Квантовая муха

Глава 1

Посреди проспекта рука одного мужчины попала в дождеприёмник. Собралась кучка любопытных людей, каждый из которых старался дать дельный совет.

Я, Мак, прогуливался налегке и примкнул к данным событиям.

- Нечего было совать руки, куда попало, - говорил один задумчивый пожилой человек, видимо, находящийся в скверном настроении и до того, и не пытавшийся ничего в том положении изменить. Он то и дело отталкивал всякую чужую помощь бедняге вытянуть руку из чугунной западни. Его, кажется, все это даже забавляло.

- Вам, наверное, больно? – Интересовалась одна из женщин с огромным фирменным пакетом. Она заглянула в пакет, схватив его за длинные верёвочные ручки, ища что-то в помощь, но ничего не найдя, затворила, озабоченно вздохнув. С ней первой из толпы мы встретились глазами. Обращаясь ко мне, она тихо проговорила:

- И надо же было такому случиться.

Кратко улыбнулась.

- Нет, - почти кричал холерический парень в данном собрании, не находя себе места, покидая круг зевак и возвращаясь назад, - вы его не вытяните! Этого чудака хоть – за хвост! Не вытащите, я вижу. Он сам не хочет! Он же впился во что-то. Золото уронил, э-э?

- Ну? – Пробурчал вопрос мужчина средних лет в сером пиджаке.

Страдалец поднял глаза и ответил:

- Я не могу это потерять. Ну, никак не могу.

- Да что там такое? – Воскликнули.

- Я просто не смогу без этого. Жизни нет…

Данное направление разговора чуть изменило форму масок присутствующих лицах. Переменчиво все переглянулись.

- Там точно, - передал холодно холерический парень, - золотое что-то.

- Ради этого на людях раком не стоят, - заметил мужчина средних лет в сером пиджаке, - это правда.

Он поглядел на меня.

«А вы ещё кто?»

- Позвольте, – я подошёл ближе к человеку, занимавшему все большее и большее внимание прохожих, спросил:

- Вы скажите, что там? Может быть, это можно проволокой вытянуть или ещё чем? Так кто-нибудь принесёт вам ее.

- Ага, сейчас! – Реплика.

- Там муха, - остро дыша, бросил в тень дождевика застрявший мужчина.

Лет тридцати. Белобрысый, редкой шевелюрой, - видна была намеченная залысина, заходящая в глубь черепа, огранённого костьми, словно жёлто-соломенный цитрин.

Так: все выразительно было в нем. Немного завораживающе. И когда он поднял на меня взор, едва сосредоточенный - вообще на всех нас, я понял, что в чем-то не ошибся. Но точную идею: в чем ещё - не уловил.

«Скульптурный нос, - редкость и для красавца, - рассуждал я, - почти голубые глаза, отдающие тоном светлой бирюзы, краткая усмешка в тонких волевых губах - тем не менее, по которым можно было прочесть - пока не вытащит «муху» - не отступится".

- Какая ещё муха? – Задалась женщина с гастрономическим пакетом.

- Он имел в виду что-то другое.

- Какое другое?

- Какая муха, молодой человек? – Спросила вновь подошедшая дама в красных растоптанных туфлях.

- Му-ха, - протянул искатель, - муха в коробочке!

- Граждане! – в толпу вошёл полицейский. – В чем дело?

Мельком бросив на всех взгляд, согнул коленки, придерживая форменные брюки, нагнулся к причине истории.

- Что вы тут делаете?

- Он муху потерял, - оскалившись во все тридцать три, сказал парень холерического типа.

- Это понятно, - ответил полицейский.

От реплик в этот раз аоздержались. Переглянулись, понимая, что беседа, вероятно, вот-вот пойдёт профессиональная.

- Вы поднимитесь, пожалуйста, - требовал полицейский, ухватив страдальца за рукав, и с усилием потянул вверх. У последнего рука взятая пошла в свободном движении, но та, что – за мухой, ни краем не сдвинулась. Глаза забегали его, он, наверное, осознал возможное фиаско.

Мне на миг показалось – человек просто чудит. И, возможно, сумасшедший. Но в бирюзе зрачков, как я увидел, отсвечивающей солнечные зайчики неба столь прекрасной нынешней погоды, наблюдалось полное, истинное отчаяние.

- Подождите, - сказал я, - подождите, - повторил с тем, чтобы непременно обратить внимание представителя власти.

- Что ещё? – Полицейский поднял голову. Лицо его раскраснелось.

- У меня случайно есть вот такая штука.

Я вынул из своей походной сумочки свёрнутый барашком держатель мобильного телефона, который приобрёл только что в магазине компьютерной техники.

- Это - надо! – воскликнул ищущий, вынул ведущую руку молниеносно из дождеприёмника и бросился ко мне. Никто не успел никак отреагировать – моя вещица уже ёрзала по дну канализационного приёмника.

- Надо на один край этой хреновины верёвочку бы привязать и как бы эдак прихватить, - прошептал холерический парень громко, чтобы все слышали, заглядывая через плечо женщины в красных туфлях, которая в свою очередь, кивнула и почесав ухо, заочно одобрила данное решение.

- И точно! – Подхватил ещё кто-то.

Полицейский уже стоял на коленах, не замечая того, невольно увлекаясь всей это мухиной забавой.

- Тебе сказали что?! – Направил он мысль в нужное русло.

Ищущий мужчина, закрыл рот, упрятав вывалившийся язык, глаза его горели в предвкушении победы, покорился все же. Принял штатив.

Дама из большой сумки - виток бельевой верёвки - на случай.

- Такая вот, да, пойдёт, да! – Решили все и смотрели, как поисковик аккуратно навязывал на один из рожков моего совершенно нового держателя телефона узелок.

Сделав дело, он запустил прибор в самый широкий просвет дождеприёмника.

Прошло ещё четверть часа, когда потеря была вынута.

Это – пластиковая квадратная коробочка, с прозрачным верхом. В таких раньше хранили наручные механические часы. Ещё того времени…

Никто толком не разобрал, что там внутри: какая такая муха?

Горе-искатель сунул коробочку в карман спортивных брюк.

Полицейский поднялся и сообщил:

- Прошу, господа, разойтись. Не порядок! А вы, ещё раз…

Он прищурился на нарушителя. Был бы свисток, то свистнул бы в него. Но вместо этого – каждому многозначительно вельможно поглядел в лица. Всем стало ясно – дело закончено, толпиться некуда. Увы.

Разошлись.

Победитель пошагал в противоположную сторону всем зевакам, пересекая проезжую часть в неположенном месте. Полицейский на то махнул рукой, тронул сморщенный кончик носа, ещё подумал о чем-то, направился дальше.

Я же и не думал преследовать нашего героя, если бы …

Если бы не мой штатив, который оставался в руках мухоискателя.

- Гражданин! – Догнал я его.

Тот не обернулся, напротив шёл все более ускоряющимся шагом. Мне пришлось добавить темп.

- Товарищ! – Вырвалось у меня. Кто-то из прохожих с укором бросил на меня вид.

Мухолов добрался до первого проулка, и скользнул в него. Я – за ним. В груди поддало юностью.

«Как в бывшие времена», - вспомнил я молодые годы частного детектива.

- Эй! – Крикнул в кольцо, сомкнувшихся пятиэтажек, когда оказался посредине просторного двора. Мухолов исчез, и лишь мой пинкертоновская сообразительность дала знак: где-то в стороне бухнула подъездная дверь. Наугад и удачу бросился туда.

По литым широким лестницам я преследовал ботаника, пока не настиг его, задыхающегося от погони на третьем этаже. Он присел на корточки, едва сводя лёгкие.

- Что вам нужно? – Спросил он, - от меня?

- Вы, извините, мою вещь забрали! – Воскликнул.

- Ах-х, эту, что ли? – Он разжал кулак, штатив выпал.

- Берите, - меняя тон на вежливый, обратился он.

Интуиция , предчувствие мне подсказывали, что дело не пресное, и не стоит торопить события. Медленно нагнулся за своей покупкой.

Мухолов внимательно наблюдал за действиями. Я поднял законную свою вещь, оглядел ее, стряхнул грязь. Ещё раз взглянул в зрачки моего подопечного.

- Вы Макс? – Выронил тот.

- Да, - ответил я.

- Тот самый? То есть, Мак Маг?

- Тот самый.

- Ну! Как же вы мне очень нужны! Очень!

- Что такое?

- Я вам и письма писал, и... Только мне сказали – даром. Он, мол, далеко не со всеми знакомится, отвечают, и... Ведь у вас такие дела. А мы… Но как вы оказались тут?

- Я - проездом. В гостинице. А что?

- А то, дорогой, уважаемый, - мухолов поднялся и представился, - Стас. Стас Нальчиков, собственной персоной.

Впервые я заметил на нем какие-то невзрачные почти рваные и нечищеные ботинки.

Он протянул руку. Я ответил, пожав ее. Ухват был в ту меру, когда человек, действительно, проявляет интерес и рад знакомству и той мерой, что обещает быть не чересчур навязчив. Однако загоревшие морской волной бирюзовые глаза его говорили об обратном.

- Вы, - спросил он, - может быть, зайдёте?

- Куда?

- Ко мне. Домой, пожалуйста. Мне нужно эту муху в коробку посадить.

- Хорошо, но…, - посмеялся я, - что за муха- то такая?

- А-а-а! – Зашагал по лестнице известный персонаж, - я вам сейчас все и расскажу. Это же надо: просто чудеса, чудеса: сам Мак Маг!

На пятом этаже под ржавым пятном потолка, где видимо недавно протекала крыша, Стас остановился, указывая на номер своей квартиры.

- Вот тут - я!

Порылся в брюках. Не найдя ничего, порылся ещё раз. Скорбный взгляд поднял на меня, сообщавший однозначно - ключ потерян.

Ему пришлось вытянуть все из карманов, в том числе и коробочку. Только теперь я заметил за мутной крышечкой ее, мечущуюся муху. Она была обыкновенной, - серой, крохотной, волосатой.

- Сейчас я! Вот! – Мухолов обыскал все карманы ,- все, и вынул ключ на тонкой омеднённой радио проволоке.

Сунув ключ в замочную скважину, несколько раз провернул.

Я наблюдал за мухой в коробке. Она затихла в нижнем углу и кажется любовалась мной.

Мы прошли в коридор.

Приятной прохладой от жаркого дня здесь можно было перевести дух. Ничего неприятного не ударило в нос. Пахло какой-то рыбой разве. Запах шёл из кухни в конце коридора. Данная планировка мне была знакома.

Стас разувался, поглядывая на меня, чтобы я повторил то же самое. Мне - ничего не стоило.

Впервые я, наконец, рассмотрел нового героя.

Повторюсь: это был довольно молодой человек лет тридцати с лёгким налётом умудренности, чем могла приключить его природа жизни. Стрижка –помпадур, - волосы из области чёлки зачёсывались назад на затылок, за счёт чего объем - сверху («памп»).

Серо-голубые большие глаза. Узкий подбородок, который удивительно преображался, в виду меняющихся эмоций, наполняясь морщинками где-то в аккуратной полулуне бородки. На щеках иногда проявлялись ямочки. Рот в улыбке непременно раскрывался полностью, прорисовывая ровный ряд широких зубов.

- Вот, - пригласил он, - проходите.

Пропустил вперёд. Впереди я видел лишь свет из распахнутой двери кухни.

Но мой друг остановил меня, толкнув дверь в смежной стене.

- Пожалуйста, сюда.

Я вошёл.

Это была небольшая комнатка с ореховым столом у огромного окна давних ещё времён, прикрытой гардиной. На столе лежало толстое стекло.

«Раньше модно было именно так»- подумал я.

На столе ещё: небрежной стопкой – какие-то бумажки с записями и чернильная ручка, брошенная кое-как.

Шкафы с не закрывающимися дверцами сбоку, откуда вываливалась одежда. Книжные полки на шкафах, вовсе не прибитые к пёстрым обоям.

На трёх них, выстроенных в вертикальный ряд, едва сдвинувшейся лесенкой – три книги. На каждой полке – по книге. Какой-то словарь, старый том энциклопедии, ещё одна книжица, название которой было заклеено, ввиду самостоятельной реставрации переплёта.

Муха в коробочке была с размаху установлена в центр стола. Она подскочила в ней, как на батуте, неловко и виновато, как показалось мне, перебирая лапками, крутясь собачкой на одном месте. Обернувшись ко мне мордочкой, замерла, глядела.

- Сука! – Дал название Стас ей, - еле поймал.

Невольно меня разобрал смех.

- Интересная штука эта муха! – Передал я, - и стоило, чтобы ее ловить? Она же, - я приблизился к ней и не находил в ней хоть чего-нибудь интересного.

- Обыкновенная, комнатная, - заключил я.

- Квантовая, - уточнил Нальчиков, - кван - то - вая!

Мой новый приятель прочитал во мне нескрываемое удивление. И - не без удовлетворения.

- Ну, знаете, муха, которая, когда ты начинаешь ее ловить - она исчезает, - пояснил он.

2

Глава 2

- Вот живёшь обычной жизнью в рамках установленных законами, придерживаешься благого поведения, дабы никто не заподозрил в недобром расположении обстоятельств, и - ничего.

Но вдруг появляется некий человек,- женщина, и правильная жизнь начинает рушиться на глазах.

Утро начинается с этого человека. Ты умываешься, и она подаёт тебе полотенце и указывает на твой раскрасневшийся нос.

- Зачем ты давишь его? – Спрашивает, - так можно занести заразу.

От неё пахнет сумрачным пахом одеяла. Белоснежная кожа в мягкой пелене - не успела ещё разгладиться. Ты смотришь, как она ступает мягким шагом в твоей рубашке, глядишь ей вслед. Она поднимает руку, вонзая их в копну волос, и проводит ими по всей длине, успевая захватить каждый из них.

Ты идёшь завтракать, она садиться напротив тебя, глядит в окно, прищурив глаза, занося ложку каши в рот. Губы полные сытой влагой прошлой ночи снов еще не пробудились: что-то ленивое в них шепчется, напоминая тебе безысходность нежности прошлой и будущей ночи.

Потом ты собираешься на работу, она подаёт тебе сумочку с обедом, говорит дельный совет, настраивая весь день.

Проходят недели. Недели не могли идти иначе. Всякая отправленная мысль с благодарностью возвращается к продевающимся событиям жизни, и так будет всегда. Что-то подтолкнуло вас встретиться однажды…

Ссоритесь, миритесь. Паттерн остроты ненависти – колок, но он ничто по сравнению с длящимися обстоятельствами, разлиновавшие всю вашу жизнь наперёд. Вы касаетесь взглядом друг друга, несмело приближаетесь, обнимаетесь, отдаляетесь.

Диалектика: «Я люблю его. Я люблю его, и убила бы его. Храни его Бог».

Никто, как и прежде не собирается признать своих ошибок. Да и ошибок никаких не было. Диалектика.

Действует напропалую каждый, каждый, удивляя собой, поражает иногда полной алогичностью поведения. По ветру разносятся суждения друг о друге - им не сбыться.

Ты понимаешь, что находишься в сети любви, так называемой, о которой спорят, пишут, шутят, обвиняют.

Это божественное чувство стремится содержать в себе все: власть, бизнес, деньги, страсть, - обладание всеми энергиями земного существования.

И ты сполна ощущаешь - с головой влип в стройность судьбы. И иначе-то и быть никак не могло.

Однажды ты оценил ее решительность, целеустремлённость и даже концентрацию мысли. Удивительно: мысли – о тебе.

Хрупкий, утончённый вид, неторопливые движения создавали впечатление уверенности в себе. Тогда – да. Брови с изломом, подвижные показывают своё неудовлетворение, грозно сводятся к переносице, тут же стараясь отвлечься от гнева. На все находится ответ: жёсткий, прямой, невыгодный всуе, но при условии,- если бы ты существовал один. В паре – эффективнее.

Да, если бы ты существовал один, большинство решений тебя бы просто убило!

Она,- пассия не выделяется внешностью нарочно. За модой не гонится, хотя весьма и весьма тонко разбирается в ней.

Раньше я принимал скромность ее за некие пережитые ею же когда-то тяжёлые минуты жизни, плюсовал чувства свои к этим интимным ее преодолениям ошибок и ловкость достойно скрыть беды от всего, всего мира в приобретении индивидуального опыта, - праведное отношение. Оценивал, жалел и любил ее настоящей любовь, - бессознательно.

Ведь подлинно, не правда ли, мало кто может сосредоточиться на раскрытии приоритетов. Чаще действуем спонтанно. Но в паре это, наверное и правда, здорово выходит.

Настойчивостью она преодолела все тихие комплексы мои-свои, а препятствия какие-либо лишь заводили ее больше, рождали азарт, огонь - в глазах.

Иногда я спрашивал: сколько она, на свой расчёт, принимает вариантов событий наших с ней отношений, например, если бы случись все не так, а? Не поменялись ли, например, сейчас и с той поры клятвы наши друг другу? И если да, что именно?

- Зачем ты спрашиваешь? – Говорила она, - этот вопрос – странный.

«И, действительно, что это вдруг нашло? Не пятнадцать- семнадцать лет, чтобы летать в эфире философий».

«Нужно становиться взрослее».

Я не обратил бы никакого внимания и дальше на некоторые нюансы идей в своей собственной голове, и нюансы принял бы навсегда, если бы не нашёл и не прочёл некую тетрадь с непонятным для меня графиком, продевающимся во все страницы. Это тетрадь была ее, - Аллочки.

Ах, лучше бы я никогда не нашёл эту тетрадь! Семья опрятная со всех позиций... Но тетрадь! Тетрадь с ломаным графиком, пронумерованным с начала завязки синтеза (тому года тому) здесь, чуть не ежечасными отметками – дата за датой, заметно метаморфизировалась из круто ломанной кривой в некую постоянную изобару. Последней датой - именно тот день, когда я раскрыл ее.

« 6.44. Стас спит. Вчера я отчётливо поняла – нам с ним расстаться нужно».

Я ждал ее с работы.

Аллочка открыла дверь, разнося шум по квартире. Казалось, даже шторы шелохнулись в ее приветствие. За стеклом - солнце блеснуло ясным светом: масса атмосферы разрядилась доселе гоняющихся друг за другом тучек. Сильное чувство оптимизма, целеполагания волевой сущности меня всего вдохновило бежать ей навстречу, но я не спешил. И этот миг чудным образом вдруг стал разворачиваться некими странными, весьма странными событиями.

Я вспомнил ещё ту, - ту нашу дорогу впервые, - в той маршрутке, которой мы сидели после длительной беседы в кафе первой нашей встречи, первого знакомства наяву, доселе ведя речь телефонную. Я вспомнил, как тогда мир вдруг стал насыщаться красками, и коленки мои в такт подрагивали любого неосторожного слова, поворота водительского колеса маршрутки. Я держал ее кисть в своей руке.

Некое обомление, перезагрузку всего того, что ранее со мной происходило до встречи с Аллочкой, я вспомнил.

И дальше? И дальше по новому сценарию. По тому сценарию, который эскизом был наброшен тут, - в содержании тетради с графиком.

«Меня использовали?»

«Жестоко использовали?»

«Но факты где? - Рассуждал я, - кроме этой тетради?..."

«Полное ощущение счастья могло быть кем-то используемо вполне, когда ты все это с великолепием собственных самоопределившихся ценностей принимаешь».

«Как могло быть кем-то любым, коим использован полный аффект эгоизма, разархивированный в рамках закона окружающего социума. И что могло быть по-другому тогда?»

- Что!? – Заглянула она ко мне в комнату, - ты плохо себя чувствуешь?

- Нет. Все хорошо.

- А чего кислый?

Я вынул тетрадь и показал ей. Смотрел в глаза неотрывно.

Ни одной мышцей в ней не дрогнуло.

- Что это? – Спросила. Она зашла. Пальцы ее активно играли сами по себе, откладывая ключи тут рядом, сумочку - в сторону. Приняла тетрадь, мелком пролистала.

- Что это?

«Что это?!»

- Ты меня спрашиваешь? – Задался я, не скрывая удивления, лишь изумляясь своему сдавленному голосу.

- Это я, да, я спрашиваю, - поперхнулась и она сбивчивым тоном, взвешивая тетрадь в руке. - Откуда это у тебя? И почему это тебя так волнует? Я - вижу.

Ноги меня подняли. Стоило сделать шаг, как я чувствовал, - я мог попасть в какую-то постороннюю среду и осознать какое-то… что-то абсолютное «не то».

Мы держались друг напротив друга. Я ощущал дыхание запутавшегося осеннего ветра в ее одежде, волосах. Я ощущал запах ее тела, запах Blamage, Nasomatto.

Он не изменился ничуть даже после того, как я постановил - она изменила мне.

- Здесь, - сказала она, поджимая губы, - написано сегодняшним числом даже, что кто-то с кем-то расстаётся. И имя твоё здесь тоже. Что это за тетрадь такая?

Я посмеялся. Нет, это даже забавно – уличить человека с мозгов до пят и слышать от него неподдельное эдакое негодование.

И как отлично же сыграно!

- Почерк твой? – Уточнил я.

Аллочка, держа все то время, тетрадь обнажённой, в полураскрытых страницах, со вниманием обратилась к одной из них. Точёные пальцы в алебастровой тени художественного контраста ее рук так красивы!

«И нам придётся расстаться…»

- Это не мой почерк, Стас, ты же видишь! – Она уставила на меня строгий вид, невольно разоблачающий меня до края ушей.

- Чьи это записи, э, я спрашиваю, чьё это? И почему здесь твоё имя?

Я молчал, оцепенев.

- Стас! – Жена пыталась вернуть меня в самое себя, - что это?

Надломленный эрзац непризнанного произведения уже скакал перед моим носом.

- Что это?!

Она бросила тетрадь на диван. Траекторию того броска я проследил. Как в каком-то сюрреалистическом мазке художника, тетрадь упала плашмя, и корешковый материал в ней расплылся, растекаясь фантастическими образами на полосатой диванной накидке. Я не мог оторвать от сего внимания и не заметил, как Аллочка вышла.

Стойко и неотложно у меня формировалось чувство вины. Качество, которого я испытывал, наверное, очень давно, - в детстве, когда без спроса однажды сунул руку в мамину сумочку, нашёл кошелёк и присвоил себе несколько крупных банкнот, исчезновение которых явно так было! Но тогда сей грех, не замечен был почему-то.

Аллочка стягивала туфли в коридоре, бубнила что-то под нос.

Я сидел с тетрадью, глядел в ее оранжевое лоснящееся лицо. Раскрыл ещё раз.

Машинально, полистав до последнего сообщения, прочёл:

«17.33. Вернулась. Он нашёл записки. Карьера восхищения закончена. Я возвращаюсь домой».

Подняв глаза на часы - на них было немногим к четверти шестого, - 17.37.

«Ого!»

«Как это может быть?»

- Эй! – Услышал я, - иди: кое, что вкусненькое принесла.

«Как это может быть?!»

Тетрадь в руке плавала в такт какой-то собственной мелодии, не касающейся вовсе моей жизни. Она замерла в ожидании, что же дальше я предприму? Ее плоть, - плотно сжатые листки жестяной хваткой держала мою суть.

Я поднялся и направился на кухню. Аллочка разбирала сумку.

- Я думала: ты встретишь? Почему не помог? Почему ты вообще дома?

Она посмотрела в мой раскрытый рот.

- Ну? Селёдку под шубой или что?

Я перевел взгляд на колыхающееся отвисшее брюхо рыбы. Рыба шевельнула хвостом.

- Так что приготовить?

- Ты жарить будешь? – Выдавил я. – Она же живая.

Женщина посмеялась.

- Она в засолке, чудак, полгода, наверное, в засолке. Ах-х, как пахнет! – Аллочка поднесла тушку под нос.

- Пряная, у-у-у! – Отметила, и как ни в чем, ни бывало, обратилась к остальным продуктам.

Бутылка подсолнечного масла, морковь, майонез, лук, туго набитая сетка картофелем.

- Кажется, все взяла, - задумчиво произнесла она и воскликнула, - а-а! А яйца?!

С тем бросилась к холодильнику.

- Ага, отлично, хватит! Ну, помогать будешь? – Вернувшись к раковине, закинула сельдь в заранее приготовленную тарелку, открыла воду.

- Как настроение? Ты не ответил: почему рано с работы-то?

- Я и не ходил никуда. Выходной, - ответил.

- Что?

- Выходной, - повторил, и тетрадь, с которой я не расставался, выскользнула из рук, упала на пол, ударяясь страницами.

- Да убери ты эту вещь! Чудной ты, какой сегодня! Какой выходной? Сегодня среда.

Не снимая с меня своего внимания, она вытерла руки, повесила полотенце на крючок. Внимательно смотрела на меня.

- «Нам надо расстаться. Я вернулась. Все кончилось…» - Избранно процитировал я.

- Что? Ты роман, что ли пишешь? Что с тобой, объяснись!

- Я не знаю. Эту чёртову тетрадку…

- Ты где вообще ее взял?

- На твоей полке.

- А зачем ты лазаешь там, где тебе не позволено?

- Хм, - повёл плечами, - то есть, как не позволено?

Мы помолчали, и пауза того молчания жуткой была. Через силу, словно разрывая время, я продолжил:

- Если тетрадь не твоя, почерк не твой, то чьи это записи? И почему они у нас дома? И почему они продолжаются,- записи эти а?

Аллочка отложила чистку овощей, который раз ещё тщательно вытерла руки, подошла ко мне. Без всякого с моей стороны сопротивления, отняла тетрадь, подошла к окошку, открыла форточку и забросила тетрадь в неё.

Та вороньим криком едва успела отозваться.

- Вот, все!

По законам нынешней природы, то есть… То есть, которые существовали в нашем с ней взаимодействии, она должна была продолжить данное сообщение, то есть то, что хотела показать своим поступком.

Невольно в голове моей молниеносно проигрывались возможные варианты.

Подпирая дверной косяк, я не убирал с Аллочки своего внимания.

Но она молча занималась своим делом.

«Сейчас она обернётся, сморщит лоб, спросит: удовлетворён ли я окончанием сделки с тетрадью? Она может поинтересоваться ещё: на самом ли деле, не пишу я роман, какой? Ведь в моих словах бывает столько фантазий. И что, в конце концов, за фантазии такие? Исток их откуда? Знать хочу».

Вариант другой: она честно объяснит происхождение тетради, лежавшей на ее полке, записи внезапно проявившейся вживую совершенно необъяснимым способом, вот теперь, - последней минутой. Она махнет рукой и скажет: «давай-ка все забудем, а?»

Я ждал.

Она выключила воду, перенесла рыбу с раковины на столик. Овощи тоже туда переехали, говорила, не глядя на меня:

- Сотканное однажды отношение, характеризующее обоюдные чувства, на которые оба мы были когда-то согласны, что может быть дороже, а, Стас? – Она бросила взгляд на меня.

Продолжила:

- Иногда без чёткого внимания к тому, что происходит, но полным доверием тому, что ограждает от неприятностей и всяческих рисков: разве этому нельзя доверять? Что может быть дороже, наконец, а, Стас? Скажи.

- Я не знаю, - ответил, размышляя неизвестно о чем: ни о чем.

В моей голове стоял полный вакуум, и слабость в теле какая-то… все более поглощала меня.

- Что же это за тетрадка? – Продолжила она, ловко распоряжаясь тушкой сельди. Хрящик позвонка треснул под тупым ножом.

- Я могу допустить массу случаев, как эта странная тетрадь, например, появилась в нашем доме, но хотела бы услышать от тебя на счёт этого что-нибудь.

Я молчал.

- Вот, что я тебе скажу, - продолжала она, останавливая готовку, - ориентируйся ты на действия, и ты будешь направлен на то, что происходит в реальности. Да, эту тетрадь я принесла и ничего в ней не поняла. Я нашла ее в почтовом ящике и сначала подумала: шутка какая-то? Там были записи очень интересующие именно совпадением наших с тобой отношений. Это я тоже заметила. Были описаны вещи, о которых только мы в курсе, вплоть до мелочей… события… Но это, Стас, было написано чужой рукой, - не твоей и не моей.

- И записи возобновлялись сами по себе, что ли? - Вмешался.

Она оценила, как я поменял неудобную позу в дверном пролёте, как вместе с ней мы обратили внимание на вдавленный рельеф моего плеча от упора на дверной косяк.

Она, наверное, поняла, насколько важен был мне данный происходящий эпизод, то есть то, что теперь между нами сейчас, насколько я сосредоточен в это время, и тетрадь…

Я не в силах был насытить ум появлением какой-то загадочной тетради. Она не давала мен покоя.

- Вот, что я тебе скажу, дорогой мой: ещё скажу. – Она отложила нож в сторону, - беги-ка ты за ней обратно.

- Как это?

- Ножками. Я вспомнила – в ее обложке, у скрепок, у меня деньги спрятаны. Две больших купюры номиналов в пятьсот!

Она смотрела на меня увеличенными глазами, и тем тревожным спокойствием одновременно, после которого – хоть шаг в сторону – вот-вот начнётся истерика.

Я кинулся обуваться, без пояснений. Попрощавшись не на шутку обеспокоенным видом женщины, занявшей теперь моё место в пролёте кухни, выскочил на лифтовую площадку.

«И как она спокойна! - Думал я, поправляя рубашку на поясе, - как умеет! Как держится ровно, хладнокровно! В действительности, спрятаны ли там деньги: еще вопрос! И что она хочет всем этим сказать? И не выигрывает ли она именно в эту минуту, создав эту театральную сценку? И нет ли еще одного нечто, что более ценным оказывается, нежели мой поиск тетради? И зачем я вообще это делаю?»

«Банкноты, пристёгнутые к скрепкам…»

Я выскочил из подъезда.

На улице дама с сумкой, шагающая в сторону универсама, школьник, застёгивающий молнию на сумке, снявший ее сплеча.

Я прошёлся под нашим балконом несколько раз, изучил клумбу. Тетради не было.

«Если она выпорхнула, расклинив все свои листочки наподобие ласточки, далеко ли могла отлететь, интересно».

Я вышел к проезжей части. Обошёл клумбу по кругу. Тетради не было!

Огляделся. Вынул телефон из кармана на звонок пассии.

- Ну, что, нашёл?

- Ничего не нашёл.

- Посмотри, видишь ребёнок, - школьник. Он ее подобрал. Иди за ним.

3

*** Следует***