Кулебяка

Глава 1

Если бродить по городу без определенной цели, так, засунув в уши наушники, отгородив себя от внешнего и ненужного, и просто идти, можно однажды и заблудиться. А можно найти место, странное и уединенное, будто бы и не городское вовсе. Это может быть дикий кусок земли или дворик с покосившимися, еще деревянными, домишками. Знаешь, такими, у которых вместо черепицы мох сплошной на крыше. В центре двора - птичник или голубятня, и обязательно в нем будет жить петух, гортанно отмеривающий время. Огородик общий разбит. Бабки рассыпаны по скамейкам, как опята на пеньках, в платки замотанные, с шалью на плечах. Лица смуглые от жаркого солнца и работы на воздухе, морщинистые, но добрые. Смотрят на тебя с прищуром и улыбаются, словно зовут тебя послушать сказку. И это нетипичное для города, почти деревенское очарование сбивает с толку. Ты невольно остановишься, вынешь наушники и вздохнешь даже по-другому.

Так и я нашел улицу - Малые Крапивки. Даже и не знал, что такая в городе имеется. Крохотный дворик на три дома, а за ними, в дыре, пустырь. Порос бурьяном чуть ли не в человека. На скамейках три бабки сидят, в куче песка дети играют. Задорные, крикливые. На крыше подвала коты лежат. Хвостами крутят да животы к солнышку подставляют. Довольные.

Из покосившего подъезда выходит женщина. Торопливо, пугливо по сторонам глядит. Странноватая. Быстро семенит мимо меня, но рассмотреть ее успеваю. Вроде и молодая, хотя лицо все пошло морщинами. Бледная, глаза безумно тоскливые. Больна может чем? В руках она несет поднос с пирогом. Запашистым, ух! Сам бы схватил и съел. А она быстро пересекает дворик и исчезает в высокой траве пустыря. Бабки, смотря ей в след да только головами покачивают.

- Лешка! - окрикивает белобрысого мальчонку одна из бабок, грозя кривым пальцем. - За Лариской не ходи. Так Кулебяка! Эх, чепурной.

Удивляюсь. Пугать детей в 21 веке? Пирогом? Сейчас человечество пришельцами не удивить, а тут, кулебяка. Но, интерес берет верх, подхожу к бабкам. Здороваюсь, справляюсь за здоровье из вежливости. А они смотрят на меня с хитрым прищуром и улыбаются таинственно. Невольно задумаешься, а сколько же им годков то?

- А что такого страшного в Кулебяке? - как бы между делом интересуюсь я.

- В кулебяке то? - прищурив глаз отвечает одна из бабок, поправив платок. - Ничего, милок. Главное, чтоб начинки больше. И тесто, да чтоб по тоньше. Катаешь его…

- Ох, Михална… - усмехается вторая бабка. - Не про ту он кулебяку.

- А, это ж, про какую другую, Ильишна?

- Тю-ю, память твоя дырява. Про нашу. Кулебяку! - Ильинична возносит перст к небу, для важности. Но, мне то какое дело, я байку присел послушать.

- Я тебе так скажу, милок. Нечистый это. Точно говорю, - заговорчески шепчет третья. - Кто ночью встретит, тому смерть!

- Макарна, да какой же нечистый? Крестом его не погонишь. Пустырь-то освящали. Батюшка приходил. Святой водой кропил. Да как был Кулебяка, да там и остался.

- Нечистый! - богобоязненно крестится Михайловна. - Вот те крест!

- Так, а откуда он взялся-то? Что делает? Жить, наверно, мешает? - спрашиваю я, всматриваясь в бурьян. Тот мирно колышется под летним ветром. А Лариски той все не видать.

- Э-э, милок. Да кто ж ужо знает то? Появился и появился. В войну еще, - отвечает Макаровна. - А жить не мешает. Привыкшие мы. Иной раз пошалит, но так-то смирной он.

- В войну, в войну поселился, - жарко заговаривает Ильинична. - Не знама, откуда пришел. Но пустырь с тех пор егойный.

- Не дали дома построить. Пусть живет, - добавляет Макаровна, - Он же нас, ребетёнками спас. От фашистов. Взрослых побили, а, мы, детенки, в подвале прятались.

- А хфашист, он же хуже зверя! - подхватывает Ильинична. - Нашли нас, пострелять хотели, так мы в пустырь и убегли. А хфашисты за нами. По траве, по земле стреляли!

- Ох и страху натерпелись! - качает головой Макаровна.

- А тут... - Ильинична продолжает заговорческим шепотом, - вышел он. Кулебяка. Толи черт какой, толи сам Нечистый! - бабки дружно крестятся. - Черный, глазища - во! Горят как огонь. Травой весь порос. На голове рога, и копытами землю топчет.

- Не может быть! - выдаю я.

- Вот те крест! Сама не раз потом видела, как ходит он и стонет по пустырю. Жалобно так, сердце аж мрет.

- Тьфу ты, Ильишна, - сплевывает Михайловна.

- Да от те крест! - отвечает Ильинична, а Михайловна только рукой отмахивается. Макаровна сидит, смотри в бурьян и вздыхает.

- Нечистый энтот всю немчуру и покончил, - продолжает Ильинична. - А мы домой вернулись. И за то, что вернулись, кулебяку испекли. Все, что по домам осталось в начинку и завернули. И так до конца войны и жили. Кулебяку нечистому, а сами крапиву ели. Да так и выжили.

- Ей богу, черт. Нечистый!

- Молчи уж, Михална, - качает головой Макаровна.

- Ну, так выходит добрый он, ваш Кулебяка?

- Тю-ю, да какой же добрый? Нечистый же! - отвечает Ильинична.

- Привык к кулебяке, - продолжает Макаровна. - А как зашумело здесь место, приехали после войны жители, осерчал и озверел. Покою-то ему нет. Как отстраивать стали, так нападать стал. То рабочего вусмерть напугает, то доски на лесах подломит, то украдет чего. А как детвора пошла, вообще смерть. Болели дети страшно. Ивашка, мальчишка любопытный был, убег от матери да в кущери играть. Три дня искали. Нашли. Только он немым стал. Говорят, Кулебяка ему язык вырвал!

- Да это от испуга поди, нечистого увидеть, - отмахнулась Михайловна.

- Да какая уже, поди, разница. Вон, Лариска опять кулебяку напекла, детей своих бережёт, - тоскливо договаривает Ильинична.

- О! - поднимает палец Макаровна. - Кажется к вечерней звонят. Надо и нам у церковь. Помолиться. И за Ларискиных детей. Авось, и вернет их Кулебяка…