Лечить, так лечить

Глава 1

Безумной кометой рву это небо под собой, разбрызгиваясь весёлыми искрами праздничного фейерверка в чужой атмосфере. Интересно, там хоть дышать можно? Интеллектуалка брони аж дымится в попытках спасти хоть что-то, что останется от меня после всё едино неизбежного падения.

Треск то ли огромных веток, то ли каких-то фантастических наростов породы – я всё-таки оказываюсь ненамного, но прочнее, хотя тоже вношу вклад в хор из грохота и треска.

Удар.

Мрак…

***

Каким-то не иначе чудом я очнулся вне капсулы. Взгляд на оплавленный, искорёженный корпус "средства экстренной эвакуации" вызывает приступ тошноты. И кашель. Кровавый.

На звуки моего без малого предсмертного перханья и квохтанья из всё ещё дымящейся после моего прибытия чащи выходит нечто самого хищного обличья. Не спеша и солидно приближается, обнюхивает чем-то внешне средним между хоботом и раздвоенным языком. У меня и в голове и перед глазами лёгкая муть, поэтому я даже не имею сил испугаться, когда вижу разверзшуюся пасть с частоколом зубов, отливающих зеленью и пахнущих гнилью. Спокойно наблюдаю, как этот столовый прибор тянется к моей глотке и даже удивляюсь немного, когда интеллект брони всё-таки реагирует на опасность, чем-то обижает моего потенциального поедателя, заставляя тварь с обиженным воплем скрыться в зарослях.

Сознание милосердно пытается меня покинуть, но искусственный разум брони предательски колет вены чем-то из резервной аптечки, мешая отключиться. Судя по такой бурной реакции моих умных сверх меры доспехов, поблизости есть некто поопаснее зубастой дряни. Кто-то, обладающий способностью думать, а не только хватать и грызть.

А мне уже всё равно. Точнее пока ещё всё равно. Сейчас в меня вколется всё, что надо, я приду в себя и начну думать, как жить дальше – потому что жить скоро захочется. Это только пока… Хотя уже нет, уже отпускает. Я жить хочу!

Заросли раздвигаются.

А вот и люди. Как настоящие. Как я. Как вы.

***

Они просто стоят и смотрят, как я лежу и смотрю. Начинаю чувствовать себя центром мироздания – довольно глупое ощущение. А они, образовав хоровод, замерли – и молчат. Думают. Решают.

А потом круг рвётся – и я уже не центр его. Не единственный. Сквозь толпу любопытных аборигенов ко мне приближается один – такой же, как и прочие, но чем-то неуловимо отличный от остальных. Что-то у него в глазах и что-то в глазах у остальных.

Жалость.

У него в глазах – жалость.

У остальных в глазах – тоже жалость

Тоже, но не та же.

Он жалеет меня, они – его.

- Лучше не подходи… - хриплю я, искренне желая туземцу добра. Сейчас моя броня заискрит и хорошенько зарядит ему, отбивая охоту приближаться на расстояние прикосновения-контакта к земным космолётчикам.

- Луч-ше, - повторяет он за мной аккуратно, по слогам. – Луч-ше. Лучше…

И – подходит. И – касается. И моя суперброня бессильна и бесполезна – она пропускает его прикосновение.

Что-то сжимается в нехорошем предчувствии где-то среди смятых, раздробленных при падении рёбер, ноет в вывихнутой левой и сломанной правой руках, гудит в голове, омерзительно ясной от проведённых броней инъекций.

Сейчас будет больно, - понимая обречённо. Эта тварь (назвать нападающего – а что он делает, если не нападает? - человеком не поворачивается мозг) преодолела защиту "интеллектуалки", и страшно представить, что сделает со мной.

Дёргаюсь, пытаясь вырваться, отодвинуться – поздно. Его ладонь достаёт меня, а после словно трогает осторожно сердце. Поглаживает.

И – моя боль, забитая уколами, но всё равно ощутимая, вдруг уходит, утекает в протянутую руку (у него шесть пальцев, шесть пальцев…).

А чужак падает, хрипя и кашляя кровью, как только что было со мной. Но у него нет умной брони, которая будет беречь до последнего, будет тянуть, лечить, облегчать…

Он просто хрипит и кашляет, и грудь его под лёгким нарядом кроваво смята, и руки неестественно вывернуты, и обломок кости торчит наружу…

А эти, из замершего вокруг хоровода, смотрят и жалеют его, смотрят и ждут.

И я – жду.

Кашель стихает, выравнивается дыхание, словно сами собой становятся на место кости, и, могу поспорить, они срастаются там, под затянувшейся кожей, и срастаются правильно…

Мой спаситель (а то, что это он меня спас, излечил, не вызывает сомнений – я словно со стороны увидел собственные раны, которых у меня уже нет) поднимается, чуть растягивая пепельные губы в подобии нашей улыбки.

- Луч-ше… - произносит он. Нет, не просто произносит – спрашивает.

- Лучше, - отвечаю. – Спасибо.

- Спас… ибо… луч-ше! – говорит. И толпа вокруг нас поддерживает его слаженным хором:

- Спас… ибо… луч…

И в этом бессмысленном для них наборе звуков мне чудится, слышится: "Спас, потому что светел".

- Спас… ибо… луч…

Потом я иду вместе с ними в их деревню. Спасителя моего нет рядом, но в нём уже и нет надобности – от всего прочего меня убережёт броня. Хотя, если они все могут так вот – прикоснуться, преодолев неодолимый для практически любого вида воздействий блок, выставляемый "интеллектуалкой"… Нет, хочется верить, что излечивший меня если и не единственный, то довольно редкий экземпляр. Не зря же остальные смотрели на него так.

***

Он пришёл снова только через месяц, когда за мной прилетел спасательный катер – перед самым отлётом.

Мы с аборигенами уже довольно сносно понимали друг друга – язык их был не так сложен.

- Спасибо, - поблагодарил я его.

Лекарь (а как его ещё называть?) только кивнул. И спросил после паузы:

- Хочешь – так же?

Понимал я их довольно сносно, но сейчас понял не до конца, и по старой привычке кивнул – всегда так делаю, когда не расслышал собеседника или что-то пропустил. Потом можно исправиться, что-нибудь наплести.

На этот раз не пришлось ни исправляться, ни плести.

- Спасибо, - кивнул он тоже. И добавил, касаясь моей руки: - Луч-ше…

Тогда я не понял, за что он благодарит. Не понял и когда спешил к катеру, ловя на себе сочувственные взгляды туземцев. Но, наверное, так даже лучше.

- Луч-ше… Спасибо.

***

Как там у Высоцкого было? "Что там было? Как ты спасся? – каждый лез и приставал…"

Не знаю я, как спасся. Я видел чудо, я его ощущал – но так и не поверил. Мне говорят, мол, не мог ты выжить в том, что осталось от эвакуационной капсулы, и никакая интеллект-броня не помогла бы, даже самая современная. Не мог, соглашаюсь, не могла. Однако, вот.

- Помнишь, у тебя был перелом? – спросил врач из Центра. – Задолго до – ты ещё жаловался, что на погоду вроде ноет.

Помнить-то помню, но вдруг понимаю, что и забыл о том стародавнем переломе – не ноет он к непогоде и вообще не ощущается.

- Даже следов нет, - разводит он руками. – Словно тебя подменили.

- Может, и впрямь подменили? – несмело предполагаю.

Смеётся. Рассказывает что-то про сугубо индивидуальную психоматрицу, которая надежнее всех отпечатков пальцев, ДНК и прочего, про какие-то блоки, которые ставятся дальним космолётчикам с целью исключения даже возможности подобной "подмены" двойником…

- Но с тобой что-то не то, - вздыхает эскулап. – Я бы тебя изолировал да исследовал, но нет оснований. К сожалению.

***

И почему в век, когда создали искусственный интеллект, не вживить его в автомобили? А так до сих пор происходят аварии – и глупо, и страшно…

Нет, я не попал под машину, и даже не видел, какой урод умудрился переехать этого котёнка. Беленького такого, пушистого, ласкового…

Он лежал на трассе – и плакал. Не кричал, не молчал, умирая медленно и болезненно – плакал.

Не знаю, сколько там полос на этой автодороге. В детстве была у нас, у пацанов забава – пересекать скоростные шоссе. В обе стороны с безумной скоростью несутся в любом случае не способные успеть затормозить гробы на колёсах, а мы с безумной же смелостью бежим сквозь рваный поток, рискуя жизнью. Дураки были, а я, похоже, так и остался.

Я побежал к размазанному красным плачущему белому недавно комку – как он-то умудрился добраться почти до середины проезжей части? Теперь – подхватить на руки и вынести, вынести…

Дуракам везёт – я пересёк трассу. И лишь на обочине, глянул на продолжающий плакать у меня в ладонях кровавый комок недавно резвого и игривого котёнка и упал от невыносимой боли. Ноги, живот, ребра – всё всмятку, в клочья, в ошмётки. Я бы заплакал – как он, но вместо этого на губы выползла улыбка. Всё, что от меня оставалось – боль и эта улыбка. И рядом, испуганно глядя на гудящую в стороне дорогу, замер котёнок – белый, пушистый, живой…

Боль рвёт меня, я – её. Я её даже вижу – огромное багровое пятно расползшееся внизу меня. Но у меня есть чудесный ластик, невидимый прочим, которым я стираю пятно этой боли. Взмах за взмахом – начисто, набело, словно не было.

Не было – я почти верю, что не было этой чудовищной боли. Но рядом резвится белый котёнок, и ни следа крови нет на его чистой шёрстке, и ни капли боли в его лукавом двуцветном взгляде. А руки мои дрожат, вспоминая тяжесть принятой от малыша неподъёмной тяжести. И чудесный ластик прячется в какой-то потайной карман внутри, чтобы снова появиться, когда станет нужно.

- Вот так-то лучше, - подхватывая белого и пушистого на руки, шепчу. И – по слогам: - Луч-ше…

- Ой, дяденька, вы Василия нашли! А мы уж думали, он сбежал.

Прощаюсь с Василием, пожимаю маленькую ладошку его не подозревающему о недавней беде хозяину. Где-то внутри мальчишки – бледно-зелёное пятнышко простуды. Подхватывая это пятнышко, забираю себе – и стираю чудесным ластиком, успев, правда, чихнуть пару раз.

- Тоже простудились? – серьёзно осведомляется маленький хозяин Василия. – Мне мама тоже говорит, что нельзя много мороженного есть, я тоже не слушался, но уже почти прошло.

Прошло, малыш. Теперь прошло.

***

Можно ходить по улицам, как бы невзначай касаясь чужих рук, забирая, впитывая разноцветные пятнышки болей – и стирать их в себе, взмах за взмахом чудесного ластика. Но прежде чем стереть чужую боль – я испытываю её. И себя. И лишь потом.

Чужая боль теперь моя. Радужная россыпь, цвета без счёта, боль без границ. Она пугает, она ломает меня – испытывает. А я принимаю – и стираю её.

Полистав медицинские справочники, даже научился по оттенкам "пятен" ставить диагноз. У этого – цирроз печени, там – тромбы, у того – грыжа. Оказалось, я даже могу нарастить отсутствующие органы. Но сначала должен забрать себе это "отсутствие". Коснулся рукой безногого – остался без ног. Он с суеверным ужасом поднимается и идёт, и бежит – а я лежу, чувствуя, как растут мои нижние конечности, и растворяется, стирается грязно жёлтое пятно ниже пояса…

Не бывает, не может быть, не верю!!!

Но касаюсь, принимаю, испытываю – и стираю, стираю, стираю…

***

- Ты лекарь?

Собеседник не производит впечатления, хотя, кажется, привык к этому. Цепь со звеньями в кулак каждое, распятие в масштабе один к одному к тому самому, на котором… Плюс к этому пальцы-сардельки в перстнях, что-то очень золотое на запястье, похожее на часы, отвратительно дорогой и безобразно безвкусный малиновый пиджак из средневековых анекдотов, жирные губы, искривлённые брезгливой и псевдовеселой усмешкой эдакого рубахи-парня. Короче тип из тех нуворишей, которых зовут нынче "новыми новыми" по аналогии с их анекдотическими прототипами из тёмного прошлого.

- Я космолётчик, - говорю. – Отдел дальней разведки. Вы ошиблись.

- Ты меня за дурака держишь или сам дурак? Мне сказали, что ты – лекарь. Я тебе сейчас говорю, что ты – лекарь. Ты – лекарь! Понятно говорю?

У него за спиной охрана, под полами пиджаков которых – нечто, в принципе, запрещённое к ношению, но ведь если очень хочется, то можно всё, как известно. Особенно для тех, кто хочет слишком многого и может себе это позволить. Этот может.

- Понятно, - соглашаюсь. – От чего будем лечиться?

- А-то ты не видишь! – фыркает "новый", сверкая платиновыми фиксами.

Вижу – всё до пятнышка. Такой экспонат в мединститут для практикумов бы сдать – неисчерпаемый материал для изучения. Там всё, вплоть до банального триппера.

Я не хочу его лечить. И вдруг понимаю, что не могу отказаться. Будет боль, стыд, отвращение – но я его вылечу, приняв на себя всю его грязь, а после буду соскабливать с себя, драить до дыр, и меня будет тошнить – но я уже протягиваю руку…

- То-то же, - сверкает сквозь муть перед глазами фикса. Как он жил-то до сих пор с таким-то букетом? – Бабки, я слышал, ты не берёшь, потому не предлагаю, но если чего надо – обращайся, братан…

А я всё ещё держу его руку, задыхаясь от принятой в себя дряни, корчась от боли – но вижу в нём ещё пару пятнышек – и забираю, стирая с его лица высокомерно-брезгливую ухмылку, быковатость из манер…

Самого тянет хмыкнуть – как недавно он, назвать его "братаном", может даже начистить рожи его "шкафам", потом снять и трахнуть какую-нибудь кобылу подороже и попородистей…

Стираю – взмах за взмахом, блюя от усердия, ненавидя себя и его – за то, что в нём было это, за то, что это, пусть недолго, но было во мне… Набело, начисто, всё сначала, с чистого листа.

***

Можно ходить по улицам, касаясь как будто случайно чужих рук, пятная свои…

Это произошло случайно – я коснулся сломанного поручня между тротуаром и проезжей частью. Там была такая здоровенная вмятина и ломаная трещина – какой-то лихач влетел недавно, так что дорожники ещё не успели починить ограждение.

А тут – я. И вижу – пятно. Синеватое с красным. Я принял его, чтобы рухнуть от боли. Дурак – не узнать цвета открытых переломов.

Меня увозили на "скорой", недоумевая, как можно умудриться получить такие травмы на ровном месте. Свидетели хлопали глазами и по-рыбьи разевали рты, провожая меня взглядами. А я, стараясь не обращать внимания на хлопоты врачей, стирал расплывающиеся по мне "пятна" болей.

Набело, начисто…

По приезду в больницу я уже смог самостоятельно встать, хотя голова кружилась от слабости. Но это чепуха – просто нужно усиленное питание. Я давно усвоил, что сеансы "стирания" стоят мне сил, которые лучше всего восстанавливать за едой.

И никаких других лекарств. Для "пятен" у меня есть "ластик". Взмах за взмахом. И только боль, к которой нельзя привыкнуть, которая становится проклятием, которого нельзя избегнуть. Стоит увидеть пятно чужой болезни – и я знаю, что должен его стереть. Потому что я – могу.

- Как вы себя чувствуете-то? – дежурно спрашивает врач "скорой", только что отчитанный врачом из приёмного покоя за то, что "волокут тут, не разобравшись, в больницу совершенно здоровых больных".

- Лучше, - отвечаю. – Луч-ше…

Откуда в его взгляде сочувствие? Что-то понял, догадался? Хотя, откуда ему.

Иду по улице, касаясь словно ненароком чужих рук…

***

- Это только на металлолом, - категорично заявил механик.

Машина была всмятку – любому яйцу на зависть. Яйца курицу не учат и тем паче не летают. Это уже точно не взлетит…

- Что это за пятно? – спрашиваю, протягивая руку…

Цвет перелома позвоночника и рёбер. Плюс что-то с черепной коробкой… Но – там есть ещё белое пятнышко, там есть ещё белое…

Из реанимации меня никак не желали отпускать. Болтали о чуде. Механик, зашедший меня навестить, не болтал. Посмотрел так настороженно, покачал головой укоризненно.

- Железо же, - сказал на прощанье. – Ладно бы людей ещё, а так-то – зачем?

Я пожал ему руку на прощанье. Два небольших пятнышка – набело…

***

Никто не видел, как я плакал – это только моя боль.

Да, я коснулся того парня, я взял на себя, всё что мог – но в нём не было ни одного белого пятнышка. Это – смерть, это выше моих сил…

Но, если бы только парой часов раньше – я бы успел.

А сейчас – ни одного белого пятна.

Я знал его раньше – даже летали вместе.

***

Я давно не летаю – с того самого дня, как вернулся из той экспедиции, когда научился видеть и брать в себя чужую боль. Когда меня научил этому тот странный чужой. Или не научил – отдал мне своё проклятие. Может, и мне стоило отдать кому-нибудь? За спасибо – без остатка, и забыть. Нет, не отдаю и ношу в себе. И хожу по улицам, забыв о небе. Просто хожу по улицам, касаясь чужих рук…

А сегодня я захотел в небо, я даже посмотрел туда, вверх…

И увидел синий цвет. Не неба, нет, оно и должно быть синим. Там было огромное пятно, и ещё одно, и другое – и я протянул руки к небу, и коснулся его…

Там ведь было белое пятнышко. Крохотное, но было – а значит, я справлюсь. Я касаюсь неба и впитываю в себя все боли этого мира – все до единой, без остатка. Главное, чтобы в мире было хоть одно белое пятнышко – его не может не быть. Хоть крохотное…

Вся боль мира – во мне. Радуга, равная смерти. Почти равнозначная ей – но ведь есть же хоть одно белое пятнышко…

Перед глазами темно от переполнивших меня недугов – но я всматриваюсь в окружающий мрак, ища хоть одно белое пятнышко. Если оно есть – мир выздоровеет. И станет лучше.

Мир станет лучше.

Луч-ше…

Луч…