оглушительно громко, словно биение центра земли.

Арист сел в центре круга со своей дарбукой, отполированной до блеска от постоянного использования. Мужчина любовно погладил инструмент, приглушенно пробарабанил пальцами по кромке, вспоминая ритм. Потом, все набирая темп, закрыл глаза.

— Приди ко мне. Будь со мной. Мы всегда будем вместе. Ты мой… — Пустыня. Она зовет, она просит.

Инструмент запел, нет, не мелодично, как флейта или струнные, свой ритм. Биение сердца, шум песка и ветра.

— Дум-дум-текдум-текатек-дум-дум.

К первому голосу присоединились другие. Не столь яркие, чуть приглушенные, они добавляли новое звучание, ограняя алмаз, превращая его в бриллиант.

— Дум-дум-текдум-текатек-дум-дум.

Пустыня, она говорила, говорила сквозь песню и биение сердца, она слышала.

— Вы мои, я с вами, я вам помогу, но вы останетесь со мной навсегда…

Это не пугало. Пустыня учит, воспитывает, она как мать. Все вышли из нее и вернутся к ней.

— Дум-дум-текатека-думдум-дум-тектека-тек.

— Дум-дум-текатека.

— Дум.

И перестук ладоней звучит все тише...

Странник еще долго не открывал глаза, находясь во власти звучания. Сердце потихоньку успокаивало свой ритм — оно тоже участвовало в песне.

— Тук-тук-тук. Тук, тук…

Наваждение спало, он снова стал человеком, а не частью пустыни.

* * *

Наевшись шинсафа с фалашиа и запив ароматным чаем, мужчина блаженно закрыл глаза, подставив лицо лунному свету.

— Надолго ты к нам?

— Завтра караван Гани отправляется в путь, я уже нанялся в сопровождение.

— Жалко, — Джабир сокрушенно покачал головой. — Давно мы с тобой не виделись, ты очень изменился. Мечешься загнанным зверем, никак не найдешь себе место.

— У меня никогда не было дома, куда я могу вернуться.

—Твой дом был со мной!

Арист прикоснулся к плечу старого араба.

— Джабир, ты меня всему научил, уважать и любить пустыню, понимать и выживать в ней!

— Научил, — старик тяжело вздохнул. — Но не показал, что в первую очередь нужно любить людей, — добавил он тихо.

Рассвет уже окрасил темное небо, Арист прочистил трубку и закрыл шатер. Караван отправляется вечером, а значит, есть еще время отдохнуть.

Белый верблюд мерно покачивался возле своих желтых собратьев, груженных поклажей. Тишина пустыни была нарушена частыми выкриками арабов. Сто голов верблюдов и десять человек-сопровождающих вместе с самим Гани.

Шел уже второй день перехода, пока все было хорошо. Караван неспешно шагал по желтому песку. Но путь будет занимать три недели и всякое может случиться, расслабляться нельзя.

— Арист, ты давно был в Марджане ? — мужчину догнал араб в серой джалабии .

— Давно. Говорят, что этого города уже нет, источник обмелел, оазис сохнет.

— Да, было. Но сейчас век новых технологий. Разрыли большой колодец и поставили насосы. Вода просто ушла ниже, оазис снова питают. На место старых бедуинов пришли новые, прогрессивные люди. Так скоро и не останется нас, простых старых кочевников.

— Махмуд, не преувеличивай, будет пустыня, будем и мы.

— Мертвая тропа, не расслабляемся, это обиталище «Скорпиона»!

— Арист, слышишь?!

— И слышу, и вижу, Факир, — кочевник нахмурился. Он не любил, когда в нем сомневались. Черные глаза горели решимостью и непримиримостью. Он выпрямился и пустил Камара иноходью , ружье уже покоилось в его руке, ожидая своего часа. Цепь барханов с двух сторон служила хорошим прикрытием для налетов.

Мертвая тропа не зря носила свое название, с обеих сторон возвышались скелеты «кораблей пустыни». Иногда здесь находили покой и сами кочевники. Но их хоронили на вершинах барханов, чтобы даже после смерти они могли видеть караваны. Возможно, здесь когда-то падет и «Белый воин» — лучше просторы пустыни, чем шумные города.

— Приготовились! Нас ждут!

Десять затворов прозвучали как один. Едва различимый безликий топот, превратился в топот восьмидесяти ног арабских скакунов.

Двадцать хорошо вооруженных всадников в четыре ряда — это больше чем сопровождающих каравана. Если хозяин каравана отдаст товар, они уцелеют, если нет… мертвая тропа получит свою жертву.

Белый верблюд и его наездник выступили вперед. Арист поднял скрещенные меч и ружье вверх, отблеск от стали был виден далеко — своеобразный маяк в пустыне. Кони придержали свой бег. От толпы всадников отделилась фигура на черном поджаром скакуне. Они встретились на равном расстоянии от своих групп.

— Неужели ты сменил сторону? Раньше отбирал, теперь защищаешь? Твое место было среди лучших разбойников, Аахреб эльх мельх ! — прокричал всадник, осторожно приближаясь к белому верблюду. — Твой конь был быстр, сердце безжалостно и жестоко, вы никогда не уходили без добычи. Тебе по праву называли — Дари . И на что ты его променял? «Белый воин»?! Ты «Белый воин»! — араб зло рассмеялся. — Даже если черти оденутся в белые одеяния, они будут более благочестивы, чем ты!

— Я изменился. Три дня в пустыне под палящим солнцем не проходят бесследно. Я многое понял, — спокойно проговорил Арист, стараясь, чтобы пустынный ветер не разнес во все стороны его слова.

— Да, три дня не проходят бесследно, солнце испекло тебе мозги.

— Времена меняется. Нас перебили. Нет смысла оставаться на темной стороне.

— Ты струсил? — человек расхохотался в голос. Его смех поддержали соплеменники.

— Хочешь проверить? — черные глаза наполнились гневом, обещая очень скорую и жестокую расправу. — Ты же знаешь, мы не победим, но пятерых я унесу с собой, еще двоих раню, да и кони будут основательно подпорчены. Но первым умрешь ты, и тебе уже будет все равно, последую я за тобой или нет.

Всадник отвел ружье.

— Я знаю тебя и верю. Но ты не сможешь защитить все караваны, так что и мне всегда будет нажива. Прощай, Дари.

Он повернул своего скакуна.

— Мы еще встретимся, — громко крикнул, подняв ружье.

— Я даже не сомневаюсь.

Караван двинулся дальше.

* * *

Только ночь видела этот танец, танец двух сабель. Луна освещала голого по пояс мужчину. Его смуглое тело испещряли шрамы от ран и ожогов . Он тренировался в пустыне, где его никто не мог увидеть. Легкое скольжение по песку, молниеносные удары попеременно одним и вторым клинком, или обоими сразу. Быстро и ловко. Но нужно ли это?

Короткие клинки на верблюде не действенны ни против конницы, ни против пеших, это оружие хорошо лишь на арабском скакуне. Для одногорбого животного у него был меч в три локтя и ружье. Так зачем же эти изматывающие тренировки? Неужели он хочет вернуться?

Танец сабель продолжался, они ловили невидимого противника в перекрестье, рассекали воздух, отражали блики луны. Босые ноги вычерчивали ровные круги на песке. Один круг, второй, третий. Все ровно и четко, только это больше не приносило радости.

— Наверно я все-таки струсил.

— Держись, я с тобой. Все будет хорош-ш-шо… — прошелестела пустыня, обдувая песком.

Поможет, она сильнее человеческих слабостей.

* * *

— Это последний караван в этом месяце. Скоро сезон бурь, больше перегонов не будет.

— Значит, мне придется задержаться здесь.

— Это не так уж и плохо.

— Наверно, но все же неуютно.

— Иногда нужно посидеть на месте, выкурить кальян, подумать о жизни. Может, ее пора менять? Завести семью, детей?

— Я не курю кальян, мне больше нравится трубка.

— Это было не главное, — Гани улыбнулся — Ты хороший воин, с тобой на караваны стали нападать гораздо реже. Но пора подумать о себе.

Бедуин закрыл глаза и прислонился к спине прилегшего верблюда.

— Я думаю о себе, — Арист взмахнул руками — Все просторы пустыни — мои, любой путь, любое направление! Только выбирай!

— Что же ты оставишь после себя?

— Я оставлю себя пустыне.

Араб доброжелательно похлопал по плечу Ариста, поднимаясь.

— Я жду… — шелестела пустыня за огромным зеленым оазисом.

«Я приду, — мысленно отвечал на зов кочевник. — Жди».

Дни тянулись бесконечно долго. Странник уже забыл, насколько сильно он может чувствовать тоску по дороге. Буря временно стихла, чтобы через неделю прийти снова. Пейзаж за оазисом очень изменился. Там где были величественные барханы, лежала равнина. Затем та стала извилистым холмом… Только человек всю жизнь проживший в пустыне может найти дорогу.

— Ты уже уходишь?

— Я и так сильно задержался здесь.

—Ты не успеешь.

—Успею. Пустыня зовет.

Еще один закат, прощание с городом и снова в путь. Верблюд радостно ускорил шаг. Ему тоже надоел простой.

— Я здесь! — радостный крик огласил пустыню, разбиваясь о песчаные дюны.

Озарённая светом луны пустыня была счастлива. Ее дитя снова с ней.

* * *

— Тише, Камар, — всадник ласково похлопал животное по загривку. — Мы еще успеем насладиться дорогой. Неделя пути. Трудный путь, но такой прекрасный. Два путника и бескрайний пустынный мир. Смотри! Перекати поле. Оно провожает нас. Скоро мы даже таких растений не увидим, но нам не привыкать.

Дромаде́р согласно плюнул в песок.

— Ох и упертое ты животное. — Камар кивнул головой, потом мотнул, будто сомневаясь в правильном ответе. Бедуин засмеялся.

Поднимался рассвет, солнце уже прогревало песок с неимоверной скоростью.

— Наверно, нам будет не жарко в аду? Не правда ли?

Верблюд оставил эту реплику без внимания, видно, он никогда не задумывался о том, куда потом попадет. Да и есть ад или рай для верблюда, даже такого величественного, как Камар?

— Гляди, мы не первые, кто выбрался в пустыню в затишье. Вот тут проходил караван, небольшой, голов тридцать, тут зверье мелкое бегало. Не одни мы тут. А вот и свежие следы, ночью только.

Проходя холм за холмом, все дальше углубляясь в пустыню, Арист вспоминал свое детство. Они жили тогда в городе — обычные дома на берегу небольшого озера. Прекрасный вид открывался из детской на голубую гладь, извилистый инжир и финиковую рощу на горизонте. И воздух, спокойный и свежий, без дикого завихрения песка, готового забраться и в нос и в глаза. Рай.

Но, видно, кровь матери была сильнее, и он с самого детства сбегал в пустыню, пренебрегая водной гладью. Арист так и не научился плавать. Когда родители умерли, ему шел всего восьмой год, он покинул дом, став кочевником.

Сильным он был, а еще упёртым и злым, только это и помогло ему выжить. Сын арабки и еврея. Две разные, противоречивые религии — мусульманство и иудаизм. Арист не прижился ни там, ни там. Он ненавидел городских детей — слишком разные стремления и помыслы. Городские отвечали ему тем же. Босоногий мальчишка с черными горящими глазами, непримиримый ни к одной вере, не исполняющий ни одного закона, кроме закона силы. Очень часто отец вытаскивал его из драк, мать проливала горькие слезы, пусть даже он и не видел ее их — не принято у арабок показывать свои чувства. Мать Арист понимал и любил больше, чем отца, но поделать с собой ничего не мог, и еще много материнских слез было пролито по блудному сыну. Но его вера — пустыня, его бог — ветер.

Сколько лет прошло, все давно покрыто пылью времени, а он ни разу не посетил могилы отца и матери. Но он их помнит, а значит, они с ним.

Первые годы жизни в пустыне были самыми тяжелыми. Да, в детстве он сбегал сюда, но прогулки под луной или жарким солнцем — ничто по сравнению с познанием жизни пустыни. Когда просыпаешься и видишь вокруг лишь песок. Когда от жара лопаются губы и горит лицо, если его не закрыть платком. Когда еда — это вяленое мясо и сушеный инжир в долгом пути. Вместо половых досок — ковры, расстеленные прямо на песке. А ночью настолько холодно, что подумываешь о теплом доме. Но самое страшное — это нехватка воды. Он так привык мыться раз в день и не сразу приучил себя к обычаю кочевников. Когда свободная одежда прилегает только к плечам и мелкий песок обмывает тело, очищая от соленого пота, шлифуя от частичек отмершей кожи. Настоящие кочевники моются только два раза в жизни: при рождении и после смерти.

От воспоминаний Арист невольно вздрогнул. Камар почувствовал настроение хозяина, повернул голову и замедлил шаг.

— Все хорошо, идем.

Верблюд мотнул головой и снова ускорил шаг.

Как было больно, когда впервые распухли ноги из-за горячего песка. Он не мог даже ходить, лежал в палатке целыми днями. Ноги покрылись язвами и начали гнить, мальчик почти умирал, питаясь финиками и остатками воды. Ему было так жалко себя, он хотел домой, проклиная себя за то, что не остался в городе, не стал обычным человеком, не окончил школу, не научился плавать. Мысль о воде была мучительна, почти сводила с ума. Он был один в пустыне, без единого источника воды рядом. Грязный и оборванный. Этого ли Арист хотел, когда мечтал о свободе? В полубреду мальчик услышал, как открывается полог палатки. Лунный свет осветил смуглое лицо в серой, почти черной куфие.

—Так, что у нас тут? — мужчина внимательно осмотрел ноги мальчика, прощупал их. Арист тогда сжал зубы от боли, но не промолвил ни звука. Но когда мужчина принес нож и разжёг костер возле палатки, забился в угол, скуля от ужаса.

— Если ты не перестанешь себя вести как струсившая девчонка, то останешься без ног.

Не было выбора, он терпел, когда ему вскрывали и промывали язвы, когда прижигали ноги раскалённым железом. Со временем такая медицина стала привычна, но этот раз он не забудет никогда.

Его звали Джабир, он был старым кочевником, сопровождал караваны, редко сидел на одном месте. Ни семьи, ни детей. Оборвыш стал его сыном. Шесть лет он обучал найденыша традициям бедуинов, показывал, как выжить в пустыне. Говорил, что она живая, ее надо любить и уважать. Арист внимал, изучал, спрашивал. Жизнь кочевников, особенно сопровождающих больших караванов, трудна и опасна. Набеги случались часто. В одном из таких набегов украли Ариста. Что же было дальше? Дальше были прекрасные арабские скакуны. Он был молод и наивен. В нем не было жажды нажив, но мальчик мечтал показать себя. Душа стремилась к приключениям их он и нашел.

Шайка Джахмы, называющая себя черными скорпионами, была хоть и не очень могущественной, но вполне удачливой. За годы, проведенные под его началом, Арист научился стойкости и выносливости, уверенности и жестокости. Зверства, которые он творил, вселяли ужас в души бедуинов. Арист бывал очень жесток. Да, по праву ему было дано имя «Дари». Только благодаря ему шайка средней руки стала вселяющей ужас. При одном упоминании об Аахреб эль мельх у людей вставали волосы на голове.

Трудно сказать, откуда это в нем появилось. Почему убивал, когда можно было только ранить, почему не миловал ни своих, ни чужих? Стремился доказать что-то? Но что можно доказать убийством и грабежом? Реки крови были пролиты, и не всегда добыча стоила этого.

Караван в пятьсот голов. Тридцать хорошо обученных разбойников и пятьдесят вооружённых человек, ждавших нападения. У них не было шансов. Все были убиты, кроме него. В назидание остальным он был привязан к столбу, его ожидала долгая и мучительная смерть. Пустыня, голод или просто жажда должны были забрать его жизнь. Три долгих дня Арист ждал смерти и думал. Он думал, когда жара почти вводила в беспамятство, а холод пробирал до костей. Ветер стал приносить песчинки, готовя могилу, потихоньку засыпая его. Не одеждой, мудростью он стал, «Белым воином» пустыни. Через три дня следующий караван подобрал его. Ариста не узнали, да и можно ли было узнать в сожжённом на солнце человеке со смирившимися, почти потухшими черными глазами разбойника, вселяющего трепет и ужас?

Арабского скакуна сменил верблюд, сначала обычный, желтый бактариан , а потом ему подарили Камара, и он уже никогда больше с ним не расставался.

— Бедуин, «Белый воин», помогающий и охраняющий, – пусть это будет моей сутью. Поныне и навеки, – клялся Арист пустыне.

* * *

Ночное небо в пустыне — это что-то особенное. Столько звезд, что плохо видно созвездия. Сплошной ковер сверкающих точек. Млечный путь окрашивает небо разноцветным лоскутом. Неправду говорят, что ночное небо черное. Нет, оно синее, фиолетовое с розовым отливом и мириадами ярких звезд. Тот, кто видел ночи в пустыне, не забудет их никогда.

Кочевник смотрел на небо, наслаждаясь его красотой. Много преданий сложено жителями пустыни о звездах. Без них кочевники, никогда не нашли бы дороги в пустыне.

Только по путеводным звездам можно найти путь.

Ночь — это вдохновение, под светом звезд и луны рождаются самые мудрые мысли и решения.

— Подумать о себе, о продолжении? — Арист набил трубку. — Кто-то всегда рядом, о ком-то нужно заботиться... Может, это и неплохо?

Три дня оставалась до оазиса, они не успевали. Уже были признаки, предвестья скорой бури. Все стихло, ни одного живого звука, шума ветра; душно. Необходимо было подготовиться, пара часов, и одиноких путников может погрести заживо в толще песка. Кочевник выкопал яму и на самое дно спрятал бурдюки с водой, прикрыв остальной поклажей. Еще оставалась место ему самому.

Камар лег на песок. О нем можно было не беспокоиться. Природа позаботилась: длинные двойные ресницы и клапаны в носу спасали это выносливое животное от песка. Человеку было сложнее. Зарывшись в песок и спрятав воду поглубже, можно выжить.

Через четыре часа Арист осторожно выбрался из укрытия, достал воду и остальную поклажу. Верблюд уже отряхивался от нанесенного на него песка.

Буря прошла, можно было снова отправляться в путь.

Еще день одиночества, и он услышал конское ржание. Странно, до города далеко, а кони по пустыне долго не выдерживают — они хороши для быстрых набегов. Камар без понуканий остановился. Ему самому было интересно, что же это за глупые люди не жалеют своих животных, выгоняя их почти на верную гибель.

Три всадника, ружья, сабли.

-— Здравствуй, Арист.

— Здравствуй, Каид. Где твои собратья по оружию?

Человек на черном скакуне горько рассмеялся.

—Ты приносишь несчастье. Ты знаешь, второй караван за твоим сильно уменьшил нашу численность. Даже твои пять и два не подкосили бы нас настолько. Это новый набор. Молодые и необъезженные. А еще их слишком мало.

— Нельзя меня винить в собственной неудаче.

— Ты прости меня, но мои люди хотят есть, и кто-то должен быть виноват, виноват и наказан.

И прежде чем мужчина успел ответить, один из кочевников выстрелил бедуину в бок. Белая одежда и белый верблюд окрасились ярко-красным.

Его почти без усилий выдернули из седла и бросили на песок. Камар был взят по уздцы. Животное коварно врезало одному из разбойников в колено, и тот упал, но два других привязали верблюда к лошадям и стали тянуть по песку.

Арист смотрел вслед удаляющимся всадникам, ему не было жалко ни сумки с поклажей, ни денег. Но Камар заменил ему и людей, и семью.

-— Я отомщу.

Поднявшись, он побрел в пустыне, зная, что не дойдет. Не мог просто лежать, хоть и тратя последние жизненные силы.

* * *

Он снова увидел ее, женщину, полностью сотканную из песка, дух пустыни. С самого детства она приходила, а потом, видно, забыла его. Теперь пришла и протянула к нему руки.

— Сын мой, приди ко мне, мы станем единым целым, ты будешь видеть, как проходят караваны, будешь чувствовать, как ползают скорпионы по тебе, впитывать солнечное тепло и лунный холод. Переступи ту грань, что отделяет тебя от меня. Хватит страдать! Смерть... Смерть! Соединит нас! Только закрой глаза.

— Еще рано, матушка, я еще не готов.

— Тебя ждут еще большие страдания, я хочу уберечь тебя, дитя мое.

— Я все смогу.

— Не все страдания нужно переживать.

— Я хочу жить.

Женщина тяжело вздохнула, подошла и поцеловала его в лоб. Губы были по-человечески теплые.

— Мне жаль, тебе не стоит жить. Я дала тебе выбор, и ты сделал свой. Следующая наша встреча будет очень нескоро.

* * *

Первый раз глаза пустынного волка обманули его. Прекрасный оазис, притягивающий влагой и прохладой, оказался миражом. Из последних сил он протянул руку в сторону прекрасного видения, и глаза его закрылись.

Ветер ласково, но беспощадно засыпал песком путешественника. Но караван успел вовремя, не дав свершиться воле природы.

— Я хочу жить!!

— Сколько он бредит?

— Три дня

— Он поправится?

— В пустыне нельзя болеть, она любит сильных, слабых она забирает в числе первых.

— Он не слаб, он выкарабкается.

— На все воля Бога.

— Аллаха!

— Что бог, что Аллах, это все наивысший разум, и он один как его не назови.

— Он выкарабкается…

* * *

Разноцветный потолок, поддерживаемый подпорками в виде узловатых лап, тканевые перегородки… Нет, это не рай и даже не ад — шатер. Голова болела, хотелось пить, Арист повернул голову в сторону выхода и заметил два силуэта. Они вели очень интересный разговор.

— Почему ты считаешь, что твой бог единственный? — вопрошал женский голос. Приятный голос, мелодичный.

— Амира! Я никогда такого не говорил! Бог один, как его ни назови, хоть Аллахом, хоть Иисусом, хоть Буддой! — голос был немолодым, с хрипотцой.

— Аллах един, он правит всем, он направляет нас.

— О господи! Упрямая девчонка!

— Это моя вера! А как же твоя терпимость к другим религиям?

— Это невозможно, как вы не можете понять, что между людьми нет разницы, религия и цвет кожи не имеют значения.

— Нельзя всех обратить в свою веру, тогда придется перестраивать всю культуру. Что останется от нас? Мы сольемся в одном одинаковом потоке. Мы будем похожи, как капли воды, так редко выпадающие в пустыне.

— Даже капли воды разные.

— Но слишком похожи, чтобы разбирать, в чем их суть.

— И все же глупо относится к человеку плохо только потому, что он другой веры.

— Ты жалуешься на плохое обращение? По-моему, мы были добры к тебе, Охран, несмотря на другую религию и твое еврейское происхождение.

— Я врач, я нужен вам.

— Ни один врач-мужчина, не лечит женщин-бедуинов, ты первый.

— Это честь для меня.

— Это доверие.

Девушка повернулась в его сторону, она была без платка. Хорошо были видны ее черные, спадающие крупными локонами волосы, глаза странного для этих мест цвета — голубые. Как озеро из детства. Теперь этот цвет не вызывал раздражения, а наоборот, повеяло домом.

«Старею», — подумал мужчина.

Смуглую кожу девушки покрывала белая джалабия с золотым узором. Такую одежду не побрезгует надевать дочь Шаха. Но дочь Шаха не стала бы ходить в присутствии мужчины с непокрытой головой. Возможно, она и верующая, но всех канонов религии не исполняла.

Девушка подошла к коврам, на которых лежал Арист.

— Вы проснулись. Я знаю, можете не притворяться, — она улыбнулась. — Вы, наверно, очень хотите пить, выпейте, — девушка протянула ему миску.

Кочевник не стал спорить и благодарно сделал глоток, в горле запершило, он закашлялся. Амира приподняла его голову, чтобы легче было дышать.

Охран принес миску с чем-то пахучим.

— Откашлялся? Выпей это.

Снадобье было очень горьким и противным. Мужчина даже не поморщился — и не такое приходилось пить. Моча верблюда, когда совсем нет воды, на вкус гораздо гаже.

— Как тебя зовут?

— Арист.

Охран встрепенулся и придвинулся ближе.

— Ты «Белый воин», — его голос восхищено захрипел и врач внимательно вгляделся в жесткие черты лица мужчины, будто стараясь запомнить. Очень смуглое лицо, жесткие вьющиеся черные волосы и почти неподвижная мимика лица. Будто с тобой разговаривает камень, а не живой человек.

Больной прикрыл глаза.

— Моего верблюда украли, я ранен и почти умер. Я просто Арист.

— Ты болен, поспи. Утром к тебе придут другие мысли. Пустыня не любит слабых, она их забирает среди первых.

Мужчина послушно полностью сомкнул веки, но сон не шел. Арист снова и снова вспоминал начало своего пути, когда он был никем и только добивался своего авторитета, имени. Теперь у него снова ничего нет. Хотя, пожалуй, осталась сила и опыт, только вот язык не поворачивался назвать себя воином. Ведь он отдал Камара просто так. Без крови, не считая своей.

Проснулся он с решимостью найти и наказать Каида. Жестоко наказать.

В постели странник пролежал еще две недели, за ним ухаживали Охран и Амира. Каждый день Арист видел прекрасные голубые глаза девушки, лицо, неприкрытое платком... Она развлекала его рассказами о городе и своей жизни. Он добрался до Марджана. Теперь было понятно, почему девушка вела себя так вольно. Большую часть своей жизни она провела в урбанизированном городе. Отец — чистокровный араб, мать – копт . Отец не из тех, которым были чужды новые веяния цивилизации. В шатре — телевизор и радио. Недалеко от палаточного городка — генератор и тарелка. В вазах из толстого стекла стояли сухие и искусственные цветы. Они явно не собирались кочевать, обустроили дом, как будто навсегда хотели поселиться здесь. Что, впрочем, и подтвердила Амира.

Отец с дочерью переехали сюда месяц назад, когда умерла мать Амиры. Тогда её отец, Салим, переселился ближе к своему народу. С ним переехало множество таких же, наполовину урбанизированных арабов. Занимались туристическим бизнесом, продавали сувениры. Многие знали несколько языков для лучшего общения с иностранцами.

Туристы шли охотно в этот палаточный город, пытаясь соприкоснуться с духом пустыни. Арист иногда видел группы туристов, шествующих между палатками, они много вертели головами, улыбались и фотографировали. Ему было мерзко, он чувствовал себя цирковой обезьяной. В такие моменты Арист сидел в шатре и не высовывался, компанию ему составлял Охран. Зато Амира была в центре внимания, она рассказывала про культуру и медицину бедуинов, показывала примеры лечения каленым железом.

Туристы охали и ахали, называя это бесчеловечностью, хватались за головы в притворном ужасе от шрамов после этого лечения. Рассматривали ручные ковры, одежду арабских женщин, тыкая в них пальцем.

— Фу, мерзко!

— Они так зарабатывают деньги, — Охран флегматично курил трубку.

— Они продают свою культуру.

— Это их выбор, — он вздохнул, — Салим решает сам, что лучше для народа. Но он слишком урбанизированный. Ему не понятно, что чувствуют его люди. Амира, хоть и пытается соответствовать вере отца, слишком образованна для положения «просто женщина без прав», как здесь принято. Он берет пример с нее, но тут ее никто не понимает. Только с тобой она стала больше общаться и принимать участие в жизни города. Ты уйдешь, она останется совсем одна.

— Я пока не собираюсь уходить.

— Ты рано или поздно уйдешь, «Белый воин».

— Наверно, ты прав, но с каждым разом это все труднее сделать, — он посмотрел на улыбающуюся Амиру в окружении туристов.

Когда здоровье Ариста достаточно восстановилось, он взял в залог две коротких широких сабли.

Круг, полукруг, перекрестье, шаг назад, два очередных рубящих удара с поворотом. Отблески луны на лезвиях. Один, на краю оазиса и пустыни. В тени пальм, не так холодно, но и не так тепло, как на самом оазисе. Навыки возвращались быстро, только вот прежней уверенности не было. Круг, полукруг, перекрестье… стоп. В перекрестье чуть не попала голова Амиры.

— Я думал, что один здесь, — пот лился ручьем, и голос был хриплым.

— Был, я пришла посмотреть и чуть не стала твоим невидимым противником, с которым ты так хорошо расправлялся.

Девушка даже не выглядела испуганной, хотя должна была. Еще чуть-чуть, и у Салима не осталось бы единственной дочери. Она слишком доверяла ему.

— Ты бы мог показывать свои тренировки туристам и на получение деньги выкупил бы клинки.

Ариста передернуло от этого предложения.

— Я не хочу быть посмешищем на радость людям. Им не нужны наша культура и обычаи. Им нужно насладиться тем, что где-то живут хуже, чем у них. Это приводит их в восторг. Они чувствуют себя выше нас.

— Я понимаю твои чувства, — Амира легонько коснулась его плеча. — Если тебе так трудно, рассматривай их как средство заработка. Как молодых и глупых верблюдов, которые не знают, как себя вести. Ты же не будешь обижаться, если он неосторожно плюнет в тебя.

«Я не буду обижаться. Я просто его убью», — но это было сказано про себя.

Через некоторое время Амира уговорила его показывать свои тренировки туристам за деньги. Единственным условием Ариста были повязка на глазах и волокна пальмы в ушах, про которые девушка не знала. Был очерчен круг. По кругу — небольшие костерки. Никто не входил в него и не мешал священнодействию, но все были в восторге. Как и от песни пустыни, которую стучали на думбеке и дарбуке под пламя костров. Но в этом Арист уже не участвовал. Это была его песня. Сродни молитве. Услышать и понять которую дано лишь избранным… детям пустыни.

Долгими вечерами мужчина слушал споры о религиях между Охраном и Амирой. Он не вмешивался. Религия его не интересовала, у него было свое понимание жизни. Но послушать было интересно.

— Вот скажи, твоя мать из рода коптов, и сама копт. Ёе вера — христианство. Как ты стала мусульманкой?!

— Отец настоял на этом, мать никогда не молилась при мне, не водила меня в ее церковь.

— И тебе было неинтересно!?

Амира пожала плечами.

— Поначалу было. Особенно то, что она ходит без платка. Мне это нравилось. И я упросила отца, не очень скоро, но он согласился. Правда, здесь на улице приходиться надевать.

— Платок — это понятно. А что насчет веры? Она верила в Бога и Иисуса Христа.

— А твои предки — иудеи. Ты мне проповедуешь о едином Боге, равном для всех. Не зря тебя назвали запутывающим.

Охран вздохнул.

— Имя мне дал мой отец, когда при родах умерла моя мать. Я был обернут пуповиной и чуть не задохнулся, а она потеряла много крови. Не «запутывающий» меня назвали, а «запутанный». Может, оттого мне и сложно примкнуть к какой-либо религии.

Вскоре Арист смог расплатиться за клинки и даже купил верблюда. Ничто не держало его. Или держало?

— Я не хочу уходить, — мужчина протянул руки к Амире. — Ты стала моим домом. Твои голубые глаза и черные волосы. Твоя мягкость и живость. Вот что мне нужно.

* * *

Мужчина вошел на гостевую сторону шатра и тихо сел возле Салима, облачённого в шёлковые одеяния. Отец Амиры был уже не молод, смуглое лицо испещрили морщины, а волосы давно полностью поседели. Салим был очень добрым и умным человеком, ему нравился Арист. Но нужно соблюсти традицию.

Амира открыла тканевую перегородку и подошла к ждущему ее мужчине. В руке был маленький заварочный чайник из тонкого, почти прозрачного фарфора. Приблизившись, она налила в его чашку ароматный чай.

Если чай окажется сладким, она принимает его предложение, если нет — ему отказано. Конечно, он знал, что чай будет сладким. Но почему его руки дрожат, а сердце бешено бьется?

Сладкий!

Можно созывать сватов. У него не было денег для достойного калыма, но было Имя. И этого Салиму оказалось достаточно.

Свадьба длилась три дня. Весь город праздновал это событие!

Свадебный шатер был огромен и разделен на две части: женскую и мужскую. Его богато украсили коврами и цветами. Женская половина утопала в цветах. Мужская — в угощениях.

Арист проснулся первым, Амира лежала у него на плече. Прекрасная женщина, его женщина. Его дом.

Теперь он сам помогал с туристами, катал их на бактрианах. Его уважали, но побаивались. Суровое лицо, испещрённое шрамами, черные горящие глаза, зато жена стала всеобщей любимицей. Живая, радостная с глазами цвета озера. Камень и вода.

Иногда он подолгу уходил в пустыню, его манила дорога. Амира понимала, но не могла помочь. Пустыня звала свое дитя. И он разрывался между дорогой и семьей.

Через два месяца после свадьбы Аристу совсем стало плохо, он перестал общаться, срывался, и Амире пришлось отпустить его с караваном. Жены кочевников делили путь с мужьями, беря на себя все тяготы пути. Но она слишком городская, слабая. Запрятав свою грусть и боль подальше, Амира провожала, когда с закатным солнцем он уходил. Пустыня дождалась, жена потеряла. Два месяца им предстоит жить в разлуке. А она еще не сказала, что скоро их станет трое. Но еще скажет, дождется его здесь.

И снова дорога, пустынный ветер нес песок, стремясь забить его в нос и в глотку. Но какое же это было счастье — почувствовать жаркое объятие пустыни. Он ехал, мерно покачиваясь на спине двугорбого верблюда, но его сердце не было спокойно и смиренно. Арист вспоминал, грезил местью. Каида он не простил, хотя и прошло немало времени. Его сердце полыхало, а губы сжимала упрямая и жесткая улыбка. Он найдет Камара и убьёт Каида. Жестоко убьет.

— Арист, как тебе оседлая жизнь? — старый друг Амин, с которым Арист часто сопровождал караваны, поравнялся с задумчивым мужчиной.

— Во всем есть свои плюсы.

— И все же это не твое. Глаза уже почти не горят. Скоро на живую мумию будешь похож,— не поверил мужчина, сверкнув белыми зубами в улыбке.

— Не буду, вот найду Камара и не буду.

— Мстить собрался? Я тебе помогу, не сомневайся. Давно надо уничтожить «Чёрного скорпиона», — воодушевился друг. — Поможем, братья, Аристу! —Амин издал воинственный клич и поднял ружье к небу.

Бедуины ответили таким же пронзительным криком.

После перехода сопровождающие каравана ушли вместе со странником, — вершить его месть. Переходя от одной стоянки к другой, иногда подрабатывая сопровождением караванов, бедуины искали следы Каида и Камара. Верблюда он продал, в этом уже не приходилось сомневаться. Такой дромедар достоин и Эмира, и он выручил немало денег за него.

Пустыня — и мать, и отец, она верит и бережет, может помочь, а может убить. Все зависят от нее. Прошел не один месяц с того момента, как Арист покинул любимую. От оазиса к оазису он ездил со своими единомышленниками в поисках украденного, ведомый идеей, которая очень быстро переросла в одержимость, и он забыл обо всем.

Страшись Ариста, бойся «Белого воина»! В последний раз ты увидишь его черные глаза полыхающие местью, в последний раз увидишь блик, отраженный от его сабель. И пустыня заберет твой теплый труп, заметя глаза твои навсегда песком.

Знали это разбойники и трусливо не высовывались из своей норы.

* * *

Пестрые одеяния туристов, однотонные арабов, все тихо и спокойно, гладко и умиротворенно. Но почему сердце рвется, словно птица, пойманная в клетку? Почему она, подобно верным женам бедуинов, не пошла с ним в тяжелый путь? Не разделила с ним тяготы и невзгоды? Не делила с ним последний глоток живительной влаги? Не встречала с ним яркое пылающее солнце и лунный свет приносящий холод.

Амира поглаживала свой круглый живот и глядела на закат. Уже восьмой месяц, а он так и не знает, что у него будет сын. Никто не может сообщить ему. Он словно ветер, невозможно угнаться, а срок поджимает. Скоро появится на свет дитя. И если Аллах милостив он будет так же силен, как отец, и красив, как мать. На все воля Аллаха! Поскорее бы он родился.

* * *

Прошел еще не один месяц в поисках, Арист давно уже забыл, что был женат, что его ждут. Его руки огрубели от поводьев, лицо стало еще более черным, он не жалел себя. Ни единая тень улыбки не коснулась его рта, ни одна веселая искорка не оживала в глазах. Жесток, как само солнце, и холоден, как ночь в пустыне. Его тело стало худым и жилистым, а на лице горели глаза, жаждущие мести. Теперь не важна была цель, он мстил ради мести, он жил ради мести.

Люди, которые сначала с такой охотой помогали ему, теперь боялись его. Они чувствовали себя помощниками самого дьявола. Из друзей они превратились в трусливых рабов. Но даже не смели роптать. Один взгляд нечеловеческих глаз — и протест смолкал. Никто уже не понимал цели, никто не думал, единственной мыслью было служить и защищать.

Только Арист знал, зачем они идут. Ему уже не нужен был Камар, он стремился доказать, что он — Воин! Месть и ярость застилала ему глаза. Белые одежды сменились на черные. Ни разу он не вспомнил о доме и Амире. Если бы он знал, что неделю назад у него появился сын? Разве не появилась бы складка улыбки на этом не улыбающемся лице?

Он не знал.

Амин подъехал к предводителю. Только он еще имел силы высказывать свое мнение Аристу. Только он еще не был до конца придавлен мощью взгляда черных глаз.

— Люди устали, оставь «Черного скорпиона» в норе.

Вождь яростно глянул на него.

— Ты не доверяешь мне?! О чем ты?! Какая усталость? Я чувствую, мы уже у цели.

— Основа ошибок — алчность и гнев, Дари, — тихо прошептал Амин.

Всякий путь всегда приходит к концу. Нельзя идти вечно. На одном из оазисов, неотмеченных даже на карте, они нашли то, что так долго искали. Каид был разбужен неожиданно, и его еще не проснувшийся отряд был разбит наголо. Жестоко и беспощадно. Кровь и вывороченные кишки, обрубки еще дышащих тел. Никогда пальмы не забудут этого дикого и безжалостного танца смерти, когда их вдоволь напоили человеческой кровью. Перед тем, как отрезать голову «Скорпиона», Арист задал единственный вопрос:

— Где Камар?

— Белый верблюд? — прохрипел главарь и расхохотался. Это все из-за него? — смех перешел в кашель. — Послушай! Ты найдешь его, но потеряешь, то, что будет тебе гораздо дороже, Дари, — это были последние слова приговорённого.

Второе предупреждение о страданиях, но воин не внял ему. Слишком горд и независим он был. Слишком глуп и черств, чтобы услышать.

* * *

— Мальчик! — радостный рев огласил жемчужный город. Думбеки приветствовали новую жизнь.

Амира взяла на руки малыша. Роды изменили ее, глаза из голубых стали серыми, блеклыми. Лицо было изнеможенным, уставшим. Волосы спутались и потускнели. Большая потеря крови и долгие двенадцатичасовые роды. Но это маленькое чудо у нее на руках так похоже на отца, глаза, заглядывающие в душу. Она чувствовала, что они не изменят своего глубокого цвета.

— Спи, малыш, скоро ты увидишь папу, — прошептала дочь пустыни, закрывая и сама глаза.

Ночью ее похоронили на вершине бархана. Здесь она могла наблюдать за жизнь города и видеть, как растет ее сын — Хамиль.

Не знал Арист о том, что у него родился сын, не знал и о том, что умерла жена. Он стал похож на духа смерти, сметающего все на своем пути. Как глупо он растрачивал свою жизнь, как жестоко он губил чужие. А сын рос.

Белый боевой верблюд с прекрасной выучкой очень ценился у бедуинов. Пусть сражаться на верблюдах давно не приходилось, но столь редкое сокровище, могло просто стоять в стойле на зависть бедуинам. Ковер покупают не за пользу, а за красоту. Также было и с Камаром. Его купил один из Шахов в северной пустыне. Переход был через горы, потом самолет. Камар выдержал, но не покорился. Никто не мог похвастаться, что усмирил гордое животное. Он был зол и мстителен, и только красота и заплаченные за него деньги не давали новому хозяину избавиться от него.

Еще много времени понадобилось на то, чтобы найти утерянное. Найти, но не забрать. Он ему больше не принадлежал. Верблюды живут не вечно. Камар прожил долгую и насыщенную жизнь. И на последней минуте своей жизни умер на руках хозяина. Из глаз обоих текли слезы. Только когда он держал на коленях голову умирающего друга, у мужчины упала яростная пелена с глаз, Арист вспомнил, как два с половиной года назад обрел семью и как бросил ее в Марджане в поисках мести. Сердце кольнуло уже давно забытое чувство стыда. Как он мог забыть! Зачем шатался по пустыне, размахивая мечом? Обрести себя! Он давно уже был кем-то! Авторитет не пострадал ни от потери верблюда, ни от работы с туристами. Он был мужем восхитительного цветка пустыни. Он мог стать Шахом. Он хотел доказать, что еще «Белый воин»? Нет, Дари, это имя впаялось в его сердце так, что и не вспомнить своего, данного при рождении… Что ж. Вот его верблюд. Вот его последний вздох. Все. Домой.

Красное солнце в пустыне не такое и необычное явление, но сегодня было поистине кровавым. До Марджана оставался день пути, но сердца коснулось дурное предчувствие.

— Не успею. Не успееею!!!

Верблюд не лошадь, ему не по силам бешеные скачки. Но Арист гнал его, как мог. Даже это упрямое животное не сопротивлялось, чувствуя тревогу хозяина. Да, это не Камар, далеко не он. Но все же очень предан хозяину. Только вот преданность хозяину не нужна, тот спокойно жертвовал его жизнью, гоняясь за своими видениями.

Колени животного подогнулись уже у самого города. Арист, не дожидаясь падения, уже спрыгнул и помчался к самому большому шатру. Сердце бешенного колотилось в груди в предвкушении счастья. Сейчас, сейчас он увидит ее. Насколько она изменилась, за все это время?

Улыбка медленно сползала с его губ. Там, где, когда-то лежали они, спал маленький мальчик. Рядом с ним сидел старый лекарь Охран.

— Вот и ты, — прохрипел голос. Старик даже не поднял глаза. Он и так все знал. — Как раз успеешь на похороны своего сына.

— Сын! — голос сорвался на крик. Он подбежал к постели. Черные кудрявые волосы, худощавое тельце, завернутое в одеяло.

— Его укусил черный скорпион. Он такой же упертый и гордый, как ты! Не рассказывал, пока не стало совсем поздно. Еще час он проживет, но вряд ли уже откроет глаза.

Тело сына было теплое и нежное, он положил его себе на колени. И гладя волосы, тихо спросил, когда смог проглотить ком в горле:

— А где же мать его? Почему она не уследила за нашим сыном?

— Умерла, почти сразу после родов. Успела только дать имя — Хамиль, — старик негодующе указал на него. — Зачем ты завел семью, если не смог уберечь ее?! Это долг каждого мужчины — оберегать свою жену и детей! Ты во всем повинен! — его голос был пронзителен и страшен. Словно это было проклятье. Его проклятье.

Арист склонил голову еще ниже. Темные глаза встретились с темными. Душа с душой. Возникло узнавание.

— Папа! — это было первое и последнее слово, которое произнёс малыш отцу. Никогда Арист не увидит, как маленькие ножки его сына бегают по оазису. Никогда не научит управлять верблюдом. Никогда он не покажет пустыню. Никогда…

Их похоронили вместе, мать и сына. Не успев обрести, Арист снова потерял. Странник ушел сразу, его больше ничего не держало. Он снова был подобен перекати-поле, без корней и дома.

Пустыня, жаркая, обжигающая и невыносимо холодная, одинокая. Он шел, одинокий, худой. Даже пустыня не говорила с ним. Он молил о смерти, а она не приходила. Он шел и шел, ступая босыми ногами по раскаленному песку, понимая, что жар пустыни убьёт его, но он жил.

Прошел не один год, перед тем как пустыня забрала его. Он уже мало походил на воина, оборванный седой старец, просящий милостыню. Глаза давно потеряли свою глубину, лицо — жесткость. Долгая жизнь в одиночестве — это самое худшее проклятье, что могло произойти. Но все кончается

Последний сон, первый за пятьдесят лет. Пустыня-мать грустно качает головой.

— Сын мой, как бы я хотела, чтобы ты избежал всех тягот и невзгод, выпавших на твою долю. Но ты сам выбрал свой путь. Теперь все, — она протянула ему руку. — Пойдем со мной.

Молодые мальчишечьи руки, радостно потянулись в ответ. И вот они вместе: странная женщина, сотканная из песка, и черноволосый мальчик с черными пронзительными глазами.