Лар

Глава 1

Сапоги пахли сырой землей и бензином, они двигались по кругу, хищно; вот-вот и оскалятся, кинутся… Лар мотнул головой – сапоги исчезли, осталась темнота, пронизанная иглами света – дверца кузова закрывалась неплотно. Боль в ребрах плескалась, рябила, а в лопатке – притаилась горячей злой пчелкой.

Кузов покачивался. Смерть бродила по жести пола, поскребывала когтями, то отдаляясь, то наклоняясь к самому носу. Лару не было страшно; с тех пор, как вырос, никогда не было страшно - даже в лесу, когда окружила стая. Волки, глаза голодные; это значит – любой враг, даже если он заморенный и тощий. Уже потому враг, что дышит, смеет дышать, когда ты хочешь есть.

Легко оказалось угадать, кому какой голос принадлежит. Сгорбленный, с огрызком хвоста волк выл низко и хрипло, а у этого, с проплешиной, голос высокий, тонкий.

Лар как-то сам едва не завыл, видя – блин луны опрокинулся, вот-вот и свалится в лес. Хороший такой блин, желтоватый… Уже напрягся, сам как протяжная нота стал, готовясь присоединиться к волчьему хору – а ничего не вышло. Не смог. Не волком родился, как ни крути, и помнил об этом. Но стая его приняла, а идти было некуда.

«Козелок» подскочил, вскинул кузов – Лара подбросило над полом. Смерть совсем вплотную подобралась, и Лар выдохнул, желая отогнать ее подальше. Привык - с тех пор, как в теле проснулось марево. Из-за него Лар опасался подходить к людям – казалось, что марево выскочит и набросится на первого встречного. Нельзя, Не-Старик учил: собаки созданы в помощь людям.

Лучше с волками жить… Зато научился косуль загонять; а как-то завалили взрослого лося, отощавшего от долгих морозов.

По неосторожности вышел на опушку, позволил себя увидеть.

Вскорости подстрелили.

Фургон подпрыгивает на ухабах, пританцовывает. Кажется Лару – сейчас «козелок» подскочит на очередной кочке, и провалится в пропасть. Как тогда сам он, в лесу, не заметил вырытой ямы.

Ничего, выбрался…

А теперь валяется в кузове «козелка», понемногу истекая кровью. В лесу на проталинах - «лисьи лапки»: трава, съешь ее, и кровь остановится, и рана подживет быстро. Лар, на миг позабывшись, повел носом, принюхался. Только на жестяном полу кузова ничего не росло.

Повезло Лару, что ловцы не привыкли с такими, как он, дело иметь. Пес-альфа – не бродячая кошка, тут одной пули мало. В первые секунды Лар и сам думал, что умер. Потом сообразил – раз думает, значит, живой.

Голоса из кабинки слышал, несмотря на взрыкивания мотора. Запахи били в нос – кровь, резина, бензин… Машина всегда пахнет смертью. Лар знал тайну машин – те боятся сами себя. Среди себе подобных - мчатся и кричат от ужаса. А никуда не деться, руль у водителя, крепко сжат. Не друг машина – слуга, игрушка.

Друг, говорил Не-Старик Лару. Значит – равный.

Лет пять прошло с момента, как Лар увидал поросшее мхом крыльцо – и человека, седого, с глубокими морщинами на щеках. Тот, кто привез Лара, тогда совсем щенка, сказал:

- Вот, подарочек. Вроде чист… Только помалкивай, иначе отберут живо. Чтоб не одному в глуши – помощник и защита на старости лет.

- Я еще не старик, - засмеялся морщинистый, отчего борозды на лице углубились, а лицо беспомощным стало и добрым.

Так Лар и думал о нем теперь – Не-Старик.

Жили в лесу, на границе заповедника. Не зверье охраняли – камни, синие, давным-давно обглоданные ветрами. Порой камни гудели утробно, и Лар-щенок, пока не привык, скулил и забивался под лежанку.

Что у смотрителя заповедника вроде как пёс-альфа есть, в деревушках окрестных поговаривали, но время шло, пса никто особо не видел, и пропал интерес.

При гостях Не-Старик Лара прятал.

А в одиночку без пса и шагу ни делал. Ошейник купил ему – красный кожаный. Надел, взглянул – и передернулся . Кровь, говорит… Прижал к себе широколобую лохматую голову, гладил, извинялся непонятно за что. Лар слова разобрал – собачьи бои – а смысла не уловил. Не дрался ни с кем ни разу, что такое бои – не знал.

Зато знал, что сам он – собака, то есть пёс, и что подобных, почитай, не осталось. Те, что не сдохли от некой болезни, в себя вирус вобрали, в каждую шерстинку. Пусть не каждый - носитель, да люди все равно боялись.

А кто не боялся…

У смерти есть чувство юмора, иначе с какой стати она откалывает подобные номера? К примеру, Не-Старик, отшельник в заповеднике, выбиравшийся изредка за провизией и спиртным – ухитрился под машину попасть на проселочной дороге. И добро бы хоть машина серьезная, нет, куда там. Обычная «инвалидка». У водителя руль вильнул, Не-Старика зацепило. Упал и не поднялся.

Лару остался лес.

«Козелок» дернулся, остановился. Лар уловил журчание мотора другой машины – аккуратное, ровное.

- Ты чего стал? Дорогу освободи! – крикнул водитель фургона.

- Да погоди ты орать. Что, в глуши этой за кошками гоняетесь?

- Пса подстрелили. Здоровый, гад, хоть и отощал в лесу.

- Альфа? – вроде недоверие в голосе, но Лара не проведешь – подлинное удивление иначе звучит.

- Не клякса ж комнатная. Ту бы сожрали давно, здесь волков до хрена…

- Дай, гляну, - медленный голос, просящий, а привкус у него – как у машинного масла. - Эти твари так быстро не дохнут.

- Не дохнут, так добьем… Давай, убирай свою «таблетку» с дороги, нечего тут торчать.

У Лара слух чуткий, но и то – скорее догадывается, нежели слышит. Хлопнула дверца. Шуршание постороннее, хмыканье, голос:

- Ладно, бес с тобой… гляди. Да пусть он, чего ты…

- Сиди здесь! – буркнул водитель, напарнику, похоже. А это уже второму: - Только смотри, близко не подходи – вдруг заразный?

Лязгнула задвижка на двери кузова, свет рванулся к Лару. Тот шевельнулся, ощутив прилив сил. Две мужских фигуры возникли у дверцы, водитель и какой-то лысоватый, в черной кожаной куртке.

- Смотри, он живой, - проговорил лысоватый.

- Хрен с ним. Скоро сдохнет. - Покосился: - А ведь ты знал про него. Я в совпадения не верю.

- Знал… Как и вы. С осени, поди, нарезали круги по опушкам? Опоздал я, ну что же… - Помедлил, и продолжил тише: - Ты сам посуди, сколько сейчас стоит пёс-альфа? Его откормить – цены же не будет.

- Продали одни такие, - сурово ответил водитель. – Из-за этих тварей люди по больницам легкие выхаркивают, а вам – собачьи бои…

- Так если этот – носитель, никто рисковать не станет, - уговаривал голос-машинное масло.

- За бабки вы и больную собаку к людям выпустите, не то что носителя.

- Какое там – к людям! В ямах они дерутся.

- А кто смотрит за ними? Тень святого Варуса?

- Ну, алкашей каких набирают, подумаешь… - пренебрежительно так повел плечом. – Койку дать и жрачку, так что хочешь сделают.

- У меня дочь больная! – ощетинился водитель, Лар сразу волков вспомнил.

- Пять.

- Иди ты…

- Некогда мне торговаться – сдохнет же пёс! Ну, восемь, хочешь? Нет больше с собой! Вам на двоих – во!

- Всё, поговорили! – водитель взялся за дверцу, намереваясь ее закрыть.

- Потом пожалеешь, - предупредил лысоватый.

- Я об одном жалею – что эти твари, псы чертовы, все сами не передохли! – сплюнул, да звонко так.

- Эй, вы там чего? – раздалось из кабины. Металлическая створка качнулась к Лару, прогоняя от него свет. Лысоватый послушно отступил на шаг, не мешая запирать фургон. И вдруг скомандовал:

- А ну, назад! Не то…

И – громкий хлопок; Лар уши насторожил. Сбоку:

- Эй, что там пёс творит?! – второй ловец спрыгивает наземь, бежит к фургону. Хлопок. И бормотание:

- Да я же… сами напросились, кретины. Этому псу цены нет…

Черноельник, просека. Дорога – грязь, перемешанная со снегом. Елки тощие, макушками колют небо. На нос упала капля - уже не снег, еще не дождь. Слеза.

Плакать Лар не умел. Зато умел Не-Старик. А Лар старался быть рядом; на чужих надеяться – можно никого не дождаться. Не-Старик говорил – у всех свое назначение. У собаки – другом быть и защитником. Лар и защищал… от него самого порой. Скалился, рычал, но не подпускал Не-Старика к бутылке. Мог укусить, Не-Старик знал – этот может. Что – на хозяина? Помилуйте, где вы нашли хозяина? Для кого – для Лара, что ли? Он же не слуга, не игрушка плюшевая комнатная. Друг. А раз друг… в общем, свое мнение при себе держать не станет. Не дождетесь.

Тело налилось тяжестью. Лар еще в прыжке ощутил – кровь сильно пошла. В воздухе развернулся, чтобы и боком не оказаться к человеку, не то что спиной. Настороженности стая научила, да голос предков, сторожевых и бойцовых собак. Приземляясь, увидел два тела – ловцы; один согнулся у колеса, второй валяется у дверцы, странно вывернув ногу. Лысоватый стоял, пригнувшись, вертел в руках небольшой пистолет. Лара увидел, дернулся. Хмыкнул:

- О, выскочил. Сразу видно, домашний, - и сделал шаг вперед, протянул руку: - Иди ко мне, пёсик хороший… Напугали тебя…

В его голосе Лар слышал страх. Такой, что придает наглости и лишает рассудка.

- Я ж тебе добра хочу. Я тебе не враг. Ты сам посуди – куда ты в лесу денешься, с пулей в загривке? Или - зверь гордый, свобода превыше всего, да?

О чем это он? – подумал Лар. Какая свобода? Бегать среди волков?

Не-Старик учил Лара не о себе думать, а защитником быть и другом. Даже издали видя людей, Лар не испытывал к ним неприязни. Попросту знал – нельзя приближаться. А когда марево в теле обосновалось, растворилось, будто сахар в воде, тем паче понял – нельзя.

Зверь гордый, породистый…

Лар никогда не лаял, да и рычал лишь изредка, предупреждая. А сейчас – не издал ни звука. Зачем предупреждать? Этот, с машинномасляным голосом, с влажной голой макушкой и сам все видит и понимает.

Или не понимает?

Идет, улыбаясь, зубы желтоватые, как луна, и чудится – лысые.

- Хорошая собачка, хорошая… - и видя оскал ответный – у Лара уж точно не улыбка – шаг замедляет, и сует руку за пазуху, - и что-то блестящее достает, похожее на пистолет.

Когда хотят добра, говорят иначе.

Собачьи бои, вспомнил Лар. Собаки. А там, где собаки, всегда люди. Мне нельзя к людям. Людям нельзя, чтобы я – к ним…

Человек поднял руку. Серое тело с короткой густой шерстью взмыло в воздух. Массивное, ударило в грудь человека; клыки лязгнули у горла, потом вонзились в плоть. Человек захрипел, пытаясь сбросить с себя зверя, но не сумел. И выстрелить не сумел – судорогой свело руку. Не под силу оказалось тягаться с псом-альфой, из тех, что дерутся и полумертвыми, и, даже издохнув, не разжимают челюстей.

Человек умер.

Кровь у него была обыкновенная, как у косуль и волков – жидкая, солоноватая. У Лара такая же текла по хребту.

Трава звалась «лисьи лапки». И впрямь на следы лап смахивает, и растет небольшими пучками вразброс – будто пробежал кто.

Носом ткнувшись в зеленую розетку, Лар ощутил – пахнет жизнью. Совсем юная, жизнь пробилась через тусклый распадающийся снег и теперь предлагала – возьми, откуси лист, и перестанет течь кровь, и силы вернутся. Вот же, бери, совсем рядом. Рядом. Еще ближе, чем люди.

Неуверенно лизнув покрытый нежным пушком лист, Лар напрягся. И шагнул назад, отводя взор от розетки. В теле – марево. А коли снова поймают? Не-Старик сказал бы – плохой ты друг, Лар… от самого себя не защитил.

Здесь пахло чужой кровью, машиной и мертвыми. Лар повернулся и побрел в чащу, в прогал меж стволами.

Думал – так и буду идти по снегу и листьям, похожим на собачьи следы, и снега будет все меньше, а листьев – все больше.