Лавкрафт: Новая эпоха ужаса

Цвет из иных миров

1. Испепелённая пустошь

К западу от Аркхема стоят высокие холмы, заросшие густыми лесами, покой которых никогда не нарушали лесорубы. По склонам этих холмов тут и там разбросаны останки древних фермерских угодий. Там повсюду царит запустение – давно заброшенные дома лишь благодаря чуду не рассыпаются в прах.

Местные предпочитают не селиться здесь, а немногочисленные туристы стараются как можно скорее покинуть это место и уехать дальше. В разное время здесь, конечно, пытались селиться множество людей, но все они быстро покидали это место навсегда. Единственным человеком, остававшимся здесь с тех времён, когда тут ещё жили люди, был старый Эмми Пирс, которого многие считали давно сошедшим с ума. Один лишь Эмми сохранил память об “окаянных днях”, и только он достаточно смел, чтобы свободно о них рассказывать.

Позади старого дома, в котором до сих пор жил Эмми, начинается тропа, ведущая к оживлённому шоссе, по которому можно было доехать прямиком до Аркхема. Некогда это шоссе проходило по холмам и долинам прямо через Испепелённую пустошь, но после того, как люди отказались ехать через эти места, было проложено новое шоссе, огибающее пустошь с юга. Однако следы старого шоссе ещё можно различить, хоть оно и заросло давно всё подступающим лесом. И конечно, кое-какие намёки на существование этой дороги останутся и после того, как это место будет затоплено под новое водохранилище. Когда это случится, вековые деревья отправятся на лесопилки, а Испепелённая пустошь навсегда скроется под водой. И “окаянные дни” станут лишь очередной городской легендой.

Когда я только собирался отправиться к этим холмам, чтобы найти подходящее место для нового водохранилища, меня все предупреждали, что эти места прокляты. Я ещё удивлялся, как это в наше время можно всерьёз рассуждать о таком. Видимо, люди и через сотню лет не перестанут бояться этих мест.

Ещё меня предупреждали о том, чтобы я не связывался с сумасшедшим Эмми Пирсом. Конечно же, от этого мне лишь ещё сильнее захотелось с ним поговорить. Поэтому я, как только выдалась возможность, поехал туда, куда остальные жители Аркхема боятся сунуть нос.

Я выехал из Аркхема рано утром, и к полудню уже прибыл на место. Свою машину я остановил на том месте, где расходились в разные стороны две дороги: старая, ведущая напрямик в сторону Аркхема, и новая, более длинная, огибающая Испепелённую пустошь с юга. Мной было принято решение пойте дальше пешком.

Идя вдоль старой дороги, я быстро нашёл тропу, ведущую в лес, которая, по словам старожилов из Аркхема, вела прямо к дому Эмми Пирса. Пройдя по ней около ста метров, я, посмотрев на экран своего телефона, внезапно обнаружил, что в этом месте нет абсолютно никакой связи. Интересно, как старик здесь живёт, не имея никаких связей с внешним миром?

Через десять минут я наконец дошёл до дома Эмми. Это было небольшое двухэтажное здание с двускатной крышей, некоторые окна которого были разбиты. Похоже, старый Эмми не слишком хорошо ухаживал за своим жилищем. Да и в целом здание выглядело весьма устаревшим. Если бы это здание хорошенько отремонтировали, то по внешнему виду можно было бы предположить, что построили его где-то в середине семидесятых годов XX века.

Я постучал в дверь. Спустя минуту она открылась. Передо мной предстал хозяин дома, о котором в Аркхеме ходило столько слухов. Это был пожилой человек, заросший так сильно, будто бы он не брился последние лет пять, при этом никак за своей бородой и причёской не ухаживая. Одет он был в какие-то лохмотья, словно бездомный. По улицам Аркхема расхаживает много таких, прося мелочь. Однако Эмми был явно не из таких. Что-то в его взгляде говорило о том, что он всё-таки человек умный и приличный. Увидев меня, он, что-то проворчав себе под нос, спросил меня, кто я и зачем сюда пришёл. Я назвал своё имя. Затем рассказал, что я гидролог, и что приехал сюда для того, чтобы найти место для нового водохранилища.

– А ко мне-то вы зачем пришли? – недовольно спросил он. Голос его был таким хриплым, словно всю свою жизнь Эмми безбожно курил.

Я сказал ему, что зашёл к нему для того, чтобы расспросить об “окаянных днях”, так как меня сильно заинтересовала эта тема. Едва я упомянул “окаянные дни”, Эмми широко раскрыл глаза, видимо, вспомнив что-то страшное.

– О, я прекрасно помню это время. Тогда, лет сорок назад, здесь жило довольно много народу. А теперь… Теперь тут Испепелённая пустошь. Идёмте, я покажу вам, что это за место.

И он повёл меня дальше по дороге, по которой я пришёл к его дому. Чем дальше мы шли, тем сильнее редел лес вокруг нас. Наконец, мы дошли до места, прозванного Испепелённой пустошью. Едва я увидел её, я сразу понял всю суть этого названия. Ни одно другое наименование не смогло бы так точно передать суть этого места. Ровно так же ни одно другое место не смогло бы подойти под это название.

На первый взгляд пустошь представляла собой обычную проплешину, какие остаются на местах лесных пожаров. Но если на этом месте действительно был пожар, то почему за сорок лет здесь не выросло даже травинки? Вся земля в радиусе двух гектаров была покрыта серым пеплом, а деревья, стоявшие слишком близко к границе пустоши, имели какой-то нездоровый вид. От одного взгляда на эти больные деревья меня бросало в дрожь. Ещё одной странной деталью было то, что пустошь имела идеальную форму круга и слишком ровные границы, как будто их начертили циркулем.

Эмми предложил мне пройтись с ним вдоль границы пустоши, пока он будет рассказывать об “окаянных днях”. Решив записать все сказанные им слова, я достал телефон и включил на нём диктофон. На бумаге я не стал записывать ввиду ненадёжности такого метода хранения информации. Начав запись, я кивнул Эмми, разрешив ему начать свой рассказ.

2. Метеорит

Всё началось с того, что сорок с лишним лет назад, в июне 1982, рядом с фермой, принадлежавшей когда-то семье Гарднеров, упал метеорит. Он упал поздно ночью, разбудив своим грохотом всю округу. Ничто в чистом летнем ночном небе не могло предупредить об этом. А потом внезапно загорелся яркий свет, послышался грохот и, наконец, появился огромный столб дыма, возвышающийся над деревьями. К наступлению утра уже все окрестные фермеры (да и не только фермеры, а все, кто предпочитал жить вне города) знали, что во двор Нейхема Гарднера упал с неба приличных размеров метеорит, едва не угодив прямо в колодец, выкопанный здесь ещё дедом Нейхема. Дом же мистера Гарднера находился прямо на том месте, где сейчас находится центр Испепелённой пустоши. Это был на редкость опрятный и чистенький домик, стоявший посреди цветущих садов и полей.

На следующее утро после падения метеорита Нейхем отправился в Аркхем, чтобы рассказать о произошедшем знакомому профессору из Мискатоникского университета, а по дороге заехал к Эмми Пирсу, своему старому приятелю. Эмми тогда было лет тридцать, и тогда голова у него работала намного лучше, чем сейчас, потому все произошедшие потом события он запомнил очень хорошо. К полудню Нейхем вернулся из Аркхема в сопровождении трёх профессоров Мискатоникского университета. Захватив с собой Эмми и его жену, они направились посмотреть на упавший ночью метеорит. Осмотрев с расстояния космический объект, профессора удивились тому факту, что размеры метеорита оказались не такими громадными, как им до этого описывал Нейхем. “Он съежился”, – объяснил Нейхем. Однако профессора тут же возразили, что метеориты “съеживаться” не могут. Нейхем добавил ещё, что метеорит никак не остывает с течением времени, а ночью, когда он только упал, он излучал слабое сияние непонятного цвета. Профессора ещё некоторое время осматривали метеорит, после чего решили взять небольшую его часть, чтобы отвезти в Аркхем и провести некоторые эксперименты. Один из профессоров ушёл к машине, на которой они приехали, и вскоре вернулся, волоча за собой чемодан с нужным оборудованием. Достав из него самую обыкновенную кирку, профессор спустился в кратер, образовавшийся после падения метеорита, и ударил по нему. Вместо твёрдого камня кирка ударила что-то невероятно мягкое, словно глина или смола, а потому кусочек, нужный учёным для анализов, пришлось скорее отрывать, чем отламывать. Затем этот кусок положили в специальный прозрачный контейнер, лежавший в том же чемодане с инструментами, что и кирка. Сделать это пришлось из-за того, что в руках этот кусочек нести было невозможно из-за слишком высокой температуры, которая всё никак не желала понижаться. На обратном пути профессора решили зайти к Эмми, чтобы передохнуть перед дорогой обратно в Аркхем. Внезапно жена Эмми заметила, что кусочек, взятый из метеорита, сильно уменьшился в размерах и едва не прожёг дно контейнера.

На следующий день заинтересованные и возбуждённые профессора снова приехали на ферму Гарднеров. По пути они зашли к Эмми, чтобы рассказать о необычных вещах, произошедших с взятым накануне образцом, прежде чем тот без следа исчез вместе со стеклянной колбой, куда его поместили. Исследования показали, что взятый образец чувствителен к кремнию. Результаты опытов повергли учёных в шок. Обломок никак не реагировал на перепады температуры. Его погружали в жидкий азот держали там около часа, однако он всё равно не изменил своей температуры. Соединения с растворами различных кислот тоже не дало никакого результата. Также выяснилось, что обломок легко куётся и светится в темноте. Спектроскоп выявил в нём полосы необычного цвета, не похожего ни на один из оттенков цветовой гаммы. Учёные начали рассуждать о новых химических элементах, причудливых оптических свойствах и прочих особенностях камня и признали, что столкнулись с неизвестным феноменом.

Обломок не вступал в химические реакции ни с одним из реагнетов. Вода не дала никаких результатов. Азотная кислота и царская водка не смогли растворить осколок. Вместо этого они лишь яростно шипели и разлетались мелкими брызгами, едва коснувшись раскалённой поверхности осколка. На этот моменте повествования Эмми запнулся, с трудом припоминая сложные научные термины, но, когда я стал перечислять некоторые растворители, используемые в таких процедурах, он согласно кивал головой.

Учёные пробовали и аммиак, и спирт, и дисульфид углерода, и ещё множество других веществ, но всё безрезультатно. Хотя обломок и начал остывать и уменьшаться в размерах, в составе вышеперечисленных растворителей не обнаружилось никаких изменений, словно они вообще не входили в реакцию с образцом. Однако этот образец, без сомнения, был металлом, так как обладал магнетическими свойствами. После того, как образец значительно уменьшился и поостыл, его поместили в стеклянную колбу и оставили на ночь. На следующее утро образец и колба пропали, оставив после себя обугленное пятно на полке, куда их поставил лаборант.

Всё это профессора рассказали Эмми, остановившись ненадолго у его дома. Всё кончилось тем, что Эмми, на этот раз без жены, опять отправился с профессорами на ферму Гарднеров, чтобы снова поглазеть на метеорит. За два дня, прошедших после падения, метеорит “съёжился” настолько заметно, что даже профессора, не верившие в такое, не могли это отрицать. Однако метеорит был всё ещё невероятно горяч, и потому учёным приходилось соблюдать максимальную осторожность, исследуя его поверхность и отделяя от него ещё один большой кусок. На этот раз они копнули несколько глубже и обнаружили ядро метеорита.

В самом центре метеорита учёные обнаружили нечто напоминающее глобулу. Через некоторое на одном сайте, посвящённом астрономии, я прочитал о том, что такое глобула. Это небольшая тёмная туманность шаровидной формы. Так вот, ядро метеорита своим видом очень сильно напоминало глобулу – туманность с скоплением звёзд. Однако в отличие от настоящей глобулы, ядро метеорита было не сгустком газа, а чем-то плотным. Оно имело точно такой же непонятный цвет, что и образец, взятый накануне. Один из профессоров, слегка ударив молотком по ядру, обнаружил, что оно хрупкое, словно стекло, и, судя по всему, полое внутри. Затем он ударил чуть сильнее, и ядро лопнуло, издав при этом неприятный громкий звук, похожий на хлюпанье. Больше ничего не произошло: лопнувшее ядро не только не выпустило из себя своего содержимого (если в нём вообще было что-то), но и само исчезло без следа, оставив после себя лишь сферическое, в семь сантиметров шириной, углубление в метеорите. Учёные тут же начали искать похожие сферы.

Но они ничего не нашли. Раздосадованные, учёные вернулись в Аркхем с тем куском, который они отделили перед тем, как найти ядро. Опыты показали, что этот кусок ничем не отличался от предыдущего. Он также был весьма пластичен, светился в темноте неизвестным цветом, обладал магнетизмом, но кроме этих свойств ничего нового узнать о посланнике небес не получилось. В конце концов, испробовав все возможные средства анализа, учёные были вынуждены признать, что их знаний недостаточно для объяснения того, что это за метеорит. Он явно не имел ничего общего с нашей планетой – он был частью ещё неизведанного космического пространства, и был наделён его неведомыми свойствами и подчинялся его непонятным законам.

Той же ночью разразилась гроза. Приехавшие наутро профессора с ужасом и досадой обнаружили, что метеорит бесследно исчез. По словам Нейхема, за ночь молния шесть раз ударила в яму, где лежал метеорит. Видимо, метеорит обладал способностью притягивать молнии. Профессорам ничего больше не оставалось, кроме как вернуться в Аркхем с пустыми руками.

Разумеется, все учёные, участвовавшие в экспериментах с метеоритом, после исчезновения последнего тут же побежали во все аркхемские газеты, желая опубликовать свои научные статьи о загадочном госте из космоса. Журналисты и папарацци, почувствовав сенсационный материал, тут же хлынули на ферму Гарднеров. Нейхем, ожидавший чего-то подобного и не желавший обращать на себя ещё большее внимание, спокойно отвечал на вопросы журналистов, стараясь делать вид, что в падении метеорита не было ничего сверхъестественного. Он не рассказывал ни о том, что метеорит светился в темноте, ни о том, что он притягивал к себе молнии. Поняв, что больше ничего от Нейхема и его семьи они не добьются, журналисты вернулись в Аркхем.

3. Странности

Через два месяца, в августе 1982, Эмми Пирс и другие люди, жившие неподалёку, стали замечать, что с фермой Гарднеров и с ними самими происходит что-то странное. Всё началось с того, что на ферме Гарднеров яблоки и помидоры созрели сильно раньше, чем должны были. Выросшие плоды были немного большего размера, чем обычные яблоки и помидоры. Но не только аномальными размерами выделялись эти плоды. Приглядевшись, можно было обнаружить, что на них есть едва заметные пятна, имевшие точно такой же непонятный цвет, какой обнаружили учёные, наблюдая за куском метеорита под спектроскопом. Поначалу Нейхем гордился тем, что в его огороде и саду выросли такие огромные плоды. Но гордость быстро сменилась разочарованием, когда пришла пора пробовать на вкус выращенные плоды. Абсолютно все они оказались несъедобными. При малейшем укусе у любого человека возникало чувство непреодолимого отвращения. Нейхему пришлось признать, что весь урожай в этом году был безвозвратно утерян. Решив узнать у профессоров Мискатоникского университета, что же могло произойти с посевами, Нейхем отправился в Аркхем, где ему ответили, что, скорее всего, почва была отравлена метеоритом, но беспокоиться по этому поводу сильно не стоит, ибо проливные дожди в скором времени должны смыть все ядовитые вещества из почвы. В итоге, чтобы не умереть с голоду, Нейхему пришлось покупать еду в городе.

Ещё одной странностью стало то, что с наступлением осени Гарднеры не уехали в Аркхем. Обычно на своей ферме они жили в течение лета, а весь остальной год жили в Аркхеме, лишь изредка заезжая на ферму, чтобы проверить её состояние. В этом же году они не стали покидать пределов своей фермы. Это было странно, ведь всем троим детям нужно было идти в школу, а Нейхему необходимо было вернуться к работе в офисе.

О причине, по которой они остались на ферме, Гарднеры никому не говорили. Они вообще ни с кем не разговаривали и практически не выходили из дома. Все члены семьи погрузились в состояние апатии. Всю осень окрестные фермеры пытались наладить контакт с Гарднерами, но это не принесло никаких результатов.

Однако зимой фермерам пришлось прекратить все попытки поговорить с Гарднерами, так как их насторожило нечто новое. В середине декабря рядом с фермой Гарднеров стали находить странные следы на снегу. Они были очень похожи на беличьи, но отличались от оных наличием лишних пальцев. Вскоре Эмми Пирс обнаружил у порога своего дома мёртвое тело этой “белки”. Вернее, это было нечто, отдалённо напоминающее белку. Тело этого существа было неестественно вытянуто в длину, в некоторых местах торчали кости, а глаза, которые были чуть ли не в два раз больше, чем у обычной белки, имели какой-то неестественный цвет. Тот самый цвет, который так поражал воображение учёных, изучавших метеорит. Зубы “белки” стали такими большими и острыми, что животное просто не могло нормально закрыть рот. Испуганный Эмми быстро сжёг отвратительную находку, кинув труп белки в печь.

После этого по всей округе стали находить деформированных животных: зайцев, оленей, волков. Все животные были изменены до неузнаваемости, а глаза у всех имели тот самый непонятный цвет, которым светился метеорит.

В это же время фермеры обратили внимание ещё на одну странность. Удивительно, что только сейчас, в декабре, они увидели это. Деревья, в основном клёны, рядом с домом Гарднеров не сбросили листву. Более того, сами деревья, как и животные, тоже сильно изменились. Листья стали большими и приобрели другую форму, став непохожими ни на дубовые, ни на берёзовые, ни на кленовые листья. Цвет листвы тоже изменился: листья стали серыми, словно пепел. А по ночам они светились, в точности как упавший полгода назад метеорит. Кто-то начал поговаривать, что деревья у фермы Гарднеров качаются без всякого ветра.

На этом моменте рассказа Эмми остановился. Я обратил внимание, что мы уже обошли по кругу всю Испепелённую пустошь. Начало смеркаться. Эмми предложил пойти к нему и продолжить рассказ там. Я выключил диктофон и пошёл вслед за ним к его дому.

Пока мы шли, я с опаской глядел на деревья вокруг. Конечно, это были совершенно обычные клёны, с обыкновенной зелёной листвой, но после рассказа Эмми мне начало казаться, что где-то в чаще леса стоит ещё оставшееся с тех времён светящееся дерево, качающееся в безветренную погоду. Ещё больше я начал бояться, когда представил, как из леса на нас выбегает волк с неестественно огромными зубами и большими глазами неизвестного цвета.

Войдя в дом Эмми, я уселся на диван, а старик сел напротив меня на обычном стуле. Когда я снова включил диктофон, он продолжил свой ужасающий рассказ.

4. Сумасшествие

Пока вся округа была взволнованна новостями о странных животных и светящихся деревьях, апатия, в которую впало все семейство Гарднеров, переросла в безумие. Первым не выдержал Тед, средний сын. В один из дней (когда точно это произошло, Эмми не мог или не хотел сказать) он стал бормотать себе под нос что-то невразумительное. Его речь практически лишилась смысла: она состояла из одних глаголов и местоимений. Он постоянно говорил фразы, вроде: “Он светится там, в колодце”.

На этом моменте рассказа я задал логичный вопрос: откуда Эмми известны такие подробности? “Я был единственным, кто ещё общался с Гарднерами, они сами мне всё рассказали” – ответил Эмми.

Тед продолжал нести бред про что-то, обитающее на дне колодца, пока однажды его бормотания не превратились в крики. Он кричал безостановочно, прерываясь лишь для того, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха для нового крика. Тогда Нейхему пришлось запереть собственного сына на чердаке. Тед никак не сопротивлялся, пока отец тащил его по лестнице, ведущей на чердак.

Вскоре после этого Эмили, жена Нейхема, стала вести себя странно. Она, как и её сын до этого, начала нести какую-то чушь и говорить о чём-то, живущем в колодце. Все члены семьи спокойно это терпели. Но когда Эмили начала пугать своего младшего сына Мартина, и без того достаточно пугливого парнишку, Нейхему пришлось и её запереть на чердаке, в одной комнате с Тедом. Там Эмили внезапно начала издавать те же вопли, что и Тед. Целыми часами напролёт Нейхем, Мартин и Джек, старший сын, слушали, как на чердаке Тед и Эмили истошно вопят. Маленькому Мартину тогда показалось, что его мать и брат стали общаться между собой на каком-то непонятном языке, чуждом для любого человека.

В таком состоянии Гарднеры прожили до весны. Они почти не спали из-за криков Теда и Эмили. Так продолжалось до тех пор, пока однажды ночью Нейхем не пришёл к дому Эмми Пирса. Вид у него был ужасный: взлохмаченные волосы, порванная одежда, отдышка – всё это говорило о том, что Нейхем очень быстро бежал к Эмми, постоянно спотыкаясь и падая. Едва войдя в дом, он поведал страшное – Мартин пропал. Пару часов назад он, прихватив с собой фонарик и ведро, пошёл к колодцу и не вернулся.

Эмми сразу же пошёл звать на помощь соседей, пока его жена успокаивала всё ещё не отошедшего от шока мистера Гарднера. Через полчаса Эмми вернулся вместе с группой из шести человек.

Поиски было решено начать с фермы Гарднеров. Группа разделилась на четыре пары, каждая из которых пошла в разных направлениях от дома. Эмми вместе с Нейхемом отправились искать Мартина в южной стороне от фермы. Они вернулись через два часа с пустыми руками. Остальные члены поисковой группы также не нашли каких-либо следов мальчика. Лишь фонарик, который всё это время лежал рядом с колодцем.

Утром Эмми вызвал полицию, однако даже так Мартина не удалось найти. Всё это сильно сказалось на состоянии Нейхема. Почти всё время, пока полицейские отряды искали в лесу его сына, он находился дома, почти не вставая с постели. Его психическое и физическое состояние всё ухудшалось.

Через неделю после пропажи Мартина Эмми решил навестить Нейхема. Он отправился к нему поздно вечером. Едва он приблизился к дому Гарднеров, он обнаружил, что весь дом порос плющом. Как и деревья вокруг дома, плющ имел нездоровый вид, а его листья излучали едва заметное сияние. Эмми подошёл к входной двери и постучал. Никто не ответил. Эмми взялся за дверную ручку.

Дверь оказалась не запертой. Эмми вошёл в прихожую, внешний вид которой наводил на мысли о том, что здесь не убирались веками. Всё было покрыто какой-то серой пылью, из-за которой Эмми едва не задохнулся. Он прошёл в гостиную. Там он сразу же обнаружил Нейхема, лежащего на кушетке у окна. Тот что-то бормотал себе под нос, никак не реагируя на появление госта. Эмми огляделся. Гостиная, как и прихожая, была вся серая от пепла. Даже Нейхем весь посерел. Его кожа стала серой и сухой, будто бы мистера Гарднера высушили до последней капли. Тут Эмми заметил, что нигде нет Джека, старшего сына Нейхема.

“Он живёт… в колодце” – невнятно простонал Нейхем, когда Эмми спросил о местонахождении его старшего сына. Когда Эмми спросил Нейхема, где его жена, он ответил, чуть оживившись: “Эмили? Так она же прямо перед тобой!”. Очевидно, Нейхем совсем повредился рассудком.

Оставив своего старого друга лежать на кушетке, Эмми поднялся на чердак, где, как он помнил, должны были находиться сошедшие с ума жена и средний сын Нейхема. Однако дверь была не заперта. Эмми открыл её.

Перед ним предстало ужасное зрелище. На дощатом полу лежало ужаснейшее существо, один вид которого вызвал бы обморок даже у взрослого человека. Очевидно, это существо когда-то было человеком. Вернее, двумя людьми. Эмми своими глазами увидел то, что случилось с женой и сыном Нейхема. Под влиянием неизвестной силы их тела срослись, и теперь это двухголовое и восьминогое существо лежало на полу, испытывая, судя по всему, невероятную боль. Оно уже не могло кричать из-за повреждения грудных клеток, поэтому единственными звуками, которое оно издавало, были сдавленные хрипы и сипение. Когда Эмми открыл дверь, существо попыталось подползти к нему поближе, но не смогло, так как было слишком ослаблено болью.

Едва Эмми принял решение броситься бежать, как почувствовал, что его кто-то тронул за плечо. Обернувшись, Эмми обнаружил Нейхема. В нём не было и следа той слабости, что была у него несколько минут назад. Он крепко держал Эмми за плечо, не давая ему сбежать. В глазах Нейхема, сменивших цвет с зелёных на неопределённый, горели безумные огоньки. “Он. Живёт. В колодце” – произнёс Нейхем, разделяя каждое слово. Голос его был больше похож на рычание, чем на обычный человеческий голос. Тут Эмми заметил, что с лицом Нейхема происходит что-то неладное. Оно как будто рассыпалось. То же происходило и с рукой Нейхема, которой тот по-прежнему сжимал плечо Эмми. Всё тело Нейхема превращалось в пыль. Едва он ослабил хватку, Эмми бросился бежать. На лестнице он споткнулся, упал головой вперёд и потерял сознание. Когда он очнулся, он обнаружил себя лежащим на полу. Нейхем стоял рядом с ним. “Этот цвет – он не из этого мира. Он прибыл сюда, чтобы сделать тут всё, как и там” – сказал он. Перепуганный насмерть Эмми наконец смог подняться. Едва он сделал это, он бросился бежать. Его уже не интересовало то, что говорил ему Нейхем. Вернее, то, чем стал Нейхем.

Как только он выбежал из дома Гарднеров, он побежал в сторону своего дома. Он пробежал совсем немного, когда позади него раздался оглушительный взрыв. В небо поднялся столб света, от яркости которого Эмми едва не ослеп. Прикрыв глаза рукой, он увидел, что дом Гарднеров, а также все деревья вокруг него, затягивает в этот столб какая-то неизвестная сила. Не выдержав увиденного, Эмми потерял сознание.

5. Конец?

Очнулся Эмми в аркхемской больнице. Его в бессознательном состоянии нашли полицейские, приехавшие на место взрыва. Они обнаружили на месте, где раньше стояла ферма Гарднеров, огромную проплешину. Всё деревья сгорели и превратились в пепел, который глубоко впитался в землю. Проведя обыск, полиция не обнаружила ни следов дома, ни тел Гарднеров. Ничто не намекало на то, что здесь когда-то кто-либо жил. После этого инцидента все соседи Эмми быстро покинули свои дома и перебрались в Аркхем. Когда Эмми вернулся из больницы домой, уже никого не было. Теперь в радиусе двадцати миль был только он и Испепелённая пустошь.

На этом Эмми завершил свой рассказ. Я выключил диктофон. Конечно же, рассказ этот – полная чушь. Так подумал бы любой здравомыслящий человек. Но вспомнив ещё раз внешний вид Испепелённой пустоши, я понял, что старик не врёт.

Пообещав Эмми, что сделанную мной аудиозапись я никому не покажу, я отправился к своей машине. На ней я быстро доехал до Аркхема. По дороге я размышлял над тем, что мне рассказал Эмми. Если всё, что он говорил – правда, значит, будет лучше, если это проклятое место затонет. Но я сам никогда не буду пить эту воду.

Показания Рэндольфа Картера ​

Этим утром в один из полицейских участков Аркхема был доставлен весьма необычный человек. Имя задержанного было Рэндольф Картер. Он был найден на кладбище в бессознательном состоянии двумя офицерами, которые арестовали его по подозрению в осквернении могил и причастности к исчезновению Харли Уоррена, профессора археологии из Мискатоникского университета.

Офицеры, задержавшие Картера, отвели его в комнату для допросов. Допрашивать его назначили меня, детектива Уорда. Я без промедлений направился к месту проведения допроса.

Это была небольшая комната, в которой не было ничего, кроме стола и двух стульев, стоявших друг напротив друга. На одном стуле уже сидел подозреваемый. Это был человек средних лет, одетый в довольно приличный, хоть и немного потрёпанный коричневый костюм. Короткие светлые волосы его были растрёпаны, а голубые глаза широко открыты. Руки его, закованные в наручники, тряслись от волнения.

Я вошёл в комнату и сел напротив Картера. Тот даже не поднял головы, продолжая смотреть в стол и судорожно дышать. Я первым решил нарушить молчание:

– Рэндольф Картер, так ведь Вас зовут?

Картер, оторвав взгляд от стола и посмотрев на меня, кивнул. Контакт начинает налаживаться. Поскольку Картер больше ничего не сказал, я продолжил:

– Вам ведь известно, почему Вас арестовали?

Картер ничего не ответил.

– Вас подозревают в осквернении могил. За это Вам грозит лишение свободы, понимаете? – сказал я.

Картер продолжал молчать, смотря в стол. Похоже, ему было безразличны выдвинутые против него обвинения.

– Кроме того, – продолжил я зачитывать обвинения, – Вы подозреваетесь в причастности к исчезновению Харли Уоррена.

Я понял, что попал в яблочко. Картер тут же перестал трястись и пялиться в стол. Он посмотрел мне в глаза. Лицо его побледнело, а в глазах читался страх.

– Уоррен… он… пропал? – медленно прошептал Картер.

– Бесследно, – ответил я. – Если верить нашим источникам, Вы были последним, кто с ним общался. Это так?

Картер молчал. Я спокойно ждал, когда он наберётся сил для ответа. Я всегда был терпелив и спокоен при проведении допросов. Наконец, после минуты молчания Картер заговорил. Голос его был хриплым, словно он очень долго не пил:

– Я был самым близким другом Харли Уоррена на протяжении последних трёх лет. Нас с ним объединяли… общие интересы. Сейчас я понимаю, что интересы эти были… ужасными и порочными. И почему это я, взрослый человек, вдруг начал верить всему тому, что он мне рассказывал?

– А что это были за интересы? – спросил я, заинтересовавшись.

Картер немного помолчал и ответил:

– Оккультизм. Последние три года мы изучали множество книг, посвящённых оккультизму. В голове не укладывается, как это в двадцать первом веке можно всерьёз воспринимать то, что мы читали. Складывается ощущение, что все эти три года я был словно… не в своём уме. Однако я всё помню, до мельчайших подробностей.

Тут Картер замолчал и посмотрел на меня, словно говоря: “Я, кажется, отошёл от темы”. Я кивнул ему в знак того, что он может продолжать. Тяжело вздохнув, Картер продолжил:

– Основной нашей целью было… Честно, я не знаю, чего именно мы с Уорреном собирались достичь. Я просто делал то, что от меня требовал Уоррен.

– И что же именно он от вас требовал? – спросил я.

Чуть помолчав, Картер ответил:

– Чаще всего он просил меня подготавливать рабочее место для проведения экспериментов оккультного характера. Эксперименты эти мы проводили прямо у него в квартире. Уоррен жил совсем рядом с университетом, где работал. А так как университет обладал довольно большой библиотекой, то Уоррен и я без труда находили все нужные нам для исследований книги. В основном это были книги на арабском языке, в котором я, признаться, не силён. Но даже моего поверхностного знания языка хватило для того, чтобы понять: эти книги писал сам Дьявол. В них описывались такие ужасы, что любой уважающий себя человек тут же сжёг бы все эти чёртовы книги. Но Уоррен их спокойно изучал. А ведь он прекрасно понимал всё, что там написано! В то время, пока Уоррен изучал труды восточных мудрецов, я изучал произведения английских и французских оккультистов. Особенно нас интересовали работы Алистера Кроули и Абдулы Альхазреда.

– Это тот, который написал “Некрономикон”? – спросил я. Слухи об этой книге, хранящейся в библиотеке Мискатоникского университета, ходят по всему Аркхему уже не первый год.

– Да, он самый. – ответил Картер, поёжившись при упоминании “Некрономикона”, Книги Мёртвых, и замолчал.

– Прошу продолжить дачу показаний. – сказал я.

– Да, конечно, – опомнился Картер. – В общем, все последние три года мы просто изучали различные книги об оккультизме, пока однажды Уоррен не получил странную посылку. Это была книга, оставленная в коробке прямо под дверью квартиры Уоррена. Никаких подписей не было, так что неизвестно, кто подложил эту книгу. Она была написана на неизвестном для меня языке. Я никогда в жизни не видел таких символов. Это не было похоже ни на арабский, ни на китайский, ни на японский, ни на какой-либо другой язык. Однако Уоррен прекрасно понимал, что в ней написано. Той же ночью мы решили отправиться на кладбище, где меня и арестовали.

“Наконец-то мы дошли до сути!” – подумал я, а вслух сказал:

– А почему вы решили пойти на кладбище?

– Уоррен сказал, что в книге написано о том, что на этом кладбище есть старинный склеп, в котором полно древних, но удивительно хорошо сохранившихся тел. Он также сказал, что именно в этом склепе лежат ответы на все загадки, которые мы пытались решить, изучая оккультные книги. В общем, собрав нужные вещи, мы отправились на кладбище.

– Что вы с собой взяли? – спросил я.

Картер принялся перечислять:

– Лопаты, рации, фонари, альпинистские верёвки с карабинами – всё это Уоррен попросил меня достать в магазине, едва он окончил читать эту книгу. Затем, дождавшись наступления ночи и взяв все эти вещи, мы отправились на кладбище.

Мы бродили по кладбищу около часа, пока Уоррен не нашёл нужный нам вход в склеп. Я был сильно удивлён, когда увидел огромную гранитную плиту без надписей. Судя по всему, под этой плитой и находился вход в склеп. Сначала мы попытались просто сдвинуть плиту с места, но она оказалась для нас слишком тяжёлой. Тогда Уоррен предложил использовать лопаты, как рычаги. Мы поддели плиту лопатами и, с силой надавив на них, смогли приподнять плиту и поставить её на торец. На месте только что убранной плиты зиял чёрный провал, из которого шёл такой отвратительный запах, что мы с Уорреном отшатнулись. Меня даже вырвало.

Подождав, пока запах развеется, Уоррен подошёл ко мне, держа в руке верёвку. “Сейчас, Картер, я отправлюсь вниз, – сказал он, защёлкивая карабин, тем самым связав нас верёвкой, – а ты тем временем сиди здесь и поддерживай со мной связь по рации”. Убедившись, что рации исправно работают, Уоррен, вооружившись рацией и фонарем, шагнул в чёрный проход.

Поначалу я просто наблюдал за всё удаляющимся от меня светом фонаря Уоррена, но вскоре он резко пропал. Я тут же схватился за рацию. “Уоррен, – сказал я, – что там у тебя? С тобой всё нормально? Приём”. Уоррен ответил лишь спустя минуту. Я еле расслышал его слова из-за помех. Он сказал: “Картер, это просто невероятно! Поверить не могу, что я это вижу своими глазами! Как же жаль, что тебя тут нет”. Затем он замолчал, так и не сказав, что же именно он там увидел.

Прошло ещё около десяти минут, которые от волнения показались мне десятью часами. Наконец, Уоррен снова заговорил: “Картер, это невообразимо! Нет, это просто ужасно! Их здесь целые тысячи, и их становится всё больше. Я не могу на это больше смотреть”. Голос Уоррена звучал так, будто он еле дышал от переизбытка эмоций. Хоть я так и не понял, о ком именно говорил Уоррен, но, очевидно, увидев “их”, он очень сильно испугался. Я схватился за рацию и заорал во всё горло: “Уоррен, выбирайся оттуда немедленно, слышишь?”. Ответа не последовало. Меня едва снова не вырвало от понимания того, что я не могу ничего сделать, пока Уоррен блуждает где-то глубоко под землёй в полном одиночестве. Ещё больше меня пугал тот факт, что верёвка, которая связывала нас с Уорреном, до сих пор не натянулась до предела. Моток верёвки, лежавший рядом со мной, продолжал уменьшаться. Значит, Уоррен уходил всё дальше вглубь склепа.

Через пятнадцать минут молчания тишину ночного кладбища прорезал душераздирающий крик Уоррена, доносящийся из моей рации: “Господи, Картер! Я не должен был этого видеть! Мы вообще не должны были сюда приходить! Скорее, возвращай плиту на место и уматывай отсюда, Картер! Меня уже не спасти. Отцепляй от себя верёвку, задвинь на место плиту и уматывай отсюда!”.

То, что Уоррен, всегда считавшийся интеллигентом, опустился до таких просторечных выражений, означало, что он был крайне чем-то напуган. Однако я был слишком напуган, чтобы сдвинуться с места. Я просто продолжал держать рацию возле уха, поминутно зовя Уоррена. Наконец, он снова вышел на связь: “Картер! Мы… Я совершил ошибку! Человек никогда не должен узнавать то, что узнавать не положено. Мы с тобой потревожили что-то ужасное. Что-то, миллионы лет спавшее глубоко под землёй. Это…”.

Тут связь прервалась. “Уоррен! – со всей силы закричал я в рацию. – Уоррен, ответь! Уоррен!”

И тут из рации донёсся голос, который я никогда в жизни не забуду. Голос звучал чётко и ясно, помехи исчезли, словно связь внезапно наладилась. Это был голос, в котором будто бы слышались отголоски далёкого прошлого. Услышав этот голос, я потерял сознание. В таком состоянии меня и нашли ваши офицеры.

– А что именно сказал этот голос? – спросил я, затаив дыхание.

Картер тяжело вздохнул и произнёс почти шёпотом:

– Он сказал: “Глупец! Уоррен мёртв!”

Модель Пикмана

Да иди ты к чёрту, Элиот! Многие боятся и не таких вещей. Ты же не смеёшься над своим дедом, который за свою жизнь ни разу не сел за руль машины. И поэтому я имею полное право не любить ездить на метро, всё равно такси нас доставило быстрее.

Знаю, сейчас я могу показаться более нервным, чем год назад, когда мы с тобой встречались в последний раз, но не нужно особо переживать по этому поводу. Я тебе точно говорю: это никак не связано с тем, что я люблю порой выпить чего-нибудь покрепче.

Ну, а раз уж ты так упорно просил меня о встрече, то я решил, что не могу отказать своему старому другу. Тем более, мне уже начало надоедать чрезмерное количество сообщений, которые ты мне присылал на электронную почту после того, как я покинул наш художественный клуб и перестал общаться с Пикманом. После того, как он пропал, я стал пить чуть больше. Понимаешь, это нервы успокаивает.

Скажу сразу: я понятия не имею, что произошло с Пикманом, и знать не хочу. Я перестал с ним общаться, когда кое-что узнал о нём. Именно из-за этого “кое-чего” я не желаю знать, что случилось с Пикманом.

Пусть его разыскивает полиция, ФБР – да кто угодно. Всё равно они ничего не найдут. Они же так и не смогли найти его тайную студию, которую он арендовал под вымышленным именем. Не уверен, что и сам мог бы её найти. Да и не хочется, если честно. После того что произошло там…Теперь я не могу нормально пользоваться метро и даже просто спускаться в подвалы. Так, что-то после разговоров об этом снова захотелось выпить. Я возьму этот бокал, не возражаешь, Элиот?

В общем, с Пикманом я перестал общаться вовсе не из-за страха перед его картинами, как это уже сделали все наши знакомые из клуба. Жуткое искусство меня отнюдь не пугает. Знаешь, какие страшные картины сейчас рисуют художники в Интернете, словно соревнуются, кто страшнее нарисует? Рисуют как можно больше крови, когтистых лап и прочие жуткие вещи. Но Пикман был не из таких. Говорю тебе, Элиот, в Бостоне не рождалось художника более талантливого и умелого, чем Ричард Аптон Пикман, и ничто в мире не изменит моего мнения.

Ты ведь в курсе, что нужно обладать поразительными способностями, чтобы рисовать так же, как Пикман. Любой дурак может просто оставить множество нелепых пятен на холсте, назвать эту “картину” громким названием, вроде “Шабаш ведьм” или “Лицо Дьявола”, выставить это на аукцион и потребовать за это невозможные суммы, оправдывая это созданием нового направления в современном искусстве. Однако лишь великий художник способен изобразить что-то по-настоящему страшное и правдоподобное. Только такой художник сможет в полной мере представить те элементы, которыми будет обладать тот ужас, что он собирается изобразить: его формы и пропорции, цвет, окружение. Такой художник должен уметь уделять внимание самым мельчайшим деталям, чтобы заставить зрителя поверить в правдоподобность картины. И Пикман делал это всё так умело, как не делал никто другой до него и, надеюсь, не сделает никто после.

Хоть он и был замечательным художником, он также был абсолютно отвратительным человеком. Он сам был словно живым воплощением тех ужасов, что изображены на его картинах. Неудивительно, что в нашем клубе художников его все недолюбливали. Помнишь, как однажды Пикман принёс на собрание свой “Пир упырей”? Тогда его чуть не избили прям во время собрания. А потом старина Марш разрезал эту картину ножом. В общем, тебе прекрасно известно то, как к Пикману относились люди. Но вот сейчас я тебе расскажу о случае, после которого я и прервал все связи с Пикманом.

Случай этот произошёл ровно за день до моего ухода из клуба. Уже вечерело, и все уже покинули здание, занимаемое нашим художественным клубом. Остались только я и Пикман. Я всё не мог оторвать взгляда от разорванного “Пира упырей”. Почему-то мне казалось, будто разрезы сделаны таким особенным образом, что картина становилась ещё более жуткой. Пикман обратил внимание на то, что я не могу оторвать взгляда от его испорченного шедевра. Он неслышно подошёл ко мне, остановился у меня за спиной и спросил тихо:

– Нравится?

Я, испугавшись, вздрогнул и обернулся. Передо мной стоял Пикман. Думаю, ты не забыл, как он тогда выглядел. Такое не забывается. Что, не помнишь? Вот и правильно, нечего этого человека вспоминать. Но я до сих пор не забыл. Не забыл его худощавое лицо, впалые щёки, серые глаза, в которых можно было увидеть своё отражение. Волосы его были чёрные, словно крылья ворона, и почему-то всегда были взъерошены. Таким я запомнил Пикмана.

– Вижу, Вы заинтересовались моей работой. – сказал он с таким выражением в голосе, что меня пробрала дрожь. – Жаль, конечно, что с ней так поступили. Глупцы часто боятся того, к чему не привыкли. Так что Вы думаете об этой картине?

Вопрос поставил меня в тупик. О самой картине “Пир упырей” я не смог сформировать своего мнения, так как Марш разрезал картину раньше, чем я успел её толком рассмотреть. Но теперь, глядя на изрезанную ножом картину, я испытал настоящий страх. Словно бы прочитав мои мысли, Пикман сказал:

– Как будто разрезы добавляют картине жути, не правда ли?

Я кивнул.

– А вы бы не хотели взглянуть и на другие мои работы? – предложил внезапно Пикман. – Давайте сейчас съездим ко мне на студию.

Недолго думая, я согласился. Всегда было интересно посмотреть, что Пикман скрывал от глаз остальных членов клуба. Меня, Элиот, никогда не пугало жуткое искусство, в отличие от остальных. А картины Пикмана меня поражали в первую очередь своей реалистичностью и проработанностью. Так что уже через десять минут я сидел на заднем сиденье машины Пикмана, наблюдая, как мы проезжаем мимо небоскрёбов, сверкающих в ночи разноцветными огнями. Внезапно Пикман сделал резкий поворот, направляясь в сторону Норт-Энда.

– Простите, Пикман, – робко спросил я, – а разве ваша студия находится не на Ньюбери-стрит? Нам же нужно в совершенно противоположную сторону.

– Всё верно, – ответил Пикман, остановившись на светофоре. – Там я живу и там находится моя основная студия, но мы сейчас едем туда, где хранятся работы, которые я не хотел бы показывать публике. Боюсь, эти картины вызвали бы у людей настоящую панику, и тогда бы меня точно сожгли бы на костре, словно ведьму. К слову, о ведьмах, – загорелся зелёный цвет светофора, и Пикман поехал вперёд. – Вы знаете, что в числе моих предков была самая настоящая ведьма? Её обвинили в колдовстве и повесили в 1692 году. Ну это так, просто вспомнил. Давайте вернёмся к теме картин. Когда я писал те картины, которые Вы скоро увидите, я позволил себе немного разгуляться. – Тут Пикман остановил машину. – Мы приехали.

Пикман остановил машину в каком-то маленьком тупике между домами. Пока я выходил из машины, Пикман уже вовсю возился с ключами, пытаясь открыть дверь, стоявшую прямо в конце тупика. Открыв её, он пригласил меня внутрь.

За дверью оказалась лестница, ведущая вниз. На лестнице было так темно, что нельзя было увидеть даже вытянутую перед собой руку, поэтому я включил на своём телефоне фонарик и сделал шаг во тьму. Пикман последовал за мной.

– Эти картины я пишу в погребе… там, понимаете ли, вдохновение нахожу. – сказал Пикман, пока мы шли по лестнице в полной темноте. Его тихий голос эхом отзывался от стен, заставляя меня чувствовать себя не в своей тарелке. Наконец, мы дошли до конца лестницы.

Я оказался в очень тёмном помещении, в котором отвратительно пахло. Я тогда подумал, что это просто запах краски. Пикман зашёл и включил свет. Загорелась маленькая лампочка на потолке, чей слабый свет не сильно улучшил ситуацию, но теперь я хотя бы смог увидеть, что из себя представляла комната, в которую мы с Пикманом вошли. Это было довольно просторное помещение, по внешнему виду которого можно было понять, что здесь уже давно никто не жил. Обои практически отсутствовали, со стен свисали лишь их обрывки. Доски в полу были старыми, а некоторые из них даже полностью сгнили. Но меня не волновали такие особенности интерьера. Едва загорелся свет, я обратил внимание на картины, стоявшие в этой комнате.

Практически вся комната была уставлена полотнами, приставленными к стенам. И Боже мой, Элиот, что это были за картины! Да, налей, пожалуйста ещё. Что-то мне стало дурно от воспоминаний. В общем, Пикман был прав, когда сказал, что его бы казнили, если бы кто-нибудь другой увидел эти картины. Даже меня, человека, повидавшего столько ужасных фильмов и картин, пробрала дрожь.

Бесполезно даже попытаться передать тебе содержание этих картин, потому что ощущения немыслимого ужаса и отвращения исходили буквально от каждого мазка. На фоне чаще всего были изображены старые церкви, непроходимые дремучие леса, утёсы у моря или просто старые подвалы. А самым излюбленным местом действия у Пикмана было кладбище на Коппсхилл.

Сами фоны были изображены довольно мрачно и жутко, но основной ужас вызывали фигуры на переднем плане. Пикман нарисовал их с особым мастерством. Неудивительно, ведь он был в первую очередь портретистом. Фигуры эти были в основном человеческие. Вернее, они лишь имели сходство с людьми. Они были двуногими, но выше пояса у них находились довольно странные торсы, имевшие сходства с собачьими. А их морды… Боже, Элиот, не хочу даже думать о том, как Пикман прорисовывал эти ужасные животные морды! Налей мне ещё немного, будь любезен. Кожа у этих существ была гладкая, словно бы сделанная из резины. На картинах они чаще всего… питались. Даже не спрашивай меня, чем именно они питались. На многих картинах они были изображены дерущимися на кладбище за свою добычу. И какими же живыми эмоциями наградил Пикман этих тварей! На других картинах они сидели на корточках вокруг очередной несчастной жертвы, выкопанной из могилы, врывались к людям через окна и душили в постели спящих. Или же пробирались в подвалы и погреба через трещины в стене и, притаившись в темноте, ждали, пока вниз спустится первая жертва. На одной картине стая таких тварей обнюхивала труп повещенной ведьмы, лицо которой было чересчур похоже на их собственные.

Ты только не подумай, что я там от страха потерял сознание, Элиот! Я не маленький ребёнок, чтобы пугаться таких картин. Но Боже мой, эти лица! Их оскалы, слюни, капающие из пастей, горящие адским огнём глаза – все это делало их такими живыми! Я был готов поверить, что они живые. Ну налей же мне ещё, не будь жадиной. Мне нужно прийти в чувство.

Была там картина под названием “Урок”. Господи, прости меня, что я увидел эту картину! На картине этой снова было изображено кладбище. Собакоподобные твари, сидя на корточках, собрались вокруг человеческого ребёнка и, исходя из названия картины, учили его… есть человеческое мясо. Труп, с которого они содрали это мясо, лежал рядом. Ребёнок смотрел на протянутый ему кусок мяса с наивным детским непониманием в глазах. Ему на вид можно было дать года два, не больше.

При взгляде на эту картину мне почему-то вспомнились страшные легенды о феях, которые похищали человеческих детей и подменяли их своими. Пикман изобразил, что с такими детьми случается, как они растут. Только тут я начал замечать ужасное сходство лиц этих тварей с человеческими. И расставлены были твари на картине таким образов, чтобы можно было проследить процесс деградации из человека в монстра. Самая ближайшая к ребёнку тварь имела наиболее приближённые к человеческим черты лица. Затем с каждым новым существом его черты лица искажались, всё больше отходя от стандартов человеческого тела. Круг заканчивался на самой ужасной из всех тварей, у которой от человека осталось лишь наличие двух рук и ног.

Следом за “Уроком” шла другая картина, изображавшая семью пуритан XVII века за обеденным столом. Интерьер был соответствующим: потолок с тяжёлыми балками, окна со ставнями. Всё семейство слушает отца, читающего Библию. На всех лицах изображено благородство и смирение перед Господом. И лишь одно лицо было искажено в адской усмешке. Судя по внешности, это был старший сын набожного отца, но душой он был связан с теми тварями. Это и был тот самый подменыш. Словно бы издеваясь, Пикман изобразил этого молодого человека очень похожим на себя самого.

Пока я рассматривал эти картины, Пикман прошёл в следующую комнату и включил там свет. Вежливо придерживая для меня дверь, он спросил, что я думаю о его картинах. Я был слишком шокирован, чтобы хоть что-то сказать, но он понял всё без слов. Но я напомню тебе ещё раз, Элиот, что я не трус, падающий в обморок от одного вида того, что хоть немного отходит от канонов современной живописи. Я достаточно повидал в своей жизни, и ты прекрасно это знаешь. Я уже привык к тому, что на картинах колониальную Новую Англию изображают чуть ли адом на земле. И несмотря на всё это, едва войдя в следующую комнату, я чуть не упал. Мне пришлось вцепиться в дверь чтобы не упасть. В комнате, которую я только что покинул, находились изображения тварей, терроризировавших колониальную Новую Англию, ещё за сто лет до того, как Америка стала независима от Великобритании. В этой же комнате были картины, изображающие нашу современную жизнь!

На картине “Случай в метро” была изображена стая тварей, нападающих на людей на станции метро, находящейся на Бойлстон-стрит. Твари лезли из огромной трещины в полу платформы, выскакивали из окон поездов, замазанных кровью. Красные глаза тварей горели в темноте туннелей метрополитена. Некоторые люди, падая под давлением вцепившихся в них тварей, протягивали руки к зрителю, словно желая выйти из этой кошмарной картины. Как и кошмарные существа, несчастные люди были изображены очень реалистично и живо, со всей присущей экспрессией.

На другой картине была изображён нечестивый танец этих существ на Коппсхилле, каким он предстаёт перед нами сейчас. А потом пошли картины, изображавшие тварей, карабкающихся по стенам многоквартирных домов, ползающих по канализации, снующих в переулках и выслеживающих бездомных.

Один холст изображал в разрезе огромный холм. Твари, словно муравьи, ползали по туннелям, вырытым в холме. Дальше снова пляски на современных кладбищах, на которых твари так же пожирали тела по глупости забредших сюда готов. Одна картина поразила меня больше остальных – на ней была изображена стая тварей, собравшихся в туннелях канализации. Одна из тварей, одной рукой указывая в сторону одного из туннелей, держала в другой руке путеводитель по Бостону и, очевидно, читала его вслух остальным. Это вызывало у тварей приступы эпилептического смеха, который я практически смог услышать, настолько эмоции на этих проклятых лицах были живыми. Картина называлась “Могилы Холмса, Лоувела и Лонгфелло находятся на Каштановой горе”.

Переходя от одной картины к другой, я всё больше и больше понимал, что же именно меня пугало в этих картинах. Картины Пикмана отличались особой реалистичностью. Пикман не прибегал к таким способам запугивания, как размытие объектов, чтобы придать этим объектам загадочность и атмосферу страха. Напротив, он рисовал монстров крайне чётко и ясно, без всяких абстрактных объектов. Он не прятал ужас, а выставлял его таким, какой он есть, прописанный до мельчайших деталей. Должно быть, Пикман всей душой ненавидел человечество, раз смог так живо изобразить муки людей на своих картинах.

Тем временем Пикман открыл ещё одну дверь, ведущую в погреб, где он и писал свои картины. Меня покорёжило от мысли, что мне придётся спуститься ещё глубже. Но я всё равно последовал за Пикманом. Лестница вывела нас в ещё одну комнату. Именно здесь Пикман творил свои картины. Первое, что я увидел, когда я вошёл в комнату, был рабочий стол Пикмана, на котором он делал карандашные наброски. Сейчас на столе лежал старый фотоаппарат Polaroid ImpulsePortrait.

– Это отцовский фотоаппарат, – сказал Пикман. – Обычно при создании фона для картины я использую реальные места. Конечно, можно всегда найти фотографии в Интернете, но ничто так не вдохновляет так, как лицезрение пейзажей своими глазами. Пройдёмте сюда, я покажу вам картину, которую закончил совсем недавно.

И он указал на дверь, находившуюся слева от рабочего стола. Она вела в комнату, к стене которой было прислонено полотно огромных размеров, спрятанное под занавесом. Рядом с полотном стояла стремянка, на которую Пикман взбирался, чтобы рисовать верхнюю часть картины, ведь она была выше человеческого роста. Пикман сдёрнул занавес, и я вскрикнул от ужаса. Это была картина, изображающая одну из тех ужасных собакоподобных тварей, которых я видел ранее. Но на этот раз никаких кладбищ или подземелий на фоне. Только голая каменная стена погреба. Тварь сидела на корточках и держала что-то в своих цепких лапах. Это оказалось человеческое тело, а тварь обсасывала его голову, словно ребёнок леденец на палочке. Она пригибалась к земле, как будто готовясь вот-вот бросить свою добычу и побежать в поисках чего-нибудь повкуснее.

В этой картине меня напугали вовсе не блеск глаз твари, не её звериный оскал, не слюна, стекавшая из пасти твари и попадающая в открытый рот мёртвого человека, не чешуйчатые лапы, не тело, покрытое гнилью, не ноги, заканчивающиеся копытами… нет, конечно, любой из этих элементов мог бы довести до потери сознания любого впечатлительного человека.

Меня напугала живость этой картины. Да, хоть она и была насквозь пропитана смертью, но сама тварь, её поза и действия были изображены так живо, словно она вот-вот бросится на меня прямо из картины. Невозможно нарисовать такое, не увидев это своими глазами. Это невозможно просто так придумать в голове и зарисовать.

К самому краю полотна кнопкой был пришпилен какой-то листок. Очевидно, это была фотография фона, которую Пикман использовал для написания картины. Незаметно для него самого, я взял фотографию и положил в карман.

– На этом всё, – сказал Пикман, ведя меня по лестнице наверх. – Я довезу вас до дома. Где вы живёте?

– Не стоит, – ответил я, совершенно не желая говорить этому человеку, где я живу. – Достаточно довезти до здания нашего клуба, дальше я сам доберусь.

– Ну и хорошо. – сказал Пикман, запирая свою мастерскую.

Мы доехали до здания художественного клуба в полном молчании. Поблагодарив Пикмана, я вышел из машины и направился в сторону метро. Но быстро передумал, вспомнив картину в студии Пикмана. Тогда я вспомнил и про фотографию, которую я забрал. Я достал её из кармана и… и понял, что мне нужно немедленно прекратить все связи с этим человеком. Оглядываясь назад, я понимаю: Пикман действительно был величайшим художником. Но в то же время он был одним из самых грязных ублюдков, которых я только знал в своей жизни. Так, о фотографии… Знаешь, что на ней было?

Помнишь, мы всё гадали, откуда же Пикман брал идеи для своих тварей? Так вот, на фотографии был ответ. Это была вовсе не фотография фона. Это было фото той самой твари, изображённой на том огромном холсте и на всех остальных картинах. И фото это было сделано в том самом подвале, где находится студия Пикмана.