Куски из биографии

Копеечный секрет

Сейчас уже мало кто помнит, что в те далёкие спокойные и размеренные брежневские времена, которые стало принято называть периодом застоя, везде, во всех городах, на каждом углу, стояли автоматы для продажи газированной воды. Что такое одноразовая посуда – никто тогда и слыхом не слыхивал, стаканы (один или максимум два) были стеклянные, граненые, одни на всех жаждущих и их просто мыли простой водой, с помощью того же автомата. Там было специальное отверстие, куда ставился перевёрнутый стакан, на него нужно было надавить, прокрутить пару раз и вуаля, стакан считался чистым, мог пить следующий покупатель.

Шипучая вода была либо с сиропом и стоила три копейки, либо без, за одну копеечку. Разнообразием вкусов никто не заморачивался, как правило сироп был либо грушевый (как в знаменитом газированном напитке «Буратино», либо цитрусовый, как «Ситро», правда не перепутайте – не в известном французском, а в нашем, советском).

Для нас, ребятишек, это было лакомство. Водичка была прохладной даже в самую жаркую погоду и, отстояв очередь (что тоже было непременным атрибутом СССР) каждый получал заветный напиток. Проглатывая залпом, дабы не задерживать других страждущих, и утирая невольно выступающие слезинки от колючих пузырьков углекислого газа, мы вновь бежали по своим ребячьим делам.

Главным «богатством» считались «Троечки» - трёхкопеечные медные монетки. Их копили, выменивали, собирали. Аппараты, которые меняли более крупные монеты на «трешки» появились гораздо позже.

Я ещё даже не ходила в школу, только готовилась идти в первый класс. Моя лучшая подруга Ася, которая была старше почти на год, уже училась в школе, захотела кое-чем похвастаться и позвала меня в гости. Мы с ней дружили с пелёнок, в прямом смысле этого слова. Спали в одной коляске. Дружили наши бабушки и наши родители. Жили мы через три дома друг от друга, поэтому сбегать в гости и к ним, и к нам было в порядке вещей.

Интеллигенция (наши родители преподавали в ВУЗе), одинаково нищая, отличалась от рабочего класса лишь количеством книг, присутствующим в квартире. А в остальном – ни у кого ничего особо не было, диваны, кровати, кресла, столы и непременные ковры на стенах. Если же в серванте (аналог нынешней горки) стояла пара-тройка хрустальных вазочек и сервиз «для гостей и праздника», то семья считалась вполне себе обеспеченной.

Так вот, у Аси в серванте помимо всего прочего была целая большая керамическая кружка с троечками! Она с нескрываемым восторгом демонстрировала своё сокровище, поглядывая на меня сверху вниз. Асин папа, дядя Юра, был выше моего почти на целую голову. Ася пошла в него, и помимо того, что она просто старше, она было значительно выше меня.

Первый раз в жизни я испытала острое чувство зависти – у меня никогда не было такого количества заветных монеток. Я тут же себе представила, сколько раз можно было бы насладиться любимой газировкой и на меня нашло настоящее помрачение. Совершенно не подумав о последствиях, я решила во что бы то ни стало заполучить хотя бы часть «золотого запаса». Я попросила попить, и пока моя подруга ходила на кухню за кипячёной водой (нам не разрешали пить из-под крана), я схватила горсть монет и, не придумав ничего умнее, насыпала их себе в туфлю. Идея была так себе, потому что ногу я уже запихала туда с трудом, а ходить и вовсе было больно. Другого места найти не получилось, платье, в котором я была было без карманов. Прихрамывая и волоча ногу, я поблагодарила подругу и засобиралась домой.

Очевидно, что Ася тут же заметила значительное уменьшение её сбережений о чём не преминула сообщить своей маме, которая была дома. Тетя Лариса, глядя на меня с нескрываемым презрением, елейным голосом предложила мне снять обувь. Ослушаться старших детям того времени не могло прийти в голову даже в страшном сне. А тут кошмар наяву – меня разоблачили. Я разревелась и просила только о том, чтобы о таком позоре не рассказали моим родителям.

Тетя Лариса взяла с меня обещание – никогда больше не брать чужого и заверила, что не будет никому ничего не говорить. Я кивала, размазывая по щекам слёзы и сопли. Надо отдать ей должное, мои родственники не узнали про эту ситуацию, ну или, по крайней мере, если и знали, то никогда и ничего не комментировали.

Прошло уже столько лет, а я до сих пор, в мельчайших подробностях помню, как мне было стыдно и неприятно. И как этот секрет тяготил мою совесть, давя тяжелым грузом раскаяния. Зачем я сделала? Ребенок 6-7 лет способен на необдуманные поступки, это понятно. Умение просчитывать дальнейшее, исходя из совершённого, приходит с опытом и много позже. Но, урок, который я получила, был на всю жизнь – я больше ни разу не взяла чужого, даже тогда, когда точно знала, что никто ничего не узнает и наказания не последует.

Давно нет в живых наших бабушек. Ушли из жизни мои родители, но слава Богу, Асины живы. С Асей мы общаемся до сих пор, хоть и давно живём в разных городах. Но никогда мы не вспоминали эту гадкую историю. А я так и не осмелилась рассказать об этом своим родным. Может и правильно, может нет. Секрет остался при мне.

Хотелка из Августа

Очень часто бывает, что «отодвигаем» то, что нам просто хочется. Потому, что это не обязательно. Или лучше купить что-то полезное. Детям, мужу, в дом. Я мол обойдусь. А обида остается.

Когда я была маленькой, мне очень нравилось читать сказки про волшебные вещи, исполняющие желания. «Цветик-семицветик», «Три орешка для Золушки», «Старик Хоттабыч». Одна из моих самых книжек того периода – «Шёл по городу волшебник» Юрия Томина. По ней даже сняли фильм в начале 70-х, «Тайна железной двери». Сюжет незамысловат, но притягателен: Четвероклассник Толя Рыжов находит коробок волшебных спичек. Стоит сломать одну из них и загадать что угодно, так всё и получится. Как же мне было приятно мечтать, что и у меня случится чудо – какой-нибудь предмет (попавший ко мне случайно) станет той самой «волшебной палочкой», что сделает меня абсолютно счастливой!

Я злилась на девочку Женю, что бездарно потратила лепестки и только последний пошёл на пользу, поставил на ноги мальчика-инвалида. Обижалась на Вольку и Хоттабыча, которые столько чудес сделали понапрасну. Завидовала Золушке и, естественно, представляла себя на её месте. Но самое большое недоумение у меня вызывал мальчик Толик. Казалось – чего проще, на первую же спичку загадать: «Пусть мои желания всегда сбываются!» и всё, не нужно переживать ни о чём, спички никогда не закончатся.

Сейчас я вспоминаю это с улыбкой. Моё детство, как и у большинства ребятишек времён застоя, как это принято теперь называть, было одинаково бедным почти у всех. Фантик от жвачки, фломастеры или резиновый пупс – было верхом роскоши и предметом зависти окружающих. И наши скромные хотелки заканчивались новым велосипедом – это то, что было почти недостижимо для очень многих. Максимум, на что можно было рассчитывать – выпросить 20 копеек у родителей, чтобы взять на час велосипед на прокат. И это было счастье.

Жизнь взрослых людей расставила свои приоритеты. Давно уже заработано достаточное количество денег, куплены и не раз машины, квартиры, дома, были заграничные поездки, брендовые шмотки, ювелирные украшения. Казалось бы, спонтанных желаний купить что-то ненужное нет и быть не может. Бюджет жёстко планируется и любое приобретение обсуждается с домашними, заранее и несколько раз.

Но иногда бывает по-другому. Я возвращалась с одной важной встречи. Послевкусие было скверным, вместо перспектив и чёткого плана действий, предполагаемый партнёр отделался общими дежурными фразами и недвусмысленно дал понять, что «кашу» с ним не сварить.

Начало августа. Солнце припекает во всю силу, духота и жара плавят тело и мозг. Липкий пот заливает глаза и подгоняет побыстрее добраться до кондиционера. Иду пешком, потому что по центральной улице так гораздо быстрее. Невольно смотрю по сторонам, где маленькие кафешки чередуются с разными магазинчиками. И вдруг мой взгляд падает на витрину, где на стеклянной полочке сидят смешные гномики-музыканты, каждый со своим инструментом. Целый оркестр! И вдруг мне так захотелось, чтобы эти чудики сидели у меня дома!

Я неловко протискиваюсь к прилавку и интересуюсь ценой. Не так уж и дорого, по 2 тысячи за штуку. Их чуть больше десятка. Могу себе позволить не напрягаясь

Привычка берёт своё, я фотографирую гномиков и отправляю дочке и мужу. Реплики: «И что это?», «Зачем тебе эта чушь?», «Если у тебя деньги лишние, отдай мне!».

Виновато, потупив взгляд, отхожу от витрины, бросая прощальный взгляд на мини оркестр и понуро бреду домой. Я знаю, что мой порыв был случайным и неразумным, что такие траты совершенно ни к чему, что всегда найдётся гораздо более актуальные нужности.

Но милые мордашки малышей-музыкантов так и стоят у меня перед глазами. Если уж делать глупости, то уведомлять точно никого не нужно. Если бы я просто купила и поставила перед фактом, мои бы просто поусмехались и забыли. А я сама себя «продала» с потрохами.

И моя хотелка из августа уже никогда не будет осуществлена.

Заставить себя

Сложно сказать, как на самом деле поступают другие люди, когда им нужно сделать то, что они не хотят. Вряд ли они признаются. Конечно, если вспомнить а-ля психологов (коучей, тренеров), то пошаговых рецептов – пруд пруди. Но насколько это применимо в жизни? Нет, не так: насколько человек будет делать именно то и так, как ему посоветовали?

Итак, дано: в ближайшие две недели я должна сделать ту работу, которую я не то, чтобы хочу выполнить, а скорее – могу, мне интересно, но как всегда лениво.

Нужно: найти для себя мотивацию это сделать.

Решение: придумать такой «манок», который будет той самой «морковкой» на верёвочке перед тем самым осликом, который бежит за ней, не догадываясь о подвохе.

Моя бурная фантазия ещё с самого детства всегда «уносила» меня в такие дебри выдумок, что я частенько опасалась это озвучивать. Могли просто не так понять или сделать выводы насчет все ли у меня дома. Самый фантасмагорический сценарий мог родиться из ниоткуда и получить такое развитие, что я сама диву давалась – как? Причём, совершенно на ровном месте. Так и сейчас.

Важно иметь цель. Тогда препятствий не существует (бессмертная сцена из фильма «Чародеи», а ведь эту цитату ещё приписывают и Уинстону Черчиллю, и Максу Фраю).

Я уже давно для себя сообразила, что самое приятное – это награда за результат. Даже банальная чашечка кофе с вкусняшками – весьма неплохой приз.

А если серьёзно, то я всегда себя заставляю просто: есть слово «надо». И хочешь, не хочешь, всё равно придется. Так лучше, чем делать «из-под палки», делать с удовольствием.

И я знаю, что смогу. Буду. Сделаю.

Ибо по-другому невозможно. Маленький червячок совести, дремлющий в глубине души готов проснуться в любой момент и начать грызть изнутри больно и противно. Он очень вредный червяк, никогда не отступает и ничего не забывает. А кусается как! Отвлечься не получится, придется его успокаивать, а засыпает он только тогда, когда вся намеченная программа выполнена. Вот тут он прячет острые зубки, потягивается, словно выпрыгиваюшая кошка и уползает к себе в норку. Можно выдохнуть и наградить себя. Не важно чем. Что хочется в данный момент.

Поэтому рецепт прост – делай, что должен и будь, что будет. Удачи мне и всем сочувствующим!

Бабушка Нина

Посвящается моей самой дорогой и любимой бабе Нине, без которой я точно бы не стала той, кем я есть.

Она родилась в марте 1921 года, в деревне Тесь Минусинского района Красноярского края. Её мама, Елена Лукьяновна, в девичестве Зубкова, ненадолго «сходила» замуж в 17 лет за самого богатого жителя деревни, красавца-самодура, а потом выяснилось, что за горького пьяницу, Байкова. Сбежала от него без оглядки беременной обратно в родительский дом. Так что дед Лука (папа Елены) заменил маленькой Нине отца.

Лука Петрович был женат на полькой ссыльной шляхтичке – Катерине. У нас в семье не сохранилось фотографий, но, говорят, была очень красивой женщиной. Из их 11(!) детей после эпидемии тифа выжило только четверо. И сама Катерина тоже не справилась с болезнью, отправившись на кладбище в тридцать с небольшим лет. А тут подоспела коллективизация. И деда Луку с оставшимися детьми переселили из их добротного двухэтажного каменного дома в подсобку пожарной части. У него отобрали всё – коров, свиней, гусей-куриц, лошадей и даже дворовых собак.

Голод был страшный. Продразвёрстка забирала у крестьян всё, что только возможно. И первые бабушкины воспоминания были о том, как они с ребятнёй по ночам лазили по колхозным полям в надежде найти что-либо съедобное и как они просили милостыню по окрестностям.

Нищета была такая, что на всех были одни дырявые валенки, с заткнутой в пятки соломой, в которых они по очереди бегали в школу. Дед Лука повторно женился на вдовице с четырьмя детьми и, как в плохом анекдоте, стало у них два Александра (оба погибнут в первые дни войны), две Елены, две Анны и две Марии.

Когда бабушке было лет 10, мама Елена повторно вышла замуж за капитана-пограничника Тарасова и они переехали в Новороссийск. Там бабушка Нина закончила школу и пошла на курсы медсестёр. Там она встретила свою любовь – бравого артиллериста, майора Малахова. Он был старше её на 20 лет, но это не помешало их чувствам. Они поженились и в 1940 году родилась моя мама Рита.

Бабушка Нина, тогда девятнадцатилетняя девушка, была очень красивая. Невысокого роста (чуть больше 160), с грудью шестого размера, осиной талией, стройными ногами. Пронзительно голубые глаза цвета летнего неба достались ей, судя по всему, от польских предков. Белозубая улыбка и милые ямочки на щёчках. Муж её обожал и кроме как «Нинусик» никак не называл. Её мама Елена, ставшая бабушкой в 38, взяла на себя все тяготы воспитания младенца Риты.

А потом пришла война. Новороссийск не зря носит звание города-героя. Сколько горя и ужасов довелось пережить его жителям! Почти в одну из первых бомбёжек, вернувшись из убежища, баба Лена и молодая мать Нина, с малышкой на руках, обнаружили воронку на месте их дома. А выбежали они в ночных рубашках, без ничего. Даже без документов. Дед был на фронте, мужа бабы Лены убили на границе, помочь было некому.

Они обосновались в каком-то подвале. Нина, как военнообязанная, работала в госпитале для раненых красноармейцев. А баба Лена каким-то чудом раздобыла швейную машинку. И подаренный сослуживцем мужа парашют (тогда их делали из натурального шёлка) превратился в массу модных кофточек, что умудрялись обменивать на продукты. У Риточки (наверное, из-за условий жизни) возникла сильнейшая золотуха (теперь это называется диатез), она вся была в гнойных коростах. Мама Нина исхитрилась достать бутыль с рыбьим жиром и только этим они сумели спасти ребёнка.

Как немцы бомбили город, написаны сотни книг. А вот сцена, как медсестричка Нина вместе с персоналом госпиталя приходит на пирс, куда подошли корабли с ранеными и тут начинается налёт. Море стало красным от крови, все корабли, на которых белые флаги с красными крестами, были потоплены. На набережной не было целого кирпичика от взрывов снарядов. Моя бабушка в ужасе просто присела на корточки. Мимо пробегал матрос. Она уцепилась за его брюки-клёш: «Дяденька, миленький, побудь рядом!». Когда всё закончилось, только то место, где стоял как вкопанный «дяденька» лет 25 и перепуганная насмерть юная медсестра, осталось нетронутым. Он неловко перекрестился, пробормотал: «Повезло!» и пошел дальше. А бабушка после этого полностью поседела.

Чтобы хоть немного помочь родным, Нина по ночам мыла посуду в офицерской столовой. За это ей разрешали забирать несъеденный хлеб и прочие вкусности. Этим и выживали.

Мой дед был трижды тяжело ранен, но, подлечившись, возвращался к своим военным обязанностям, а бабушка Нина, оставив маленькую дочь в Геленджике у своей мамы, устроилась в штаб секретной части военной базы и работала там до тех пор, пока немцев не прогнали с Кавказа.

Дед был много раз награждён разными боевыми наградами. Начав войну майором, закончил полковником. У него было три ордена Ленина, два Боевых Красных Знамени, два ордена Славы и огромное количество других наград.

На его парадном мундире справа и слева вся грудь была увешана заслуженными наградами. Как я узнала, Орден Ленина всегда сопровождался звездой Героя Советского Союза, но звёзды не доходили до моего дедушки на передовую, а где-то затерялись в тыловых штабах.

Для деда Миши это было не важно. Он любил своих подчинённых, свою Родину, а наград и так хватало, ведь в его хозяйстве было 15 батарей, и все нужно было держать под контролем, на каждой побывать и подбодрить молодых артиллеристов.

Описывать сражения под Новороссийском можно долго, так как фашисты с диким упорством рвались на Кавказ, и в том, что их остановили, немалая заслуга моего деда.

Когда освободили Севастополь, его сразу назначили туда восстанавливать морские батареи. В Севастополе он со своей семьей пробыл до 1947 года. А затем его откомандировали устанавливать орудия на Дальний Восток – в Совгавань, где он проработал 2 года. После его отправили в Эстонию, на остров Гогланд. Затем – Латвия (город Лиепае). Потом – Эстония, остров Саарема, город Кингиссеп.

Бабушка Нина была настоящей офицерской женой. Собраться и переехать по новому назначению (с собой можно было взять только два чемодана), за час накрыть стол для высокопоставленных гостей, всегда хорошо выглядеть – она это умела мастерски.

В 1954 году, из-за ранений и 22-х осколков, которые невозможно было извлечь, полковник Малахов был отправлен на персональную пенсию. Они всей семьей уехали в Минусинск (Красноярский край). Там окончила школу моя мама, отучилась в пединституте г. Абакана и 42 года отработала в школе учителем русского языка и литературы. Полковник Малахов сильно болел, неоднократно лечился в московских больницах. Умер и похоронен в Москве в 1971 году.

Бабушка, Нина Ивановна, не стала оформлять себе льготы участника войны, не сочла это возможным на фоне заслуг деда. Всю жизнь проработала воспитателем детского сада, став ветераном труда. Она очень любила детей. Я всегда поражалась её терпению и пониманию маленьких человечков.

Баба Нина вновь вышла замуж. Дед Гоша был хорошим человеком, простой работяга, шофер, он очень любил мою бабушку. Боготворил её, неумело привстав на одно колено, часто дарил цветы. Он не дожил до своего шестидесятилетия три месяца, его убили и ограбили, когда он возвращался с работы с ночной смены.

С тех пор баба Нина, а она была ещё очень даже ничего, даже слышать не хотела ни о каких мужчинах. Она полностью посвятила себя детям, внучкам и правнучкам. Она много лет заменяла мне родителей, они то учились, то работали и им было не до меня. Её любовь к Соне (моей старшей дочери, её правнучке) была настолько всеобъемлющей, что не передать словами. Она «растворилась» в ней, отдав весь свой колоссальный опыт воспитателя своей любимице.

Мы с ней всегда прекрасно ладили. Она дала мне очень многое, но, прежде всего, мудрость и умение мириться с обстоятельствами. «Радуйся тому, что есть. И не изводи себя по несбыточному!» – был её девиз по жизни.

Бабушка прекрасно готовила. Я до сих пор вспоминаю её волшебную выпечку – булочки, пироги, торты. Сама я делаю это гораздо хуже. Меня тесто не любит.

Всегда следила за собой, красила волосы, делала завивку, маникюр. Я никогда не видела её растрёпанной, без макияжа.

На 65-летие годовщины Великой Победы, бабушка и мама были приглашены администрацией города в Новороссийск, на парад победы. Там, в музее Воинской Славы, целый стенд посвящен моему деду.

Нина Ивановна умерла в Сочи в 2005 году в возрасте 84 лет.

Папе

Крик боли к недавно умершему отцу, смириться с чем у меня не получается.

Сегодня тебе должно было исполниться 82. Но, также как и мама, ты навсегда остановился на цифре 81.

Тебя нет уже почти восемь месяцев. А я никак не могу в это поверить. Мне кажется, что ты опять куда-то уехал, в командировку или ещё, по своим важным делам.

В моём детстве ты был самым лучшим отцом в мире. Именно ты ходил со мной по врачам, занимался моим лечением, играл со мной, научил кататься на велосипеде, читал мне на ночь сказки. Ты так любил меня!

Помнишь, давно-давно, когда я была в начальной школе, вы ругались с бабушкой Ниной и она тебя спросила; «Игорь, что для тебя самое главное в жизни?». И ты, нисколько не колеблясь, ответил: «Работа!».

Мама, любившая тебя до беспамятства, обожествила и тебя и твой театр и приучила смотреть на это всё, как на данность и гордиться таким раскладом. Я и не сомневалась – Дело превыше всего. Помогала, выручала, денег давала.

Моя любовь к тебе была (и есть, наверное) больше, чем просто к отцу. Ты был для меня эталоном, непогрешимым идеалом. Я восхищалась и гордилась тобой. И даже твои проблемы и промахи не портили твой образ, а добавляли оттенки мученичества в служении великому искусству. Я без всякой иронии, потому как твоя беззаветная преданность театру была столь велика, сколько не унести и десятерым.

Скорее всего из-за этого я так и не смогла простить твой побег в Питер к любовнице Ольге. Ты тогда предал не только маму, но и меня со всем нашим с ней обожанием тебя.

Мать, которая больше всего на свете боялась слова «разведёнка» не подала на развод. Ты почему-то тоже. Я же вообще об этом не думала. Мне нужно было строить дом и воспитывать детей.

Через полгода после твоего побега случилась беда с бабушкой, обширный инсульт. Я звонила тебе, просила помощи. Что ты на это ответил?

- Я занят важными делами и ничем не могу помочь.

Вы прожили с мамой 41 год. Нина Ивановна всегда была рядом, помогала, вела быт, растила меня. Обстирывала, готовила, убирала. А ты даже на похороны не приехал.

А если вспомнить, как ты поступил с Соней? С любимой внучкой? Господи, сколько писем я тебе написала! Но твоя твёрдая позиция осталась неизменной, ты категорически не захотел, чтобы девочка приехала учиться в Питер. Ты заявил: «Мне некогда быть нянькой, я работаю!».

А как ты отбил у неё охоту к писательству? Ребёнок принес тебе свою изданную книгу. Твоя реакция: «Слабовато и вторично». После этого Соня ни разу ничего не писала.

А с Яной? Благо, у неё характер потверже, и она может просто послать. После твоей критики ей тоже расхотелось ходить в театральный кружок.

Каждое лето ты приезжал в отпуск к нам, в Сочи. Перед этим мы созванивались, обсуждали подарки девочкам, я высылала денег, и ты делал вид заботливого и щедрого дедушки. Мама по-прежнему смотрела на тебя с любовью, только теперь к этому примешивалась горечь измены. Она нет, нет и срывалась. А ты, как всегда, свысока, воспитывал: «Марита, надо быть выше таких мелочей!».

Десять лет ты наслаждался молодым телом (твоя Оленька на год младше меня), а потом она убедилась – все твои обещания пшик, не быть ей первой театральной леди Питера, не смог ты «пробить» свой Театр Нового Поколения. Не убедил чиновников дать тебе денег. И был выгнан.

Хорошо помню тот наш непростой телефонный разговор. Как ты убеждал меня, что все могут ошибаться и что семья у тебя одна. И полные слёз и надежды глаза мамы. Конечно же, я не отказала и приняла тебя в своём доме.

А ты с первого дня решил «качать права». Да, я сделала огромную глупость, когда всё своё имущество оформила на маму. Но кто мог предвидеть ТАКОЕ развитие событий? У меня и мысли не было, что главным злодеем станет тот, кого я считала выше всех материальных глупостей.

Забегая вперёд, могу сказать, что и моё решение забрать к себе в дом (он же огромный, 4 этажа, места хватит всем!) сестричку Ниночку вместе с её мужем и ребёнком, выгоняемых из съёмной квартиры за неуплату, тоже было несусветной дуростью.

Какое-то время все пытались делать вид, что всё нормально. Получалось не очень. Ты требовал к себе уважения, при том, что сам никого в грош не ставил. Ты покупал себе продукты, которые хотел, но ни разу, ни копейки не дал на коммунальные платежи.

Я не перечисляю свои недетские обиды, просто пытаюсь понять – когда ты стал монстром? Когда тебе в голову пришла та комбинация, что ты провернул напоследок?

Конкретные «звоночки» случились на мамин юбилей. Софья к тому времени уже жила за границей. А мы с Яной (и с Сергеем, естественно) заказали и сделали шикарный портрет, купили хороший коньяк, торт, конфеты и прибежали довольные домой. Праздновать. А ты, матушка, Нинка с Кириллом и Мишей собрались и уехали в кафе. Сами, не пригласив нас. Как рыдала Янка! А я сидела, как оплёванная и пыталась понять – это нормально?

А потом я случайно нашла переписанное завещание, где Ниночке выделяется второй этаж моего дома. Вот тогда у меня первый раз в жизни случился гипертонический криз. Я старалась держать себя в руках, но мы поругались крепко. И не разговаривали где-то пару месяцев.

А потом мама упала. И начался адский для меня год, закончившийся маминым уходом. На похоронах ты не особо расстроился, а на поминках и вовсе «распушил хвост», вспомнив навыки театральных банкетов. Поскольку я была не в самом адекватном состоянии, то многих вещей просто не замечала. Это сейчас уже кое-что всплывает в памяти. Вот, например, когда мы приехали с кладбища, ты, брезгливо поморщившись, глянул на меня и заявил: «Ты так сутулишься, что смотришься старухой!».

Ты не просто не помогал мне, пока я ухаживала за мамой, ты постоянно мешал и лез туда, куда не просят. Твои попытки заканчивались то травмами у мамы, то скандалами. А когда я застала тебя за тем, что ты поднял на неё руку, тут уж пришлось выпроваживать тебя матерно.

Дальше всё понеслось, как в дурной мелодраме. Ты поехал к нотариусу и вступил в наследство, как переживший супруг. Я была не просто в шоке, я была (далее непечатно). Я много раз пыталась с тобой поговорить, но ты ловко уворачивался от этого.

В придачу ко всему ты заболел сам. И тут свою главную звёздную роль решила сыграть моя сестричка. Она быстренько взяла тебя в оборот, запретив общаться со мной. Она заставила тебя написать на неё дарственную. Поскольку её муж давно был не просто банкротом, но и лютым должником (он даже не платил алименты на трёх своих предыдущих детей и у него за долги отняли машину), Ниночка увидела свой шанс разбогатеть на халяву.

Она угробила тебя достаточно быстро, ускорив твою смерть, когда в тайне от меня сдала тебя в хоспис. Я искала тебя, но наша доблестная полиция и прокуратура не сочли нужным заниматься онкобольным стариком. Про твою смерть я узнала от красноярских друзей. И про день похорон я самостоятельно выясняла в морге.

Я пришла попрощаться с тобой, хоть меня и звали. То, что я увидела в гробу – было страшной белой мумией. Ты настолько изменился! Такая мука просвечивала на твоём лице, что я с трудом тебя узнала.

Ниночка решила тебя кремировать, хотя ты никогда об этом не говорил и не просил о таком. И я не знаю, где ты похоронен (и похоронен ли?).

Твоя нежно любимая младшая дочь судится со мной со страшной силой. Её неумолимое желание продать половину моего дома не даёт ей покоя. Если перечислять все гадости и пакости, что она сделала мне за это время рассказывать, не хватит терпения читать.

И вот я, не выдержав общества своей расчудесной сестры, уехала, сдав полдома своей знакомой. Судами занимается адвокат. А я, на чужбине, пытаюсь понять – зачем ты испортил мне жизнь? Почему ты так поступил с той, что, не колеблясь, отдала бы за тебя всё, что угодно. Растоптал меня, унизил, забыл про внучек.

За что, папа?

Я скучаю о тебе…

Доктор Фоменко

С Сергеем Геннадьевичем меня познакомила моя подруга Галка. Ну, не то, чтобы познакомила – притащила почти силком, когда я, еле живая с похмелья, с трясущимися руками и красными, как у кролика глазами, шёпотом грозилась сдохнуть или по крайней мере хот бы уснуть. Спать было нельзя – через пару часов во что бы то ни стало нам нужно было прийти на встречу с управляющим банком. А вчера было 8 марта. Количество поздравлений равнялось объёму выпитого спиртного и, соответственно тем представителям мужского пола, которые заявились в наш офис засвидетельствовать своё почтение. И было их весьма предостаточно.

Геннадьевич на тот момент был заведующим отделением в городской наркологической клинике. Он сноровисто поставил мне капельницу с гемодезом, дал какие-то таблетки и минут через сорок я была как огурчик. Мы мило поболтали, выпили по кружке хорошего индийского чая и расстались почти друзьями. Доктор взял с меня обещание так больше не злоупотреблять, на ходу объяснил, что женский алкоголизм практически неизлечим.

Галка отзывалась о нём очень тепло, хвалила как профессионала высокого класса, и то, что он был ненамного старше нас, делало наше общение простым и приятным. Среднего роста, худощавый брюнет, в очках с позолоченной оправе – он был типичным доктором, спокойным и вдумчивым, искренне любящим свою профессию.

В следующий раз я обратилась к Сергею Геннадьевичу из-за своей знакомой по имени Яна. Она занималась бизнесом, как очень многие в 90-е. Из своей однокомнатной квартиры на первом этаже Яна сделала склад, откуда торговалась всякая всячина. Её дочь Оля, четырнадцати лет от роду, крутилась там же. С мужем Яна рассталась давно и воспитывала девочку сама. Когда я увидела, как Оленька взяла сигарету и закурила при маме, на кухне, у меня «глаза полезли на лоб». Но Яна деловито объяснила, что пусть лучше курит «при ней!», чем по подъездам и по подвалам. В 15 Оля влюбилась в одного из Янкиных клиентов, тридцатилетнего Мишу. И Яна стелила им за ширмой постель, приговаривая: «Лучше дома, чем где-то!», делая вид, что так и должно быть. Спустя полгода Оля «подсела» на наркоту и уже стала много колоться. Вот тут до Яны «дошло» и она прибежала ко мне. «Спаси! Помоги!».

Мы кое-как отловили Олю в каком-то наркопритоне, запихали невменяемую девицу ко мне в машину и привезли к Геннадьевичу. Он тут же оформил её в стационар. На завтра рассерженный голос Сергея Геннадьевича сердито высказывал мне по телефону: «Ты что мне подсунула? Пришли анализы этой «девочки» - сифилис, гепатит и ещё куча гадости! У нас же не кожно-венерологический диспансер, а наркология!». Но от лечения не отказался. Через три месяца мы вместе с мамой Яной забирали заметно похорошевшую и ожившую Олю из клиники. Девушка увидела мир заново. Она, как маленький ребёнок, радовалась солнышку, зелёной травке, пению птичек.

У Яны хватило ума бросить все свои бизнесовые интересы, продать квартиру и переехать в другой город, чтобы «оборвать» все концы с наркоманскими друзьями дочери. Ольга встретила нормального парня, вышла замуж и родила двух здоровых деток. Яна изредка звонит мне и все благодарит за помощь, не забывая помянуть добрым словом доктора Фоменко.

Ещё одна знаковая история, непосредственно касающаяся Сергея Геннадиевича, случилась с моим мужем.

Когда мы поженились, в 1992 году, мой Серёжа пил не очень часто, где-то раз в месяц. Но, из-за старой травмы – получил в своё время кастетом в основание черепа, он не знал меры. Тогда не было компьютерной томографии, но даже на рентгеновском снимке была видна область затемнения. Если рюмка попала ему в рот, то остановиться он уже не мог. И каждый раз такой мини-загул оканчивался весьма неприятными последствиями. В лучшем случае это был вытрезвитель, а чаще всего – драки и потеря документов, вещей и прочие бытовые проблемы. Мы с ним много раз обсуждали это, договаривались, но он вновь «срывался» и опять, и опять мне приходилось улаживать всевозможные конфликты. С рождением старшей дочки Сонечки алкоголь не только не исчез, Серёжа мог в пьяном виде полезть в драку со мной и бабушкой. Когда муж «рыпнулся» на меня, держащей в тот момент малышку на руках, я просто отнесла ребёнка в кроватку и вырубила его деревяной скалкой. А когда Серёжа очнулся, отвела его кодироваться. Хватило ровно на год, а потом началось опять. И с каждым разом всё «веселее».

Сергей Геннадьевич пообещал мне помочь. Буквально перед этим мой муженёк вновь накуролесил – появился дома под утро, босиком (была зима!), без денег и сумки с документами, совершенно не помня, где был, что делал и с кем пил. Я отвезла его в больницу к Фоменко.

Дабы не портить биографию, Серёжу положили в больницу под чужим именем. Пару месяцев он «чистил» организм, наслаждаясь обществом дегенератов, которые когда-то были приличными людьми, но водка превратила их в нечто, очень отдалённо напоминающее человеков.

Методика Фоменко сработала и в этот раз – гипноз и медикаменты гарантировали результат на семь лет. Мы убедились в этом сами – где-то через год Серёжа простудился и мы, забыв предупреждения, стали лечиться спиртовым сиропом от кашля. Такой аллергической реакции я ещё не видела – физиономия покраснела, распухла, глаза превратились в щёлочки! Урок был усвоен, ничего спиртосодержащего просто нельзя.

Я переживала, что кончится «гарантийный срок» и всё вернётся на круги своя. Но, слава Богу, прошло уже двадцать четыре года, а мой муж не пьёт даже пиво. Просто не хочет, отшучиваясь, что свою бочку он уже выпил.

Подруга Галка недавно вспомнила про нашего Сергея Геннадьевича. Его век оказался недолог, в возрасте 53 лет он умер от сердечного приступа. И можно было бы только повздыхать о безвременной кончине талантливого врача, если бы не нюанс – перед смертью он в одиночку выпил бутылку коньяка и залез в горячую ванну. Сердце не выдержало. И что-то мне подсказывает, что он, медик, не мог не догадываться о таких последствиях. Профессиональная деформация или завуалированный суицид? Никто не знает и уже не узнает. А жаль.

Несправедливость смерти

"Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!"

М. Булгаков «Мастер и Маргарита».

Сообщение в Фейсбуке от моей студенческой подруги Женьки прозвучало, как гром среди ясного неба. Светка, одна из наших «звёздочек-зажигалочек» скоропостижно умерла. Онкология «съела» её за три месяца. Вот уж чей образ никак не подходил под безвременную кончину, так это её – жизнелюбивая, позитивная, стойкая к всевозможным жизненным проблемам, немного грубоватая, но женственная во всех смыслах слова.

Судьба «подарила» ей много испытаний. Её родители не то умерли, не то куда-то делись, но росла она с бабушкой в глухой сибирской деревне. И по окончании школы не побоялась, сама приехала в Красноярск поступать в университет. Поступила, легко и уверенно. Как иногородней, ей дали общежитие. Там она и встретила свою любовь, парнишку с факультета физики, Андрюшу. Милый, застенчивый, в очках, с обожанием смотрел на свою принцессу и не мог оторвать от неё глаз. Союз лирика и физика бы узаконен в ЗАГСе, и им выделили отдельную комнату.

Наш филологический факультет был небольшим и дружным. Посиделки с гитарой, с непременным чтением стихов и прозы собственного сочинения, дружеские подколки – всё это было частью нашей студенческой жизни. Светка с Андреем постоянно были в нашей компании, а чуть позже она очень сблизилась с Женькой, чья мама в самый сложный период перестройки рискнула возглавить еле держащийся на плаву пивзавод. Гигантская работа, проделанная Жениной мамой, увенчалась успехом – завод стал процветать и приносить прибыль. И не потому, что «пилили» бюджет и были под опекой властьпридержащих, а потому что Евгения Георгиевна «впахивала» и постоянно моталась по командировкам в поисках нормальных партнеров.

Мы окончили универ в 1992, в самый что ни на есть сложный для страны и для людей год. И каждый выживал как мог, тут уже было не до научных изысканий и учёбы в аспирантуре, как многие мечтали.

Светка стала самой близкой подругой Женьки, «не разлей вода». После замужества Женьки, они почти одновременно родили дочек. Светкина Зиночка 1993 года, а Женькина Машенька –1994. У Жени потом ещё появится Иринка и Марик, а у Светки Зина будет единственной. Я тоже была уже замужней дамой, и моя Соня родилась в декабре 1993.

Знаю, что брак Светкин был недолгим, разбежались они с Анрюхой. Зато Женя помогла им с квартирой, да и с работой у Светки проблем не было.

Жизнь раскидала нас по разным городам, общение свелось к минимуму – поздравления с праздниками да днями рождения. Но когда что-то случается, дурные вести долетают моментально. Весть о том, что двадцатичетырёхлетняя Зина выпала из окна и разбилась насмерть, повергла всех в полнейший ступор. Мы просто не могли в это поверить, но, к огромному сожалению, это оказалось правдой. Говорят, что Светка стала пить. Даже если это и так, осуждать я её не смею. Я на секунду представила, что если бы что-то случилось с моей Сонечкой… Не приведи Господь!

Мы с девчонками не виделись с тех пор, как я уехала из Красноярска, в 2004. Прошло ведь целых двадцать лет.

За это время с нашего курса уже «ушло» достаточно народа:

Лада (онкология), Паша (не смог переплыть реку), Леша (суицид), Миша (сердечный приступ), Лариса (опухоль мозга), Вадим (осложнения после Ковида), вот теперь Света.

Чем руководствуется дама с косой, выбирая своих жертв? По какому принципу ведёт отбор?

Никто из перечисленных выше не был не просто негодяем, а даже просто плохим человеком. Каждый по-своему талантлив, начитан, образован. Почему забирают тех, кто мог ещё как не банально звучит, принести пользу? Обществу, семье, людям… Глупо, конечно, но как же несправедлив мир! Мразей, доживающих до глубокой старости – вагон и маленькая тележка. И молодых, полных сил, планов, ненаписанных текстов – и в пустоту.

Вспоминаю её улыбку, заразительный смех, ослепительно-белую кожу, юмор на грани фола, остроумные шутки-приколы…

Вечная память, тебе, Светланка! Очень, очень жаль.

Любовь к цирку и лошадям

- Машенька, а кем работает твой папа?

- Журналистом!

- А что он делает?

- Как что, журналы листает!

Мне было четыре, и я нисколько не сомневалась в своей правоте. Тогда отца «попросили» с поста директора драматического театра города Новокузнецка за постановку антисоветской пьесы Вампилова «Старший сын». Чуть из партии не выгнали. Выговор влепили. Но почти сразу взяли заведующим отделом культуры в газету «Кузнецкий рабочий». Мне так нравилось приходить к нему в редакцию! Типография, ещё та, практически «первобытная», с ручным набором свинцовых букв, запах краски, бумаги, кофе, сигарет и вечная суета корреспондентов.

Я садилась в уголок, чтобы не мешать и наблюдала. Люди были такими занятыми! А главный редактор, с седыми и всклокоченными волосами, всегда на всех ругался и кричал: «Не успеваем! Срочно! Быстрее!». Кто-нибудь из сердобольных тетушек непременно угощал меня конфетами, мятными пряниками и вкусным чаем. Я поедала подношения и тихо рисовала в своём альбоме.

Отцу часто поручалось написать статьи про цирк. Премьеры были каждый месяц. И мы с папой отправлялись в чудо. Нам бронировались билеты в директорскую ложу, это как раз напротив выхода артистов на арену и оркестра. Да, тогда ещё были живые музыканты, тромбоны, трубы, литавры – и играли они так громко, что обязательно нужно было вставлять в уши беруши, иначе можно было оглохнуть. Распахивался занавес и начинался парад алле. Все артисты, участвовавшие в представлении, выходили для приветствия публике. Они были все такие нарядные, красивые, сильные. Шпрехшталмейстер (тот, кто объявляет цирковые номера) хорошо поставленным голосом перечислял тех, кто будет выступать. Я замирала от восторга, разглядывая яркие в блёстках костюмы эквилибристов, охала, когда воздушные гимнасты летали под самым куполом и умилялась глупым клоунам. После первого отделения, во время антракта, мы шли в буфет, и покупали мороженое. В металлических креманках, три разноцветных шарика. И это было так вкусно! Тогда в фойе ещё не пахло попкорном, по-моему, ещё и не знали советские люди про его существование. Пахло цирком, тем непередаваемым ароматом смеси духов, металла и запахом животных. И не было бесконечной торговли игрушками и китайскими сувенирами, зрители чинно прогуливались по кругу, негромко беседуя.

Во втором отделении, как правило, были дрессированные животные. Я тогда совершенно не задумывалась, о том, какими методами эти мило улыбающиеся дрессировщики заставляли грозных хищников быть послушными и выполнять сложнейшие трюки. Меня просто завораживало смотреть на их грациозность и красоту. Ощущение вечного праздника и гипноз сказочности увлёк меня не на шутку.

Когда я уже училась во втором классе, к нам в город на гастроли приехали давние папины приятели, конный аттракцион Бирюковых. Естественно, что мы были на первом же представлении. А после пошли за кулисы. И дядя Юра предложил мне прокатиться на лошадке. Огромный тяжеловоз, был не засёдлан, у него была просто подпруга с ручками-держалками. На меня надели лонжу (страховочный пояс с длинной верёвкой, продёрнутой под куполом, которую держит униформист (рабочий арены или сам дрессировщик). Ноги у меня стали почти в продольном шпагате, настолько широкой была спина коня. Сперва шагом, потом рысью, а после пустили в галоп. Лишь взмах шемберьера (кнута для дрессуры) и конь ускорял свой бег. Арена всего 13 метров в диаметре, но, когда ты на ней, она кажется огромной. Не помню, сколько мы катались в тот раз, час или больше – уходить мне не хотелось. Дядя Юра, видя мои горящие глаза, пообещал, что мы можем приходить хоть каждый день, пока они на гастролях. И мы приходили. Я научилась скакать без рук и даже становиться ногами лошади на спину. Мне так понравился запах конюшни, что казался лучше любых благоуханий цветов.

Дома бабушка и мама морщились, отстирывая мои вещи и удивлялись такому пристрастию. А я влюбилась. В цирк, в лошадей, в арену, в запах опилок. Мне по ночам снилось, что я сама, в роли главного дрессировщика, в роскошном белом платье, стою посреди арены, оркестр играет туш, а я ловко кручу хлыстом и двенадцать вороных жеребцов танцуют вальс. Старик Фрейд наверняка нашёл бы какую-нибудь неприличную подоплёку, но тогда мне, маленькой девочке, казалось, что лучше цирка ничего в мире быть не может.

Но подошли к концу гастроли и Бирюковы уехали. Я чуть не плакала. Мне так хотелось опять побыть в роли наездницы! В Новокузнецке не было ипподрома, поэтому свою страсть я смогла реализовать уже гораздо позже, когда наша семья переехала в Абакан. Почти три года я «пропадала» на выездке и даже несколько раз поучаствовала в соревнованиях. Потом был Красноярск и попытка заняться бегами и скачками. Случайная травма лишила меня возможности сделать хоть минимальную карьеру в этом направлении. Да и сложно было совмещать учёбу в университете и ипподром.

Но любовь к лошадям осталась на всю жизнь. Я коллекционировала марки с лошадками, собирала литературу. А когда подросла младшая дочь, с огромным удовольствием стала таскать её в многодневные конные походы. В седле она держится уверенно и глядя на неё, мне приятно вспоминать себя в её возрасте. Кстати, цирк она тоже любит, и мы с ней регулярно ходим на премьеры. Очевидно, это семейное.

Лето перед школой

Мне было шесть и к началу учебного года в английской спецшколе следовало подготовиться как следует. Родители тогда учились в аспирантуре, в МГУ и когда встал вопрос об летнем отдыхе, было принято решение снять дачу в Ленинских горках.

Мы приехали туда с мамой. Стояла ясная солнечная погода. Роскошный хвойный бор с огромными, корабельными соснами, верхушки которых невозможно было разглядеть, хоть как задирай голову, поразили моё воображение ребёнка из каменных джунглей. Песчаная почва, щедро усыпанная иголками, делала шаги неслышными, а пронзительная тишина леса, лишь изредка спугиваемая криками птиц, казалась сказочной.

Небольшой деревянный домик, с высоким крылечком и застеклённой верандой, где было большущее уютное кресло, покрытое пледом, сразу стало моим любимым местом для игры. Умывальник висел здесь же и был очень странным для меня, до сих пор я такого не видела – как перевёрнутое ведро, прикрытое сверху крышкой, а внизу у него была такая трубочка, которую нужно было придержать пальцем, чтобы побежала струйка воды. Вся эта конструкция крепилась на стене, а под ним стоял металлический таз, гулко отзывающийся на налитую жидкость. Я долго ходила вокруг него, изучала, стесняясь спросить, что это, потом вспомнила сказку про Мойдодыра и решив, что этот персонаж оттуда, успокоилась.

Еду мама готовила во дворе, в летней кухне. Неказистый сарайчик с полуослепшими окошками кое-как вмещал в себя кухонный стол, табуретку и плитку с одной конфоркой, присоединенную к газовому баллону.

Воду брали из «колонки» на соседней улице, такой железной штуки с очень тугой ручкой, которую я сама ни за что не могла опустить.

Туалет произвёл на меня ещё большее впечатление – сколоченная из неструганых досок будка, в середине двери выпиленное сердечко, а внутри – дырка в полу, откуда шла нестерпимая вонь, плюс жужжащие зелёные мухи сразу отбили у меня охоту справлять туда нужду. Мама отнеслась с понимаем и выделила мне алюминиевое ведро, бережно застелив края старой пелёнкой.

Поход в общественную баню был не менее экзотичным, чем путешествие на Луну. Минут двадцать мы шли пешком по лесу, затем выходили на грунтовую дорогу и только потом начиналась асфальтированная улица, в конце которой и было серое одноэтажное здание с надписью: «Баня №1». Я приставала с вопросами, где находятся остальные номера, но мама только смеялась и шутила, что такая баня одна, единственная и неповторимая. Внутри было много голых женщин с металлическими тазами и вениками. Мама, распустив свои роскошные волосы, почти до колен, вызывала восхищённые взгляды деревенских тёток.

Мы идём с ней в парилку, где из-за горячего пара приходится двигаться наощупь. Жарко до обморока. Я выбегаю обратно и на меня опрокидывают тазик ледяной воды. Я кричу не то от страха, не то от восторга и вновь забегаю в парную. Обратный путь кажется длиннее, уже смеркается и мы бредём по лесной тропинке с полотенцами на головах, румяные от банных процедур, расслабленные и довольные.

Наши походы за грибами тоже отличались от тех, что были у нас в Сибири. Лисички, ярко-оранжевые, бесстыдно сидят под редкой травкой и словно зовут: собери нас! Крепкие подосиновики, как бравые солдатики, охраняют почти каждое дерево. И, конечно, красавцы белые, нет-нет, да выскочат под ногами, особенно к концу «тихой охоты». Мы ни разу не ушли без пары-тройки белых грибов несмотря на то, что дождей тогда почти не было.

В то лето нам много раз приходилось спасать самых разных животных. И воронёнок со сломанным крылышком, и ежик без иголок. Мы их лечили, кормили и потом выпускали на волю. И, конечно же, котята. У соседки по даче окотилась кошка. Таких прелестных малышей мне больше не довелось увидеть за всю жизнь. Очень длинношерстные, два голубоватых, а один розоватый с огромными синими глазами. Мама быстро сумела найти им любящих хозяев – от такой красоты все были просто в восторге. А я умудрилась стать спасателем. В одну из наших вечерних прогулок мы проходили мимо небольшого болотца, поросшего камышом. Жалобное мяуканье доносилось откуда-то с середины. Даже не спросив маму, я скинула сандалии и прямо в одежде полезла в воду. Через несколько минут я держала в руках мокрого и отчаянно орущего маленького серенького котёнка, едва открывшего глазки. Матушка завернула его в свой шейный платок, и мы спешно отправились домой. Так у на появилась кошка Ася, умнейшая и интеллигентная дама, прожившая с нами много лет, прекрасно понимающая человеческую речь. Мама привезла её потом самолётом из Москвы в Новокузнецк, где и закончились её дни от непонятной болезни.

Ещё мы ходили на экскурсию в сам дом-музей, где в своё время доживал свои последние дни вождь мирового пролетариата. Даже тогда всё выглядело весьма скромно и аскетично. Но больше всего меня впечатлило пальтишко дедушки Ленина, маленькое, чуть побольше моего, потёртое, с зашитыми дырочками – те места, куда в него стреляла плохо видящая Фанни Каплан.

Мама очень хотела, чтобы к школе я научилась бегло читать. А я «нанизывала» буквы, одну на другую: «м, а, м, а», не складывая слово целиком. Мамины нервы не выдерживали и в ход шла пластмассовая корова – ею мне «прилетало» то по спине, то по голове. Я обижалась, плакала и чтение стопорилось вовсе.

Зато, когда к нам в гости приезжал папа, мы садились на велосипеды и ехали сперва в лес, а потом на речку, где был мягкий жёлтый песок и чистейшая вода. Купаться было холодновато, а вот позагорать самое то.

Папа терпеливо объяснял мне как нужно складывать слоги и у меня получалось. Попутно укоряя свою любимую Мариту (как он всегда с нежностью обращался к маме), что нельзя спешить в обучении детей. На что она только фыркала и отворачивалась.

В то лето я стала сама придумывать сказки. И, поскольку, писать я тогда могла с большим трудом, я просила маму их записывать. Недавно я перебирала мамин архив и увидела тетрадку с аккуратной надписью каллиграфическим маминым почерком: «Ленинские горки, 1976». На глаза навернулись слёзы. Собравшись с силами, прочитала. Конечно, не шедевр, но вполне неплохо. Мило и наивно, очень по-детски. А как, собственно говоря, могло быть иначе?

Вторая бабушка

Так уж получилось, что родители моего папы, соответственно мои дедушка и бабушка, умерли очень рано, задолго до моего появления на свет. Отец назвал меня в честь своей мамы – Марией. И очень много рассказывал о ней, о её нелёгкой судьбе и трагическом финале. Как и все дети-подростки, я многое пропускала мимо ушей до тех пор, пока в однажды, перебирая старые фотографии, не наткнулась на снимок. Я была в недоумении – почему у меня такая странная причёска и непонятная одежда? Сколько не вспоминала, никак не получалось сообразить, что это за дом у меня на заднем плане. Да и туфель у меня никогда таких не было!

Пошла с вопросами к родителям. Как они смеялись! Оказывается, это и была моя вторая бабушка Мария накануне своего замужества. Абсолютно тоже лицо, глаза, рот! Даже фигура и поза были такие же.

И вот тут меня что называется «проняло». Я попросила папу выделить свободный вечер и подробно поведать мне о своей маме.

Пересказываю его рассказ:

Город Донецк, который во время советской власти назывался Сталино, а ещё раньше носил не совсем благозвучное имя Юзовка, был одним из еврейских местечек, где за «чертой оседлости» поживало изрядное еврейского населения Российской империи. Как самые угнетаемые и унижаемые (погромы там тоже были!), Октябрьскую революцию они встретили «на ура». И, естественно, что люди, родившиеся в начале 20 века, как мои будущие дет и бабка, с энтузиазмом вступили в коммунистическую партию и всячески поддерживали советскую власть. Дед Яков, как пламенный революционер, быстро двигался по карьерной лестнице. Бабушка Мария, вышедшая замуж рано, уже в 18 лет родила старшего сына Марка. Её мать (моя прабабка, Любовь Вейлер, в секрете от сильно «правильных» родителей, отнесла малыша в синагогу, к моэлю, где было сделано обрезание, и Марк был наречён Мордыхаем). Разразился дикий скандал. На дворе 1930 год, вся страна семимильными шагами строит коммунизм и Днепрогэс, а в семье главного парторга завода такое! Кое-как историю удалось замять. Поэтому, когда в 1938 родился следующий сын, его назвали Владимиром в честь кормчего революции и баба Люба уже не пыталась соблюдать национальные традиции.

Что Яков, что Мария никогда не вспоминали о своих корнях, по крайней мере при детях, дома разговаривали только по-русски и никаких шабатов не отмечали. Баба Люба, оглохшая ещё в 1918 году от того, что черносотенец «просто» саданул её прикладом по голове, спасибо, что не убил, лишь изредка вставляла пару слов на идише, но видя осуждающий взгляд зятя, тут же замолкала.

Мальчики росли в соответствии с реалиями того времени, учились в школе, занимались спортом, сдавали нормы ГТО и металлолом с макулатурой на благо нашей великой Родины.

Мария была секретарём-машинисткой на заводе, где руководил глава семьи Яков. Жили бедно, как и все в те непростые времена активной индустриализации. У Марии было два старших брата (дети бабы Любы) – Наум и Павел. Наум был простым слесарем-работягой, женился, родил троих детей и всю жизнь прожил в Донецке. А Павел пошёл по торговой стезе, разбогател на «цеховых» делах и перебрался жить в Ригу. Баба Люба вместе с Марией однажды съездили к нему в гости. Вернулись очень быстро, совершенно обалдевшие от непривычной роскоши и обилия богатства.

А потом началась Великая Отечественная война. Всю семью дед Яков отправил в Воронеж, где в 1942 году после того, как Яков приезжал «на побывку» после ранения и родился мой папа Игорь. Марку было 12, Володе 4. Немцы наступали стремительно. И Мария, с тремя мальчишками, успела буквально в последний поезд, уходящий из Воронежа. Немцы заняли город на следующий день. Что бы они сделали с еврейской семьёй, думаю и так всем понятно.

Эвакуация была в Барнаул. Они там прожили почти два года, а потом вернулись в Сыктывкар, где Якову Соломоновичу, прошедшему всю войну, вплоть до Кёнигсберга, кавалеру орденов Славы и Великой Отечественной войны, доверили возглавить тяжёлую промышленность Коми АССР.

Судя по фотографиям, быт того времени был аскетичным и простым. Железные кровати с панцирными сетками, плюшевые коврики с оленями на побеленных стенах, комод со стеклянными стаканами и рюмками. И роскошный чёрно-белый пушистый кот Мурзик, не слезающий с рук хозяина Якова, любимец и баловень всей семьи.

Мария заболела, когда ей стукнуло 45. Медицина того времени не особо могла помочь, удалили сперва одну грудь, потом другую. Не помогло. И в 47 её не стало.

Яков, переживший войну, рыдал на похоронах, как ребёнок. Он был совершенно растерян, сыновья уже выросли, у Марка и Володи были свои семьи, а мой папа Игорь, закончил школу и уехал учиться в Москву, во ВГИК. Яков женился повторно, на вдове своего сводного брата по отцу, Моисея, пропавшего без вести на фронте в 1941. Тётя Тася, Антонина, сумела окружить его заботой и вниманием. Но он тоже прожил недолго. В 56 и его доконала онкология. Умирал он в мучениях, долго и страшно. И попросил положить рядом с любимой Машенькой.

Я была вместе с папой на их могилах в 1998, когда первый и единственный раз мы съездили в этот Богом забытый Сыктывкар, на шестидесятилетие дяди Володи. Очень странное ощущение, когда на надгробном камне я увидела своё имя и фамилию.

Вот уже и я пережила свою никогда не увиденную бабушку на пять лет, вот уже нет никого из троих братьев Бейлиных, а перед глазами стоит та картинка - на день смерти матери, 29 февраля, папа вытирает слёзы, глядя на меня и шепчет: «Как же ты на неё похожа!».

Ленечка

В нашем дворе все знали друг друга. Четырёхэтажные дома, построенные сразу после войны, пленными немцами, облицованные серыми тёсаными гранитными плитами, на проспекте Кутузова, считались визитной карточкой города шахтёров Новокузнецка. Просторные квартиры с трёхметровыми потолками государство давало исключительно значимым гражданам, имеющим определённые заслуги. Или квартиру можно было выменять. Тогда, в начале семидесятых, не было понятия купли-продажи, были долгие и многоразовые обмены.

Поскольку я была ещё слишком маленькой (мы переехали в этот дом, когда мне было четыре), я не вдавалась в такие подробности. Но очень хорошо помню, как мы с отцом и дедом приходили смотреть на нашу будущую квартиру. В ней жило четыре семьи. Обшарпанные стены и электропроводка, свисавшая закрученными спиралями, произвели на меня не самое приятное впечатление. Запах кислой капусты и подгоревшей картошки шибанул в нос.

Зато, пока взрослые решали свои проблемы, меня отпустили во двор. Дом стоял буквой «Г», во дворе была большая детская площадка и детский садик, куда можно было спокойно зайти и поиграть там. Не было ещё мании на заборы, охранников и видеонаблюдения, потом это обзовут «застоем», а по правде, это было спокойное и счастливое время.

Ко мне сразу же подошли девчонки и мальчишки, мы познакомились и тут же стали прыгать в классики. Лёня был один из первых, кто проявил инициативу и вводил меня в курс дела – кто в какой квартире живёт, у кого кем работают родители. Мы были с ним одногодки. Он очень гордился тем, что у него есть старшая сестра, которая учится уже в восьмом классе. А ещё он сразу заявил, что станет великим музыкантом, что к нему на дом приходит педагог и он уже немного умеет играть на скрипке.

Наша семья переехала через пару месяцев, как только папе удалось решить вопрос с расселением коммуналки и сделать ремонт. Широченный коридор, по которому я спокойно каталась на трёхколёсном велосипеде, большущие комнаты, каждая из которых была покрашена в свой цвет и самое главное – у меня появилась своя комната, где я смогла рассадить всех своих кукол и мне не было тесно. Моё пианино спокойно встало у одной из стен и не доставляло неудобств.

Я дружила со многими, но самой закадычной подружкой мне стала Людка из второго подъезда, а другом – Лёня.

Мы попали в один класс, первый «А» английской спецшколы и каждый, что было тогда естественно, пошёл и в музыкальную школу тоже. Лёня – на скрипку, я – на фортепиано, Людка – выбрала домбру.

Самым интересным моментом в жизни двора был приезд «мусорки». К семи вечера жители всех квартир, прихорошившись, стояли со своими вёдрами, обмениваясь свежими новостями и сплетнями. Наш мусор всегда ходила выносить бабушка. А Лёня, сам чуть больше ведра, взял эту обязанность на себя. Все умилялись: «Ну надо же, какой хороший мальчик!».

Он вообще рос очень самостоятельным. Сам ходил и в школу, и в музыкалку. Бегал за хлебом и молоком. Меня же всегда отводила и встречала бабушка, вышедшая недавно на пенсию и получившая такую возможность. Людку провожала мама, она работала в ночные смены и тоже не рисковала отправлять дочку одну. Самым неприятным моментом было то, что нужно было переходить тот самый проспект имени нашего великого полководца. Да, в те годы движение ещё не было таким интенсивным, но автобусы, трамваи и машины всё равно были. А светофор работал не всегда.

Лёня выступил на концерте в честь окончания первого класса. Весь зал аплодировал ему стоя. Маленький мальчик с кудрявыми тёмными волосами настолько здорово сыграл Вивальди, что даже самые непросвещённые граждане заслушались. А те, кто понимал, шептали: «Талант!».

Его папа, мама и сестра, сидевшие в первом ряду, были горды и довольны. В тот момент я даже позавидовала Лёньке – он схватывал всё на лету, тогда как мне приходилось часами разучивать один и тот ж пассаж и всё равно, до идеала было далеко.

Мы учились во втором классе. Зима в тот год выдалась снежной. Дороги засыпало знатно, уборочная техника не справлялась. Страшную новость мы узнали вечером, когда приехала мусорка. Вместо Лёни с их большим синим ведром вышла его сестра, заплаканная и несчастная. Она-то и рассказала, что её любимый братишка возвращался сегодня из музыкалки. Переходил дорогу. Таксист не успел затормозить. Его сапожки и скрипочку нашли за много метров от места наезда. Его увезла скорая, родители с ним. Надежды почти нет. Слишком сильным был удар.

Я вместе с Людкой сидела в комнате и никак не могла понять – что значит умер? В восемь лет это слишком сложно. Нам казалось, что это какая-то игра. Не может быть, что завтра на уроке наш Лёня, которого в шутку звали: «Брежнев», в честь генерального секретаря коммунистической партии, не будет тянуть руку и изводить вопросами нашу учительницу Елену Михайловну, которая возведёт глаза к потолку и с пафосом вздохнёт: «Леонид!».

В то время хоронили из дома. Гроб с покойником должен был ночь простоять в квартире, а бедные родственники должны были всю ночь сидеть рядом. Потом гроб выносили во двор и ставили на две табуретки. Все желающие могли подойти и попрощаться. Нас с Людкой туда не пустили. Мы смотрели из моего окна, причём нужно было обязательно держаться за раму. Это примета такая – чтобы у наблюдающих свой никто не умер.

И мы с третьего этажа, при закрытых окнах, слышали нечеловеческий вой матери Лёни. Она орала так, что закладывало уши. Отец, моментально постаревший, с белыми висками, осунувшийся и сгорбившийся, пытался оттащить жену. А она всё кричала и просила надеть на сына шапочку.

-- Люди добрые! Ему же холодно!!!

А маленький мальчик в маленьком красном гробике, неестественно бледный, лежал с непокрытой головой и словно спал. Снежинки падали ему на лицо и почему-то не таяли, а оставались лежать, как на пластмассовой кукле.

Кто из соседей поехал на кладбище после того, как побросали под ноги еловые ветки и красные гвоздики, а похоронный духовой оркестр сыграл традиционного Шопена, рассказывали, что мать не давала закапывать могилку, кидалась сама туда и что в итоге её увезли в психиатрическую лечебницу. Она оттуда уже не вышла.

А Лёнин папа, ведущий инженер крупного завода, у которого была своя машина «Волга», немыслимая роскошь для тех времён, как-то вечером сказал дочери: «Мне нужно съездить на кладбище, Лёня зовёт!». Водитель встречного «ЗИЛа» никак не мог потом толком объяснить, почему они не разъехались.

Папу Лёни хоронили в закрытом гробу ровно через год после сына.

Дочь Светочка была отправлена в интернат, где пробыла до своего совершеннолетия.

Дальнейшую её судьбу я не знаю, мы переехали спустя пару лет, в другой город. А вспомнилась мне эта страшная история потому, что я перебирала фотографии и нашла чёрно-белый снимок своего первого класса. И вот на меня смотрят мои одноклассники. Милые дети. Все уже сейчас состоявшиеся люди, неоднократные родители, а многие уже бабушки-дедушки. Специалисты в своих профессиях. И вот, стараясь быть серьёзным, кое-как сдерживающий улыбку, Лёня, а в ушах у меня звучит его детский голосок: «Учитель музыки сказал мне – я стану великим музыкантом». Не стал.

Пустота в душе

Странный сон, что сниться мне в последнее время, повторяющийся из раза в раз: старый, заброшенный дом с выбитыми окнами и следами пожара. Металлическая лестница, ведущая на второй этаж. Я становлюсь на первую ступеньку, а она вся шатается, скрипит. Я поднимаюсь, держась за холодные перила. Но почему-то вместо того, чтобы попасть на верх, спускаюсь вниз. Сырой и душный подвал, тёмный, страшный. Запах плесени и гнили. Я бегу оттуда по бесконечным лабиринтам комнат и, хотя никого кругом нет, ощущение чужого взгляда преследует меня.

Кругом — брошенные дома. Целые улицы, кварталы. Слепыми глазницами чёрных, пустых окон смотрят на меня. Просят о помощи. Бегу. Задыхаюсь. И оказываюсь на крыше. А высота — будто я влезла на небоскрёб. И я прыгаю. И взлетаю. Оказывается, я очень хорошо умею летать. Я знаю, как спуститься пониже, как подняться выше, как поворачивать и даже как парить на потоке ветра, не прилагая никаких усилий. У меня нет крыльев, просто моё тело обрело необыкновенную лёгкость и словно в солёной воде, я купаюсь в ночном воздухе, поднимаясь ещё выше и выше.

Ночь чёрным бархатом выстилает мне путь, а звёзды манят и подмигивают, приглашая подлететь к ним. Огни города почти не видны. Я знаю, что внизу море. Я его чувствую. Шёпот волн неясно шепчет колыбельную. Далёкие горы, практически невидимые в темноте, делят границу суши и воды молчаливыми стражами.

Невесомое тело, сильное и гибкое, само решает, как и куда ему двигаться.

Вдруг на горизонте возникают всполохи зарниц. Грозовые тучи заполняют небо. Спрятались звёзды, а на море разыгрывается шторм. Огромные волны вспенивают море и вот уже грозные раскаты грома вперемешку с пучками молний разрывают ночь на клочья.

Я улетаю прочь от страшной стихии, туда, ближе к горам. Светает. И тут я вижу засохшие деревья. Они, как люди, что не успели убежать от беды, воздели ветки-руки в немой мольбе к равнодушным небесам. Их много, ощущение страха усиливается. Что-то происходит, невидимое и жуткое.

Тишина. Липкая и щемящая. Даже река, что омывает древние горы, не журчит и не бурлит, прыгая по камням. Я лечу прочь, пытаясь найти хоть какое-то подобие обитаемости. Но нет, всё замерло, зеркальная гладь озера лениво отражает силуэты гор и огромной кровавой луны.

Вой. Не волчий, не собачий. Так может кричать мать, потерявшая своё дитя. Так может выть животное, узрев свою смерть. Вой становится пронзительным и обрывается. Зловещая тишина вновь накрывает ночную мглу.

Туман ползёт к озеру, скрывая его, реку, горы. Густой, молочно-белый. Я хочу улететь дальше, но это становится невозможным. Я будто проваливаюсь в вязкую сладкую вату. Я падаю вниз и просыпаюсь.

Холодный пот и трясущиеся руки. Очень хочется пить. Я умываюсь прохладной водой и пытаюсь понять — что значит моё сновидение.

Состояние общей усталости и разбитости преследует целый день. На душе — пустота. День проходит в мороке. А вот и вечер. И снова повторится моё странное ночное путешествие. В никуда и не понятно — зачем.

Жизненные перемены

Мне доводилось быть лично знакомой со многими людьми, кто в 90-е «из воздуха» сделал деньги и кардинально поменял свою жизнь. Принесло ли это им счастье — другой вопрос. Расскажу про свою приятельницу, которую я долгое время считала подругой.

Лидка была старше меня на девять лет. Из-за небольшого роста и восточного разреза глаз это было не явно. Фигурка — как у девчонки. «Маленькая собачка до старости щенок». До того, как она занялась вексельной темой — была совершенно заурядным младшим научным сотрудником в каком-то НИИ, с копеечной зарплатой. А тут перестройка и возможность для тех, кто не ленивый — зарабатывай. Сколько унести сумеешь.

Она сумела «подсыпаться» к своему шефу и ей выделили отдельный кабинет и совершенно гибкий график, когда она могла заниматься исключительно своими «бизнесами», не вспоминая про основную работу.

К началу нашей истории она была разведёнкой с сыном-подростком. Её бывший «дёрнул» в Москву, и как работник «органов» сделал там неплохую карьеру, а также обзавёлся новой семьёй.

Лидка «с головой» ушла в куплю-продажу векселей. Тогда было весьма несложно на каждой сделке «поиметь» кругленькую сумму. А сделки были чуть ли не каждый день.

Лидка приоделась. Купила себе машину. Затем квартиру. Да не простую, двухуровневую. Сделала хороший ремонт, купила дорогую мебель. Переехала от родителей. Сына, у которого были проблемы с учёбой, через мою маму устроили в другую школу, где он благополучно закончил с хорошими отметками.

Обедала и ужинала она теперь в основном в ресторанах. На средиземноморские курорты — несколько раз в год. По вечерам — клубы и тусовки. Завела персидскую кошку Дашу и аж двоих любовников. Двух Дим, которые знали о существовании друг друга, но мирились с этим, так как Лидка «подкидывала» им денег.

Характер Лидки менялся вместе с повышением уровня достатка. Она уже свысока смотрела на обслуживающий персонал, типа официантов и могла кинуть сотню баксов музыкантам возгласом: «Тишина! Дайте спокойно поесть!».

В свои сорок она решила, что ей нужен ещё один ребёнок. Тем более, что старший сын уехал к отцу в Москву на учёбу.

Она приглядела подходящего кандидата — спокойного, симпатичного парня, высокого, рыжеватого Колю, простого работягу-слесаря. Что уж у них там получилось, точно не знаю, в тот момент мы уже почти не общались — Лидка умудрилась «подставить» меня на фальшивые векселя, я кое-как «отбилась».

С Колей они не расписывались, жили гражданским браком. Когда Лидка родила мальчика, мягко скажем, совершенно не похожего на Колю, тот запил. Ребёнок был один в один похож на Лидкиного шефа. Малышу было пара недель от роду, когда Лидка, оставив его с Колей, пошла в магазин. По возвращению она нашла своего Колю застрелившимся. Ружьё было его, самоубийство признали сразу.

Вот тут Лидку «накрыло». Она позвонила мне, попросила прощения. Я была несколько раз у неё в гостях. Работать с малышом ей было сложно, да и смерть любимого человека поменяли характер Лидки на тот, прежний. Когда не было никаких «понтов» и «заскоков», а была милая и добрая девушка, улыбающаяся всем и каждому.

Лидка освоила профессию дизайнера и понемногу стала брать заказы на оформление интерьеров. К тому времени «дикий» капитализм пошёл на спад и сферу «околобанковских» услуг стали приводить в соответствие с новым законодательством. Заниматься этим стало просто опасно.

В последнюю нашу встречу Лидка — прежняя! Рассказала, что хочет продать квартиру и уехать в другой город, начать жизнь заново. Что её зовут, не говоря куда. На новую работу. Сынишке тогда было около трёх лет.

Потом переехала я, и мы «потерялись». Нигде в соцсетях я не смогла найти Лидку, сколько не искала. Никто из общих знакомых не знал, куда она делась.

Прошло уже много лет. Никаких известий от своей бывшей подруги я не получала. Как сложилась её судьба? Судьба её младшего сына? Неизвестно. Но, один из выводов, что напрашивается из этой истории — далеко не всем идёт на пользу материальное благополучие.

Я ей не поверила (фантастика)

Май в том году в Москве выдался на удивление тёплым. На демонстрации граждане трудящиеся шли в летней одёжке, радостно махая флагами и воздушными шариками в сторону мавзолея, где, как Манеки-нэко (японский кот, с поднятой передней лапкой), приветствовал Первомай Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. Вовсю цвели яблони, а тополя уже прошли стадию клейких листочков и выбросили зелёные серёжки. Мы с папой были тогда на Красной площади. Он посадил меня на шею, чтобы видеть всё людское море, бесконечной волной идущих по улице Октября (ныне Никольской) через площадь, по улице Ленина (теперь Лубянка). Я была в нарядном платьице, без рукавов и в белых гольфиках, а на голове был повязан бант.

Мне нравилось кататься на новеньком голубеньком велосипеде «Школьник» во дворе МГУ, дорожки которого были посыпаны розовой гранитной крошкой. Родители учились в аспирантуре, а мне была предоставлена относительная свобода — двор был закрыт высоченным кованым забором, через проходную мышь не проскочит. Детей в большом здании было мало, студенты и аспиранты, в основном, люди молодые и холостые, предпочитали не обременять себя семейными узами. Так что повышенное внимание и покровительство со всех сторон было мне гарантировано. Училось много иностранцев, посему, в эпоху тотального дефицита, процветала нелегальная торговля (тогда это называлась спекуляция и была соответствующая статья в уголовном кодексе). Зато у меня были и жвачка, и фломастеры, и кроссовки. И даже говорящая кукла (у неё была батарейка и встроенный мини проигрыватель с маленькой пластиночкой). Как же сейчас это смешно звучит! А тогда это был для многих не просто предмет зависти, а неосуществимой мечты.

Итак, вволю накатавшись на велике, я уселась в тени на удобной скамейке, дабы тщательно обдумать план, как мне попасть на вечерний сеанс в кино. Кинотеатр был прямо там же, в холле первого этажа. Утром показывали мультики, но не те, что крутили по всей стране, а самые, что ни на есть импортные, японские и американские, с русскими субтитрами. Кстати, это было основным стимулом для меня научиться быстро читать. А по вечерам, для взрослых, шли уже настоящие французские, английские и прочие фильмы. Но маленьких туда не пускали. А сегодня «давали» «Звёздные войны. Эпизод 4. Новая надежда». Я размышляла, как незаметно проникнуть в зрительный зал — через запасной выход или заранее забраться под задние кресла и дождаться начала сеанса?

В этот момент к лавочке подошла женщина и окликнула меня по имени. Она присела рядом и достала из сумочки мою любимую фруктовую пастилу. Следом была вынута бутылка «Крем-Соды» и два бумажных стаканчика.

— Угощайся!

Я рассматривала нежданную собеседницу. Она немного была похожа на мою маму, только гораздо старше. Крашеные в блонд волосы, мелкие морщинки возле глаз, стройная фигура. Выражение лица — доброе и немного удивлённое.

— Тётя, а вы кто? Я вас не знаю, — простодушно заявила я.

Женщина тяжело вздохнула, словно собираясь с духом, и начала рассказывать. Мне, семилетке, хоть и выросшей среди взрослых, было многое непонятно, но я внимательно слушала. А говорила она вот о чём: «Так получилось, что я — это ты. Только спустя сорок пять лет. Поверить в это сложно, но попробуй». В доказательство она (или я?) показала все родинки, какие у меня были. Показала шрам от укуса собаки, попутно рассказав истории, который никто, кроме членов нашей семьи знать не мог. И ещё кое-что, что знала только я, было стыдно в этом кому-то признаться.

Я усиленно ела вкусные пастилки и пыталась понять, что на самом деле происходит. Сказки, я, конечно, очень любила, но чтобы вот так, по -правде… Странно как-то выходит.

Далее, она (может я?) выкатила её (или мою?) дальнейшую биографию. Что, мол, учиться в Москве мне не «светит», меня отправят к бабушке с дедом (ага, сейчас! Я только что успешно сдала вступительные экзамены в английскую спецшколу!), что не стать мне не балериной, ни художником, как мечталось (ну, ну! В балетную студию меня уже записали, а в художественную школу обещали отдать во втором классе!). Что в первом классе у меня будет аппендицит и я чуть не отправлюсь на тот свет из-за перитонита. Что родители вернутся из Москвы и будут мотаться по Сибири, меняя города аж до начала двухтысячных. Что через пять лет у меня родится сестрёнка, которую я буду любить, словно родную дочь. Что я буду о ней заботиться, выучу, буду оплачивать все её потребности. Да, у меня будет две своих дочери, но об этом позже. Что не доживёт до пенсии дед, его убьют, когда он будет возвращаться с работы после второй смены. Что я закончу университет и стану филологом, но работать по специальности мне не придётся. Что развалится Советский союз и мне придётся идти в так называемый бизнес, зарабатывать деньги. Что буду обеспечивать всю семью. Что замуж я выйду за самого экзотического чела из своих поклонников. Что в двадцать три стану первый раз мамой. А в тридцать два — во второй. Что придется пройти сквозь тяжелые «приключения», пока не решу «завязать» с бизнесом и переехать на юг. Что построю там дом и запишу его на маму. Что отец (да нет, не может быть!) предаст меня дважды. Что он бросит маму и уедет на десять лет в Питер, к другой женщине. А мама не захочет оформлять развод. Потом вернётся и после смерти мамы отберёт у меня полдома и подарит их сестре. Что сестра будет считать меня своим злейшим врагом и будет ездить по «чёрным» гадалкам, чтобы сделать мне ритуал «на смерть». Что мы не будем общаться, продолжая жить на одной территории. Что он будет болеть онкологией, умирая у меня на глазах, при этом проклиная и называя меня «бывшей дочерью». Что мои девочки будут жить в другой стране…

Она (или всё-таки я?) много чего говорила. Пустая коробка из-под пастилы и валяющаяся бутылка от газировки не придавали должного настроя на продолжение беседы. Мне хотелось в туалет и было откровенно скучно. Ну не может такого быть! Чушь полная! Мой любимый папа, который так трогательно и нежно обо мне заботится? Он так любит маму и бросит её ради какой-то другой? У меня будет сестра? Она станет врагом? Вопросы, вопросы…

Тётка попыталась меня обнять. Я вырвалась и, бросив велосипед, побежала к корпусу. Она кричала мне вслед, уговаривая вернуться, дослушать. Но я ей не поверила.

Не захотела.

Воспоминания

Много лет я жила в Красноярске. Большой промышленный город с очень грязным воздухом. Поэтому, по возможности, мы старались выбираться на природу.

В начале сентября предпочитали заповедник «Красноярские столбы». Бескрайняя тайга в начале осени расцвечивалась от тёмно-зелёного до ярко-жёлтого и пурпурно-красного. Невесть откуда взявшиеся каменные глыбы вопросительно выглядывают к небу и словно вопрошают: «Зачем мы здесь?».

Зимой мы любили ездить в сторону Дивногорска, к ГЭС. По правую сторону дороги открывается фантастический вид на белые горы, а перед ними широченная, около двух километров в ширину, скованный плотиной красавец-Енисей. Вода мертвая, непрозрачная, ни рыбы, ни лягушки, лишь водяные плавунцы. Дальше, за мостом начиналось Красноярское море — водохранилище ГЭС, где были базы отдыха и места тусовок граждан побогаче.

На середине дороги в Дивногорск есть деревня Овсянка. Там жил и создавал свои книги знаменитый писатель Виктор Астафьев. Мне повезло видеть и несколько раз общаться с ним «вживую». Редкой доброты и душевной чуткости человек! Внимательный к людям, он настолько тепло беседовал со своими читателями, так проникновенно рассказывал про свою жизнь, что не хотелось уходить. Жена Астафьева, Мария, верный спутник и секретарь, маленькая, хрупкая женщина, была тоже необычайно светлым и позитивным человеком. Его произведения не могут не затронуть даже самую чёрствую душу. Кто не читал «Матрёнин двор» или «Царь-рыбу» очень советую.

Зато встреча на банкете в драматическом театре им Пушкина (мой папа был там директором) с писателем-фантастом Бушковым имела совершенно обратный эффект. До этот я взахлёб «проглотила» серию о Свароге — этаком супермене-ловеласе под которым автор явно подразумевал себя. И что оказалось в натуре? Маленького роста, плюгавенький, плешивенький мужичонка в очках с толстенными стёклами. Ел и пил как не в себя приговаривая: «на халяву и уксус сладкий!» с супружницей (а в своих книгах всех дам он описывал статными, фигуристыми красавицами!), ростом под метр восемьдесят, ногами сорок третьего размера, носом, как клюв у пеликана и причёской «старая фига». Она, не напрягаясь, взяла под мышки перепившего муженька и потащила в машину приговаривая басом; «Ужо я тебе трёпку задам мурло ты пьянючее!».

Летом, если не удавалось уехать на «юга», ездили купаться и загорать на Мясокомбинатовские озёра — искусственно вырытые водоёмы, где «паслись» горожане-бюджетники.

В прошлом году, к нам в Сочи (куда я переехала), заехал в гости наш старинный приятель. Он посетовал что в тех озёрах развелось неимоверное количество раков и народ опасается плавать — кусаются, черти.

Мы с мужем переглянулись. Была история, случившаяся незадолго до нашего отъезда.

Будучи в изрядном подпитии, мне захотелось ещё пива и раков. Пиво мы купили без проблем в ближайшем ларьке, а варёных раков обычно продавали «с машин» на объездной дороге. Как на зло, в тот вечер ни у кого варёных не оказалось. Пришлось брать живых, несколько десятков. Их сложили в чёрный, непрозрачный мешок, что обычно используют под мусор и завязали крепким узлом. Нам дали кучу рекомендаций по успешной варке, где главной была — варить живьём. Мы поехали домой. И я слушала, как бедные раки шебаршатся в этом пакете. Я поняла, что не смогу стать палачом и разревелась. Муж, снисходительно терпящий все «заходы» нетрезвой женушки, стал меня успокаивать. И я потребовала дать ракам волю. Мы приехали на озеро, и я торжественно, с пожеланиями долгой жизни, по одному, отправила счастливчиков-раков в воду.

Наш знакомый долго хохотал, узнав подробности появления в Мясокомбинатовских озёрах популяции раков. Мы помянули ушедшего из жизни Виктора Петровича Астафьева, поехидничали над Бушковым, который неостановимо плодовит и опять выпустил новые книги, пообсуждали разросшийся любимый Красноярск (который я бы, наверное, сейчас и не узнала) и договорились, что в следующий раз если соберемся поехать на отдых, то рванём на Байкал. Там мы ещё не были.

Угон

У меня было много автомобилей. Получалось, что меняла я их минимум раз в год, а то и два. Но это было всё не то (не ice, как говорит молодёжь). И вот наконец-то совпало — у меня была приличная сумма денег, я хотела новую машину, и я увидела свою мечту. 1999 год, уже прошёл «бум» на «девятки» цвета мокрого асфальта, на 600-е «мерины», на квадратные «паджерики». Люди из «деловых кругов» искали себе «коней» по душе.

Моя душа затрепетала при виде «Лэнд Крузер-80», в просторечье — «Крузак». Крузак был «нафарширован» по-полной: цвет — снежная королева (это когда низ тёмно-серый, а верх светлый и блеском), на переднем бампере — лебёдка и стальной, никелированный «кенгурятник»; сзади — лесенка, для удобства мыть крышу и дверца не «калиткой», а опускающаяся вниз. Люк, кожаный салон, сидения с подогревом, две печки, кондиционер, климат-контроль, круиз-контроль, автомат, выдвижной портативный телевизор, стереосистема под диски (тогда ещё сплошь были под кассеты), регулируемая подвеска на три режима, отключаемый задний привод, а главное — дизель о объём движка — 4,2. Чистокровный японец с аукциона с правым рулём.

Может сейчас автолюбители снисходительно пожмут плечами — подумаешь, что здесь такого? Но тогда… Это было не просто круто, а супер круто.

Я, особо не торгуясь, забрала свою «ласточку» и тут же встал вопрос — где ставить. Чтобы было понятней — тогда машины угоняли «до разу». И, хотя первым делом я поставила новейшую сигнализацию с функцией блокировки двигателя и пейджером (когда тебе приходит сообщение, если с машиной что-то не так), это не было хорошей защитой. Любую сигнализацию «вырубали» электрошокером, грузили на «воровайку» и увозили. Автостоянки, охраняемые первыми ЧОПами (они тогда только появились — частные охранные предприятия), «бомбили» легко. Тот, кто сидел в будке и должен был контролировать въезд-выезд был либо в доле (гонорар был не сравним с зарплатой, так что многие соглашались), либо особо упёртые и принципиальные просто «брались на мушку». А когда на тебя наставлено дуло, практически никто не возражал похитителям.

И я купила подземный гараж. Практически бункер. Таких засовов поискать надо было и сами ворота толстенные, железо — 12 мм, это как для сейфов. Там был кооператив, но не было охраны, зато тоже была сигнализация. Самостоятельно открыть и закрыть гаражные ворота для меня было не под силу, поэтому парковалась на ночлег я или с отцом, или с мужем, кто был в доступе. Утром эта нелёгкая процедура повторялась.

Днём, пока я была в офисе, мой Крузак стоял на закрытой территории нашего здания, у меня под окнами, что сводило к нолю все риски угона.

Чуть больше года я наслаждалась обладанием роскошного железного коня. Вся вексельная тусовка (а я в то время занималась векселями и взаимозачётами — последней «отрыжкой» дикого российского капитализма) жутко мне завидовала. Мало того, что девка, а мне на тот момент не было и тридцати, мало того, что весьма успешная в бизнесе и пользующаяся авторитетом и у чиновников, и у директоров, и у жуликов-бандитов, так ещё и сама за рулём и на такой «тачке». Машина приметная, номера — блатные (у меня на всех моих авто были 004, что считалось тоже верхом «крутизны», спасибо другу-гаишнику), сразу всем видно — кто приехал.

И вот, когда я окончательно «уверовала» в нашу с Крузаком неуязвимость, настало то мерзкое утро. Мы с папой пришли за машиной, а там… Ворота гаража были вскрыты автогеном. Но я поняла это не сразу. Мой бокс был предпоследним в длинном ряду, освещение выезда — тусклое, и я почему-то «увидела» на воротах голову медведя. Это воображение «нарисовало» силуэт из развороченного металла. Машину, конечно, «увели». Тогда не было систем видеонаблюдения, а свидетелей не оказалось.

Я вызвала такси и поехала в милицию (полицией она стала позднее) писать заявление об угоне. Меня приняли очень вежливо, перенаправили в отдел, который специализировался на автокражах и там попросили подробно описать все приметы, позволяющие отличить мою машину от других. Я выполнила их просьбу, вплоть до того, что упомянула про свою линяющую чернобурковую шубу и что в салоне по-любому будут волоски лисицы.

Сидеть и ждать, что доблестные менты расстараются и найдут машину мне верилось с трудом. Поэтому я дала объявления во все тогдашние газеты, обзвонила всех знакомых жуликов и даже попыталась обратиться в частное сыскное агентство. К поискам подключился мой муж со своими связями в криминальном мире. Плюс к этому мой одногруппник работал в краевом УВД и мог помочь информацией.

Дальнейшие события идут, как глупая чехарда дурацких случайностей. Я вычислила, когда и где я оставляла машину с ключом (автомойка неподалёку от офиса), вышли на хозяина. Тот «слил» свою «крышу». Так вышли на «отстойники» ворованных машин. У своего знакомого мента я получила базу угнанных и вновь поставленный на учёт за последний год «Крузеров». Вся схема стала понятной. Крузаки угонялись и разбирались на запчасти. А потом из запчастей с разных автомобилей собирались, как конструктор «Лего». С документами тогда проблем не было — можно было купить любые. Я попросила аудиенцию у начальника УВД (не буду называть фамилию, он ещё, к сожалению, жив и работает). Когда я поведала молодому полковнику свои умозаключения, мне открытым текстом было сказано, что если я хочу жить, то забываю всё, что «накопала» и не пытаюсь «тягаться» с прокурорскими, это их бизнес.

Звонили «свидетели» просили денег за информацию ни о чём. Прошло полгода. Я уже успокоилась, пришла фаза принятия. И вот у нас какая-то загородная поездка. Мы едем по грунтовой дороге, где особо не разгонишься, болтаем о пустяках. И вдруг — во дворе какой-то дачи стоит моя машина! Как мать всегда узнает своего ребёнка, так хозяин узнает свою «ласточку». Недолго думая, я перемахнула через забор и кинулась к машине, я открыла дверь своим ключом! Осмотрев машину, я поняла, что начальник УВД был прав — все приметы, перечисленные у меня в заявлении, были убраны. Даже поменяли обшивку салона, очевидно, чтобы не нашли ни волосинки, никаких следов. Для очистки совести я вызвала ментов. Машину увезли на штрафстоянку, чтобы сделать экспертизу. Номера на раме и на кузове были спилены, набиты другие. Эксперт не смог определить исходные. И в мой день рождения следователь, пряча глаза, вручил бумагу об отказе в возбуждении дела в виду отсутствия улик. По поводу открытия своим ключом заявили, что был неисправен замок.

Мы были в шоке. Сами нашли, но не смогли доказать. Бред. Особенно стало смешно, когда я узнала, у кого была моя машина. У меня в офисе периодически появлялась мутная компания взрослых мужиков, смотревших на меня, как на зарвавшуюся девчонку. Так вот один из них, по фамилии Ольховый, завидовавший мне неприкрытой чёрной завистью и оказался новым владельцем. Мир не без добрых людей, кое-кто из моих приятелей — бандитов позаботился, чтобы ему не пришлось долго радоваться чужому горю. Машина почему-то сгорела.

А я осталась без мечты. Был порыв написать в корпорацию «Тойота», рассказать свою грустную историю и попросить аналогичную машину. Но как-то постеснялась.

После Крузака было ещё много каких машин, но любовь всей жизни осталась там, в поруганном гараже с призрачной медвежьей головой. Ни одну из своих многочисленных авто я так больше не любила.

Страха нет

Когда я была маленькой, я вообще ничего не боялась. В какие только передряги приходилось попадать и ничего, отряхивалась и бежала дальше. Прыгнула с волнореза, не умея плавать. Чуть не утонула. Но воды бояться не стала. Полезла покормить огромную собаку, сидевшую на цепи. Собака цапнула меня за щёку, зашивали в травмпункте. Собак не просто не боюсь, я их обожаю. С приятелем, на год старше меня (мне на тот момент было четыре) однажды вечером решили пойти, посмотреть свадьбу. Музыку услышали. Пошли, заблудились. Неподалёку был заброшенный карьер, куда сливали битум. Чуть не свалились туда. Свадьбу не нашли, а бедные родители получили предынфарктное состояние. На крыше строящейся девятиэтажки каталась на велосипеде, чуть не свалилась. Но высоты не пугаюсь, мне даже нравится. В лесу блуждала, в пожаре была, землетрясение видела. Не было страха и всё тут. То ли он у меня отсутствовал в принципе, то ли детско-наивное: плохое случается с кем-то, со мной ничего случится не может.

Я ощутила это чувство по-настоящему, когда погиб дед. Он не дожил до пенсии четыре месяца. Возвращался с работы после второй смены. Кто ему встретился в тёмной подворотне — так и останется неразгаданной тайной. С переломом основания черепа бабушка нашла его в больнице, как неопознанного, на седьмой день поисков. А на восьмой он умер, не приходя в сознание. И хоть он не был мне родным по крови, другого деда у меня не было. Который настоящий, умер до моего рождения. А дед Гоша, второй муж бабушки, всю мою жизнь был мне другом и наставником. И вот тогда мне стало кошмарно страшно. Во-первых, я никак не могла уложить у себя в голове, что его больше нет. А во-вторых, до меня дошло (а мне уже исполнилось восемнадцать!), что я тоже умру. Насовсем. Непонятно, когда, но это обязательно случится. И это «открытие» повергло меня в животный ужас. Я не могла спать, нехорошие мысли крутились, как навязчивые осенние мухи и жужжали, жужжали…

Студенческая жизнь закружила, завертела и времени на полноценную депрессию не хватало. Страх съёжился и уполз за невостребованностью куда-то сильно вглубь. Потом были пресловутые «лихие девяностые», псевдобизнес, замужество, рождение старшей дочери. Стремительная череда событий опять-таки не давала возможности на рефлексию. Вот когда у малышки диагностировали аппендицит и увезли на операцию, а ждала в приёмном покое четыре часа, виски у меня побелели. С деткой обошлось, мой страх вновь притаился, уверяя в том, что он — просто материнский инстинкт. Родилась младшая дочка, мы перебрались из Сибири на юг. И случилась беда с бабушкой. Обширный инсульт. Полтора месяца отчаянной борьбы, но неизбежный финал. Теперь меня «накрыло» всерьёз и надолго. Отведя девятидневные поминки, я сбежала из дома, где пахло бедой. Два года по съёмным квартирам, неудержимые слёзы по любому поводу, истерики на ровном месте. Удесятерённый (по ситуации с дедом) страх смерти, вплоть до навязчивых маниакальных идей. Мой терпеливый и любящий муж проходил этот адок вместе со мной, поддерживая и подбадривая. Прошло, почти без последствий.

Жизнь шла своим ходом, дети выросли и разъехались. И заболела мама. Больше года она была неходячей. Уколы, капельницы, массажи, больницы… Я делала всё, что было в моих силах и даже сверх того. Но, чудес не бывает. После смерти мамы я не просто вспомнила свой страшный страх, я была в прострации с элементами психической нестабильности. А когда через полгода пришлось усыпить собаку, а папа и сестра подали на меня в суд, дабы отобрать у меня полдома, я осталась без денег… И тут начинается обратный процесс избавления. Нет, я не уверовала. Мой агностицизм стал ещё твёрже.

Когда я уже окончательно и бесповоротно поняла, что смерть неизбежна (очевидно, что мне потребовалось так много времени для осознания банальной истины, увы), что самые близкие и любимые люди могут одни умереть, а другие в одночасье стать злейшими врагами, что деньги для них окажутся гораздо важнее, чем вся прошлая жизнь, что питомцы тоже внезапно уходят — я как-то легко избавилась от своего страха. Он не просто убежал, он привёл на своё место спокойную мудрость и ощущение желания жить. Не просто жить, а радоваться каждому дню (как бы это не звучало привычным штампом), любоваться красотой природы, каждым цветком, закатом, рассветом, дождём, каждым облачком. Никто не знает точно, сколько ему ещё быть гостем на этой земле. Но живым отсюда ещё никто не уходил. Так чего же бояться того, что всё равно произойдёт? Бойся, третируй себя, что изменится? Смысл? Надо просто жить!

Сапоги на мясокомбинате

Эта история давняя, начало 90-х, когда деньги зарабатывались легко и также легко тратились. Моя фирма тогда торговала обувью made in Italy, пошитой армянскими мастерами. Ну а что? Кожа натуральная, фурнитура турецкая, а лекала они копировали из самых модных каталогов. Дефицит же был всего. В магазинах — шаром покати. И ереванская подделка шла «на ура».

Я созванивалась с месткомами на предприятиях, договаривалась, что приедем в день зарплаты. Нас ждали, как дорогих гостей. Обычно мы брали с собой пар 50-70 ходовых размеров и разных моделей. Самым большим спросом пользовались женские сапоги 38 и 39 размеров и мужские туфли 42 и 43 размеров. Остальное — гораздо реже.

В тот раз поехали на мясокомбинат. У нас — микроавтобус, под завязку набитый коробками с обувью. На проходной нас ждал пропуск и вежливый охранник. Мы заехали на территорию, вытащили своё добро в актовый зал и стали ждать обеденный перерыв.

На удивление, мужчин было мало. Дамы, расхваливая нашу продукцию, активно покупали себе обновки. Бухгалтерия, сотрудницы столовой, упаковочный цех. Пришли несколько хмурых механиков и тоже нашли для себя подходящие ботинки. Возле нас всё время находилась моложавая тётка, председатель профсоюзной организации. Она и комментировала про всех, кто приходил за покупками.

— А сейчас придёт убойный цех, — она весело щебетала, поглядывая на часы.

Дверь распахнулась, и мы с ужасом увидели такое… Человек пятнадцать женщин, в грязно-белых халатах и окровавленных фартуках ввалились в помещение. Лица… Они были будто между собой похожи — грубые, хмурые и какие-то каменные… Обуты они были кто в резиновые, кто в кирзовые сапоги, на головах у них были подвязаны косынки того же непонятного цвета и не первой свежести. Руки, которыми они стали хватать обувь, были в засохших кровавых потёках… У всех баб за поясом торчали огромные ножи. Я не могла вымолвить ни слова, только нервно сглатывала слюну и не могла оторвать взгляд от такой инфернальной картины.

Из ступора меня вывел прокуренный баритон одной из работниц: «Деточка, мне нужен 44 размер, найти не могу!».

Для понимания — в женских коллекциях самым большим размером бывает 41 и то, не во всех. Как правило, 40-й.

Я что-то невразумительно проблеяла, что в этот раз нет таких, но в следующий — обязательно привезём. Другие «убивцы» (как я мысленно окрестила этих тёток) тоже не нашли для себя подходящего — даже те, кто умудрился влезть в предложенные сапожки, жаловались, что тесные и жмут.

Конечно, постоянно работа «на ногах», в таких условиях…

Я рискнула спросить: «А почему в убойном только женщины?». На что мне с милой улыбкой ответили: «Мужики не выдерживают, сбегают!».

А потом нас повели на экскурсию. Милая, уютная столовая, стены, выкрашенные голубенькой краской, на столах — скатерти и вазочки с искусственными цветочками. Чистенькие коридоры. Гордость производства — новый финский конвейер по производству консервов. Стеллажи с готовой продукцией, электрические погрузчики.

Когда мы зашли в забойный цех, я вообще не поняла, где я оказалась. Огромное, полутёмное помещение, вонь невероятная и дикие крики животных. Коровы, свиньи и даже лошади живьём (!!!) заводились в специальные металлические загоны, где их убивали с помощью тока, затем ещё трепыхающиеся туши надевали на крюки, подвешенные к балке на потолке и волоком тащили на разделку. Кровь, льющаяся рекой — не метафора… Для ускорения процесса они перерезали им горла…

Я пулей вылетела из этого ада и резко стала складывать не допроданный товар. Дама из профсоюза норовила всучить мне в подарок их фирменную колбасу и сосиски, но я не очень вежливо отказалась.

Не буду никого обманывать, что впечатление на меня увиденное произвело сильное. Я конечно, не стала вегетарианкой, но долго не могла есть колбасные изделия. Нет-нет, и возвращается сон-воспоминание: глаза коровы, полные слёз и дикого страха, которую затаскивают в клетку смерти…

Прошло столько лет, а до сих пор испытываю отвращение при виде некоторой консервированной мясной продукции, да и на сырое мясо лишний раз глядеть не хочется.

Родители в прошедшем времени

Сегодня девять дней, как не стало моего отца. И два с половиной года мамы. Стать круглой сиротой — к такому невозможно подготовиться.

Самый страшный сон из детства — это когда что-то случается с родителями. И тогда я просыпалась в слезах, с чувством глубокого ужаса, а следом радовалась, что наяву всё в порядке и была свято уверена, что так будет всегда. «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!». Наверное, ни один человек на белом свете до конца не может представить собственную смерть. Как же так — мир будет существовать, а его самого не будет? Да никогда! Если теоретически все понимают собственную конечность, то практически никто в это до конца не верит.

— Когда меня не станет, — эта фраза из уст моих близких вызывала у меня панику и резкое отрицание. «Такого не может быть!», — мысленно отвечала я.

Оказывается, может. Увидела в гробу и того и другого. И если матушка, будто спала, с полуулыбкой на лице, то папу с трудом можно было узнать. Белая мумия, с мукой и страданиями. Только холодность лба при поцелуе одинаковая.

Они были красивой парой. Многие завидовали нашей семье. Видно, сглазили. Уход отца из семьи стал страшным ударом для всех. Думаю, что бабушкин инсульт, который случился через полгода — следствие этого. Но сегодня я не хочу о плохом. В конце концов, он же вернулся, хоть и спустя десять лет.

Мама его любила, даже слишком. Скорее, боготворила. И я смотрела на отца через мамино восприятие. Лучшего человека на свете для меня не существовало. Умный, мудрый, всё знающий. Он был хорошим отцом. Очень многим, что есть во мне — его заслуга. Сколько он таскал меня по театрам, концертам, музеям! Сколько времени он лечил мои болячки! Больницы, процедуры — он всегда рядом. Как он здорово читал мне на ночь сказки! Показывал диафильмы (молодняк, наверное, и не знает, что это такое), ставил пластинки. Как интересно с ним было ходить в кино — особенно обсуждать только что посмотренный фильм. Он был нежным, понимающим… Был…

Картинки из прошлого так и мелькают перед глазами. Сколько разных эпизодов всплывают в памяти! Помню, как в Москве он привёл меня в театр кукол Образцова и как я завороженно смотрела на те знаменитые часы, где ровно в полдень распахиваются окошечки, и разные персонажи сказок делают каждый своё, кто танцует, кто вертит головой. Сейчас это кажется примитивным, а тогда…

Спектакль по Киплингу «Кошка, которая гуляет сама по себе». Моё детское потрясение: «А что, если так и было?». И мой папа объясняет неразумной детке: «Это просто так придумал автор, всё было немного по-другому».

Фильм «Синяя птица». Кардинальный поворот сознания. И опять папа всё «разложит по полочкам».

Множество эпизодов моего просвещения и приобщения к настоящей культуре. Позже, когда я уже школьницей полюбила читать, он дарил мне книги. Хорошие, с подтекстом в воспитании. Петреску «Фрам, полярный медведь», Томпсон «Рассказы о животных», Керролл «Алиса в стране чудес», Кассиль «Кондуит и Швамбрания», Буссенар «Капитан Сорви Голова». Список можно продолжать до бесконечности. Наша домашняя библиотека до сих пор вызывает чувство удивления у людей непосвящённых.

Когда я училась в девятом классе, папа вёл от общества «Знание» киноабонемент — перед премьерой фильма читал лекцию для ввода аудитории в тему. Самыми сильными мне запомнились Абуладзовское «Покаяние» и Климовское «Иди и смотри».

Как лектор, он был хорош. Умение «держать» аудиторию, приятный тембр голоса, подача — к нему, когда он работал в ВУЗе, приходили со всех потоков, просто послушать.

Вернувшись в театр, сперва в Красноярский ТЮЗ, а потом в краевой драматический театр им. Пушкина, он всегда сам открывал сезоны и премьеры. Я уж не говорю про капустники и банкеты. А рядом, загадочно улыбаясь, сидела мама. И они оба, такие красивые, такие «породистые», нестандартные…

Помню, как на их жемчужную свадьбу я «ухнула» всю свою стипендию и приволокла ведро роз. И они, обомлев, уселись рядом с цветами, прямо на пол, а я их фотографировала.

Как папа умудрился уехать в аэропорт (срочная командировка) и забыть дома паспорт и билеты. Я, схватив такси, примчалась туда, ожидая увидеть его не успевшим на посадку, а администратор нервно объяснила, что он улетел безо всего. И что документы и билеты они передадут следующим рейсом.

Его дар убеждения был силён. Это знали все чиновники, к которым он входил в кабинет.

Наши семейные праздники. Папа брал на себя роль тамады, а мама непременно читала стихи собственного сочинения, приуроченные к данной дате. Наши застолья всегда заканчивались длинными философскими спорами и обсуждениями.

Жизнь, прожитая с ними, была счастливой.

Сейчас я вновь смиряюсь с безвозвратной потерей. Учусь быть без них. Больно и страшно, словно я вновь маленькая девочка, которую будто «забыли» где-то на остановке, а кругом никого. И только воспоминания не дают «раскиснуть» окончательно.

Говорят, что пока человека помнишь, он не исчезает. Мои любимые, мои хорошие, я буду вспоминать о вас до последнего вздоха. Ужасно, что вас нет рядом. Вы — в моём сердце. Навсегда.

Почти Насреддин

Собирательный фольклорный образ Ходжи Насреддина — это символ того как можно выкрутиться из любой щекотливой ситуации. Мне тоже довелось побывать в такой роли.

После девятого класса я умудрилась «засунуть» свою дочку на обучающую программу за границу. Но моя чуда заскучала по маме и по дому и устроила там такой каскад истерик, что организаторы схватились за головы. Не помог ни мой приезд с «успокоительными» разговорами, ни помощь психолога. Девушку мне вернули в конце октября без возможности возвращения.

И начались мои мытарства. Ни одна средняя школа брать её не хотела — конец первой четверти. Та же картина с колледжами и техникумами. Единственный колледж, где согласились её взять категорически не понравился самой дочке. Она опять решила «истерить», чего мне совершенно не хотелось.

Я пришла на прием в департамент образования, спросить совета — неужели придётся терять год? Милая и доброжелательная дама, выслушав нашу проблему, посоветовала — домашнее обучение.

Мы посмотрели варианты — десяток разных школ предлагали свои услуги. С физико-математической мы «пролетели» сразу, там тестировал сам директор и мой ребёнок-гуманитарий никак не подходил под их критерии. Зато московская школа с милым названием: «Интернет-урок» нам подошла, и мы ей тоже. Оформив все документы, мы кинулись сдавать пропущенную четверть. Все занятия были в записи, смотреть видео-уроки можно было в любое удобное время. Поэтому можно было совмещать спорт, художественную школу и учёбу легко. Домашние задания были, в основном, в виде тестов — как подготовка к ЕГЭ. Я училась вместе с дочкой.

Она очень не любила читать. «Много букв» вгоняли её в дикую тоску и ступор. Мне как филологу, было неприятно, но я придумала выход — все программные произведения по литературе мы либо смотрели в экранизации, либо слушали аудиокниги. К моменту начала пандемии, когда все «плакали» от дистанционного обучения, мы весело ржали — у нас ничего не изменилось.

Пришлось, конечно, съездить на пробное сочинение и на тестовые экзамены, но это мелочи жизни. Спасибо КОВИДу — нам разрешили сдавать сами экзамены дистанционно, то есть сидя за компьютером дома. Да, была видеокамера, но никто же не запрещал пользоваться вторым монитором!

В итоге, моя девочка окончила московскую (!) школу с очень хорошими отметками, у неё всего три «четвёрки», остальные «пятёрки». Такой аттестат не стыдно никому показать!

После всего мы вновь подали документы, теперь уже на другую программу. Прошли тестирование и, хвала всем Богам, прошли.

Дочка уехала учиться. А я, выдохнув и «утерев пот», осталась скучать и радоваться — как можно вылезти сухим из воды в, казалось бы, безнадёжного и критического положения.

Отпуск

Прелюдией к нашему с мужем и маленькой дочкой отдыху была целая череда весьма неприятных событий. Дело было давно, аж в 1996 году, аккурат сразу после выборов Ельцина. Наш компаньон, совершенно случайно затесавшийся в дружный коллектив деятелей около банковской сферы — тогда ещё можно было заниматься ценными бумагами, не имея никаких лицензий, устроил кидняк (на сленге тех времён — забрал без предупреждения не принадлежащие ему векселя), продал и утёк в закат. Ему показалась скучным просто сбежать, поэтому он договорился с нашим общим другом — судмедэкспертом (в морге у которого нам частенько щекотало нервы выпить бутылку, другую чего-нибудь покрепче чая) о том, что первый попавшийся труп любого неопознанного бомжа, коих было тогда немеряно, будет описан вместо него. Не пожадничал, вещи свои привёз, фирменные, дорогие и даже перстень-печатку золотую с гравировкой его имени-фамилии. Прикупил на поддельные права новую машину, да не простые «Жигули», а самый крутой «Лэнд Крузер», загрузил туда жену, любовницу и собаку, и рванул в Москву.

Подробности этой авантюры мы узнавали постепенно. Сперва ко мне в офис нагрянули менты. Они потребовали ключи от гаража, где искали труп(!) нашего кидалы. Видя мои квадратные глаза, они смилостивились и пояснили, что вчера в отдел пришёл в дрезину пьяный судмедэксперт и принёс явку с повинной, его, видите ли, совесть заела. Мол, тот труп, что он «преподнес» как нашего мошенника, вовсе не его. Мол, ему по ночам бомж сниться и укоряет, почему он ему лицо испортил. А следом с заявлением о краже прибежали буряты, у которых аферист «увёл» десять миллиардов векселей. Не пугайтесь, это было ещё до дефолта, то есть сейчас это как десять миллионов. Разница только в том, что доллар тогда стоил около пяти тысяч и рассчитывались, как правило в валюте. Учитывая дисконт (векселя всегда продавались значительно дешевле, чем на них было написано), «снял» он около миллиона баксов, что, согласитесь, было весьма неплохо. Менты труп само собой так и не нашли, но нас всех дружно «закрыли» в изолятор временного содержания на трое суток до выяснения обстоятельств.

Когда мы вышли, то узнали, что те ребята, которые продали аферисту «Крузак» решили не упустить возможности поднажиться и подали заявление об угоне. Наш деятель, узнав о такой подставе, вынужден был бросить машину на стоянке на подъезде к столице нашей родины. Откуда её и забрали теперь дважды хозяева «Крузера».

Аферюгу вычислили уже в Прибалтике, но у правоохранителей не было денег на командировку, а пострадавшие буряты не захотели страдать ещё и уехали в свой Улан-Уде, поминая «нежными» словами сибирских бизнесменов. Его и отпустили. Как сложилась его дальнейшая судьба, история умалчивает, только спустя некоторое время вернувшаяся любовница рассказала, что все деньги он спустил крайне быстро, вложившись в некий бизнес-проект по закупке итальянской обуви, где его и «обули».

Поэтому, отдых нам был просто необходим. Пережитый стресс нужно было забыть. И в последних числах августа мы полетели в Алушту, где у мужа жили родственники.

В первый же вечер мы втроём пошли к морю. Был шторм, балла четыре. На наших глазах два подвыпивших туриста сиганули в воду. Бетонный волнорез, раскрошившийся от времени на обломки, стал страшным от удара волн. Мужиков «размазывало» и никто не мог им помочь. Муж скинул джинсы и рубаху и, хотя плавал он хорошо, не рискнул прыгнуть. Спасатели баграми достали то, во что превратились ещё полчаса назад весёлые отдыхающие. Рядом с их истерзанными телами рыдали жёны и дети. Подавленные от увиденного, мы отправились спать.

Тётя и бабушка мужа жили недалеко от центральной набережной, в небольшом частном доме. Нам был выделен бывший крольчатник, побеленная сараюшка, с железной кроватью и «удобствами» на улице. Дочке было хорошо — у неё был горшок. А нам, если «приспичило» ночью, приходилось на ощупь топать через весь участок, матерясь и спотыкаясь о неровные доски настила. Освещение отсутствовало. Металлический рукомойник с нажимающейся пипкой, в который надо наливать воду я не видела со времён пионерлагеря в младшей школе. Естественно, душ тоже был «летним» — ржавая бочка в огороде. Кухня была не предусмотрена как факт. И даже при таком уровне предоставленного комфорта родня была очень нами недовольна — так бы они сдали этот сарай, желающих тьма.

У нас были куплены обратные билеты, и те деньги, что я взяла с собой, позволяли нам питаться в кафе, а вечерами дегустировать крымские вина и шашлык. Дочка, которой тогда было два годика, очень испугалась моря. При попытке её заманить поплавать, она орала так, что сбегался весь пляж с вопросом: «Что вы делаете с ребёнком?». И сами бы мы не догадались, если бы не двоюродный брат мужа. Он вырыл ямку и натаскал туда морской воды. Какой ребёнок откажется побыть поросёнком и поплюхаться в луже? А если у ребёнка ещё есть лопатка, ведёрко и формочки — это полный восторг. Лужа переезжала всё ближе к морю, и вот через неделю дочка уже орала, когда я вытаскивала из воды, требуя купаться ещё и ещё.

В один из вечеров мы засиделись в кафе дольше обычного. Бархатное чёрное небо с россыпью ярких звёзд, приятная музыка, шелест прибоя, великолепное массандровское вино. А когда вернулись, обнаружили, что нас обокрали. Хлипкая дверь сараюшки была настежь. Деньги, видеокамера и кое-какие вещи понадобились кому-то другому. Благо, что паспорта и билеты не взяли. Искать воров, как нам объяснили, было бесполезно, тем более, после пережитого, обращаться в милицию, нет уж, спасибо.

На следующий день я отправилась в ломбард, где заложила свою цепочку. Посчитав, мне стало грустно. Кое-как хватало накормить дочь, нам же ничего не оставалось. Я пошла на переговорный пункт (сотовая связь тогда ещё была уделом избранных). Выяснилось, что переводы невозможны. Мы как раз попали на обмен купонов на гривны и все операции пока приостановлены.

Муж вечером пошёл к родственникам, занял денег и на радостях решил это отметить. Пришёл уже под утро, без обуви, рубашки и без копейки.

Меня слегка переклинило. У него на шее висела золотая цепь, как тогда полагалась, «по понятиям», граммов на двести. Сейчас такие собакам на ошейники берут. А тогда — те, кто «при делах», свой дресс-код соблюдали. Если не красный пиджак, так хоть «железо» в достатке. Так я содрала с него эту цепь и стегала со всей дури, вымещая всю злость за напрочь испорченный отпуск. Он закрывался руками и норовил повернуться спиной, чтобы не прилетело по физиономии. Когда экзекуция закончилась, он был похож на американский флаг, только без звёздочек — весь полосатый.

Две недели мы питались мидиями. Каждое утро мой тигриный муж нырял в море и обчищал окрестные ротонды. Разведя костерок, мы жарили их на старом противне. С тех пор на предложение поесть морепродуктов, мой благоверный отвечает твёрдым отказом и трясёт головой так, что кажется, сейчас блеванёт. А я ничего, ем, мне нравится.

С погодой нам тогда повезло, за весь месяц не было ни дождей, ни другой пакости. Правда, под конец мы умудрились простыть и поваляться пару дней с температурой. Но это было уже не страшно. Мы улетали загоревшие, похудевшие и, как ни странно, довольные. Такого отпуска у нас не случалось больше ни разу за все тридцать лет совместной жизни.

Наша свадьба

Замуж я вообще не собиралась. Мне 22 года, за плечами окончание универа и, вместо работы по специальности, начинающийся тогда российский бизнес. Развалившийся нежданно-негаданно СССР подарил нищету бюджетникам и многогранные возможности зарабатывать тем, кто хочет. Диплом я писала, продавая книжки в холле гостиницы «Турист». Моей повышенной стипендии и бабушкиной пенсии не хватало ни на что. А этот необременительный труд давал возможность не только получить зарплату, но и продать кое-что из своих книжных запасов. Эту гостиницу облюбовали армянские ребята, привозившие из солнечного Еревана обувь, сшитую их умельцами, на которой гордо красовались лейблы: «made in Italy».

Я быстро подружилась с ними и решила рискнуть — все накопленные за пару месяцев деньги вложила в покупку партии туфель, жутко модных тогда «лодочек». К моему удивлению, подняв цену в несколько раз, я продала по знакомым все обувки, без остатка. Следующую партию мне дали уже «под реализацию», то есть без денег, под честное слово. Так я заработала на свою первую машину. Потом я зарегистрировала фирму, позвала в компаньоны своих приятелей и понеслось, стали заказывать уже конкретные модели, размеры и развозить по предприятиям, подгадывая ко дню получки.

Ухажёров у меня хватало, женихов тоже. Но мне было гораздо интереснее зарабатывать денежки. Я купила новую мебель и себе и родителям. Одела их и себя подобающим образом. Почувствовала себя нужной и что-то могущей.

Кое-кто из моих коллег-филологов тоже «с головой» ушли в подобные авантюры. Мы поддерживали отношения, периодически заезжая в гости. Одна из таких дружественных фирм занималась чешской бижутерией. А это был страшный дефицит. И я, естественно, не могла упустить возможность «затариться» такой красотой. Прикупив бус, брошек, клипс и браслетов, и удовлетворив свою тягу к блестящему (прекрасному), я услышала кучу историй о неком Соколове. Со слов рассказчика выходило, что данный человек, ставший уже легендой, бывший рок-музыкант, художник, дебошир и пьяница, секс-символ для неформальных тусовок, успел натворить столько, что его коллеги по фирме только за голову хватались. И там успел побывать, и там набедокурить.

Я была заинтригована и попросила привести его ко мне в гости. Привели. Я вспомнила. Когда мы были на практике в школе, этот чувак был представлен завучем, как преподаватель мировой художественной культуры. Я ещё тогда тихо охнула. И вот это нечто, с немытыми волосами ниже плеч, полупьяное и с гитарой, сидело у меня на кухне. Дикий контраст с теми приличными мальчиками, что крутились тогда возле меня. Мы мило болтали, шутили. Он попел песен, что не слишком меня впечатлило, слыхала и получше исполнителей. А так — оказался вполне нормальный человек, с чувством юмора и неплохой рассказчик, благо, историй из его богатой на приключения жизни, было предостаточно. Мы стали общаться.

Поскольку в те времена не было чёткого разделения на специализацию, любое выгодное предложение подхватывалось сразу. Так и с темой сахара. Предложили выгодный контракт, надо было смотаться в Омск, подписать бумаги и нам обещали пригнать мехсекцию (это четыре железнодорожных вагона) сахарного песка с оплатой по прибытии. Я «загорелась» этой идеей, а Соколов, под предлогом того, что он служил в Омске, вызвался меня сопровождать. Была суровая сибирская зима. Градусник грустил на отметке около минус тридцати. И чужой город встретил нас неласково. В гостинице, где мы остановились, были проблемы с отоплением. Спать пришлось не раздеваясь, укрывшись не только одеялами, но и матрасами.

Мне было приятно, что этот прожжённый ловелас (как описывали его друзья) не «приставал» ко мне и даже не делал никаких непристойных намёков. Мы подписали контракт и улетели домой.

К встрече нового 1993 года, когда все дела были закончены, готовились по высшему разряду. Наготовили кучу вкусностей, закупились спиртным. Я со своими сотрудниками-товарищами ожидали гостей. Но, увы, того, кого мне хотелось бы видеть, не пришёл.

Зато, на старый новый год, он появился, причём не один, а с какой-то девицей. Мои нервы не выдержали — пока гости курили на балконе, я популярно объяснила спутнице Соколова кто она такая и где ей место, и выдворила её за дверь.

Совместная работа (к тому времени он был моим заместителем) заставляла много ездить вместе. Меня жутко приревновал один из моих поклонников, который оказался ещё и одноклассником Соколова. Они устроили дуэль на шпагах, почти по-настоящему. Соколов победил, а расцарапанный и посрамленный жених вынужден был ретироваться.

Мы много общались. Выяснилось, что, несмотря на то, что он старше на восемь лет, у нас много точек соприкосновения — вкусы, пристрастия, интересы.

Он, тридцатилетний холостяк, категорически утверждал, что не создан для семейной жизни. Я, в свою очередь, клялась, что и не помышляю о замужестве, тем более, о детях.

— А поспорим, что за меня замуж выйдешь? — он был вроде бы серьёзен.

— За тебя? На спор? Да запросто! — я смеялась от души.

На следующий день, проезжая мимо ЗАГСа, мы по приколу подали заявления. Но, когда я узнала, что надо ждать не то два, не то три месяца, я взбрыкнула: «Нет, так долго! Я передумаю!». Соколов велел мне посидеть в машине, а сам пошёл в кабинет начальницы. Вернувшись, он сообщил: «Сотка баксов. Через три дня нас распишут!».

Я растерялась. Ну, во-первых, как мне сказать об этом родителям? По сравнению с приличными мальчиками, которые периодически появлялись в нашем доме в качестве потенциальных женихов, мой суженый был как-то слишком экзотичен. Во-вторых,… да хватит и «во-первых»!

Не придумав ничего лучше я решила вообще никому ничего не говорить. Стащив у бабушки старое толстое кольцо, мы обменяли на два тоненьких обручальных. Костюм для Соколова я позаимствовала у папы, совпало, что их телосложения соответствовали. Платье у меня подходящее было, нежно-зелёное, шёлковое, ниже колен, купленное по случаю в комиссионке. Туфли новые, белые в шкафу стояли, ждали подходящий случай. Свидетелями (тогда это было обязательно) взяли шофёра и его жену. А музыку нам играл Серегин друг, широко известный в узких кругах Валерка Круглов, и не что-нибудь, а Deep Purple.

После церемонии мы выпили по бокалу шампанского, поблагодарили свидетельницу и поехали продавать коньяк. В деревне Коркино друзья-армяне наладили своё производство. Спирт (нормальный, не метиловый) разбавлялся водой из колонки, добавлялся растворимый кофе, гвоздика, ванилин и ещё что-то, уже и не помню и разливался по бутылкам. Специальный станок закручивал пробки. На этикетке значилось: «Коньяк Армянский». И не поспоришь — делали-то армяне. Они сами не брезговали его употреблять, мотивируя тем, что плохих ингредиентов не используют.

После, прихватив шампанское и роскошный букет роз, мы поехали к моим родителям. Сказать, что они были в шоке — ничего не сказать. Мать орала, как базарная торговка. Цветы и бутылки улетели в окно. Отец, пытался «держать» лицо, интеллигентно уговаривал подать на развод, мол, такие союзы не могут существовать. Я закрылась в ванной, пытаясь найти вены, чтобы из перерезать. Весила я тогда 50 кг, диагноз: «вегетососудистая дистония» имелся вкупе с вечно пониженным давлением, поэтому, кроме попорченной шкурки мне ничего не удалось добиться.

Соколов сгрёб меня в охапку, и мы поехали к бабушке. Баба Нина, мудрая и опытная женщина, водрузив на нос очки, внимательно изучила свидетельство о браке, постелила нам в зале на раскладном диване, поставила фужеры, вазу с фруктами и ушла ночевать к соседям.

Если учесть, что мы до этого нормально даже не целовались, то первая брачная ночь наполовину состояла из уговоров и успокоения меня. Зато потом…

Мои подруги тоже крепко обиделись, что я им не доверила такую интригующую тайну и наше общение быстро сошло на нет.

А мы стали жить. То у бабушки, то у родителей, то у Серёги. Мама (царство небесное!) зятя проненавидела всю жизнь, так и простив мне моего выбора. Пошёл уже тридцать первый год нашего прикола. Две взрослых дочери. Всякого хватало, как и у всех, но то, что мы до сих пор вместе, о чём-то да говорит.