Крымский перелом

Глава 1

Шайтан Иван книга 14. Крымский перелом.

Наступил 1851 год. Рождественские и новогодние праздники остались позади, оставив после себя то самое светлое, радостное послевкусие, когда мороз кажется бодрящим, а каждый день — подарком. Мы веселились всей семьёй, как умели только мы: катались на санях, летели с ледяных горок, ездили в гости и сами принимали гостей. Обычное семейное торжество. Но как же оно было дорого моему сердцу! В повседневной суете я так редко мог подарить детям всё своё внимание, что эти праздничные дни стали для меня настоящим сокровищем.

Дмитрий заметно подрос и уже приступил к домашнему образованию: чтение, грамматика, азы математики и иностранные языки — французский, английский, немецкий. Саня и Шура, словно верные тени, присутствовали на его занятиях, но учились в свободном графике, лишь когда хотели. Шура тянулась к знаниям, впитывала всё с любопытством, а вот Саня… Саня ленился и то и дело поглядывал в окно, мечтая о снеге и вольных забавах. Но его главный товарищ по играм, Дмитрий, занимался строго по расписанию, и Саше ничего не оставалось, как терпеливо сидеть рядом, изображая прилежание.

Катерина отметила, что у Шуры и Саши — блестящие способности, а у Дмитрия — редкая для его возраста серьёзность. Одна лишь Дарья Петровна, наша младшая, оставалась в счастливом статусе самой избалованной принцессы. Ей прощалось многое, и няне приходилось день и ночь следить за этой чрезмерно деятельной, живой натурой, которая не знала покоя ни на минуту.

Старый граф в это холодное время редко покидал дом, предпочитая сидеть в своём жарко натопленном кабинете. Больные суставы не позволяли ему быстро передвигаться, а общее состояние оставляло желать лучшего. Единственная его радость и увлечение — работа. Сохранив ясный ум и прекрасную память, он постоянно знакомился с кипами материалов, докладов, донесений, депеш, перерабатывая их, анализируя и делая пометки в своей деловой тетради.

Частым гостем у него был Седов Валерий Ильич — начальник аналитического отдела, который постоянно консультировался и принимал советы графа Васильева. Вместе они готовили подробный доклад о политической обстановке в мире и о создании коалиции против России.

Иногда я ловил себя на мысли, что события, происходящие в том времени, из которого я попал в девятнадцатый век, практически не изменились, за исключением мелких неточностей. Всё то же непримиримое противостояние «просвещённой Европы» и России.

Прошло больше двух месяцев после того как манифестом император объявил об учредении новой службы

Известие об учреждении Службы имперской безопасности разнеслось по столице с быстротой молнии. Уже на следующее утро газеты пестрели заголовками, а в гостиных и салонах, у булочных и на бирже — только и говорили о том, что грядут перемены. И перемены эти были не из тех, что сулят покой.

В высших кругах — напряжённая тишина. Министры и сановники, привыкшие к сложной иерархии власти, теперь пытались угадать, какую роль им уготовано играть в новой системе жизненных координат. Генералы, ранее не задумывавшиеся о силе Третьего отделения и относившиеся к нему с некоторой брезгливостью, вдруг начали припоминать старые грехи. Сенаторы переглядывались в коридорах — все знали, что СИБ будет стоять выше любого из них.

— Что это за служба такая? — шёпотом спрашивали друг друга высокопоставленные чиновники. — Политическая разведка? Внутренняя безопасность? Или нечто большее?

И никто не мог ответить точно. И это незнание пугало больше, чем сама власть нового ведомства.

В эти дни в Петербурге, как никогда, ощущалась тревога. Никто не знал, как будет работать СИБ. Никто не знал, кого будут считать врагом. Никто не знал, где границы дозволенного.

Но одно было ясно — Россия менялась. И перемены эти были необратимы. И каждый, от министра до мелкого лавочника, чувствовал дыхание новой эпохи. Эпохи, в которой появился тот, кто будет незримо присутствовать всюду.

Реорганизации как таковой не потребовалось. Третье отделение, выведенное из канцелярии императора, легло в основу внутреннего отдела СИБ. Начальником был назначен полковник Гессен. Работа осталась той же, что и прежде, только он провёл основательную чистку кадров, без жалости избавляясь от балласта. Подполковник Володин осуществлял работу Первой экспедиции, собрав под своё начало остальные. Отдельное подразделение по борьбе с экономическими преступлениями возглавил Куликов. Штат его был заметно увеличен, а полномочия расширены.

Отдельная Служба внешней разведки — её возглавил подполковник Ливанов. Он получил повышение в чине и был награждён орденом Станислава третьей степени без мечей. Аналитический центр — начальник Седов Валерий Ильич — тоже был отмечен повышением в чине до надворного советника и получил денежную премию. В моё подчинение были переведены Служба охраны особо важных лиц полковника Бекасова и отряд ССО подполковника Малышева. Жандармский корпус, так же, без структурных изменений перешёл в моё подчинение. Генерал-лейтенант Дубельт подал прошение оставить его в должности шефа жандармского корпуса, на что я дал своё согласие.

Действительно, в моих руках сосредоточились все силовые структуры империи. Думать об этом, составляя планы организации СИБ, и ощутить реальную силу и возможности данной структуры — вещи несравнимые.

По требованию императора я должен был первого числа каждого месяца являться на доклад к его величеству. В случае моего отсутствия докладывал мой заместитель, генерал Леднёв. Император, не скрывая недовольства, со скрипом согласился на эту замену.

— Князь, надеюсь, ваше отсутствие не будет частым явлением, — холодно заметил он.

— Нет, ваше величество. Только в случае крайней нужды. — Я положил на стол красную папку.

— Что это?

— План мероприятий, необходимых для подготовки к возможному вторжению врага. Вы просили подготовить доклад.

— Хорошо, я ознакомлюсь, — сказал император, беря папку.

Так, за большими и малыми делами, протекала моя служба в новых реалиях.

Наши встречи с Александром стали частыми и продолжительными. Он живо интересовался делами СИБ, стараясь вникнуть в суть моих действий и планов. Видимо, у него была договорённость с императором о том, что цесаревич будет негласно курировать меня и Службу.

В этом не было ничего странного или обременительного. Напротив, Александр оказался более гибким и решительным, нежели его отец. Я продвигал свои идеи через него, выстраивая беседы так, что цесаревичу казалось, будто он сам предлагает то, что мне было необходимо.

В частности, я постепенно подвёл его к мысли о том, что в армии необходима реформа — может быть, в ущерб количеству, но с упором на качество. Вооружение, снаряжение, обмундирование

Так было во всём. Потихоньку я пропихнул вопрос о реформировании полиции, чтобы сделать её более эффективной и деятельной. Александр принял к исполнению и эту реформу. Ну и, конечно, его идея фикс — решение крестьянского вопроса — не оставалась без моего внимания. Я поддерживал его в этом, понимая, что перемены назрели, но требуют осторожного и продуманного подхода.

Петербург. Зимний дворец.

Николай Павлович сидел в своём кабинете, с мрачным лицом. Перед ним лежало донесение с письмом из Парижа. Джеймс Ротшильд, властелин европейских банковских империй, осмелился написать ему письмо. И не просто письмо — ультиматум.

— Государь, — говорилось в нём, — возвращение имущества Герцена станет актом справедливости. Если этого не произойдёт, я буду вынужден пересмотреть условия сотрудничества с российскими финансовыми институтами.

Император сжал письмо в руке. Как смеет этот банкир, этот еврейский выскочка, указывать ему, что делать? Но холодный голос разума шептал другое. За Ротшильдом стояли биржи Лондона, Парижа, Вены. Его слово могло обрушить курс российских облигаций, заморозить займы, подорвать доверие к империи.

— Никогда не думал, что мне придётся уступать ростовщику, — пробормотал Николай.

С трудом подавив гнев, он взял перо, но в последний момент остановился. Вызвал Лоренца.

— Срочно найдите князя Иванова-Васильева. Пусть явится ко мне. Немедленно.

— Слушаюсь, ваше величество.

Встревоженный состоянием государя, Лоренц отправил порученца разыскать князя.

Я только поужинал и собирался пообщаться с детьми, чтобы поговорить с ними о недостойном поведении Дмитрия и Саши, которые пытались тихонько, без спроса, отправиться кататься на ледяную горку. Но, к счастью, были пойманы и арестованы Адой. Посаженные под арест, они дожидались разговора со мной и определения наказания.

— Командир, к тебе гонец от императора, — тихо доложил Паша.

Я спустился в холл прихожей. Гвардейский прапорщик, увидев меня, вскочил с кушетки.

— Ваше сиятельство, вам следует срочно явиться к его императорскому величеству. Просили передать: государь не в настроении и пребывает в крайнем недовольстве. — Добавил он тише.

— Началось, — с досадой подумал я, одеваясь. — Савва, в Зимний.

В приёмной Лоренц, увидев меня, ещё раз предупредил:

— Ваше сиятельство, государь в крайне гневном состоянии. Причина мне неизвестна.

— Здравия желаю, ваше величество, — приветствовал я, войдя.

Николай, молчаливый и мрачный, подтолкнул ко мне папку.

— Ознакомьтесь, князь.

Я пробежал глазами письмо Ротшильда. Теперь стала понятна причина гнева самодержца. Как же так: какой-то еврей, пусть даже баронского звания, в такой простой и доходчивой форме ставит ультиматум императору Всероссийскому — и тот ничего не может сделать? Мне стало даже смешно.

— Вы понимаете, что это значит?.. — И тут императора понесло.

Я минут пять выслушивал его гневную тираду, полную различных эпитетов в адрес зарвавшегося еврея. Он метался по кабинету, сжимая кулаки, и голос его то срывался на крик, то становился ледяным шёпотом.

— …И этот ростовщик смеет мне угрожать! — гремел Николай. — Смеет ставить условия! Да я… я…

Он резко остановился, повернулся ко мне.

— Что скажете, князь? — спросил он, и в голосе его послышалась непривычная растерянность.

Я выдержал паузу, давая ему остыть.

— Ваше величество, — сказал я спокойно, — Что мне дозволено в решении этого вопроса и чтобы вы хотели получить в итоге?

— Я требую, чтобы этот… уяснил, что говорить в таком тоне с императором Российским не допустимо.

— Хорошо, ваше величество, я подумаю что можно предпринять.

Император посмотрел на меня с сомнением, но кивнул.

— Действуйте князь. Но помните: я не намерен унижаться перед этим выскочкой.

— Разумеется, ваше величество, — ответил я, склоняя голову.

Я вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжёлый взгляд императора. На душе было спокойно: я знал, что сделать.

Франция .Париж.

Джеймс Ротшильд сидел в своём роскошном кабинете, просматривая корреспонденцию. Вошёл слуга.

— Ваша милость, вам доставили особо ценную посылку. Курьер требует вашего присутствия и подписи в получении.

Заинтригованный Ротшильд отложил бумаги и с интересом ожидал курьера. Тот занёс небольшой деревянный ящик, аккуратно обшитый материей. Ротшильд расписался и с нетерпением ждал, пока слуга вскрывал посылку. Когда ящик открылся, сердце банкира забилось сильнее — он увидел знакомый пенал из орехового дерева.

Осторожно открыв его, Ротшильд обнаружил очаровательного пупса. Он стоял и любовался новым пополнением своей небольшой коллекции, когда слуга осторожно кашлянул.

— Ваша милость, здесь письмо, — подал он конверт.

Ротшильд, бережно уложив пупса в пенал, вскрыл письмо.

Милостивый государь,

Как мне стало известно, Вы выразили крайнюю озабоченность по поводу конфискованного имущества господина Герцена, и Ваше мнение было услышано в Петербурге. Однако позвольте мне, в свою очередь, заметить: внимание, которое мы уделяем делам господина Герцена, ни в коей мере не означает, что мы оставим без присмотра иные сферы, затрагивающие интересы России.

Мне известно о Ваших обширных деловых связях во Франции, Англии, Германии, Австрии и в других странах. Как человеку, хорошо знакомому с европейскими финансовыми потоками, Вам должно быть понятно, что благополучие семьи Ротшильдов неразрывно связано с состоянием тех стран, где Вы ведёте дела. Мне также известно, что Вы — человек разумный и предпочитаете решать вопросы без лишнего шума.

У меня нет желания создавать препятствия Вашим делам. Однако Вы должны понимать: если конфликт вокруг имущества Герцена будет продолжен, мне придётся пересмотреть отношение к Вашим операциям на территории Российской Империи. Более того, я наделён полномочиями и имею возможности, которые позволяют мне влиять на обстановку в странах, где Ваши интересы особенно сильны. Трагическое событие, случившееся в Лондоне, очень опечалило нас.

Позвольте выразить надежду, что наша беседа останется в рамках дружеского обмена мнениями. Я всегда открыт для диалога и предпочитаю решать дела миром. Но если мир не будет принят, мне придётся прибегнуть к иным средствам. И поверьте, у меня есть достаточно возможностей.

Выполняю своё обещание и пересылаю Вам с трудом добытую куклу. Это мой подарок в знак уважения и надежды на разрешение недоразумения. Я всегда исполняю свои обещания и взятые обязательства.

С искренним уважением,

Князь Иванов-Васильев,

Начальник Службы имперской безопасности.

Ротшильд перечитал письмо дважды, затем отложил его и взял пупса в руки. Он долго смотрел на фигурку, потом усмехнулся.

— Интересный человек этот князь, — тихо сказал он.

Ему вспомнился холодный, пронизывающий взгляд князя и его деликатная мягкость, которая

А это упоминание о трагических событиях в Лондоне… Ротшильд нахмурился.

— Неужели князь имеет прямое отношение к убийству Гамильтона? Впрочем, английские партнёры давно подозревают российские спецслужбы. И теперь я почти уверен, что их подозрения оправданны.

Барон на мгновение пожалел, что дал втянуть себя в эту авантюру с имуществом Герцена. Кто он для него? Никто. А вот возможные неприятности, которые могли последовать… Они были совсем ни к чему. В возможностях князя Ротшильд не сомневался ни на минуту.

Он покачал головой.

— Что ж, будем считать, что мы поняли друг друга.

Барон аккуратно убрал пупса в пенал и поставил на видное место в коллекцию. Письмо же он запер в сейф — туда, где хранились самые важные документы.

— Всему своё время, — пробормотал он, — всему своё время.

Он решил, что завтра же нанесёт визит княгине Ливен и попросит её передать их общему знакомому: инцидент исчерпан, и барон Ротшильд благодарит за подарок.

Глава 2

Лондон.

Александр Иванович Герцен вышел из подъезда доходного дома, в котором снимал двухкомнатную квартиру, и собрался позвать свободного кэбмена, как вдруг к нему подбежал уличный мальчишка и протянул конверт.

— Просили передать вам, сэр.

Герцен взял конверт, вскрыл его и достал сложенное письмо.

Господину Александру Ивановичу Герцену,

Милостивый государь,

настоящим письмом считаю необходимым довести до Вашего сведения, что Ваша деятельность в последнее время привлекает пристальное внимание компетентных органов Российской Империи. Ваши статьи, публикуемые в иностранных изданиях, содержат высказывания, направленные на подрыв устоев государства и дискредитацию царствующего Дома, что является недопустимым.

Обращаю Ваше внимание на то, что Ваша связь с представителями английских разведывательных кругов не является тайной. Мы располагаем достоверными сведениями о том, что Ваша деятельность координируется заинтересованными лицами за пределами России. Если Вы полагаете, что нахождение в Англии гарантирует Вам полную безопасность, Вы глубоко заблуждаетесь.

В случае, если Ваши публикации не прекратятся, нам придётся применить меры, которые будут иметь для Вас серьёзные последствия. Поверьте, я не склонен к пустым угрозам. Ваш вопрос, связанный с конфискацией имущества, останется без изменений. Это решение не будет пересмотрено ни при каких обстоятельствах.

Предлагаю Вам одуматься, пока ещё есть время.

Письмо было без подписи. Хотя к чему она? И так всё понятно, от кого.

Герцен перечитал его ещё раз, затем медленно скомкал, сунул в карман плаща и решительно зашагал, поминутно оглядываясь. На душе было тревожно.

Александр Иванович, не заезжая в редакцию, направился на Даун-стрит. В одном из зданий он быстро прошёл к знакомому кабинету.

— Здравствуйте, сэр Арчибальт.

— Что с вами? Вы не в себе? — спросил встревоженный англичанин.

— Вы… вы обещали мне полную безопасность и возврат моего имущества в России! — голос Герцена дрожал от возмущения. — Тогда что это, я вас спрашиваю?

Он достал из кармана скомканное письмо и швырнул на стол.

Арчибальт аккуратно расправил его и внимательно прочитал. Он прекрасно владел русским языком.

— Кто вам его передал и когда? — лицо англичанина стало серьёзным.

— Уличный мальчишка. Сегодня утром. — Герцен всё ещё не мог успокоиться.

— Уверяю вас, Александр Иванович, нет причин для беспокойства. Спокойно работайте, — сказал Арчибальт, пытаясь придать голосу уверенность.

— Спокойно работать? — горько усмехнулся Герцен. — У вас главу Форин-офиса убили на пороге собственного дома, а вы уверяете меня в моей безопасности?

Лицо Арчибальта мгновенно переменилось — из доброжелательного превратилось в высокомерную маску.

— Не сомневайтесь, мы не останемся в долгу. Преступники будут найдены и примерно наказаны. — Он помедлил. — Просто мы не ожидали столь подлого и выходящего за все рамки международных правил поступка со стороны Р… — Арчибальд вовремя остановился, спохватившись. — Продолжайте свою работу, господин Герцен. Мы позаботимся о вашей безопасности.

Вернувшись в редакцию журнала «Колокол», Герцен продолжал думать о сложившемся положении. Денег практически не осталось. Вопрос о возврате конфискованного имущества так и не был решён. Он полностью находился на содержании английской разведки.

Герцен не питал иллюзий и прекрасно понимал: англичане используют его в своих интересах. Он был для них инструментом, не более того. И от этого осознания становилось горько и тошно.

Кабинет министра иностранных дел сэра Пальмерстона.

Волна негодования, возбуждения и всевозможных призывов, вызванная трагической смертью Гамильтона, постепенно пошла на спад. Пальмерстону и премьер-министру удалось усмирить воинственный пыл королевы — с помощью твёрдых заверений и обещаний, что ответ обязательно последует, однако требуется время для тщательной подготовки. Известие о том, что удалось склонить Францию, Турцию и Ломбардию к участию в полномасштабной войне против России, значительно успокоило Викторию.

За столом сидели трое: сам Пальмерстон, сэр Оливер Эмерстон и Морон. На столе лежала свежая депеша из Петербурга, помеченная грифом «Совершенно секретно». Пальмерстон только что закончил её чтение и поднял глаза на присутствующих.

— Джентльмены, положение хуже, чем мы предполагали. — Он отодвинул бумагу в сторону. — Мичтон в отчаянии. СИБ буквально взяла его в кольцо. Каждый его шаг отслеживается, каждый контакт регистрируется. Он не может работать, не может вербовать, не может даже выйти из посольства без сопровождения.

— А что с его агентурной сетью? — спросил Эмерстон.

— Разгромлена, — сухо ответил Пальмерстон. — После гибели Гамильтона и провала группы Читерлейна агенты в панике. Они боятся выходить на связь, боятся, что их вычислят. Некоторые уже отказались от сотрудничества. Двое исчезли.

— Значит, Мичтон практически парализован? — уточнил Морон.

— Именно, — подтвердил Пальмерстон. — Он умоляет о помощи. Он пишет, что без поддержки его работа в России становится невозможной.

Эмерстон задумчиво потёр переносицу.

— Ситуация серьёзная. Мы потеряли не только агентуру, но и доверие к нашим методам. Если мы не предпримем что-то решительное, мы рискуем потерять Россию как поле деятельности на долгие годы.

— Что вы предлагаете? — спросил Пальмерстон.

— Нам нужны новые люди, — твёрдо сказал Эмерстон. — Люди, которых СИБ не знает. Которых нет в досье. Которые не светились в наших операциях ранее. И мы должны внедрить их в Россию так, чтобы они выглядели абсолютно легально.

— Это сложно, — заметил Морон. — Князь Иванов-Васильев создал систему, которая отслеживает всех иностранцев, въезжающих в страну.

— Значит, мы должны придумать, как обойти эту систему, — жёстко сказал Пальмерстон. — Морон,

— Сколько человек вам нужно? — спросил Морон.

— Как минимум трое, — ответил Пальмерстон. — И они должны быть готовы действовать немедленно.

Морон кивнул.

— Я найду таких людей.

Пальмерстон перевёл взгляд на Эмерстона.

— А теперь — о главном. Если Мичтон не может работать, а новые агенты ещё не внедрены, нам нужен другой способ ослабить позиции князя.

— Вы имеете в виду… — начал Эмерстон.

— Я имею в виду ликвидацию, — холодно сказал Пальмерстон. — Устранение Иванова-Васильева — это единственный и самый быстрый способ парализовать СИБ.

Эмерстон побледнел.

— Лорд, вы помните, что случилось с Читерлейном?

— Помню, — ледяным тоном ответил Пальмерстон. — Именно поэтому мы не будем повторять его ошибок. Операцию должны проводить профессионалы, которых никто не знает. Внешне — случайное нападение, несчастный случай, точный выстрел. Но цель одна: князь должен быть уничтожен.

— А если это спровоцирует ответную реакцию? — спросил Морон.

— Пусть, — усмехнулся Пальмерстон. — Россия ответит — и мы получим повод для объявления войны. Нам нужна война, но только тогда, когда это будет выгодно нам. Агентура для глубокого внедрения, а не разовые исполнители. Пусть внедряются не спеша и основательно.

— Что скажете? — спросил Пальмерстон, глядя на обоих.

Эмерстон и Морон переглянулись.

— Я подготовлю план, — тихо сказал Эмерстон. — Но предупреждаю: это будет очень рискованно.

— Вся наша жизнь — риск, — сказал Пальмерстон. — Главное — чтобы результат оправдал затраты.

— Действуйте, джентльмены. У нас есть год, который дала нам королева. — Пальмерстон перевёл взгляд на Эмерстона. — Эмерстон, задержитесь.

Эмерстон вернулся в кресло, ожидая продолжения.

— Оливер, — доверительно произнёс Пальмерстон, — скажите, что вы можете сказать о княгине Оболенской?

Эмерстон напрягся. Вопрос был неожиданным.

— А что вас интересует?

— Как я понимаю, она ваша протеже… э… хорошая знакомая вашего сына? — спросил Пальмерстон.

— Вы хотите спросить, возможно ли использовать её в наших интересах? — прямо ответил Эмерстон.

— Да, Оливер. Она дочь очень влиятельного вельможи, который близок к императору. Если я не ошибаюсь, она бежала от преследования Бенкендорфа. Но Бенкендорфа больше нет, и она может вернуться в Россию. Она могла бы стать проводником наших интересов. Весьма серьёзной фигурой.

Эмерстон задумался.

— Я знаю её, лорд. Она умна, осторожна и не любит рисковать. Но если мы предложим ей то, что она не сможет получить в России…

— Что именно?

— Возвращение её положения, восстановление репутации, а может быть, и больше. — Эмерстон помолчал. — Я попробую с ней поговорить.

— Попробуйте, — кивнул Пальмерстон. — Но осторожно. Она не должна знать о наших планах полностью. Только о том, что мы готовы помочь ей.

— Я понял, лорд.

— Ступайте, Оливер. У нас есть год. Не будем терять время.

Лондон. Улица Мелл. Особняк княгини Оболенской.

Положение Констанции при дворе Виктории заметно упрочилось. Она старалась избегать дворцовых интриг и не ввязываться в серьёзные игры, но это не мешало ей оставаться на виду. Многие группировки и общества, постоянно боровшиеся за влияние и места при дворе, неоднократно пытались вовлечь её в свои дела. Однако Констанция неизменно уклонялась от их предложений, не желая становиться пешкой в чужой игре.

Виктория, внимательно наблюдавшая за поведением княгини, убедилась в её равнодушии к дворцовым интригам и оценила это. Отношение королевы к ней оставалось не просто доброжелательным — она подчёркивала своё благоволение и расположение. Дружба, зародившаяся между ними за время лечения, только окрепла. Виктория ценила в Констанции не только ум и такт, но и редкое качество — умение оставаться верной себе, не поддаваясь искушению властью.

Букингемский дворец. Малая гостиная.

Королева Виктория сидела в восточном наряде — расслабленная и успокоенная после сеанса массажа. Эта процедура стала необходимой потребностью. Только она дарила успокоение и отвлекала её от суровых реалий королевской власти. Последние события буквально взбесили и напугали её не на шутку.

— Скажи, Констанция, что за человек князь Иванов-Васильев? Ты ведь знаешь, что он назначен начальником новой службы имперской безопасности в России?

— Да, ваше величество, — ответила Констанция, — отец сообщал мне в письме о переменах, произошедших на родине. Он заверил меня, что все неприятные обстоятельства остались позади и я могу вернуться домой. Что касается князя… — она помедлила, — я не могу сказать, что знаю его хорошо. Наша краткая связь произошла в то время, когда он служил на Кавказе. После я старалась не встречаться с ним. Он очень опасный человек. Во всяком случае, я так воспринимаю его.

Виктория напряглась, ловя каждое слово.

— Скажу одно, — продолжила Констанция, — он — человек чести и настоящий мужчина. Помимо своей воли я попала под его влияние. Он лишил меня свободы, я оказалась в его власти. Но до сих пор не могу избавиться от мысли, что если он сейчас окажется здесь, я не смогу противиться его воле. Это странное чувство — страх, ненависть к нему и одновременно страстное желание и притяжение. Это трудно описать словами, ваше величество.

Она перевела дух и посмотрела королеву.

— Думаю, вам не стоит вступать с ним в противостояние. Он умён и решителен. Это человек, который умеет добиваться своих целей. Но, насколько я знаю из разговоров тех, кто контактировал с ним, он умеет договариваться и всегда держит слово. Именно он помог мне выехать из России и принял наших детей в свою семью.

Виктория задумчиво молчала. В её взгляде мелькнула тревога.

— Ты говоришь о нём как о человеке, которому невозможно противостоять.

— Я говорю о нём как о силе, ваше величество. Силе, которую лучше не испытывать на прочность. — Тихо произнесла Констанция.

— Значит, не зря настороженность и растерянность царит среди моего чиновничества, — задумчиво произнесла Виктория.

Она осеклась и посмотрела на княгиню.

— Констанция, твоё холодное и равнодушное отношение к Георгу связано с твоей тайной страстью?

Виктория перевела разговор на другую тему.

— Нет, ваше величество, — спокойно ответила Констанция. — Я не хочу быть зависимой ни от кого. Мне хватает средств, чтобы жить по своему усмотрению. Каждый мужчина считает, что мы, женщины, созданы лишь для того, чтобы ублажать их. Независимо от нашего желания, они требуют своё — по их

Она выдержала паузу и продолжила:

— К чему далеко ходить за примерами? Ваш супруг не даёт вам времени восстановиться от одной беременности, как наступает очередная. Он прекрасно осознаёт, как тяжело вам даются эти периоды. Однако он продолжает настаивать, и вы всегда надолго выпадаете из жизни, страдая и мучаясь. Да, конечно, долг перед троном и империей, но не так же часто. К тому же ваша невозможность руководить жизнью империи устраивает многих. Даёт возможность некоторым из них проворачивать свои дела. Как я понимаю, в ваше отсутствие многие вопросы решает ваш супруг.

Осторожно высказалась Констанция.

— Вы должны с вниманием относиться к своему здоровью, ваше величество. Давайте признаемся, что кроме вас самой никто не заинтересован в этом.

Задумчивый вид Виктории показал, что слова Констанции не пропали даром. Они заставили королеву переосмыслить некоторые моменты её жизни.

Виктория молчала. Впервые за долгое время ей показалось, что она услышала голос разума, а не придворных льстецов.

Констанция не торопила её, терпеливо ожидая, когда королева заговорит.

Наконец Виктория повернулась к ней. В её глазах была не привычная королевская твёрдость, а что-то новое — задумчивость, почти уязвимость.

— Ты права, Констанция, — тихо сказала она. — Я никогда не думала об этом. Я всегда считала, что мой долг — исполнять волю супруга, рожать детей, поддерживать порядок в империи. Но ты заставила меня задуматься…

Она подошла к Констанции и взяла её за руку.

— Ты единственная, кто осмелилась сказать мне правду. Даже мой премьер-министр не решается на такое.

— Ваше величество, — мягко ответила Констанция, — я не премьер-министр. Я просто женщина, которая видит и понимает.

Виктория улыбнулась, но улыбка была грустной.

— Что мне делать, Констанция?

— Я не могу советовать вам, ваше величество, — сказала Констанция. — Но я могу сказать одно: вы — королева. Вы имеете право на здоровье, на отдых, на то, чтобы иногда думать о себе. Ваша страна нуждается в вас сильной, а не измученной.

Виктория кивнула.

— Ты права. Я подумаю над этим.

Она отпустила руку Констанции и вернулась к креслу.

— А теперь, — сказала она, уже более твёрдым голосом, — расскажи мне о России. Что там происходит на самом деле? Я хочу услышать твоё мнение.

Глава 3

Дом 9, Риджент-стрит.

После успешного первого рейса Джон Паркер мог позволить себе снять удобный небольшой дом со слугой. Прибыль, полученная после реализации товаров, привезённых из России, составила приличную сумму — конечно, по меркам Паркера. Однако и Морон был приятно удивлён столь удачным началом совместного предприятия.

Второй рейс оказался ещё более прибыльным.

Пребывание в Петербурге было кратким — всего четыре недели. За это время Джон лишь однажды посетил посла, чтобы передать ему почту и посылку. На все попытки Мичтона возобновить более плотное сотрудничество Паркер вежливо дал понять, что не имеет желания продолжать работу с ним. Поскольку Паркер не состоял на официальной службе, Мичтон никак не мог на него повлиять.

Деловые связи с русскими купцами были закреплены договорами и личными заверениями. Хотя контакт с Джоном Паркером был настоятельно рекомендован купцам, убедившись в выгодности сотрудничества, они без опаски пошли на крупные сделки, и Паркер получил серьёзные торговые преференции.

С одобрения Морона Джон приобрёл ещё одно судно в России, назвав его «Посейдон». Команда состояла из русских моряков. Благодаря влиянию Морона товары, ввозимые из России, почти полностью выкупались Адмиралтейством. Сложная цепочка уступок и выгод была полностью на Мороне. Кроме того, двое пассажиров с небольшим грузом были успешно вывезены из Лондона, по просьбе хорошего знакомого.

В один из вечеров Морон явился к Паркеру, как обычно, без приглашения.

— Здравствуй, Джон! — расстроенный Морон развалился в кресле.

— Что-то случилось, сэр? — спросил Паркер, откладывая бумаги.

— Пока нет, Джон, но может случиться. — Задумчиво потянул Морон.

После требования Пальмерстона найти новых людей для работы в России на долгую перспективу успел перебрать всех кандидатов, которые были у него. Удачная диверсия, проведённая Паркером на Адмиралтейских верфях, так некстати оказалась на виду начальства. Морону напрямую дали понять, что такой человек просто жизненно необходим как деятельный резидент в России. Однако проведённые торговые операции, совершённые Джоном, принесли хорошие дивиденды на вложенные Мороном деньги, и ему не очень хотелось прерывать столь выгодное дело. Они решали вопрос о приобретении третьего корабля, чтобы увеличить торговый оборот. Морон мучительно размышлял, отдать предпочтение своему интересу или государственному.

— Скажи, Джон, сколько тебе заплатил Мичтон за участие в диверсии на Адмиралтейских верфях? — спросил Морон.

— Нисколько.

— Как нисколько? Ты серьёзно, Паркер?

— Он предложил мне тысячу русских рублей банковскими билетами. Если перевести на фунты, это не больше пятидесяти. — Паркер усмехнулся. — Я отказался от премии.

— Почему?

— Подробный доклад о моих действиях у вас, сэр. Уверен, что Мичтон поставил себе в заслугу проведение диверсии. Моё имя, если и мелькнуло, то где-нибудь в конце. Поэтому я не испытываю ни малейшего желания работать с людьми вроде Мичтона. Рисковать жизнью ради его довольной улыбки — увольте.

Морон нахмурился.

— Почему ты не сказал мне, Джон?

— А вы не спрашивали, сэр, — спокойно ответил Паркер. — Торговать и зарабатывать деньги куда привлекательнее, чем заниматься сомнительными делами, за которые меня могут вздёрнуть на виселице.

Морон задумался, затем медленно кивнул.

— Ты прав, Джон. Прости, что не поинтересовался раньше. — Он помолчал. — Но ты должен понимать: с Мичтоном мне тоже приходится считаться. Он человек Эмерстона.

— Я понимаю, сэр, — ответил Паркер. — Но я хочу, чтобы вы знали: я не намерен становиться пешкой в его играх. Если я буду работать на вас — я буду работать на вас. А не на него.

— Договорились, — кивнул Морон. — Остановимся на том, что ты будешь регулярно посещать Петербург, собирать общие сведения по торговле и всё остальное — по возможности. Контакты с Мичтоном можешь свести к минимуму. Хорошо, если ты расширишь круг своих знакомств и начнёшь подыскивать собственную агентуру.

— Я понимаю, сэр.

— Будь осторожен, — добавил Морон. — Ситуация в Петербурге очень напряжённая. СИБ серьёзно заявила о себе, и её влияние только усиливается. Особое внимание — к иностранцам, к англичанам двойное.

— Я буду осторожен, сэр.

— По поводу твоей премии я решу этот вопрос, — заверил Морон. — Как ты говоришь: всякий труд

Он протянул руку, и Паркер пожал её.

— Джон, я жду от тебя хороших вестей.

— Как получится, сэр.

Париж. Особняк княгини Ливен.

Дарья Христофоровна Ливен сидела в своём кабинете и задумчиво перебирала газеты, вспоминая последние новости парижского света. После очередной революции картина политического Олимпа Франции существенно изменилась — и эти перемены были не просто сменой имён, а тектоническим сдвигом, за которым стояли новые силы и новые устремления.

Она отложила газету и задумалась. Революция 1848 года смела короля Луи-Филиппа, а вместе с ним и всю систему Орлеанской монархии. Недолгая Вторая республика, провозглашённая с таким воодушевлением, уже к 1849 году оказалась под угрозой. Власть шаталась, партии рвали друг друга за влияние, а на горизонте всё отчётливее вырисовывалась фигура Луи-Наполеона Бонапарта, племянника великого императора, который умело играл на страхах буржуазии и обещаниях порядка.

Дарья Христофоровна хорошо помнила те дни, когда в Париже гремели баррикады, а на улицах лилась кровь. Либералы и республиканцы, социалисты и клерикалы — все они боролись за власть, и каждый хотел видеть Францию по-своему. Но ни одна из группировок не смогла удержать контроль над ситуацией.

Вчера ей стало известно нечто гораздо более важное. Английский эмиссар был принят в высших кругах, и вопрос об участии Франции в предстоящей войне против России был рассмотрен положительно. Однако она понимала: Луи-Наполеон не был бы самим собой, если бы не имел собственных резонов. Он видел в войне с Россией не столько союзнический долг, сколько возможность укрепить свою власть, прославиться военными победами и отвлечь внимание французов от внутренних проблем. Война давала ему шанс стать не просто президентом, а настоящим императором, достойным своего великого дяди.

— Париж — это всегда или революция, или реставрация, — тихо сказала она. — И сейчас наступает время новой реставрации. Луи-Наполеон готовится стать императором. И для этого ему нужна война.

Она знала, что за ним стоят не только армия и церковь, но и те, кто устал от хаоса. Крупная буржуазия, финансисты, землевладельцы — все они искали твёрдой руки. И эта рука была готова протянуться к трону.

— Но что будет дальше? — спросила она себя. — Франция снова станет империей. Но надолго ли?

Её взгляд упал на письмо из Петербурга, лежавшее на столе. В нём говорилось о том, что Россия внимательно следит за событиями во Франции. Князь Иванов-Васильев, новый начальник СИБ, интересовался её мнением о расстановке сил. Она взяла перо и начала писать ответ. Надо было сказать главное: Луи-Наполеон неизбежно придёт к власти, но его империя будет недолговечной. И России следует готовиться к новому вызову. Англичане уже сделали свой ход.

Дверь тихо отворилась, и вошёл верный слуга Иван.

— Ваше сиятельство, вас просит принять барон Ротшильд.

Озадаченная княгиня задумалась. Визит столь ранний и без предупреждения — явно неспроста.

— Проси, раз уж пришёл, — сказала она, откладывая перо.

В гостиную вошёл барон Ротшильд. Он был одет с обычной для него элегантностью, но в глазах чувствовалась озабоченность.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. Простите за столь ранний визит, но обстоятельства не терпят, — сказал он, слегка поклонившись. — Я вынужден нарушить ваш покой.

— Что же заставило вас пойти на столь крайние меры, барон? — спросила княгиня, жестом приглашая его сесть.

— Буду краток, — ответил Ротшильд, опускаясь в кресло. — Я хочу просить вас передать нашему общему знакомому… — он выразительно посмотрел на княгиню, — тому, кто подарил нам радость обладания этими чудными куклами, передать, что я услышал его. И, в свою очередь, заверяю, что считаю инцидент исчерпанным и никаких претензий не имею.

Он помолчал, затем добавил:

— Передайте также мои извинения тому лицу, которого я неумышленно обидел. Пожалуйста, сделайте это как можно быстрее, дабы не плодить ненужные никому неприятности.

Княгиня внимательно выслушала барона, затем медленно кивнула.

— Я передам ваше послание, барон. Можете быть уверены — оно дойдёт до адресата.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — сказал Ротшильд, поднимаясь. — Я не смею более вас задерживать.

Он поклонился и вышел так же тихо, как и появился.

— Надо же такому случиться, — тихо проговорила княгиня, оставшись одна. — Сам Ротшильд явился без приглашения и просит быстрее сообщить князю Иванову-Васильеву, что он не имеет претензий.

Она покачала головой, усмехнувшись.

— Не знаю, что там произошло, но князь умеет убеждать. Даже Ротшильд сдался.

Она взяла перо, обмакнула его в чернильницу и начала писать письмо в Петербург. Рука двигалась быстро и уверенно — она знала, что каждая минута промедления может стоить многого.

Собрание на квартире Бакунина.

Пушнов сидел у окна и наблюдал за очередным собранием революционеров различного толка, которые с таким жаром и активностью спорили до хрипоты о дальнейших путях и дорожках революционного движения в России. После всех потрясений, пережитых Европой, этот вопрос был самым актуальным.

Присутствовали здесь и западники, и глобалисты, и умеренные социалисты, и множество других представителей разных течений. Особенно горячий спор вызвала краткая речь Пушнова о необходимости перехода к менее радикальным, но более эффективным действиям. На основе переработанных тезисов, присланных князем Ивановым-Васильевым, он стал призывать искать пути сотрудничества с государем и переходить к легальной работе в Российской империи.

Кинув идею в массы, он отошёл в сторону и сел у окна, наблюдая за яростными спорами собравшихся. Их было двадцать три человека — представители различных течений, каждый со своей правдой и своими методами.

За Пушновым закрепилось определение «умеренный социалист». За три года работы в Париже он неплохо разбирался в идеологических хитросплетениях эмигрантского сообщества. Он выделял основных лидеров и старался играть на их характерах и эмоциях, противопоставляя их друг другу и потихоньку собирая в свой круг тех, кто был более склонен к мирному решению противоречий с государством.

Однако такой подход вызывал бурную реакцию. Ему пришлось выслушать огромное количество обвинений в соглашательстве и предательстве святых идеалов революции. Но Пушнов не сдавался. Он знал, что его работа приносит плоды — пусть и не сразу.

Споры не утихали. Кто-то из радикалов, высокий человек с горящими глазами, вскочил и закричал:

— Сотрудничество с царизмом? Это предательство! Мы не для того проливали кровь на баррикадах, чтобы теперь кланяться самодержцу!

Его поддержали несколько голосов, но нашлись и те, кто задумался. Пушнов, сохраняя спокойствие, наблюдал за происходящим, делая мысленные заметки. Он видел, что его слова посеяли зерно сомнения. И

— Господа, — сказал он, когда шум немного стих, — я не призываю вас отказываться от своих убеждений. Я призываю вас быть умнее. Революция — это не только баррикады. Это ещё и работа в тишине, в кабинетах, в законах. Вы можете добиться большего, если будете действовать не против государства, а внутри него.

— Это звучит как отказ от революционной борьбы! — снова крикнул радикал.

— Это звучит как реальность, — спокойно ответил Пушнов. — Выбор за вами.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Собрание начало расходиться. Кто-то уходил недовольный, кто-то задумчивый.

К Пушнову подошёл молодой человек, которого он знал как сторонника умеренного крыла.

— Вы хорошо говорили, — тихо сказал он. — Многие не согласны, но многие задумались.

— Это главное, — ответил Пушнов. — Достаточно, чтобы кто-то начал сомневаться.

— Что вы предлагаете делать дальше?

— Встретимся завтра, — сказал Пушнов. — Я дам вам несколько идей. Но пока — никому ни слова.

— Договорились.

Пушной усталый с тяжёлой головой шел по ночному Парижу. Духота, дым дешёвых папирос не делали атмосферу собрания приятной.

— Сегодня я выступал как заправский революционер с программной речью. Недалек тот день когда я стану лидером умеренных социалистов. — Усмехнулся Пушной.

Он получил посылку с деньгами и инструкциями от князя. Теперь штабс-капитан Струев Александр Сергеевич был резидентом внешней разведки Службы имперской безопасности. Что-то серьёзное происходило в России и Пушной понимал, что он часть чего-то большого и мощного, которое имеет влияние не только в России.

Глава 4

Отбыв очередной доклад у императора и выслушав его пространные рассуждения на разные темы, я услышал от него, что в Петербург с кратким визитом прибыли генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьёв Николай Николаевич и капитан первого ранга Невельской Геннадий Иванович. Получив разрешение императора довести до них некоторые секретные сведения по Дальнему Востоку, Русской Америке и Китаю, я пригласил обоих к себе в Гурово.

— Здравствуйте, господа, — приветствовал я Муравьёва и Невельского, когда они вошли в кабинет. Судя по напряжённым лицам, они уже были наслышаны обо мне и СИБ и, видимо, не ожидали ничего хорошего.

— Присаживайтесь. Разговор нам предстоит долгий.

После того как они сели в кресла, продолжая оставаться в прежнем напряжении, я чуть не рассмеялся от мысли, что действительно стал одиозной фигурой в империи — загадочной и опасной.

— Расслабьтесь, господа. Разговор пойдёт о деле, а не о вашей лояльности и благонадёжности. Начнём с вас, Геннадий Иванович, вы позволите?

Невельской кивнул.

— Поздравляю с присвоением очередного чина и награждением орденом Владимира.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.

— Надеюсь, вы знаете, чего мне стоило переквалифицировать вашу выходку с учреждением Николаевского поста в вашу заслугу?

— Нет, ваше сиятельство, — встревожился Невельской.

— Министр имущественных дел Киселёв подал прошение о вашем наказании и разжаловании в матросы.

— Но почему? Я радел лишь о пользе государства, — побледнел капитан.

— Да, Геннадий Иванович, но каким образом? Вы нарушили все правила и существующие нормы проведения подобных действий. Лишь моё вмешательство и поддержка цесаревича позволили нам убедить императора поставить вам в заслугу учреждение Николаевского поста. Я говорю вам об этом не для того, чтобы сделать вас обязанным мне, а для того, чтобы вы впредь проводили всё в соответствии с установленными законами и положениями. То есть думали наперёд.

— Я понял вас, ваше сиятельство.

— Теперь касаемо вас, Николай Николаевич. — Я перевёл взгляд на генерал-губернатора. — До вас, господа, будут доведены секретные сведения, прошу помнить об этом. Нашей агентурой собраны достоверные сведения, что сейчас идёт активное создание коалиции в составе Англии, Франции, Турции и Сардинии с целью развернуть полномасштабную войну против России. Год, два, от силы три. Нам стало достоверно известно, что планируется создание совместной англо-французской эскадры с десантом. Её цель — захват Петропавловского порта.

Муравьёв и Невельской были растеряны. Оба молчали, переваривая услышанное.

— Господа, — продолжил я, — я довожу это до вашего сведения не для того, чтобы вас напугать. Я хочу, чтобы вы были готовы. Восточные границы должны быть укреплены. Петропавловск должен стать неприступной крепостью. У нас мало времени.

— Что вы предлагаете, ваше сиятельство? — спросил наконец Муравьёв.

— Укрепить гарнизон, усилить артиллерию, создать запасы продовольствия и боеприпасов. И самое главное — быть готовыми к тому, что враг может появиться внезапно. Мы не должны дать им застать себя врасплох.

— Мы сделаем всё возможное, — твёрдо сказал Невельской.

— Знаю, — кивнул я. — Поэтому я и пригласил вас.

— Но, ваше сиятельство, у меня весьма ограниченные ресурсы, — сказал Муравьёв, нахмурившись.

— Выслушайте до конца, Николай Николаевич. К вам отправляются корвет «Аврора», шхуны «Меркурий» и «Енисей». Они доставят вам орудия, боезапас и вооружение. По наряду сухопутным путём — около трёх сотен казаков Забайкальского, Оренбургского, Донского и Кубанского казачьих войск. А также проштрафившийся калмыцкий род Тайшира — около восьмидесяти семей, и сто двадцать ссыльных революционеров.

— Ну, это другое дело, — повеселел Муравьёв.

— Вы, Геннадий Иванович, — продолжил я, обращаясь к Невельскому, — в скором порядке должны провести разведку тихоокеанского побережья и найти удобные места для организации портового города на перспективу. К вашему сведению, господа, англичане и американцы с помощью японцев и китайцев активно ведут разведку этих мест. Вопрос времени — кто первый застолбит за собой эти места. По их сведениям, как минимум существует два очень удобных залива.

— И это ваши агенты добыли эти сведения? — удивился Невельской.

— Геннадий Иванович, к чему неуместные вопросы? — холодно заметил я.

— Виноват, ваше сиятельство, — смутился Невельской. — Не удержался, уж больно невероятно получать такие сведения.

— Мы непременно организуем разведку этих мест, ваше сиятельство, — заверил меня Муравьёв.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Докладывайте о результатах лично мне. И помните: от ваших действий зависит безопасность восточных рубежей империи.

Муравьёв и Невельской поднялись, готовясь покинуть кабинет.

— Благодарим за доверие, ваше сиятельство, — сказал Муравьёв.

— Мы служим России и только ей, господа, — ответил я, протягивая руку для прощания.

— Да, господа, в числе вооружения к вам будут переданы ружья относительно новой конструкции и кое-какие артиллерийские новинки. Они не сложные по конструкции и эксплуатации. Проследите чтобы эти новинки не попали в руки врагов. Особенно гранатометы.

По приказу императора я прибыл на Большой военный совет, где собрались все столпы империи: военный министр Чернов, морской министр светлейший Меншиков, цесаревич и, что удивило меня более всего, великий князь Павел Николаевич, чей интерес к подобным собраниям обычно был минимален.

На протяжении почти двух часов я слушал вполне успокоительные доклады министров о состоянии дел в армии и на флоте. О том, как благодаря неустанным трудам министров мощь нашей армии растёт, а флот крепчает. Нет, конечно, не всё, как бы хотелось, но они работают денно и нощно. Во мне начало закипать содержимое моего кишечника. Медленно и неотвратимо. Никто из присутствующих не обращал особого внимания на меня. Император внимательно слушал и делал пометки в своей тетради. Благостная атмосфера царила на совете. Великий князь Павел почти задремал, из последних сил борясь со сном. Я держался лишь усилием воли. Император, не подозревая, что произойдёт в дальнейшем, спросил меня:

— Князь, каково ваше мнение о состоянии нашей армии и флота?

Я встал и, когда все присутствующие с равнодушными лицами повернулись ко мне, заговорил спокойным голосом. Меня понесло легко с попутным ветром в задницу.

Я детально разложил перед ними факты застоя. Я показал, как военное министерство Чернова топчется на месте, игнорируя развитие новых видов артиллерии и других видов вооружения, а морское ведомство Меншикова игнорирует тот факт, что наш флот мало того что недостаточен в количестве, так ещё безнадёжно устарел и обветшал. Министр не имеет понятия о паровых судах, которых у нас единицы. Обнажил устарелость подходов в подготовке кадров, в инженерном деле, артиллерии и в снабжении. Говорил я резко, называя вещи своими именами: «армия готовится к прошлой войне, а флот — к позору».

В кабинете императора повисла тишина. Никто не ожидал от меня подобного, а потом началось.

Чернов с красным от возмущения лицом буквально орал на меня, обвинил в дискредитации власти и подрыве устоев государственности, а Меншиков, заикаясь от возмущения, громогласно заявил, что не мне, казачьему выскочке, указывать ему, как управлять в морском министерстве, и остальное в этом роде. Бабский скандал без логики, без рационального подхода к делу, о чём я незамедлительно довёл до присутствующих.

— Прекратить! — рявкнул император, возмущённый недостойным поведением присутствующих.

— Вам, князь, следует вести себя в соответствии субординации и границам приличий. Вы находитесь на военном совете, а не на ярмарке.

— Ваше величество, я готов подписаться под каждым своим словом, и, по-моему, я не позволил себе ни одного бранного слова ни в чей адрес, в отличие от военного министра и светлейшего князя. Если они считают меня неправым, пусть опровергнут мои выводы, сделанные на основании всестороннего анализа деятельности министерств за последние десять лет. Это я не сообщил о нерациональном использовании средств, выделяемых на военное и морское министерства. Больных мест столько, что, думается, легче прирезать старую лошадь и поставить новую, здоровую и свежую. Прошу прощения за простоту образов. Как правильно заметил военный министр, недостаток образования и воспитания. Казачий выскочка, вот и общаюсь по-простому.

— Князь, прекратите ваши провокации. — Недовольно сказал император.

Александр еле заметно качая головой с осуждением смотрел на меня, а Павел обалдевший и окончательно избавившись от липких сетей Морфея уставился на меня как будто видел впервые.

— Прошу успокоиться, господа. — Император поднял ладонь, и шум в кабинете стих. — А вы, князь, сообщите нам более детально и обоснованно: в чём именно вы видите те критические недостатки в армии и флоте, о которых столь громогласно заявили?

Я уже открыл рот, но Чернов, не дав мне и секунды, влез со своей ехидцей:

— Да, князь, поделитесь вашими аналитическими выводами. Вы же у нас мастер копаться в чужом грязном белье. Похоже, это ваше основное призвание.

На его губах заиграла злая усмешка. Император промолчал. Никакого замечания со стороны его величества не последовало — он лишь приподнял бровь, ожидая моего ответа.

Я медленно повернулся к Чернову, выдержал паузу и проронил тихо, но все услышали:

— Вашему грязному белью, военный министр, я непременно найду применение. Всему своё время и место. Можете не сомневаться.

Чернов поперхнулся, но император нетерпеливо постучал ладонью по столу:

— Князь, я жду ваших пояснений! Не заставляйте себя ждать.

Я встал, оперся ладонями о край стола и заговорил — чётко, размеренно, словно читал приговор.

— Согласно имеющимся у меня сведениям, армия Англии перевооружена новыми нарезными ружьями на семьдесят, а по некоторым данным — на восемьдесят процентов. Армия Франции — примерно наполовину. Наша же армия в лучшем случае располагает десятью процентами штуцеров, да и те — старого образца и выпускаются малым количеством. Попытки военного министерства переделать старые гладкоствольные ружья в капсульные и прочие «усовершенствования» — это деньги, выброшенные на ветер. И деньги эти, смею заметить, весьма немалые. Такая «модернизация» продолжается последние два года, а результат — нулевой.

Я перевёл взгляд на Чернова. Тот побелел. Я продолжил:

— Дальность прицельного огня английского нарезного ружья в два — нет, в два с половиной раза — превышает дальность наших гладкоствольных ружей. А теперь представьте, ваше величество: английский солдат просто расстреливает нашего, оставаясь вне зоны поражения. Мы даже не сможем дать ответный залп. Учитывая нашу устаревшую линейную тактику, которую господин военный министр свято чтит как заветы Суворова, прошу представить себе картину боя. Это будет не сражение — это будет бойня. Артиллерия — тоже не в лучшем состоянии: наши орудия уступают английским и французским в дальности стрельбы, скорострельности и точности. Мы стреляем на версту — они на две. Кто кого достанет, можно не считать.

Теперь о флоте. — Я повернулся к Меншикову, который сидел с каменным лицом. — Английский флот превосходит наш по количеству вымпелов в три раза. Мало того: на вооружении британцев более сорока паровых судов различного водоизмещения и назначения. У нас — одинадцать. И те — устаревшие, с полным износом машин и корпусов, держащиеся на плаву исключительно благодаря молитвам моряков и нашего русского авось пронесёт. На наших верфях заложено всего два паровых судна. В Англии — восемь. И разница эта, ваше величество, не просто количественная — она качественная. Мы отстали на поколение, если не на два.

Меншиков открыл было рот, но я продолжил, не давая ему вставить ни слова:

— Франция, конечно, уступает Англии и в армии, и на море. Однако французы всё равно превосходят нас и по качеству вооружения, и по состоянию флота. Французский паровой

Я обвёл взглядом присутствующих. В кабинете стояла гробовая тишина.

— Ничего не меняется в политике Европы, — сказал я уже тише. — Англия, Франция, Пруссия, Австрия — все они готовятся к войне. К новой большой войне. И готовятся они не против друг друга, как нам хотелось бы думать. Они готовятся против нас. Объединённая Европа против России. Это не мои страшилки, ваше величество — это геополитический расчёт, который лежит как на ладони.

— Вы слишком сгущаете краски, князь! — перебил Чернов, но голос его дрогнул.

— Я называю цифры, господин министр. — Я даже не повернулся к нему. — Задумайтесь: военные действия начнутся одновременно на нескольких театрах. На западе — англичане с французами, на юге — турки. Что мы можем противопоставить этой объединённой мощи? Ваше доблестное «пуля — дура, штык — молодец»? Героический посмертный подвиг наших моряков, которые утонут вместе с обветшалыми кораблями, так и не увидев врага? Или, может быть, вы надеятесь на чудо?

Я выпрямился, глядя прямо в глаза императору.

— Я всегда жил и живу по одному принципу. Он прост, как солдатская лопата: наши враги должны умирать во славу своих империй, а мы должны праздновать победу России над ними. Простите за пафос, ваше величество. — Я слегка поклонился. — Но таков мой девиз. И если мы не начнём меняться прямо сейчас, то через пять лет нам нечего будет противопоставить даже туркам. А через десять — мы станем второстепенной державой, о которой англичане будут вытирать ноги диктуя свои условия.

Я замолчал. Император смотрел на меня странным, немигающим взглядом. Чернов и Меншиков переглянулись — и в этом взгляде я прочёл нечто большее, чем просто неприязнь. Я прочёл страх.

Теперь я стал врагом ещё двум столпам государства Российского. А по другому никак. Война неизбежна и надо готовиться к ней ещё вчера, а не разыгрывать политесы. К тому же толку от них никакого. Надо двигаться вперед ломая сопротивление и убирая лишнее. Ну или меня уберут и сломают. На счёт сломают это наврядли. А остальное не столь важно. — Рассуждал я возвращаясь домой.

— Нужно дождаться реакции императора, а после станет ясно в какую сторону двигаться.

Глава 5

Реакция императора не заставила себя ждать. Меня вызвали — не официально, а скорее пригласили к цесаревичу Александру, где я встретился с императором.

— Здравствуйте, князь, — миролюбиво и даже с некоторой насмешкой встретил меня Николай. Александр, присутствовавший при разговоре, улыбнулся мне.

— Присаживайтесь, Пётр Алексеевич. Мы решили поговорить в неофициальной обстановке, — сказал цесаревич. — Признаться, вы своим выступлением на совещании переполошили весь двор и чиновничью братию.

Вошедшие слуги быстро накрыли чайный столик и вышли. Видимо, отец с сыном предварительно поговорили, обсудили и приняли какое-то решение относительно меня.

— Интересный вы человек, князь, — сказал император, отпивая чай. — Подобно террористу, вы приносите бомбу, взрываете её и спокойно удаляетесь, а мне приходится разгребать то, что остаётся после вас.

— Да уж, Пётр Алексеевич, натворили вы дел, — добавил цесаревич. — Военный и морской министры сидят и строят планы, как наказать вас и поставить на место. Но, к моему удивлению, среди военных и особенно моряков нашлись отчаянные головы, которые поддержали вас.

Николай смотрел на меня с интересом.

— Остаётся с печалью констатировать факт, что в армии и на флоте остались лишь единицы, готовые признать, что застой поразил те структуры, которые являются гарантом и щитом нашей независимости.

Министры, вместо того чтобы действительно усилить, улучшить армию и флот, сидят и думают, как бы поставить меня на место. — Ответил со вздохом я.

— Хорошо, князь, — сказал Николай, нахмурившись. — Во многом я согласен с вами. Но вы же прекрасно понимаете: за оставшееся время провести реформу в армии невозможно. Про флот я даже не говорю. — Он помолчал. — Даже если мы найдём средства, мы не успеем реализовать модернизацию и усиление.

— Ваше величество, я не предлагаю реформировать всё и сразу, — ответил я. — Я предлагаю начать с малого. С нескольких полков, с нескольких кораблей. Показать, что новое оружие и новые методы работают. А там и остальные подтянутся.

— Вы думаете, это возможно? — спросил Николай.

— Уверен, ваше величество. Главное — начать.

Император задумался.

— Знаете, князь, прожектёров и подобных им у нас хватает, а реально способных сделать что-то стоящее практически нет. Ваш проект с князем Паскевичем реализуется, вопрос с расширением оружейного завода вашего зятя решён, средства выделены. А вот что делать со слабостью нашего флота? Согласно выводам аналитического центра, в нападении на нас будет задействован объединённый флот англичан и французов. В реальности нам нечего особо противопоставить им.

— Ваше величество, быстро увеличить флот — это действительно нереальная задача, — ответил я. — Нужно искать более простые и доступные способы усилить наш флот или хотя бы создать возможность, чтобы оказать достойное сопротивление.

— Полностью согласен с вами, Пётр Алексеевич, — сказал Николай, с неожиданной лёгкостью. — Мы просим вас взять на себя решение этого вопроса. Понимая всю сложность поручения, мы даём вам право издавать указания и приказы, касающиеся этого вопроса, с обязательным их исполнением. Морскому министру будут даны соответствующие пояснения и распоряжения. Финансирование будет осуществляться из средств, выделенных Морскому министерству на модернизацию и строительство новых кораблей.

Он произнёс это так, будто зачитал приказ.

— Вот значит, что надумали отец с сыном, — с досадой подумал я. — Подловили меня технично.

— Но, ваше величество, — попытался я соскочить, понимая, какая сложная задача ставится передо мной, — в морском деле я полный профан. Тем более вы не снимаете с меня исполнение моих обязанностей начальника СИБ.

— Помнится, вы говорили, Пётр Алексеевич: «А кому сейчас легко?» — очередной раз поймал меня император. — В свою очередь я обещаю вам всемерную поддержку. И, пожалуйста, держите меня в курсе всех дел. Александр будет помогать вам по всем вопросам. Я верю в вас, князь. Александр прав: вы управленец редкого ума и умения.

Он поднялся, попрощался и вышел

После ухода императора мы с Александром остались одни. Я уставился на цесаревича с осуждением и укором.

— Прости, Пётр Алексеевич, — смутился Александр, — но ты же сам убеждал меня, насколько плачевно обстоят у нас дела на флоте.

— Но это не значит, Александр Николаевич, что я затычка во всех дырах империи, — с досадой сказал я, ожидая ответа.

— Нет, конечно, Пётр Алексеевич. Поверь мне, я честно пытался найти выход из этой ситуации. Консультировался с морскими офицерами, инженерами, корабелами — действительно знающими и переживающими за судьбу флота. Но реальных предложений не услышал. Все идеи — неосуществимы, только далёкая перспектива.

— И по-вашему, я, сугубо сухопутный человек, могу решить проблемы военного флота? — с досадой произнёс я. — Здорово у вас получается. Мы решили, а ты думай. Не придумаешь и не сделаешь — обижайся сам на себя. Получишь звиздюлей столько, что унести не сможешь, — тихо добавил я.

— Что ты сказал, Пётр? Прости, не расслышал, — спросил Александр, приподняв бровь.

— Это я так, ваше императорское высочество, рассуждаю о счастье служения вашей императорской фамилии.

Александр с подозрением посмотрел на меня, но переспрашивать не стал.

— Ладно, Пётр, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Думай. Я знаю, ты справишься.

На следующий день я сидел у себя в Гурово и не мог сосредоточиться, слушая Леднёва, который докладывал мне о делах в конторе. Что-то вертелось в голове, но я никак не мог уловить мысль, которая могла быть подсказкой к решению столь серьёзной проблемы.

— Путилов!!! — внезапно озарило меня. Я не помнил всех тонкостей, касающихся его, но точно помнил, что его называли спасителем Петербурга. Постепенно в памяти всплывало что-то, связанное с канонерками. Паровые суда с малой осадкой, имеющие возможность плавать по мелководью и даже плавать в реках. — Точно.

— Пётр Алексеевич? Вы слушаете меня? — спросил Леднёв, видя мой задумчивый вид.

— Алексей Дмитриевич, срочно, немедленно разыщите Путилова! Имя и отчество не помню. Бывший военный, в данное время на гражданской службе. Найдите и доставьте его ко мне, срочно, соберите все сведения о нём. Подключите полковника Гессена. У него больше возможностей. Это очень важно, Алексей Дмитриевич.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Путилов Николай Иванович, титулярный советник в отставке, бывший морской офицер, проживающий на Моховой в Петербурге. После завтрака, по заведённому порядку, он читал газету и с грустью думал о весьма сложном материальном положении семьи.

Пенсион позволял ему и семье жить скромно, даже очень скромно. Николай Иванович планировал поступить на службу в Морское ведомство, но пока ничего не получалось. Не было свободных вакансий. Неожиданно в прихожей раздался шум и испуганный голос жены. Встревоженный Путилов поднялся из-за стола, как в гостиную вошёл жандармский корнет, а позади него стояла встревоженная жена.

— Господин Путилов, Николай Иванович? — строго спросил корнет.

— Да, а в чём, собственно, дело? — напряжённо спросил Путилов.

— Вам необходимо проследовать со мной. Вам всё разъяснят. Прошу поторопиться. — сказал корнет, не сводя глаз с Путилова. Собравшись, он обнял жену. — Успокойся, это недоразумение. Сейчас всё прояснится, и я вернусь.

Супруга испуганно, прижимая руки к груди, всхлипнула.

Корнет, равнодушно взирая на прощальную сцену, проводил Путилова к выходу. Пока ехали в карете, Путилов мучительно перебирал в памяти возможную причину его ареста и никак не мог понять, за что.

— За что меня арестовали? — наконец решился он спросить.

— Вас никто не арестовывал. Поступил приказ от начальника СИБ срочно доставить вас к нему. — Сухо сообщил корнет.

Новость повергла в уныние Николая Ивановича. Он был достаточно наслышан о СИБ.

Дверь кабинета открылась, и в комнату вошёл жандармский корнет в сопровождении относительно молодого мужчины в форменном сюртуке со знаками титулярного советника. Весь его вид выдавал напряжение и растерянность.

— Ваше высокопревосходительство, согласно вашему приказу титулярный советник Путилов Николай Иванович доставлен, — доложил корнет.

— Благодарю вас, корнет. Вы свободны.

Видимо, своей официальностью и сухостью корнет изрядно напугал Путилова. Вызов в СИБ не предвещал ничего хорошего. Я поспешил успокоить его.

— Начальник Службы имперской безопасности князь Иванов-Васильев. — Я указал на кресло. — Прошу вас, Николай Иванович, присаживайтесь. Как я понимаю, корнет своими действиями напугал вас. Прошу простить его. Вас по моей просьбе пригласили на беседу. Скажем так, я хотел просить вашей консультации как специалиста.

Было видно, с каким облегчением выдохнул Путилов. Он извинился, достал носовой платок и промокнул испарину на лбу.

— Ваше сиятельство, признаться, я уже подумал, что меня ждёт что-то страшное, — сказал он с заметным облегчением.

— Есть причины опасаться меня? Успокойтесь, Николай Иванович, — улыбнулся я. — Речь пойдёт о деле, в котором вы можете быть полезны империи.

— Вот как… — успокоился Путилов. — По всей видимости, предстоит долгая беседа, ваше сиятельство. Могу я просить вас сообщить моей жене, что я вызван как консультант по срочному вопросу? — смутился он. — Столь внезапный вызов к вам изрядно напугал её.

— Савва, — позвал я, — поедешь по адресу?.. — Путилов назвал адрес. — Сообщи супруге Николая Ивановича, что он проводит консультацию и присутствует на особом совещании. — Я остановил Савву, достал из стола пачку банковских билетов и протянул ему. — Передашь ей пятьсот рублей. Оплата за консультацию.

— Слушаюсь.

— Да, но… ваше сиятельство, как это понимать? — совсем растерялся Путилов.

— Потом, Николай Иванович. К делу. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Вы — морской офицер, инженер и прекрасный математик. Знакомы с кораблестроением. Меня интересует ваше мнение о состоянии военного флота России. Ваше настоящее мнение, а не обтекаемый ответ. Мнение человека, знакомого с истинным состоянием флота.

Путилов внимательно посмотрел на меня, ища подвох в моих словах.

— Вы просите откровенного ответа?

Я кивнул.

— Что же, извольте, ваше сиятельство.

После продолжительной паузы я услышал мнение человека, действительно разбирающегося и понимающего вопросы, связанные с военным флотом. Его рассуждения и отсылки к фактам были очень убедительны. Мы проговорили больше часа. Разговор оказался продуктивным и во многом откровенным для меня — человека, весьма далёкого от морских дел.

— Как вы думаете, Николай Иванович, что нужно предпринять для исправления столь катастрофической ситуации?

Путилов задумался, затем медленно покачал головой.

— Признаться честно, я не знаю, как можно исправить ситуацию в сроки, указанные вами. Год — это

— А если я скажу, что у нас нет трёх лет? — спросил я.

Путилов задумался.

— Тогда, ваше сиятельство, остаётся только одно — искать нестандартные решения. Те, что лежат за пределами обычной кораблестроительной мысли.

— Именно это я и хочу от вас услышать, — сказал я.

— Как вы относитесь к паровым двигателям?

— Вы хотите сказать — движителям? — уточнил Путилов. — Я верю, что за ними будущее.

— Вы знакомы с паровыми двигателями? — не обратил внимание на его поправку

— Да, ваше сиятельство, смею полагать, что очень хорошо. Одно время увлекался ими и даже имею мысли по их совершенствованию.

— Да вы просто находка, Николай Иванович. — Я усмехнулся. — Простите мне моё дилетантство и наивность вопросов в морском деле. Возможно ли создать небольшие суда с паровым двигателем — если не ошибаюсь, канонерки, — с одним или двумя орудиями, с осадкой, позволяющей плавать на мелководье? Главное условие — простота и быстрота изготовления без ущерба качеству.

Путилов задумался. Он смотрел в одну точку, машинально постукивая пальцами по подлокотнику кресла.

— Технически — да, — сказал он наконец. — Такие суда можно создать. Я даже вижу, как это можно сделать. — Он поднял глаза. — Но есть одна проблема: нужно время на разработку чертежей и испытания. Если у нас есть хотя бы полгода…

— У вас будет полгода, — твёрдо сказал я. — И все необходимые ресурсы.

Путилов помолчал, взвешивая сказанное.

— Я могу попробовать, ваше сиятельство. Но я не смогу работать один.

— Нет, Николай Иванович, «попробую» не пойдёт, — твёрдо сказал я. — Его императорское величество поставил задачу усилить флот любыми способами. Флот, который должен дать достойный ответ врагу и защитить Петербург и другие порты империи. И мы должны выполнить его приказ.

Я выдержал паузу, давая ему осмыслить сказанное, и продолжил:

— Вас вернут на службу с чином надворного советника по морскому ведомству. Вы должны обдумать и доложить мне ваше понимание того, что необходимо для создания единого комплекса по строительству судов. Единый замкнутый цикл. Разбить всё производство на участки, где изготавливают отдельные части, и в конечном итоге собирают судно. Как я понимаю, это верфи, механический цех, металлургический, литейный и другие. Остальное — в вашей компетенции. Вам будут предоставлены финансы и преференции по подбору кадров. Думайте масштабно, на перспективу, Николай Иванович. Это не разовая акция, а, возможно, создание единого многопрофильного комплекса. При удачном ведении дела можно рассмотреть вопрос о создании товарищества. Скажем, Путиловский заводской комплекс. Заверяю вас, я без сомнения стану акционером вашего товарищества.

Ошарашенный перспективой, Путилов смотрел на меня, приоткрыв рот.

— Вам неделя на обдумывание и составление докладной записки, — добавил я. — Без мелких подробностей. Общая концепция и направление, куда двигаться. Всё должно быть ясным и простым для понимания. Доклад будет представлен его императорскому величеству. Ещё раз повторю, Николай Иванович: всё по делу, без философских отвлечений.

Я встал и пожал руку Путилова, всё ещё ошеломлённого столь резким поворотом в жизни.

— Вас отвезут домой. Через неделю жду вас с докладом.

Глава 6

Пластуновка. Штаб бригады.

Князь Долгорукий квартировался в доме на территории бригады. В господской усадьбе жили Константин Муравин с Марьяной и молодая чета Сомовых.

Командиром третьего батальона был назначен есаул Сомов. Судьба Константина повернулась совсем по другому.

— Здравствуй Костя. — поздоровался комбриг.

— Здравия желаю, командир.

— По поводу тебя пришёл приказ. — Нахмурился комбриг. — На тебя и Балашова.

Вы переводитесь в стрелковую бригаду Мангера. Судя по разговорам там уже дивизией пахнет. Полком будешь командовать. Не скажу что рад, но получил письмо от командира, просит не препятствовать твоему переводу, ну и Балашова в придачу, на роту поставят. Как думаешь, потянет.

— Вполне, Андрей Владимирович. Видать в деда пошёл. Толковый, но немного упрямый. Гвардейскую дурь из него выбили. Ротным вполне справится.

— Признаться очень не хотелось твоего перевода, но с другой стороны тебе расти надо. А тут полк. Так что получи бумаги и собирайся.

Дома не растягивая с проводами Костя через два дня отбыл к новому месту службы.

Штаб стрелковой дивизии. Городок Красное.

Военный городок разросся до внушительных размеров. Вместо предусмотренных штатом четырёх батальонов набралось уже пять, а шестой, пока, остался неполного состава. Поступил приказ прекратить набор, однако солдаты продолжали прибывать — поток не удавалось остановить. Особенно остро ощущалась нехватка офицеров. После выпуска из трёх военных училищ в дивизию прибыли всего три молодых прапорщика; остальной командный состав собирали буквально по крупицам из различных частей и соединений, руководствуясь принципом «брать лучших из худших».

За этот год полковнику Мангеру удалось совершить почти невозможное: из этой разномастной, пёстрой массы слепить нечто, отдалённо напоминающее боевое подразделение. Однако это было именно подобие. Среди личного состава хватало больных и физически слабых солдат. Если в пластуны отбирали через суровые испытания, то Мангеру приходилось довольствоваться тем, что присылали, — как говорится, с тем и служим.

Первоначально прибывшие с ним егеря и инструкторы-пластуны быстро растворились в потоке новобранцев, потерявшись в массе. Теперь на взвод приходилось ставить ефрейторов и унтер-офицеров с более-менее приемлемой подготовкой.

По вечерам, оставшись один в своей комнате, Мангеру порой хотелось выругаться в голос или заорать от бесконечной круговерти забот и нерешаемых проблем. Но каждое утро он выходил на построение подтянутым, аккуратно одетым и внешне невозмутимым. Он проводил инспекционные проверки подразделений, делал замечания, объявлял выговоры, а иногда и сам становился в строй, показывая отличную выучку личным примером.

Для двух сформированных полков по-прежнему не находилось достойных командиров. Тогда Мангер обратился с просьбой к князю Долгорукому, прося отрядить в его дивизию офицеров, способных не просто возглавить полки, но и привести их в порядок в соответствии с новой программой стрелковой подготовки. Больше обратиться ему было не к кому.

— Здравия желаю, господин полковник, — поздоровался Константин.

— Бог ты мой, Константин Борисович! — обрадованно воскликнул Мангер, увидев графа. — Наконец-то! Заждался вас. — Он оглянулся. — Вы один прибыли?

— Со мной артиллерийские инструктора, стрелковые, оружейники, — ответил Муравин. — Но они только на три месяца.

— Ну, знаете ли, и этому безмерно рад. — Мангер подошёл ближе. — Сегодня вечером представлю вас офицерам второго полка, которым вы будете командовать. Полк полностью сформирован, двухбатальонного состава, со всеми подразделениями.

Начались будни командира второго стрелкового полка капитана графа Муравина. После знакомства с офицерами стало понятно, что все двадцать офицеров, не считая полкового врача и фельдшеров с санитарами, имеют весьма отдалённое понятие о своей службе.

— Господа офицеры, — начал Муравин на первом совещании, — ознакомившись с делами и приняв командование, довожу до вашего сведения, что полк практически не готов во всех отношениях. Я не ставлю вам это в укор, а говорю прямо: с завтрашнего дня начинается ваше обучение. Прежде чем учить чему-то своих подчинённых, вы должны знать предмет изучения на отлично. — Он обвёл присутствующих взглядом. — И прошу помнить: вы должны будете сдать мне зачёт по тактике стрелковых подразделений. Командиры батальонов и рот несут персональную ответственность за своих подчинённых. Теория чередуется с практикой. Никакие отговорки не принимаются.

Он сделал паузу.

— На этом всё. Завтра в десять утра жду всех на занятиях.

Офицеры переглянулись, но возражать никто не посмел.

Казарма первого батальона второго полка.

Почти все подразделения дивизии получили новое вооружение. Стрелки второй роты проводили обслуживание и чистку винтовок после учебных стрельб.

— Ну до чего хорошая вещь эти винтовки. — Сказал стрелок из егерей, бережно протирая свою винтовку ветошью после сборки. — Каждый выстрел — и точно в цель. Хвала господу, нашлись умные люди и удумали такое.

— А чего тут такого? — спросил молодой стрелок, заканчивая сборку.

— Чего умного, говоришь? А то, что со штуцером аж двенадцать движений делать надобно, чтобы стрельнуть, ну десять, если умеючи. А здеся три — и готово. Я так скажу, братцы, не служба, а рай солдатский. Одет, обут, накормлен, спишь в тепле, и командиры не зверствуют. Чего так не служить.

— Ну ничего себе рай, — скривился молодой стрелок. — Чуть ли не пуд на себе таскаешь. Марши через день. А энти окопы на кой-копали? Будто могилы стоячие.

— Ой… — вскрикнул молодой, получив подзатыльник от унтер-офицера.

— Чего язык распускаешь, бестолочь. Ежели ума не хватает понять — спроси.

— Так я и спрашиваю, господин унтер-офицер, — засопел обиженный молодой.

— А подумать? Или у тебя голова только для того, куда кашу складывать и кепку напяливать? Кто ешо не знает, для чего окопы копаем?

Поручик Балашов, новый командир роты, проходил мимо и услышал разговор стрелков.

— Смирно! — скомандовал унтер-офицер. Все вскочили и приняли стойку «смирно».

— Вольно. — Балашов подошёл ближе. — Услышал разговор про окопы. — Он оглядел бойцов. — Давайте разбираться, стрелки.

Он уселся за стол, жестом приглашая солдат подойти. Те подтянулись ближе, с интересом поглядывая на молодого офицера.

— Представьте себе предстоящий бой, — начал Балашов. — Наш батальон в обороне. Плотное построение — в коробке. Две шеренги, а может, и три: первая лёжа, вторая с колена, третья стоя. Противник выкатывает артиллерию и сейчас шарахнет дальней картечью. Что делать?

— Всем принять положение лёжа, — сказал кто-то из стрелков.

— Верно, — кивнул Балашов. — Если мы ведём встречный бой.

Он помолчал.

— Рытьё окопов предназначено для того, чтобы мы встали в оборону перед началом наступления или при длительной обороне определённого участка. Полный профиль позволяет без страха встречать артиллерийский огонь, атаку пехоты и даже кавалерии. Во всех случаях ты в укрытии и можешь спокойно вести прицельный огонь. То есть твои шансы выжить, нанести максимальный урон противнику и в итоге одержать победу возрастают в разы. Наша главная сила — меткий огонь. Один выстрел — один труп. Штыковой бой — крайняя мера, но и им владеть должно на отлично.

Он обвёл взглядом бойцов.

— Всем понятно, кто такие стрелки?

— Так точно… — вразнобой ответили слушатели.

— Унтер, — Балашов поднялся, — продолжите занятия по распорядку.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Поручик направился к выходу, но на пороге остановился.

— И запомните, — сказал он, обернувшись, — окоп — это не могила. Это ваша крепость. Любите её, и она вас сбережёт.

Он вышел, оставив стрелков в задумчивой тишине.

В казарме снова зазвучали голоса, кто-то шутил, кто-то сосредоточенно чистил оружие. Солдатская жизнь продолжалась — с трудностями, учёбой, но и с чувством настоящего дела.

Унтера, фельдфебель и старший урядник из пластунов, прикомандированный инструктором стрелкового дела, сидели в комнатке ротного старшины и пили чай, ведя неспешную беседу.

— Слышь, Семёныч, — спросил молодой унтер у урядника, — а чего у полкового командира среди наград солдатский Георгий? Откель он у него? Из солдат, что ли?

— Командир из разжалованных, — ответил Семёныч, отхлебнув чаю. — К нам в пластуны попал из гвардии. За что и как — врать не буду, не знаю. Бился храбро, не хуже иных, за то и получил Георгия. Ну а далее выслужил хорунжего, сотником стал, теперича полком командовать поставлен.

— Ну и каков он, Семёныч?

Урядник помолчал, глядя в кружку.

— Скажу так, — произнёс он наконец, — в пластунах дерьмо не задерживается. Хороший сотник был. Хоть из графьёв, а гнили в нём нет. Токмо не забалуешь у него — спуску не даст.

— То-то он господ офицеров в оборот взял, — усмехнулся молодой унтер. — Глянешь на них — и жалость берёт. Не приучены они так служить. С утра до вечера в хвост и гриву гоняет. Мы на что привычные, а и то к вечеру с ног валимся.

— А ты думал, — усмехнулся Семёныч, — командиру легко? Он тоже с ними вкалывает. Сам пример показывает. Потому и уважают его, что не за словами прячется, а делом доказывает.

— Ну да, — согласился унтер, — оно так. Только наше дело солдатское — терпеть. А их, господ офицеров, может, и не приучили к такому. Всё одно к лучшему, для дела.

— Для дела, — подтвердил Семёныч. — Война не в гостях у тёщи, тут на мягких подушках не высидишь. А он, граф, дело знает. И вас старых и новобранцев в строй поставит и справных стрелков сделает.

— Ну дай то Бог. — вздохнул старый фельдфебель.

Во всей бригаде наблюдалось постоянное движение. Упорядоченное и осмысленное движение. Батальоны, роты, отдельные команды перемещались по городку, уходили на полигоны и стрельбища. Продолжалось строительство казарм, складов и жилых помещений. В августе

— О, Андрей, ты какими судьбами? — удивился и обрадовался Константин увидел на пороге штаба своего полка.

— Здравствуй Костя, — друзья обнялись приветствуя друг друга.

— Опять вместях служить будем. — Сказал Андрей усаживаясь за стол. — Андрей Владимирович вызвал и сказал, что набор в стрелковую бригаду слишком быстро прошёл. Готовить и обучать личный состав некому, вот и отрядили меня к вам, первым полком командовать. Ну и полсотни пластунов инструкторами, тож на три месяца.

— Как Софья и Марьяна поживают?

— А чего им станется, живут не тужат. Марьяна спрашивает когда квартиры для офицеров построят? Как только будет жилье приедут.

— Это видимо не скоро, — вздохнул Константин. — Казармы для третьего полка строят и обустраивают.

— Говорят, что ты своих офицеров мытаришь и все соки выжимаешь?

— Ну, как посмотреть. Не без этого, а по другому никак, Андрей. Через свою задницу быстрее доходит, чем через долгий диалог.

— Не можешь, научим, не хочешь заставим.

Андрей и Костя вместе произнесли крылатую фразу командира и рассмеялись.

Глава 7

Это была встреча, которую я без преувеличения могу назвать эпохальной. Ко мне явился Путилов, и не один, а в сопровождении молодого штабс-капитана в мундире Корпуса горных инженеров.

— Здравствуйте, ваше сиятельство. — Путилов учтиво поклонился. — Осмелился пригласить на беседу с вами моего давнего знакомца, талантливого металлурга, Павла Матвеевича Обухова. Убеждён, его познания сослужат нам добрую службу.

— Здравствуйте, господа. — Я перевёл взгляд с одного на другого. — Полагаю, представляться нет необходимости?

— Так точно, ваше сиятельство, — сдержанно отозвался Обухов. — О вас наслышан более чем достаточно.

— Ваше сиятельство, Павел Матвеевич лишь недавно возвратился из Германии, где досконально изучал новейшие европейские методы в металлургии. Он в совершенстве владеет металловедением…

— Николай Иванович, — мягко перебил я разгорячившегося Путилова, — быть может, дадим слово самому Павлу Матвеевичу? Представьтесь капитан .

Обухов выпрямился, и в его осанке чувствовалась военная выправка.

— Штабс-капитан Обухов Павел Матвеевич. Ныне состою управляющим Кувшинковского завода. Действительно, только что из Германии. Мои главные занятия ныне — вопросы получения литой оружейной стали.

— Вот как? — Я искренне заинтересовался. — И каковы успехи на этом поприще?

— Мои изыскания, увы, пока более теоретические, — признался он, и в голосе его послышалась досада. — Однако пробные образцы уже отлиты и показали весьма обнадёживающие результаты. Но, к глубокому сожалению, у меня нет ни опытной базы, ни достаточных средств, чтобы довести идею до конца.

— Иными словами, вы утверждаете, что будь у вас в распоряжении заводское оборудование и финансы, вы сумеете получить литую сталь, пригодную для стволов ружей и артиллерийских орудий?

— Так точно, ваше сиятельство! — Обухов весь подобрался, глаза его блеснули уверенностью.

— Павел Матвеевич, — спросил я, пристально глядя на него, — возьмётесь ли вы, помимо научных трудов, за модернизацию целого металлургического завода?

— Позвольте узнать, о каком заводе идёт речь?

— О Петербургском литейном.

В глазах Обухова вспыхнул неподдельный огонь интереса.

— Мне потребуется ознакомиться с его состоянием досконально.

— Разумеется. Но это не всё. Я хотел бы поручить вам и Луганский металлургический завод. Кроме того, прошу обратить самое пристальное внимание на разработку угля, коего в тех краях залегают обширные запасы.

Обухов на мгновение задумался, что-то прикидывая в уме.

— Вы подумайте, Павел Матвеевич, как следует. Сроку вам — день. Послезавтра жду вас с обстоятельными предложениями. А теперь ваш черёд, Николай Иванович, — обернулся я к Путилову.

Путилов, словно только и ждал этого, развернул передо мной схемы и чертежи. Он начал докладывать своё видение укрепления флота — горячо, увлечённо, с той страстью, что свойственна истинному созидателю.

— Я изучил вопрос со всех сторон и пришёл к твёрдому заключению, что ваше предложение о создание канонерок — наибыстрейший и действенный способ усилить нашу морскую мощь. Но не стоит ограничиваться малыми судами. Полагаю закладывать и более крупные — скажем, корветы, и непременно паровые, с сохранением парусного вооружения как вспомогательного.

Он сыпал терминами, жестикулировал, тыкал пальцем в чертежи. Было видно, как он захвачен собственными планами.

— Всё это замечательно, Николай Иванович, — остановил я его, когда он перевёл дыхание. — Признаюсь откровенно: как человек, мало сведущий в морском деле и уж тем более в кораблестроении, многого я не уразумел. А посему определяю вам задачи конкретные. Вы знакомы с устройством британских паровых двигателей?

— Так точно, ваше сиятельство. Имею собственные мысли касательно их улучшения и модернизации.

— Прекрасно. Вам надлежит наладить выпуск надёжных паровых машин: в сто пятьдесят сил — для канонерок, и в тристо пятьдесят — для корветов. По вооружению: канонерка должна нести одно орудие крупного калибра; корвет — два крупнокалиберных и четыре поменьше. Габариты судов и всё прочее я оставляю на ваше профессиональное усмотрение. Первостепенная же задача — надёжность двигателей. Для этого в ваше распоряжение переходят механический и сборочный заводы. Составьте подробнейшую смету и перечень необходимого. И прошу, подойдите к вопросу с рассудком, а не с одной лишь горячностью. Желательно наладить выпуск двигателей в количестве достаточном, чтобы доставить их на Николаевские верфи, Архангелогордские, чтобы установить их на построенных там судах по вашему проекту. Возможно модернизированных под местные нужды.

— Я вас понял, ваше сиятельство, — с азартом кивнул Путилов.

Я перевёл взгляд на обоих собеседников.

— Что ж, господа, времени у вас мало. Жду вас послезавтра с готовыми решениями.

Решил навестить цесаревича Александра.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — произнёс я официально, давая ему самому выбрать тон дальнейшего разговора.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич. Проходи, присаживайся. С чем пожаловал?

— Наметились весьма многообещающие направления для нашего дальнейшего движения.

Я обстоятельно изложил свои замыслы, касающиеся флота, металлургии и прочих, менее масштабных, но тоже важных проектов. Александр слушал внимательно, не перебивая, а когда я закончил, задумчиво помолчал.

— Планы твои, Пётр Алексеевич, обширны и, полагаю, вполне осуществимы, — проговорил он наконец. — Однако они требуют немалых средств, и, боюсь, государь-отец не даст денег на все твои задумки. К тому же после твоего столь яркого выступления на совещании оба министра едва ли поддержат тебя.

— Опять

Я взглянул на цесаревича в упор. Он выдержал мой взгляд не сразу, но всё же отвёл глаза.

— Ты прав, Пётр, — тихо ответил он. — Но обстоятельства таковы, что нам приходится мириться с известными несовершенствами. В том, что государственное управление далеко от идеала, моей вины нет. Повторюсь: придётся искать иные пути. Впрочем, как я понимаю, ты уже их предусмотрел. — Он усмехнулся.

— Не без этого, Александр Павлович. Однако я покорнейше прошу вашего содействия в делах флотских. Речь идёт о разработке и строительстве канонерских лодок и более крупных судов с паровыми двигателями. Мне удалось собрать толковых специалистов в этой области, они гарантируют результат — в этом я не сомневаюсь. Если им не чинить помех и обеспечить хотя бы минимальное финансирование, обещаю: программа будет выполнена в сжатые сроки. Медлить нам никак нельзя.

Не менее важен и вопрос выплавки собственной оружейной стали — качеством не хуже английской или немецкой. Здесь у нас уже есть хороший задел. Да, затраты велики, но в перспективе выгода с лихвой покроет все издержки. Это не пустые слова: есть расчёты и выкладки, которые я готов представить.

Кроме того, планирую привлечь отечественных инвесторов. На добровольной основе, через создание товариществ и иные формы, они смогут вкладываться в развитие промышленности. Но нужна и небольшая государственная поддержка — участие в делах, чтобы вкладчики чувствовали себя увереннее в создаваемых предприятиях.

— Хорошо, Пётр Алексеевич. Я переговорю с государем по флотским вопросам. Не исключено, что он пожелает выслушать тебя лично. И ещё… — Александр сделал паузу, словно взвешивая слова. — Я готов участвовать своими средствами в тех проектах, которые действительно нужны и сулят пользу.

— То есть вы хотите сказать, что проекты должны быть прибыльными? — уточнил я, пристально взглянув на цесаревича.

— А какой смысл вкладываться в заведомо убыточные предприятия? — ответил Александр с чуть заметной усмешкой. — К тому же, насколько мне известно, предприятия, которые ты организуешь, всегда оказываются в выгоде. Так почему бы и мне не последовать твоему примеру?

— Практичный подход и самое главное есть на кого наехать если что-то пойдёт не так. — Тихо проговорил я.

Днями произошли два печальных события. От апоплексического удара скончался великий князь Михаил — как я полагаю, от инсульта, ибо в последние годы он страдал махровой гипертонией. Но куда более тяжкой утратой для меня стала тихая кончина старого графа Васильева. Он просто не проснулся утром — и это случилось всего через день после смерти Михаила. Семьдесят семь лет… возраст почтенный, даже долгий, но от этого потеря не становится легче.

Я лишился доброго, умного советчика и наставника. Граф не был человеком приятным в обхождении и простым нравом — порой суров, резок, неуступчив. Но по отношению ко мне он проявил себя мудрым учителем, который не щадил меня, когда я ошибался, и не скупился на похвалу, когда я поступал верно. Половина того, чего я достиг, — его заслуга. Он воспитал во мне не только деловую хватку, но и понимание того, что честь дороже выгоды.

Катерина старалась держаться, крепилась, но слёзы текли помимо её воли. Она любила графа и потеряла единственного родственника. Дети же, притихшие в эти скорбные дни, казалось, чувствовали, какая тяжелая тень легла на наш дом, — даже они, ещё не до конца понимая сути утраты, ходили неслышно и говорили шёпотом. В доме поселилась та особенная тишина, которая бывает только при прощании с теми, кого уже не вернуть. Кого ты любил и уважал.

Жизнь, однако, брала своё. Скорбные дни минули, траурные церемонии остались позади, и я вновь явился на ежемесячный доклад к императору. В кабинете, как обычно, присутствовал и цесаревич Александр.

Государь выслушал меня со всем вниманием, без лишних вопросов, но под конец вдруг, неожиданно, пристально взглянул на меня и спросил:

— Князь, что такого вы сказали генерал-губернатору графу Закревскому, что он вдруг развил столь бурную деятельность? По Москве пошли кадровые перестановки, он учинил проверки едва ли не во всех ведомствах и в самой жёсткой форме принялся наводить порядок. И что любопытно — повсюду ссылается на вас. Говорит нерадивым служащим, что князь Иванов-Васильев выразил крайнее неудовольствие состоянием дел в первопрестольной.

Признаться, в первую секунду я слегка растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Ваше величество, — ответил я, стараясь говорить ровно, — граф, видимо, запамятовал добавить одну существенную подробность. А именно: о всех замеченных неустройствах я обещал доложить лично вам. Это, естественно, его встряхнуло и побудило к решительным действиям. Почему он умолчал о столь важном дополнении — мне, право, неведомо. Прошу вас заметить, ваше величество, вроде бы мелочь, а как искажает первоначальное значение фразы.

Император усмехнулся в усы, но взгляд остался внимательным.

— Хорошо, будем считать, что я принимаю ваши пояснения. Теперь расскажите мне подробнее о ваших планах по флоту.

Я знал нелюбовь Николая Павловича к паровым судам — он считал их ненадёжными, дымными и чуждыми русской морской традиции. А потому принялся излагать свою задумку обстоятельно, с цифрами и доводами, делая упор на канонерские лодки и корветы.

— В случае удачной реализации мы решаем проблему количественного отставания — и притом без непомерных затрат. Но главное: мы получим манёвренные, эффективные суда, универсальные в применении и почти независимые от капризов погоды.

— Однако канонерки имеют малую осадку и ограничены в дальности хода, — недовольно заметил император.

— Ваше величество, этот кажущийся недостаток есть их преимущество. Они не предназначены для дальних походов — это элемент береговой обороны. Манёвренные, с хорошим вооружением, они способны нанести серьёзный урон даже крупным кораблям. Корветы же, напротив, смогут действовать значительно дальше и нести более мощные орудия. И это не моё мнение, сугубо сухопутного человека, — это заключение специалистов. Они убеждены, что будущее военного флота — за паровым двигателем.

Николай Павлович надолго замолчал, нахмурив брови.

— Консультативный совет при морском министерстве дал отрицательную оценку вашему проекту, — проговорил он наконец. — Выразил решительное несогласие.

— Ваше величество, а вы ожидали иного? — ответил я, стараясь говорить почтительно и сдержано. — Англичане, которые в морских делах отнюдь не последние, столкнулись с точно таким же сопротивлением со стороны старых

— Откуда это известно? — прищурился Николай.

«От верблюда», — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя прикусил губу.

— Это знание входит в круг моих служебных обязанностей, ваше величество, — ответил я ровно. — По моему распоряжению закуплены пять стальных орудий Круппа. Ведутся разработки и в артиллерийском деле, но говорить о достижениях пока рано. Прежде всего необходимо решить вопрос о собственной выплавке качественной стали. Продолжать закупки за рубежом — разорительно для казны.

Я позволил себе небольшую паузу и добавил уже с оттенком горечи:

— Меня искренне удивляет столь халатное, я бы сказал, небрежное отношение военного министра к этим вопросам. Или, быть может, деньги, уходящие на дорогое сырьё, берутся не из его кармана? То же можно сказать и о многих других непродуманных действиях — как военного, так и морского министерств. Ради бога, не относите эти слова к моей мстительной отповеди в их адрес. Просто подумайте на досуге, ваше величество.

Я выпрямился и встретил взгляд императора.

— Если вы сочтёте мои планы абсурдными или обречёнными на провал — не поддерживайте их. Я немедленно прекращу все работы в этом направлении и займусь другими делами, коих у меня предостаточно.

Император промолчал и кивком дал понять, что я свободен.

Глава 8

После ухода князя император продолжал молчать, задумчиво глядя на закрывшуюся дверь. Затем медленно перевёл взгляд на сына.

— Скажи, Александр, князь посвящает тебя во все свои планы или только частично?

Цесаревич слегка помедлил с ответом.

— Думаю, что не вовсе, ваше величество, — ответил он осторожно. — Но в том, что касается флота и металлургии, — посвящает достаточно полно. Я знаю о его замыслах едва ли не в деталях.

— И каково твоё мнение? — Император приподнял бровь. — Ты ведь не просто слушаешь, но, как я слышал, участвуешь в них?

Александр чуть заметно улыбнулся.

— Участвую, государь. Своими личными средствами. И должен сказать — осознанно. Я не из тех, кто мечет деньги на ветер, но в проектах князя вижу не только возможную выгоду, но и прямую пользу для государства. Он мыслит не как прожектёр, а как человек, который считает каждый рубль и продумывает каждый свой шаг.

Николай Павлович нахмурился:

— И ты действительно веришь, что паровые суда — наше будущее?

— Верю, государь. И не я один. Князь привлёк к работе лучших инженеров, какие есть в России, и они в один голос твердят: время паруса уходит. Если мы сейчас упустим этот момент, англичане окончательно задушат нас на морях. В Балтике и Чёрном море мы окажемся в положении вечно догоняющих. — Александр помолчал и добавил тише: — Я вложил свои деньги в строительство опытного образца канонерской лодки. Если она покажет себя — а я уверен, что покажет, — мы получим не просто судно, а целую линейку, которую можно ставить на поток.

Император покивал, но в глазах его читались сомнения.

— А что скажешь о стали? Князь так горячо говорил о собственной выплавке.

— И здесь он прав, государь. Закупать у Круппа или у англичан — значит вечно зависеть от чужих поставок. Стоит только случиться войне — и поставки перекроют, а мы останемся с пустыми руками. Князь уже нашёл толковых мастеров, есть задел по рудам, есть даже опытные образцы. Нужна лишь поддержка сверху — и через год, два мы будем иметь свою сталь, не хуже немецкой, а может, и лучше.

— Хорошо, допустим. Но что мне делать с военным и морским министрами? Они ведь против его проектов почти в открытую. Ты знаешь это не хуже меня.

Александр вздохнул.

— Знаю, ваше величество. И в этом — главная беда. Военный министр — человек старой школы, осторожный, медлительный. Он цепляется за привычное, потому что боится нового. Морской — и того хуже: он не просто медлителен, он неповоротлив, как баржа. Они не саботируют сознательно, но их косность и боязнь риска тормозят то, что могло бы двинуть Россию вперёд на десятилетия.

Николай Павлович поджал губы:

— Ты предлагаешь мне сменить их?

— Ни в коем случае, — быстро ответил цесаревич. — Я предлагаю не заменять, а дополнять. Дать князю возможность действовать параллельно, вне их прямой опеки. Пусть его проекты идут своим ходом — под моим присмотром и вашим высочайшим благоволением. Когда результаты будут налицо, тогда и министрам придётся признать свою неправоту. Но время упускать нельзя. Князь прав: нам нужна своя сталь, свой паровой флот, иначе мы так и останемся отсталым придатком Европы.

Император помолчал долгую минуту, затем негромко проговорил:

— Ты слишком веришь в него, Александр.

— Я уверен в его делах, государь. И я готов отвечать за него своим словом — и своим кошельком. Если проекты провалятся, я потеряю не только деньги, но и доверие. А я не привык проигрывать.

Николай Павлович усмехнулся уголками губ:

— Что ж, поглядим. Князь был убедителен в своих доводах. Я не против его начинаний. Но учти: если что пойдёт не так, отвечать будете оба.

— Слушаюсь ваше величество, ваше величество, — поклонился Александр. — Иного я и не жду.

Прибыв к себе в Гурово, я приказал Леднёву собрать сведения об инженерах, хорошо сведущих в новых артиллерийских системах.

— Как обычно, срочно, Пётр Алексеевич? — усмехнулся Леднёв.

— Да, Алексей Дмитриевич, как всегда срочно.

— Исполню, Пётр Алексеевич. — Леднёв помолчал. — К тому же по старой памяти я знаю, где искать. Есть такой — молодой, да ранний.

Он сходил к себе, принёс папку и протянул её мне.

— Капитан инженер Щербаков Олег Вячеславович, — сказал он. — Двадцать девять лет, окончил Михайловскую артиллерийскую академию с отличием. Сейчас работает в артиллерийском комитете при Главном артиллерийском управлении. — Леднёв усмехнулся. — Он уже разработал несколько проектов, но начальство их зарубило. Слишком смелые, слишком дерзкие. Не вписываются в привычные рамки.

— А что за проекты? — спросил я.

— По сведениям, он предлагал создать новое полевое орудие с увеличенной дальностью стрельбы, более лёгкую конструкцию. И ещё — проект зарядного ящика, который можно было бы перевозить на одной лошади вместо пары. — Леднёв покачал головой.

Я задумался.

— Мне нужен именно такой человек. Не боящийся нового. Доставьте его ко мне.

— Слушаюсь.

Леднёв вышел, а я открыл папку и начал читать досье.

Капитан инженер Щербаков Олег Вячеславович, выпускник Михайловской артиллерийской академии, отличник. Служит в артиллерийском инженерном управлении. Слишком часто вступает в конфликты с начальством, отстаивая свои идеи. В досье значилось: «Способен, но упрям. Не умеет дипломатично доносить свои мысли».

Я улыбнулся. Именно такой мне и нужен.

Гурово. Штаб-квартира СИБ. Два дня спустя.

Капитан Щербаков вошёл в кабинет с видом человека, который не привык кланяться, но уважает начальство. Щербаков был молод, подтянут, с живыми, проницательными глазами. Он был напряжён, зная кто я.

— Здравия желаю, ваше сиятельство! — бодро отрапортовал он.

— Здравствуйте, капитан. Прошу, присаживайтесь. — Я указал на кресло. — Я ознакомился с вашими проектами. Смелые. Необычные.

Щербаков насторожился.

— Это похвала или предупреждение, ваше сиятельство?

— И то, и другое, — ответил я. — Мне нужны новые орудия. Казнозарядные. Разных калибров. И мне нужны они не через пять лет, а в ближайшее время. Мне сообщили, что у вас есть наработки.

Глаза Щербакова загорелись.

— Есть, ваше сиятельство. — Он подался вперёд. — Я разработал проекты стальных орудий. Калибры — от трёх до двенадцати дюймов. Казнозарядные, с поршневым затвором. Идти по пути заряжания с дула — это прошлый век.

— А что сказали ваши начальники?

— Говорят, что это слишком дорого и сложно. — Щербаков усмехнулся. — Но я знаю: это возможно. При должном финансировании и поддержке через год мы сможем выпустить первые образцы.

Я задумался.

— Какие сроки вам нужны для опытного образца?

— Если мне дадут мастеров, литейный цех и сталь хорошего качества — шесть месяцев, — твёрдо сказал капитан.

— А если я дам вам больше, чем вы просите?

— Тогда три, — не колеблясь ответил Щербаков. — Я не люблю пустых обещаний, ваше сиятельство. Если я говорю, что сделаю — значит, сделаю.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Хорошо, капитан. Вы получаете всё, что просите. Людей, деньги, материалы. Приступайте к работе. Докладывать о ходе работ будете лично мне. И да, помните о своей ответственности и о том, что кошель у государства не безразмерный.

Щербаков поднялся, одёрнул мундир.

— Я не подведу, ваше сиятельство. — Он помолчал. — Но есть одна просьба.

— Какая?

— Чтобы мне не мешали. Я не люблю, когда мне указывают, как делать дело.

Я усмехнулся.

— Договорились, капитан. Работайте.

Щербаков поклонился и вышел.

Я остался один, размышляя,

— ещё одна встреча, которая может стать началом новой эпохи в русской артиллерии. Не может, а должна стать.

Так, шаг за шагом, я стал продвигаться и осуществлять задуманные планы на ближайшие два года. Задуманная мною реконструкция металлургических заводов в Петербурге и Луганске помимо больших средств требовала современного оборудования и специалистов. А где их взять?

Насколько я помнил, а помнил я очень мало, в Новороссии основным двигателем промышленного развития был Иван Яковлевич Юзов — правильно, Джон Хьюз, британский инженер. Юзовка, Донбасс. Одна мысль цепляла другую.

А что, если сманить Джона Хьюза на десять лет раньше? Обставить приглашение красиво — от цесаревича. Нарисовать прекрасную перспективу, возможность заработать, но жить в России, наградить, дать дворянство. Попутно сманить ещё кого-то потолковей — молодых, дерзких инженеров. Железнодорожников, строителей паровозов — любимую тему Николая. Мысли стали разлетаться и охватывать слишком большое пространство в голове.

— Алексей Дмитриевич, — сказал я, вызвав Леднёва, — устройте мне встречу с нашими маститыми инженерами. На ваше усмотрение. Военного или гражданского ведомств.

— Как обычно, всё срочно? — усмехнулся Леднёв.

— Да, Алексей Дмитриевич, ещё вчера, — вздохнул я.

Подполковник инженер Эдуард Иванович Тотлебен только что прибыл в Петербург с Кавказа, где принимал участие в двух экспедициях, за что был награждён Анной второй степени с мечами. Он пребывал в отличном настроении, ожидая нового назначения. Встреча со своим однокашником шла своим чередом, когда беседа была прервана дежурным офицером.

— Господин подполковник, это к вам, — сказал он, оборачиваясь на жандармского офицера.

— Поручик жандармского корпуса Ильин. Подполковник Тотлебен?

— Да, вы не ошиблись. А в чём, собственно, дело, поручик?

— Господин подполковник, вас срочно просят прибыть в Службу имперской безопасности.

— С какой стати? — растерялся Тотлебен.

— Не могу знать, господин подполковник. Единственное, что указано — для консультации по специальным вопросам.

— Ну, если только в этом качестве… — Тотлебен поднялся и последовал за поручиком.

Моя спешка была оправдана. Время до начала войны становилось неопределённым. Как показывала жизнь, в этом мире исторические события во многом совпадали с известными мне, но не во всём. В том, что война будет, сомневаться не приходилось — судя по тому, как Англия усиленно сколачивала коалицию, она была не за горами.

Дверь в кабинет открылась, и Савва доложил:

— Ваше сиятельство, к вам подполковник Тотлебен.

В кабинет вошёл подполковник — лет сорока, в мундире военного инженера. Я с интересом рассматривал того самого известного фортификатора и талантливого инженера, вспоминая, что в Севастополе стоит памятник, посвящённый ему.

— Точно, — подумал я, — это Тотлебен смог усилить оборону города во время осады. Правда, он поздно начал строительство укреплений и не успел закончить, но то, что ему удалось возвести, сыграло значительную роль в обороне Севастополя.

Честно говоря, я не ожидал, что Леднёв найдёт толкового инженера в лице Тотлебена. К своему стыду, я не знал его имени и отчества. Само провидение привело его ко мне, и я не собирался упускать такую удачу.

Моё молчание было воспринято Тотлебеном не совсем правильно. Мой взгляд — изучающий, с элементами того самого «фирменного» пристального взгляда — явно насторожил его.

— Ваше сиятельство, могу я узнать причину моего вызова? — осторожно спросил он.

Я встрепенулся, поняв, что задумался слишком надолго.

— Прошу прощения, господин подполковник, — сказал я, вставая. — Задумался. Проходите, присаживайтесь. Как вас по батюшке?

— Эдуард Иванович, ваше сиятельство.

— Так вот, Эдуард Иванович, я пригласил вас, чтобы получить консультацию человека, знакомого с передовыми инженерными мыслями в Европе и Англии. Вы ведь следите по журналам и специальной литературе? Наверняка знаете перспективных инженеров?

— Естественно, ваше сиятельство, — ответил Тотлебен, чуть расслабившись. —

— Могли бы вы назвать мне, навскидку, тех, кого считаете действительно знающими в области металлургии и смежных с ней производств?

Тотлебен задумался, затем уверенно ответил:

— Среди англичан я бы отметил Джона Хьюза. Он не просто инженер, а практик, который понимает, как соединить науку с производством. Также стоит обратить внимание на сэра Генри Бессемера — его идеи по производству стали перевернут всю металлургию, если получат должное развитие.

Александера Свита, инженера железнодорожника. Строительство и устройство провозов, железные дороги

— А среди наших? — спросил я.

— Среди русских инженеров, ваше сиятельство, — Тотлебен помедлил, — я бы выделил Павла Петровича Мельникова. Он занимается железнодорожным делом, но его подход к организации производства и строительству заслуживает внимания. И, разумеется, есть ещё молодые таланты, но они пока не заявили о себе в полную силу.

Я внимательно слушал, делая мысленные пометки.

— Благодарю вас, Эдуард Иванович. Это очень ценные сведения. — Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Сейчас я доведу до вас секретную информацию, подполковник, и прошу отнестись к ней с полной серьёзностью.

— Я слушаю, ваше сиятельство.

— Англия собрала коалицию из Франции, Сардинии и Турции, которые согласились участвовать в войне против нас. Точные сроки не определены, но эта война стоит на нашем пороге. Одним из самых главных театров военных действий, по нашему мнению, будет юг. Крым, Чёрное море. Севастополь — основная база Черноморского флота. Если врагу удастся захватить город, мы лишимся своего присутствия на Чёрном море.

Я внимательно посмотрел на Тотлебена. Его лицо стало серьёзным.

— Вы уверены в том, что война неизбежна? — наконец спросил он.

— Нет никаких сомнений, Эдуард Иванович. — Я подался вперёд. — Мне охарактеризовали вас как талантливого фортификатора, и не надо смущаться. Это не лесть, это объективные отзывы. Посему хочу предложить вам взять на себя руководство по усилению обороны Севастополя. Вам окажут всемерную помощь со стороны руководства города и командования Черноморского флота.

— Но, ваше сиятельство, я ожидаю назначения, — осторожно заметил Тотлебен.

— Это и будет вашим новым назначением. Прошу вас отнестись с полной ответственностью к порученному делу и помнить о важности вашей работы.

— Я понял, ваше сиятельство. Приложу все усилия и умения.

— Уверен, вы справитесь, полковник, — сказал я, протягивая ему руку.

— Но я подполковник, ваше сиятельство, — удивился Тотлебен.

— Эдуард Иванович, — усмехнулся я, — начальник столь важного строительного объекта по определению не может быть подполковником. Ждите скорого повышения в чине.

Тотлебен пожал мою руку, и в его глазах мелькнула тёплая искорка.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

Глава 9

Англия. Ньюпорт.

Джон Джеймс Хьюз сидел в кабинете своего совсем недавно приобретённого литейного завода. Всё, что он строил годами, — его мечты, его надежды, его будущее — рухнуло в одночасье. Он вложил все свои средства до последнего пенни, взял кредит под залог приобретённого им завода, — а теперь оказался в ловушке.

Два дня назад пришло извещение: сделка была оформлена с нарушением юридических норм, и многотысячная задолженность прежнего владельца теперь лежит на нём. Срок погашения — один месяц. Прежний хозяин исчез сразу после сделки.

Хьюз сидел неподвижно, уставившись в пустоту. Где-то в глубине души ещё теплилась надежда, но с каждым часом она таяла, как утренний туман. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Что же я наделал… — прошептал он.

Единственный выход, который ему предложили, — взять ещё один кредит в Лондонском кредитном банке. Банк Ротшильдов был настроен благожелательно, готов был дать деньги…, но ценой пятнадцати лет кабалы. Пятнадцать лет работы на банк, пятнадцать лет без права на ошибку. Если он не согласится — завод отойдёт банку, и всё, ради чего он жил, исчезнет.

На вопрос Джона почему поднялись ставки на второй кредит, в банке ответили, что они должны страховать свои вложения.

Юристы, которых он нанял за последние деньги, лишь развели руками.

— Ничего не поделаешь, сэр, — сказал старший из них. — Документы оформлены так, что оспорить их невозможно.

В дверь кабинета постучали. Равнодушный Хьюз не отреагировал. Дверь кабинета отворилась и вошёл хорошо одетый господин и на хорошем английском спросил.

— Я хотел бы увидеть Джона Хьюза?

Еле заметный акцент выдавал в посетителе иностранца.

— Это я. — ответил Джон.

— В таком случае позвольте передать вам личное письмо. Сразу хочу предупредить вас о нежелательности распространения о нем кому бы то ни было. Оно касается лично вас.

Незнакомец протянул запечатанный конверт.

Джон нерешительно взял конверт и вскрыв его стал читать письмо. Он прочитал его ещё раз, и ещё и совершенно растерянный посмотрел на посланника.

— Я не совсем понимаю…

Джону Джеймсу Хьюзу,

Милостивый государь,

настоящим письмом имею честь обратиться к Вам с предложением, которое, надеюсь, покажется Вам достойным внимания.

Российская империя стоит на пороге великих преобразований в области промышленности. Нам нужны специалисты высочайшего класса, способные не просто работать, но и созидать, создавать новое, вести за собой. Ваше имя известно в кругах, знакомых с передовой инженерной мыслью, и я наслышан о Ваших достижениях.

Посему я предлагаю Вам возглавить создаваемое Новороссийское общество каменноугольного, железного, стального и рельсового производства. Вам предоставляется право управлять предприятием на правах главного инженера и управляющего, с владением десятью процентами акций общества.

В Ваши обязанности войдёт организация полного производственного цикла — от добычи угля и руды до выпуска готового проката и рельсов. Вы будете иметь право приглашать по контракту инженеров, мастеров и рабочих, которых сочтёте необходимыми для запуска и развития производства. Всё закупаемое Вами оборудование будет ввозиться в Россию беспошлинно.

Мы предоставим Вам земельные участки, необходимые для строительства заводских корпусов, а также жилья для специалистов и рабочих. Вам будет гарантировано полное содействие со стороны государственных органов и местных властей.

Условия контракта готовы к обсуждению. Если Вас заинтересует моё предложение, прошу сообщить об этом через подателя сего письма. Я готов принять Вас в Петербурге в любое удобное для Вас время.

Уверен, что совместная работа принесёт пользу обеим сторонам и откроет перед Вами новые горизонты.

С надеждой на сотрудничество,

Князь Иванов-Васильев.

— Что вам не понятно, мистер Хьюз? — спросил посланник князя, внимательно глядя на растерянного инженера.

— С чего такое предложение мне?.. — Хьюз провёл рукой по лицу. —

Было видно, что он действительно растерян и подавлен. Руки его слегка дрожали, а взгляд метался по комнате, будто ища выход из лабиринта.

— Успокойтесь, Джон, — мягко сказал посланник. — Во-первых, вы достаточно известны в России как инженер передовых взглядов. Во-вторых, князь Иванов-Васильев — очень влиятельный человек. И в-третьих, всё, что вам обещано в письме, будет непременно исполнено. От вас требуется только добросовестное исполнение условий договора.

Хьюз поднял на него взгляд, полный сомнений.

— Хочу вас предупредить, Джон, — продолжил посланник, — на раздумье вам даётся ровно сутки. В противном случае это предложение будет сделано другому инженеру — из Германии. Да, в дополнение: вы можете пригласить тех инженеров, которых сочтёте полезными в металлургии и железнодорожном деле. Завтра вечером я приду за ответом.

— Да… — поморщился Хьюз, — должен вас предупредить, что у меня серьёзные проблемы с Кредитным банком. Я почти потерял завод.

Посланник слегка улыбнулся.

— Думаю, мы сможем помочь вам при необходимости, Джон. Главное — решите для себя, как вы поступите.

Хьюз посмотрел на письмо, затем на посланника. В его глазах боролись сомнение и надежда.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — К завтрашнему вечеру я дам ответ.

— Разумно, — кивнул посланник. — До завтра, мистер Хьюз.

Он поклонился и вышел. Хьюз остался один, глядя на письмо, которое могло изменить всю его жизнь.

Капитан Иван Карлович фон Михен состоял при военном атташе Российского посольства в Пруссии. Получив распоряжение от начальника СИБ о поиске и привлечении молодых и перспективных инженеров в области паровозостроения и железных дорог с целью их переезда в Россию, он незамедлительно приступил к делу.

Предварительно переговорив со знающими людьми в посольстве, Михен нашёл двух кандидатов — Гюнтера Шлосса и Юргена Денцига. Оба молодых инженера работали в Дрездене на машиностроительном заводе. Юрген Денциг был одним из разработчиков нового паровозного локомотива, который в полтора раза превышал по мощности первую модель, выпущенную этим заводом. Гюнтер Шлосс, в свою очередь, был специалистом по паровым двигателям и внёс в проект несколько важных усовершенствований.

Михен задумчиво перечитал досье кандидатов. Он понимал, что затея князя Иванова-Васильева — привлечь иностранных специалистов в Россию — была смелой и дальновидной. В империи остро не хватало квалифицированных инженеров, особенно в таких новых отраслях, как железнодорожное дело и паровозостроение. Если удастся переманить талантливых немцев, это могло дать мощный толчок промышленному развитию.

— Что ж, — сказал он себе, — попробуем уговорить их. Ради такого дела стоит рискнуть.

Дело с переездом Джона Хьюза была быстрая операция в несколько ходов через Джозефа Ротшильда. Он по моей настоятельной просьбе создал трудно разрешимые проблемы Хьюсту через его банковский кредит, что в конечном итоге заставило согласиться с моим предложением.

Все дела, связанные с иностранными специалистами, курировал подполковник Ремизов, который до этого служил в третьей экспедиции. Изначально имея инженерное образование, он как никто подходил на эту должность. Ознакомившись с предварительными сведениями в инженерных и других технических областях, он подготовил мне доклад о возможном продвижении в этих областях. Физик Борис Семёнович Якоби, буквопечатающий телеграф, Павел Шиллинг, электрический подрыв мин и множество технических новаторских предложений. Я решил продавить вопрос телеграфного сообщения. Все прекрасно понимали острую необходимость реализации столь нужного телеграфного сообщения, но реагировали только словесным поносом. Много слов, мало дела. При правительстве была создана комиссия, которой было поручено реализовать этот план. Зная, что моё ведомство контролирует этот стратегический проект, все, засучив рукава, принялись за дело. Те, кто по каким-то причинам не сделал этого, очень серьезно поплатились за саботаж и служебную нерадивость. Подполковник Ремизов оказался очень требовательным и всевидящим куратором. Пришлось хорошенько встряхнуть Ведомство путей сообщений. Куликов ненавязчиво провёл проверку финансового состояния в ведомстве. Я жестко столкнулся с главноуправляющим путями сообщений Петром Андреевичем Клейнмихелем. Фигура колоритная, пользующаяся доверием императора и преданная ему на все сто десять процентов. Укоренившись в кресле главноуправляющего путями сообщений, он мутил по-страшному. Не стесняясь и не опасаясь никого. Когда подполковник Ремизов доложил мне о том, как обстоят дела в этом ведомстве, и Куликов Жан Иванович просветил меня о всех махинациях, проводимых Клейнмихелем, до меня дошло, что мои подчинённые не в состоянии противостоять этому уверенному в своей безнаказанности государственному деятелю.

Своё наступление на Кляйнмихеля я начал с разговора с Александром. Полковник Гессен передал мне сведения о последних делах главноуправляющего, а я поднял информацию из секретной папки Бенкендорфа и скомпоновал досье на Кляйнмихеля, собрав всё воедино.

Для меня стала понятна благосклонность Николая к Кляйнмихелю и его второй супруге, Клеопатре Петровне. Они были усыновителями внебрачных детей императора — факт, который многое объяснял. Все махинации, вскрытые ранее Бенкендорфом, стали хорошим дополнением к новым фактам. Но самым веским аргументом было явное противодействие Кляйнмихеля развитию железнодорожного сообщения в стране в целом.

Несколько примеров его саботажа по отношению к частным инициативам различных товариществ и обществ о постройке железных дорог говорили сами за себя. Он банальным образом тормозил развитие железнодорожной сети, блокируя любые начинания, которые не проходили через его личный контроль. Стало очевидно: Кляйнмихель не просто воровал и мутил воду — он сознательно мешал прогрессу, боясь потерять власть и влияние.

Я понял, что удар должен быть точным и сокрушительным. Иного пути не было.

Моя встреча с цесаревичем прошла вечером в его дворце. Адъютант Илья встретил меня у входа.

— Ваше сиятельство, прошу вас, его императорское высочество в библиотеке.

Он открыл дверь.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич, — сказал Александр, поднимаясь из кресла. — Как я понимаю, случилось что-то неординарное. Что-то, что ты не можешь решить сам.

— Всё верно, Александр Николаевич, прошу вас, ознакомьтесь, — ответил я, протягивая ему папку.

Александр погрузился в чтение. По мере того как он перелистывал страницы, его лицо становилось всё более нахмуренным. Наконец он отложил бумаги и поднял на меня взгляд.

— Сведения достоверны?

— Я не посмел бы обращаться к вам со слухами и сплетнями, — спокойно ответил я. — Это вскрыто в ходе предварительной проверки отделом по борьбе с экономическими преступлениями.

— Боюсь представить, что вылезет при основательном аудите, — тихо проговорил Александр. — Скажи, Пётр Алексеевич, твои выводы, указанные в конце, объективны?

— Повторюсь: расследование поверхностное, — сказал я. — Но даже по этим данным становится понятно, к чему привело славное управление Кляйнмихеля как главноуправляющего путями сообщения. Это не просто

Я сделал паузу и добавил:

— Если вы решите, Александр Николаевич, оставить всё как есть и не тревожить его величество, я, конечно, не стану поднимать вопрос о Клейнмихеле. Он верен государю и пользуется его полным доверием. Так что пусть всё остаётся на своих местах. В конце концов, он уже долгое время преданно служит императору.

Александр резко вскинул голову — его колючий, цепкий взгляд впился в меня. Он без труда распознал в моём тоне сарказм и ту самую холодную насмешку, которую я даже не пытался скрыть. Несколько мгновений он прожигал меня глазами, но, не встретив в моём лице ни тени раскаяния, раздражённо дёрнул плечом и уставился в стеллаж с книгами, уйдя в себя.

Я молча ждал, не нарушая тишины.

Наконец он шумно выдохнул — словно сбрасывая с плеч тяжёлую ношу и поднял на меня взгляд: уже спокойный, но по-прежнему настороженный.

— Хорошо. Я доложу его величеству о твоих доводах, Пётр Алексеевич. Но предупреждаю сразу: отвечать придётся подробно, и, прошу тебя, избавь государя от своих язвительных эпитетов. Незачем сердить его попусту.

Глава 10

Череда смертей высокопоставленных лиц империи стала серьёзно влиять на мои дела. Скоропостижная смерть князя Юсупова поставила под большой вопрос осуществление многих проектов, задуманных мною. Его сын, Николай Борисович Юсупов, музыкант-любитель, человек творческий и утончённый, был весьма далёк от дел отца, связанных с промышленностью и другими отраслями. А ведь старый князь был не просто богатым вельможей — он был опорой многих начинаний. Его капиталы, связи, организаторский талант позволяли мне разворачивать проекты, о которых другие могли только мечтать. И теперь всё это оказалось под угрозой.

Мысли о будущем тревожили меня. Развитие промышленности и внедрение новых технологий требовали не только капиталов, но и людей, способных заглядывать за горизонт. Таких, как старый князь Юсупов, были единицы. Я понимал: теперь придётся искать новые подходы, иные пути. Возможно, привлечь других инвесторов или убедить императора взять часть проектов под государственное крыло. Но одно я знал точно — отступать нельзя, иначе все усилия пойдут прахом.

На очередном совещании собрались Леднёв, Куликов, Гессен, Володин, Ремизов и Ливанов.

Первым доложил Ремизов:

— Ваше сиятельство, операция по переезду Джона Хьюза прошла успешно. Транспортировка заказанного им оборудования выполнена тихо, без лишнего шума. Вместе с ним прибыли инженер Адам Смит, трое мастеров-технологов и двенадцать квалифицированных рабочих. Сейчас они плотно работают с Фёдором Александровым — нашим управляющим товариществом. Проводится реконструкция старых шахт и обустройство двух новых. Две старые печи модернизированы, начато строительство двух новых и прокатного цеха. Капитан Александров провёл разведку ещё трёх месторождений угля и руды. Прогнозируемые запасы ресурсов — на сто лет с запасом. Немцы работают на Петербургском локомотивном заводе в тесном сотрудничестве с Путиловым. Он обещал лично доложить вам. Подполковник Ремизов доклад закончил.

Ремизов сел после моего кивка.

— Благодарю вас, подполковник. Прошу вас, Жан Иванович.

Куликов встал, откашлялся и начал:

— Как вы и предполагали, ваше сиятельство, всё подтвердилось. Граф Кляйнмихель — кристально честный чиновник, не терпит казнокрадства и мздоимства, за что и уважаем его императорским величеством. Мы проанализировали и тщательно проработали все существующие ныне схемы. Подробности — в моём докладе. — Куликов передал папку.

— Что же, господа, есть вопросы? — спросил я.

— Ваше сиятельство, разрешите доложить. Возникли трения с инженерным управлением по поводу назначения полковника Тотлебена начальником строительства оборонительных сооружений Севастополя, — обратился подполковник Ливанов.

— В чём суть конфликта?

— Несогласованность по финансированию. На этот год работы не предусмотрены вовсе, и в ближайшие три года их рассмотрение не планируется. Инженерное управление считает нынешние укрепления вполне достаточными для обороны.

— И кто там такой умный?

— Генерал инженер Шуленберг.

— То есть Тотлебен до сих пор в Петербурге?

— Никак нет, ваше сиятельство. Я взял на себя смелость отправить его в Севастополь и заверил, что полномочия прибудут вслед за ним. — Ливанов заметно напрягся.

— Вы правильно поступили, Николай Яковлевич. Хвалю за разумную инициативу.

Было видно, как подполковник незаметно выдохнул — напряжение отпустило.

— Слушаю вас, Герман Иванович.

Полковник Гессен поправил мундир и развернул бумаги:

— По вашему приказу мы собрали все имеющиеся сведения на графиню Кляйнмихель Клеопатру Петровну. Вдова ротмистра Хорвата, в девичестве Ильинская. Помимо поместья, являющегося её собственностью, в 1845 году приобретено и оформлено на её имя обширное имение во Франции, в провинции Морейн. На счету в Коммерческом банке — пятьсот тысяч рублей. Имеется счёт в Парижском заёмном банке; сумма неизвестна…

Гессен продолжал доклад, а я невольно задумался, как всё в этом мире неизменно. Чиновники воруют, капиталы и недвижимость оседают за границей. Ладно бы вкладывались в отечественную промышленность — нет, тупо выводят всё за рубеж. Хотя почему «тупо»? Всё обдуманно. За границей не спрашивают, откуда деньги, — там радуются и хлопают по плечу. Ничего не меняется, меняются только декорации.

Видимо, мои мысли слишком явно отразились на лице — Гессен насторожился, приняв моё злое выражение на свой счёт. Я встретился с ним взглядом и спросил:

— Герман Иванович, как я понял, основным связующим звеном является Клеопатра Петровна?

— Так точно, ваше сиятельство. Все финансовые дела решает она. Жан Иванович подробно изложил в докладе все схемы. Мы же выявили только связи и пути.

Леднёв молчал, лишь изредка делая краткие пометки в тетради.

Выслушав всех и раздав дополнительные распоряжения, я закрыл совещание:

— Господа, все знают ближайшие задачи. Прошу подойти к ним со всей ответственностью. В случае малейших осложнений — немедленно докладывать мне. Все свободны.

Когда шаги затихли и дверь закрылась за последним, я повернулся к Леднёву:

— Алексей Дмитриевич, что решилось по моему запросу?

— После некоторой заминки Ротшильд выдал нам сведения о размерах вложений в Парижский банк графини Кляйнмихель, князя Волконского и графа Нессельроде. Кроме того, графиня имеет счета и в Лондонском банке.

— Даже так… — я приподнял бровь. — И сколько?

— Во Франции — триста тысяч, в Лондоне — восемьдесят тысяч фунтов стерлингов с копейками.

— Это сколько в рублях? — озадачился я.

— Не меньше семисот тысяч. Все капиталы собраны за последние десять лет, примерно. За связь с клиентами у графини отвечает некий Малевич — мелкий финансист, биржевик. Мы собрали о нём сведения. Весьма шустрый малый: умён, изворотлив до

— Продолжайте, Алексей Дмитриевич, только не спугните Малевича. Судя по всему, он работает со многими.

Наступило первое число. День моего доклада. Я шёл по пустым коридорам Зимнего, и в голове не было ни одной лишней мысли — только выверенная линия моих действий. Доводы проверены, доказательства неопровержимы, каждое слово взвешено и обдуманно. Я знал: после сегодняшнего разговора всё изменится. Либо я выиграю, либо меня сметут одним ударом.

У кабинета меня встретил полковник Лоренц.

— Полковник, пожалуйста приготовьте бутылочку коньяка. Поверьте она понадобиться.

Лоренц с пониманием посмотрел на меня и кивнул. Он распахнул дверь — и я переступил порог. Первое, что увидел, это лицо императора. Оно было бледным, а глаза метали молнии. Второе — цесаревич у окна. Его поза была неестественно напряжённой, взгляд — встревоженным. Стало понятно, разговор о Кляйнмихеле уже состоялся, и Николай был в бешенстве. Александр смотрел на меня так, будто хотел крикнуть: «Осторожней, умоляю, будь осторожен!»

— Здравия желаю, ваше величество, — произнёс я ровно, насколько мог.

Император не ответил. Он смотрел. Сверлил. Прожигал. Молчание длилось несколько секунд. Я видел, как подрагивают его пальцы, лежащие на столешнице, как напряжены скулы.

Не стал ждать, пока он заговорит первым — это дало бы ему преимущество.

— Судя по вашему настроению, ваше величество, позвольте отложить основной доклад и начать с вопроса, который вас волнует. О графе Кляйнмихеле.

Николай привстал. В голосе его прорвалась давно сдерживаемая ярость:

— О да, князь, начнём с него! Я выслушал Александра. Теперь я хочу услышать вас. — Он почти выкрикивал слова.

— Как вы могли — как вы посмели! — обвинить в казнокрадстве человека, который двадцать пять лет служит мне верой и правдой?! Который на всех постах был безупречен! Которого я сам хвалил перед всеми! А вы, князь, вы хотите выставить его вором!

Он ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, глухой удар — и повисла тишина, в которой слышно было только его дыхание. Я не дрогнул. Я стоял, как вкопанный, глядя на него в упор, и ждал.

— У меня такое чувство, что вы сознательно порочите тех, кто предан мне! — Его голос сорвался на крик, и я услышал в нём что-то надломленное. — Что вы убираете моих людей, чтобы поставить своих! Я требую объяснений! Немедленно! И если вы не сможете оправдать свои действия — я вас уничтожу, князь! Раздавлю как насекомое!

Он ударил второй раз. На этот раз кулак опустился на бумаги, и они разлетелись по кабинету белыми птицами. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на меня с ненавистью, но я видел за этой ненавистью другое. Растерянность. Ужас. Боль.

Удивительно, но его крик, его угрозы, его истерика — всё это отозвалось во мне не страхом, а сочувствием. Потому что я понимал: передо мной человек, у которого рушится мир. Он, самодержец всероссийский, повелитель огромной империи, вдруг обнаружил, что был пешкой. Что те, кого он приближал, кому доверял, кого ставил в пример, — они просто водили его за нос. Они воровали у него, у его страны. Они строили свои дворцы на его казённые деньги, открывали счета в европейских банках и думали о себе, о своём благополучии, пока он изнемогал под тяжестью короны. И сейчас, глядя на него, на его искажённое лицо, на этот взгляд, в котором гнев мешался со слезами, я понял: его ярость — это лишь оболочка. Внутри — раздавленный человек. Человек, который был предан теми, кому доверял и верил. И это, возможно, было самым страшным наказанием для императора — не потеря денег, не скандал, а осознание собственного одиночества.

Я молчал. Пусть кричит. Пусть бьёт кулаком по столу. Пусть проклинает меня — он имеет на это полное право. Потому что скоро наступит мой черёд говорить, и тогда ему придётся услышать правду, которую он не готов принять. Я знал, что эта минута — последняя, когда он может позволить себе быть просто человеком. Когда он может сорваться, не думая о том, что он — император. Через мгновение я отниму у него эту роскошь. Я выложу перед ним факты, цифры, имена. И они будут безжалостнее любого удара. Они будут беспощаднее моего молчания. Мы несколько секунд мерялись взглядами и Николай с трудом взяв себя в руки сел в кресло.

— Итак, князь, я слушаю вас, — произнёс император. Голос его звучал глухо и я слышал в нём не столько гнев, сколько усталость. Он сел в кресло, ожидая моих слов.

— Полковник! — громко позвал я.

Дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл слуга с подносом. На подносе — бутылка коньяка и три бокала. Он поставил поднос на столик у стены и так же бесшумно исчез, прикрыв за собой дверь.

Николай нахмурился. На его лице явственно читалось недоумение и лёгкое раздражение — он не привык, чтобы кто-то распоряжался в его кабинете. Я перехватил этот взгляд и мягко улыбнулся.

— Ваше величество, предвидя вашу реакцию, я позволил себе распорядиться о коньяке. Поверьте, хороший глоток этого напитка будет не лишним. Прошу вас, не противьтесь и выполните мою просьбу.

Я подошёл к столику, разлил коньяк по бокалам. Протянул один императору. Тот принял его с явной неохотой, но не отказался. Второй бокал я протянул цесаревичу — Александр был бледен, губы его сжаты в тонкую линию. Он взял бокал дрогнувшей рукой, и я заметил, как он сжал пальцы, чтобы унять дрожь.

— Поверьте, ваше высочество, это поможет, — сказал я негромко и, подняв свой бокал, сделал хороший, уверенный глоток. Коньяк обжёг горло, разлился приятным теплом — именно то, что нужно перед долгим разговором.

Император с непониманием смотрел на меня, но всё же последовал моему примеру. Он сделал глоток, поморщился и поставил бокал на стол.

Не дожидаясь приглашения, я бесцеремонно устроился в кресле напротив императорского стола и жестом пригласил Александра присесть рядом. Желваки императора окаменели, но он промолчал. Я видел, как Николай сдерживается, как его пальцы впиваются в подлокотники кресла.

— Ваше величество, начнём с главного: я ни разу не называл графа Кляйнмихеля вором или казнокрадом.

Император вздрогнул, он явно не ожидал такого начала.

— Напротив, когда мы провели

Николай нахмурился, и в глазах его мелькнула растерянность. Он явно готовился к другому — к тому, что я буду доказывать виновность графа. А я неожиданно его оправдал. Это сбило его с толку, и я видел, как он пытается понять, куда я клоню.

— Но у всего есть оборотная сторона, ваше величество. Граф не брал взяток — их брали его подчинённые и подрядчики, которые прекрасно знали, что необходимо делать. Пока Кляйнмихель честно служил вам, его жена — графиня Клеопатра Петровна — управляет денежными потоками. Она — финансист, он — кристально чистый фасад.

Я стал излагать факты. Спокойно, чётко, без лишних эмоций. Рассказал о схемах откатов при строительстве Николаевской железной дороги, о том, сколько денег ушло в карманы подрядчиков и чиновников, прикрывающихся именем графа. О том, как строительство Николаевской дороги сопровождалось бунтами строителей, нарушениями технологий, завышением смет. О саботаже коммерческих заявок, об отклонении проекта южной ветки — о том, сколько миллионов казна потеряла из-за близорукости и недальновидности людей, которые стояли за спиной Кляйнмихеля. Доложил о том, что Клеопатра Петровна решала все финансовые вопросы, а граф, пользуясь своим положением, просто саботировал и лоббировал интересы нужных ему организаций. Перешёл к цифрам. К потерям казны за последние десять лет. К упущенной выгоде. К тому, сколько денег могла бы получить империя, если бы строительство и ремонт дорог велось грамотно, а не через подрядчиков, обдиравших государство как липку.

А когда я заговорил о зарубежных счетах графини — о трёхстах тысячах во Франции, о восьмидесяти тысячах фунтов в Лондоне, о поместье в Морейне, купленном и оформленном на неё, император побледнел. Я видел, как его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки, но он молчал. Он слушал. Всё это время, все два часа, он не проронил ни слова. Только смотрел на меня — сначала гневно, потом растерянно, потом с каким-то глухим, почти болезненным вниманием.

Когда я закончил, в кабинете воцарилась тишина. Николай сидел, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами. От прежнего гнева не осталось и следа — только усталость, горечь и полная опустошённость.

Мы переглянулись с Александром терпеливо дожидались решения императора.

Наконец он разлепил веки и уставился на меня тяжелым, разочарованным взглядом.

— Князь, вы растоптали во мне веру в людей. Что, по-вашему, мне теперь делать? Как править империей, если я вынужден подозревать каждого?

— Ваше величество, вы слишком драматизируете. Граф Кляйнмихель — ещё не всё ваше окружение. Людям следует верить, но при этом непременно проверять. Вас окружает немало тех, кто искренне печётся о благе державы. Взять хотя бы меня или его императорское высочество.

Николай поперхнулся и закашлялся.

— Князь, скромность вам явно не знакома. Что вы намерены предпринять в этом деле с графом и графиней?

— Ваше величество, я исполню любое ваше распоряжение, — уклончиво ответил я.

— Князь, не увиливайте. Вы эту кашу заварили — вам и расхлёбывать.

— Не вопрос, ваше величество. Граф подаёт в отставку. Графиня продаёт поместье и переводит все средства с зарубежных счетов обратно в ведомство путей сообщения. Никаких иных вариантов. В противном случае — арест и полная конфискация имущества.

Император задумался. По его лицу было заметно, как ему претит самому вникать в грязные разбирательства и вершить суд над провинившимися.

— Ваше величество, прекрасно вас понимаю. Я закрою этот вопрос самостоятельно. Это в рамках моих служебных полномочий и строго в пределах закона. На мой взгляд, для них наказание даже чересчур мягкое. И графиня, и граф имеют в собственности поместья, граф получает пенсион. С голода не помрут. По своей воле я бы не ограничился ссылкой в поместье, а отправил бы на Дальний Восток или на Камчатку.

— Князь, увольнение и возмещение убытка — вполне достаточно. На их попечении дети, шесть душ. Остановимся на этом. И да, передайте графу, что я не желаю видеть ни его, ни графиню. Все ваши действия подтверждаю. И позаботьтесь найти и представить нового главноуправляющего.

— Слушаюсь, ваше величество. — Я встал и поклонился. — Разрешите быть свободным?

— Идите, князь. На сегодня с меня достаточно. — Император тяжело вздохнул.

Всю дорогу домой, обдумывая этот трудный разговор, я пришёл к выводу: чистая победа за мной. Правда, стоила она мне пяти лет жизни, если не больше.

Глава 11

Анвар Ислямов, уважаемый в Александрии торговец, сидел с Каримом и сверял счета после очередной сделки с купцом Чинсаром. За минувшие годы Анвар сумел взять под контроль больше половины оптовой торговли хлопком. Кроме хлопка он закупал сухофрукты, специи, рис, шёлк и прочую мелочь. Из России везли металл, деловую древесину, стальной сельскохозяйственный инструмент отличной выделки, мёд, шерстяные и хлопчатобумажные ткани. Качество ввозимых товаров было безупречным и пользовалось устойчивым спросом. Заказы росли, торговля шла бойко. По-прежнему пользовались спросом самовары — местные умельцы наладили собственное производство, но конкурировать с русскими пока не могли: проигрывали и в качестве, и в красоте.

В комнату вошёл Ефим.

— Господин, там вас спрашивают по важному делу. Человек незнакомый, вижу впервой.

— Зови, — Анвар отпустил Карима. В честности парня сомневаться не приходилось: Карим уже пять лет практически вёл все дела Анвара и ни разу не подвёл.

— Салам алейкум, уважаемый Анвар, — поздоровался вошедший.

Это был мужчина средних лет, хорошо одетый, с ухоженной бородой и умными, цепкими глазами. Анвар сразу понял: перед ним представитель разведки, и пришёл он с одной целью — вербовать. Полковник Флетчер предупреждал его давно. Из центра поступили подробные инструкции, и Анвар был готов к встрече.

— Валейкум ассалам. Прошу, присаживайтесь.

Анвар вежливо указал гостю на место. Тот опустился на подушки с грацией человека, привыкшего к коврам и низким столам.

— Благодарю. Меня зовут Ашур, этого достаточно.

Анвар понимающе кивнул и стал ждать продолжения.

— Судя по всему, уважаемый Анвар, вы пользуетесь заслуженным уважением среди значительной части торговцев Александрии. Отзывы о вас превосходные, дела идут успешно. Поверьте, я искренне рад вашим достижениям и желаю дальнейшего процветания.

Анвар налил чаю в пиалу гостя. Ашур сделал глоток и благодарно кивнул.

— Не буду ходить вокруг, скажу прямо. Я представитель военной разведки. Мне поручено предложить вам взаимовыгодное сотрудничество. Как вы на это смотрите?

Анвар выдержал паузу. В

— Уважаемый Ашур, к моему глубочайшему сожалению, я вынужден отказаться.

— Не торопитесь с ответом, Анвар. От него слишком многое зависит — как в дальнейшем сложится ваша жизнь в Александрии.

— Вы мне угрожаете, Ашур? — спросил Анвар с ледяным спокойствием.

— Что вы, уважаемый Анвар, — гость развёл руками, — я лишь предупреждаю о тех неприятностях, которые могут у вас возникнуть. Ветер в Александрии переменчив, как вы знаете. Сегодня он дует в одну сторону, завтра — в другую. И порой сносит даже самые прочные шатры.

На Анвара смотрели холодные глаза, и вежливая улыбка лишь подчёркивала этот пугающий контраст.

— Уважаемый Ашур, я не совсем понимаю, чем могу помочь военной разведке, сидя в Александрии. Вы наверняка знаете больше меня.

Анвар не отвёл взгляда. Он смотрел на Ашура своим фирменным пристальным взором, давая понять: не на того напали.

— От вас не требуется ничего особенного, — мягко продолжал Ашур. — Передавать нам сведения, к которым у вас есть доступ. Товарооборот, объёмы выпуска продукции на ваших фабриках — что и сколько производят, кому и по какой цене продают. Все доступные сведения. Поверьте, мы хорошо заплатим.

Анвар изобразил задумчивость.

— А что будет, если об этом узнают мои хозяева? Вы не учли один важный факт: я не хозяин, я наёмный работник, торговый представитель. Пусть высокооплачиваемый, но всего лишь работник. И многие сведения мне попросту недоступны.

Ашур усмехнулся в бороду.

— Анвар, мы оба знаем, что это не так. Я собирал о вас сведения несколько месяцев. Ваши хозяева в России доверяют вам полностью. Вы не просто представитель — вы их глаза и уши в Александрии. Ваша подпись заменяет их подпись на многих документах.

Анвар едва заметно напрягся, но лицо осталось непроницаемым.

— Вы хорошо подготовились, Ашур. Я ценю это. Но вы упускаете одну тонкость.

— Какую же?

— Торговля, — Анвар медленно подвинул к себе пиалу, но не отпил, — это не война. В торговле важна репутация. Один неверный шаг — и она рушится за один день. Вы предлагаете мне продать не просто сведения. Вы предлагаете продать моё доброе имя. На восточном базаре за такое можно потерять голову. Фигурально, разумеется. А порой и буквально.

Ашур поставил пиалу на стол. Лёгкая улыбка сползла с его лица.

— Вы умный человек, Анвар. Поэтому я буду говорить ещё откровеннее. Нам нужен не просто информатор. Нам нужен человек, который сможет влиять на потоки товаров. Не сейчас, а когда придёт время. А оно придёт. Вы получите не просто деньги. Вы получите защиту от любых проверок со стороны властей, беспошлинный провоз товаров. Я говорю о монопольном праве на поставку русского леса и железа в Александрию и дальше — на юг. Это большие деньги. Вы понимаете, о чём я?

В комнате повисла тишина.

Анвар медленно отпил чай, глотнул, поставил пиалу на стол и заговорил. Голос его стал тише.

— Ашур, вы пришли ко мне как к торговцу. Но торг предполагает, что обе стороны могут отступить. Вы же предлагаете мне сделку, в которой я могу либо согласиться, либо потерять всё. Это не торг, Ашур. Это ультиматум. Но я отвечу вам так, как отвечал купцам из Бухары, когда они пытались меня задавить ценой. Никто не давил меня в этой жизни. Никто. Я начинал с одного мешка фиников на базаре. Сейчас у меня пять складов и контракты с Россией. Моя голова не поворачивается только потому, что её кто-то хочет повернуть. Она поворачивается только тогда, когда я сам вижу в этом выгоду.

Ашур слегка наклонил голову, внимательно слушая. Его глаза чуть сузились.

— Я вас понял, Анвар. Но давайте я переиначу предложение. Мы не просим вас делать что-то против вашей воли. Мы просим вас просто иногда, от случая к случаю, делиться тем, что вы знаете или узнаете. Никаких подписей. Никаких бумаг. Мы не будем ставить вас перед выбором. Мы будем просто иногда заходить к вам выпить чаю. И, возможно, спросить совета. А взамен наша помощь, а это не мало. Никаких явных дел. Только чай и разговоры. Ну что, разве это не справедливо?

Анвар почувствовал, что вторая партия началась. Ашур сменил тактику — теперь он предлагал не сделку, а «дружбу». Самую опасную из всех.

— Ашур, — Анвар сложил руки перед собой, — у нас говорят: Если чай слишком сладок — в нём яд. Я уважаю вашу настойчивость. Но я прошу вас понять меня. Я — не противник вашей страны. Я веду дела с русскими купцами, я плачу налоги здесь, я соблюдаю законы Александрии. Я хочу, чтобы моё дело процветало, а моя семья жила спокойно. Всё, что вы предложили — звучит заманчиво. Но если хоть одна капля этой «дружбы» прольётся среди моих партнёров — я потеряю больше, чем вы можете мне дать. И вы это знаете.

Ашур молчал. Он взял пиалу, сделал ещё один глоток. Его пальцы едва заметно постучали по краю.

— Вы боитесь нас, Анвар? — внезапно спросил он.

— Нет, — честно ответил Анвар. — Я уважаю силу. Но страх и уважение — разные вещи. Вы умный человек, Ашур, и я вижу, что вы не привыкли слышать «нет». Но позвольте дать вам совет, который не просят, но который умный человек запомнит. Если вы хотите, чтобы с вами торговали — предлагайте то, отчего нельзя отказаться без потери будущей прибыли. Сейчас вы предложили то, от чего отказываются из страха. А страх — плохой помощник в торговле.

Ашур откинулся на подушки и впервые за весь разговор улыбнулся — не дежурно, а почти искренне.

— Вы, Анвар, необычный человек. Я запомню ваш совет. И я вернусь. Но в следующий раз — с предложением, от которого, возможно, вы не сможете отказаться. А пока, — он легко поднялся, — благодарю за чай.

— Я всегда рад гостям, — Анвар поднялся следом, — даже тем, у кого в рукаве не чай, а кинжал. Удачи вам, Ашур.

— И вам, уважаемый Анвар. И да хранит вас Аллах от ошибок, — гость чуть склонил голову и вышел, бесшумно ступая по ковру.

Анвар остался один. Он подошёл к окну и проводил взглядом фигуру, исчезающую в воротах

— Вернётся, — подумал он. — И в следующий

Следующий раз наступил намного раньше, чем ожидал Анвар.

Всего через четыре дня после визита Ашура ударили. Не по нему — по его делу. Три шхуны и корвет с товаром были задержаны в порту Константинополя без объяснения причин. Формально — проверка документов. Неформально — карантин на неопределённый срок. А следом пришла весть, от которой у Анвара похолодело в груди: местным торговцам, связанным с компанией «Русский хлопок», запретили продажу сырья до особого распоряжения.

Приказ был неофициальным. Устным. Но те, кто его передавал, обладали властью, которой не перечили. Продавать разрешалось всем — кроме русских. И всех, кто работал с ними.

Хафиз и Чинсар явились к Анвару ранним утром, когда тот ещё не успел выпить утренний чай. По их лицам он всё понял, Ашур начал действовать.

Чинсар вошёл в комнату, не снимая обуви, — знак крайнего беспокойства. Хафиз следовал за ним, на ходу теребя край халата. Оба выглядели так, будто не спали всю ночь.

— Уважаемый Анвар, — начал Чинсар, голос его дрожал, — буквально вчера ко мне пришёл человек и приказал, чтобы я без особого разрешения не торговал с вами. Без объяснений. Просто пришёл и сказал. У меня полный склад хлопка, приготовленного на продажу. Я должен был отправить его по договору по прибытию ваших судов. Мне пригрозили большими неприятностями, если я ослушаюсь. Какими — не уточнили. Но я знаю их. И я… я не могу рисковать, Анвар.

Хафиз тяжело опустился на подушки.

— То же самое произошло и со мной. И ещё с тремя торговцами, у которых с вами контракты. Мне назвали имя того, кто это организовал. Я не хочу произносить его вслух, — он поднял на Анвара глаза, полные тревоги, — но поверьте, это человек, которому подчиняется половина города. Они могут создать нам такие проблемы, что мы лишимся не только товара, но и свободы.

Анвар молчал. Он ждал этого удара — но не так скоро. Ашур через неделю после их разговора начал действовать.

— Вы не знаете, — продолжал Хафиз, — что послужило причиной для этого запрета? Насколько я мог разузнать, вы не нарушали никаких законов. Ни торговых, ни таможенных. Ничего. Мне не объяснили. Просто приказали. А через пять дней прибудут ваши суда за новой партией. Что мне делать, я не знаю. Скажите мне, уважаемый Анвар, что я должен делать? Отказаться от сделки? Потерять деньги? Или пойти против них и потерять всё?

Комната погрузилась в тягучую тишину. Анвар смотрел на двух своих многолетних партнёров, которых знал как честных и надёжных людей. Сейчас они выглядели как загнанные звери. И причина была только одна — он.

— Друзья мои, — наконец произнёс Анвар, — я знаю, кто стоит за этим. И знаю, что от меня хотят. Но я не могу сказать вам всего. Не потому что не доверяю, а потому что чем меньше вы знаете, тем безопаснее для вас.

— Насколько мне известно, одна из причин это англичане и французы, да и все остальные. Они решили через власти выкинуть меня из дела и вернуть всё как было раньше. Они будут вам диктовать свои условия и цены, а вы будете вынуждены согласиться, потому как никому, кроме них, не позволено торговать с вами.

Сейчас я прошу у вас два дня. Два дня, чтобы решить этот вопрос. И, возможно, мне придётся сделать то, чего я не хотел делать никогда.

Чинсар и Хафиз переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: они верили Анвару, но страх был сильнее доверия.

— Анвар, — сказал Чинсар сдавленным голосом, — я не требую от вас объяснений. Но если через два дня я не смогу продать свой хлопок, моя семья останется без хлеба. Я вложил в эту партию все свои деньги. Буквально все.

Анвар вышел в другую комнату, взял ключ и открыл кованый сундук. Достав два кошеля с золотом, он вернулся и положил их перед купцами.

— Это аванс за ваш хлопок. Независимо от того, заберу я его или нет. Если я не решу вопрос через два дня — вы продадите товар кому угодно, хоть англичанам, и вернёте мне разницу. Возможно я потеряю в деньгах, но сохраняю вашу дружбу. А это дороже.

Чинсар потрясённо смотрел на кошель. Хафиз перевёл взгляд с золота на лицо Анвара и покачал головой.

— Ты всегда был справедлив, Анвар. Но теперь я вижу: ты платишь не за товар, ты платишь за то, чтобы мы остались на твоей стороне. Это не сделка. Это проверка нас.

— Возможно, — тихо ответил Анвар. — Но если я не решу этот вопрос, то ничего не будет, ни меня, ни нашего дела.

Он проводил купцов до дверей и, когда они ушли, сел и закрыл глаза.

— Ашур, — подумал он, — ты решился на самый грубый вариант. Теперь ты получишь свой ответ. Но он будет не таким, как ты ожидаешь.

Ибрагим-паша, ставший правителем Египта после смерти отца, прибыл в Александрию вместе со своим заместителем и младшим братом Аббасом. Разместившись во дворце, он принимал местных чиновников, когда к нему неслышно приблизился Нубар-бек и тихо произнёс:

— Повелитель, вашей аудиенции просит русский торговый представитель из компании «Русский хлопок». Что прикажете ему передать?

— Пусть этим займётся Аббас, — устало ответил Ибрагим-паша, измотанный бесконечной чередой чиновников и просителей.

— Повелитель, он настоятельно просил передать, что дело касается Шайтан-Ивана.

Ибрагим с недоумением взглянул на Нубар-бека.

— Хорошо. Проведи его в мой кабинет. И проследи, чтобы никто лишний его не видел.

— Слушаюсь, повелитель, — Нубар-бек низко склонился в поклоне.

Анвар, узнав о прибытии в Александрию правителя Египта, не мог упустить столь благоприятного случая и стал настойчиво добиваться приёма. С немалым трудом и при помощи известной суммы ему удалось осуществить задуманное. Анвар досконально изучил последние указания князя и, готовый к беседе с Ибрагим-пашой, решил заложить основы будущего взаимодействия с ним. То, что его провели в отдельный кабинет, говорило само за себя: упоминание о Шайтан-Иване возымело действие и серьёзно заинтересовало Ибрагим-пашу. Анвар хорошо помнил, сколько шума наделало пребывание князя в Османской империи и какое глубокое впечатление он произвёл после своего участия в войне султана против мятежного вали Египта.

В кабинет вошёл мужчина лет сорока, одетый со вкусом, но в скромных, сдержанных тонах. В чертах его лица угадывались монголоидные черты — не резко выраженные,

— Приветствую вас, повелитель, — произнёс он, склонившись в поклоне, который, впрочем, был исполнен скорее в европейской манере, нежели по всем правилам придворного этикета. — Меня зовут Анвар Ислямов, я торговый представитель компании «Русский хлопок». Вот уже пять лет мы ведём дела в Александрии, и, поверьте, повелитель, торгуем честно, заботясь не только о собственной прибыли, но и о благе александрийских купцов, которые аккуратно и щедро платят налоги в казну.

— Переходи к делу, купец, — нетерпеливо оборвал его Ибрагим-паша.

— Слушаюсь, повелитель. В последнее время, после разговора с одним человеком, у меня начались серьёзные затруднения в делах. Четыре моих судна с товаром арестованы, а александрийским купцам, работающим со мной, под угрозой разорения запрещено вести со мной торговлю. А это, ни много ни мало, половина оптовых поставок хлопка.

Нубар, присутствовавший при разговоре, старательно записывал всё в свою толстую тетрадь.

— Причина первая — недовольство англичан и французов. Я мешаю им взять под свой контроль всю торговлю хлопком, как это было прежде, когда они безнаказанно обманывали александрийских купцов и диктовали им свои цены и условия, далеко не самые выгодные. Вторая причина… — Анвар многозначительно покосился на Нубара.

— Говори, не смущайся, Нубар — мой личный секретарь, — невозмутимо заметил Ибрагим.

Анвар слегка склонил голову.

— Вторая причина — мой отказ сотрудничать с военной разведкой Османской империи. Все неприятности исходят именно оттуда. Разумеется, официально мне никто ничего не предъявляет, но все прекрасно понимают, чем грозит нарушение их негласного запрета.

В глазах Ибрагима вспыхнул живой интерес.

— И чего же они от тебя требовали?

— Всех сведений, доступных мне по делам компании, и даже больше — насколько это вообще возможно, повелитель.

— Понятно. А зачем ты упомянул Шайтан-Ивана? Неужели только для того, чтобы попасть ко мне на приём?

— Нет, повелитель. Князь является одним из учредителей компании. Это по его указанию: в случае возникновения проблем он советовал обратиться к вам. И лишь в случае вашего отказа действовать по своему усмотрению.

— И у вас есть возможность самостоятельно разрешить все неприятности? — с усмешкой спросил Ибрагим.

— А вы, повелитель, отказываете мне в помощи? — ответил Анвар вопросом на вопрос.

— А ты не прост, купец, — рассмеялся Ибрагим, но смех его тут же оборвался, сменившись холодным, испытующим взглядом. — Или ты вовсе не купец, а лазутчик князя? — Он впился глазами в Анвара, не отпуская его ни на мгновение.

— Повелитель, вы настаиваете на том, чтобы ваш секретарь оставался? — Анвар вновь многозначительно взглянул на Нубара.

— Да. Он посвящён во все мои дела, — жёстко и без колебаний ответил Ибрагим, продолжая сверлить гостя требовательным взглядом.

— Как вам будет угодно, повелитель. Не секрет, что купцы во все времена были самыми осведомлёнными людьми: они торговали, путешествовали по разным странам и превосходно знали не только экономическое, но и действительное положение дел в тех государствах, где вели дела. Эти знания — основа успешной торговли. Естественно, заинтересованные службы всегда обращались к ним за достоверными сведениями. Но если вы полагаете, что я лазутчик в чистом виде, то ошибаетесь, повелитель. Я в первую очередь успешный торговец, и лишь иногда — по совести и по необходимости — делюсь некоторыми сведениями с князем. Я постарался ответить вам честно, повелитель. А теперь смиренно жду вашего слова. Вы поможете мне?

Ибрагим задумался, на мгновение прикрыв глаза.

— Мне нужно время, чтобы разобраться в этом. Завтра вечером мы продолжим разговор, и я дам тебе ответ.

— Благодарю вас, повелитель. Позволите ли мне передать вести, которые князь просил сообщить вам лично?

— Говори, я слушаю.

— Князь просил передать вам, что Англия, Франция и Османская империя готовят войну против России. Сведения достоверные. Он не сомневается, что ваш флот и войска будут задействованы в первую очередь, и, как вы сами понимаете, вас направят на самые трудные участки. Князь помнит отвагу и выучку ваших солдат, но заверяет вас: коалиции не одолеть Россию. Вы лишь потеряете значительную часть своей армии. Султан потребует от вас лучшие войска, а Россия в этой войне церемониться не станет — она будет уничтожать противника всеми доступными средствами. Повелитель, это не мои слова. Я передаю послание князя слово в слово. Он также просил сказать, что считает вас одним из лучших полководцев империи и будет глубоко сожалеть, если судьба вновь сделает вас врагами. Он желает вам всех благ и процветания вашей стране. И да, повелитель, князь просил вас проявить крайнюю степень осторожности. Враги не дремлют и готовы на всё, особенно среди ваших родственников.

Анвар низко склонился в поклоне.

Ибрагим молча смотрел на него, обдумывая услышанное.

— Тебе что-то известно?

— Повелитель, я передал только то, что мне поручили. — Анвар ещё раз склонился в поклоне.

— До завтра, купец, — наконец произнёс Ибрагим и кивком отпустил Анвара.

Глава 12

После завтрака Ибрагим-паша принимал своего секретаря Нубар-бека. Тот был племянником Погос-бея — первого армянина-христианина, поступившего на службу к Мухаммеду Али-паше и достигшего при нём высочайшего положения. Нубар-бек пошёл по стопам дяди: он стал личным секретарём Ибрагим-паши и пользовался полным доверием правителя Египта.

Получив западное образование, Нубар в совершенстве владел английским, французским и несколькими другими языками. Он был неизменно предан Ибрагим-паше, отличался острым умом, расчётливостью и прагматизмом, а его влияние в Египетском валияте было столь значительно, что его по праву считали вторым человеком в Египте — тенью и правой рукой самого повелителя.

— Приветствую, повелитель! — Нубар поклонился.

— Я слушаю тебя, Нубар.

Ибрагим-паша сидел, облокотившись на богато расшитые подушки, и жестом пригласил секретаря присесть.

— Повелитель, я собрал исчерпывающие сведения о купце Анваре Ислямове. Признаюсь, личность весьма неординарная. За пять лет он достиг того, что не всякому под силу повторить. Он контролирует половину оптовой торговли хлопком. Отзывы александрийских купцов, работающих с ним — а это крупные и уважаемые торговцы, — не просто положительные, а прямо-таки восторженные. Они отмечают его честность и безупречную порядочность в сделках. Цена, которую он предлагает за товар, справедлива и без обмана. Подобное положение дел, разумеется, не нравится англичанам и прочим европейским торговцам. Насколько я понимаю, они не могут на него давить — скорее наоборот. Анвар имеет очень большое влияние на весь рынок. Мне также удалось выяснить,

Ибрагим-паша приподнял бровь, удивлённый услышанным.

— Он действительно влияет на бандитов?

— Да, повелитель, не сомневайтесь. Он не пытался искоренить преступность, но жёстко контролирует её, чтобы бандиты не переступали границ дозволенного. Предводители банд участвуют в честной торговле — негласно, разумеется. Проблемы, возникшие у Анвара, действительно связаны с военной разведкой. Именно по их наущению наложены запреты. Англичане, узнав о трудностях Анвара, незамедлительно начали давить на купцов, принуждая их сбить цены на хлопок и принять условия европейцев.

Хочу доложить вам, повелитель: если им удастся выдавить Анвара, мы потеряем очень многое. Купцы понесут убытки, отчисления в казну сократятся — и сократятся значительно. Торговцы начнут уклоняться от полной выплаты налогов, что ещё больше уменьшит поступления. И, наконец, если Анвар уйдёт с нашего рынка, это будет невыгодно всем, кроме европейцев. К тому же мы лишимся поставок качественного металла, древесины и других товаров по вполне приемлемым ценам. Русские товары пользуются повышенным спросом, и терять такое сотрудничество было бы крайне неразумно.

Ибрагим-паша задумался.

— Скажи, Нубар, Анвар может быть русским лазутчиком?

— Не могу с уверенностью утверждать. Анвар прав, говоря, что купцы сами по себе уже являются лазутчиками в силу своей торговой деятельности. Это не столь важно. Важно другое, повелитель. Анвар по сути является человеком князя Иванова-Васильева, а тот в настоящее время — начальник Службы имперской безопасности Российской империи.

— Я что-то слышал о ней. У нас есть сведения о СИБ?

— Да, повелитель, не так подробно, как хотелось бы, но кое-что мы знаем достоверно. При князе, несмотря на столь короткий срок, она серьёзно заявила о себе. СИБ жёстко подавила в России все революционные движения. Князь лично участвовал в подавлении Венгерского восстания в Австрии. При его прямом участии восставшие сдались русским. Англичане уверены, что убийство Гамильтона — дело их рук.

— Ты тоже так считаешь?

— Да, повелитель.

— И ты думаешь, что они способны на большее? — спросил Ибрагим-паша.

— Не сомневаюсь в этом. На что англичане позволяют себе многое в нарушение всех правил и норм. Они опасаются князя. Подробности об этом мне не известны, повелитель. Я думаю, следует прислушаться к его советам. Тем более ваши родственники в лице вашего дяди, сидя в Константинополе, спят и видят, как бы устранить вас и занять ваше место.

— Получается, князь прекрасно осведомлён о наших делах?

— Да, повелитель. Мне кажется, нам лучше поддерживать хорошие отношения с ним и помочь Анвару в решении его проблем. Может так случиться, что мы сможем воспользоваться его дружбой и хорошим отношением к нам.

— Пожалуй, ты прав, Нубар. Разберись с его делом и постарайся оградить его от других неприятностей со стороны двора султана. Эта торговля с русскими выгодна нам. Подумай, что ещё мы можем получить от дружбы с князем.

— Слушаюсь, повелитель.

Ибрагим паша переложил всё дело касающееся Анвара Ислямовна на своего секретаря Нубар бека.

Вечером как и было обещано Анвару Нубар принимал его у себя.

Анвар вошёл в комнату. Он был одет в строгий, дорогой европейский костюм, что подчёркивало его статус. На лице — спокойная, уверенная улыбка.

— Здравствуйте, Нубар-бек, — сказал он, слегка поклонившись.

— Здравствуйте, Анвар-эфенди. Прошу, присаживайтесь.

Анвар сел в предложенное кресло.

— Я слышал, что вы заинтересовались моими делами, — начал он. — И хочу выразить вам свою благодарность за интерес к моей скромной персоне.

— Ваша скромность, Анвар-эфенди, не имеет ничего общего с вашими делами, — усмехнулся Нубар. — Мы знаем, что вы контролируете почти весь рынок хлопка и имеете влияние на криминальные структуры, но это не нарушает правил и вы всегда держите свое слово,.

— Я лишь стараюсь делать своё дело честно, — ответил Анвар. — И защищать свои интересы и своих партнёров от нечестной конкуренции.

— Я понимаю, — кивнул Нубар. — Поэтому я хочу предложить вам свою помощь. Повелитель заинтересован в сохранении стабильности на рынке. Мы не хотим, чтобы англичане диктовали нам свои условия.

— Что вы предлагаете? — спросил Анвар.

— Я дам вам охранный фирман, который защитит вас от произвола военных властей, по крайней мере на территории Египетского вилоята. Также я распоряжусь, чтобы ваши товары проходили таможню без задержек. — Нубар посмотрел на Анвара вполне дружелюбно. — Но я хочу попросить вас об ответной услуге.

— О какой?

— Вы имеете связи с князем Ивановым-Васильевым, главой СИБ. Мы хотим установить с ними прямые контакты. Без посредников. Вы сможете помочь?

Анвар задумался.

— Я подумаю, — сказал он наконец. — Но должен вас предупредить: князь не любит, когда его используют втёмную. Если у вас есть серьёзные намерения — я готов помочь. Если вы просто хотите использовать меня как прикрытие — наш разговор окончен.

Нубар улыбнулся.

— Я не привык обманывать партнёров, Анвар-эфенди. Мы хотим честной торговли и добрых отношений. Всё остальное — вторично.

— Тогда мы договорились, — кивнул Анвар.

Они обменялись рукопожатиями.

Ибрагим-паша сидел один и вспоминал того дерзкого русского генерала, который смог остановить его продвижение к столице с теми остатками войск султана — не лучшими и подавленными после предыдущего поражения. И как блестяще тот провёл сражение и заставил его отступить. Этот генерал был достоин уважения.

И вот теперь он — глава СИБ. И не просто глава, а человек, который сумел заставить уважать свою службу и действительно опасаться её. Он не побоялся нанести удар всесильной империи, повелительнице морей и океанов. Удар настолько точный и выверенный, что Англия утёрлась и молча проглотила его. Видимо, именно это подвигает её собрать коалицию и объявить войну России — месть за оплеуху, полученную от неё, вернее, от князя Иванова-Васильева.

О серьёзности его службы говорило знание о всех событиях при дворе султана. Хотя чему удивляться — продажность чиновников и военных Османской империи дело обычное и неудивительное. Султан окружён английскими и французскими советниками. Реформа танзимат, навязанная ему силой, говорила о многом. Плохо продуманная, она встала в острое противоречие с позицией консерваторов. Конечно, в реформах было много здравого и прогрессивного, но не такими методами.

Предупреждение князя о возможной скорой войне встревожило Ибрагим-пашу. Он нисколько не сомневался, что султан потребует его флот и самые боеспособные части для участия в военных действиях — и всё для того, чтобы ослабить его. Экономические реформы, проводимые Ибрагим-пашой, только начали претворяться в жизнь, и железная дорога, которую строили

— Нужно выходить на контакты с князем, — подвёл итог своим размышлениям Ибрагим-паша. — Это выгодно в любом случае.

Все проблемы Анвара разрешились. Суда были отпущены, а запрет торговцам вести дела с русскими снят. В центр ушёл доклад Анвара с подробным описанием всех событий и с желанием Ибрагим-паши сотрудничать непосредственно с князем.

В Константинополь, в разведывательный отдел главного штаба, поступил доклад о том, что не удалось завербовать Анвара Ислямова. Учитывая прямое покровительство Ибрагим-паши над компанией «Русский хлопок», все запреты по отношению к ней сняты. Предпринять другие варианты не представляется возможным. Анваром Ислямовым получен охранный фирман от имени Ибрагим-паши. По отношению к компании допустимы лишь законные таможенные досмотры и проверки налоговых ведомств Египетского вилайета — и никого другого.

— Ну, здравствуй, Анвар! — воскликнул обрадованный Кудельников, обнимая друга. — Я уж не знал, что и подумать. Арестовали нас и ничего не объяснили. Карантин — и всё. Четверо суток простояли на рейде, с судна не выпускали. Я хотел к тебе сам наведаться или к послу, так не пустили. А сегодня с утра объявили, что карантин снят и мы свободны. Встали в порту под выгрузку. Твой Карим уже заправляет — шустрый малый, толковый чертёнок. Давай, рассказывай, что у тебя случилось.

Они сели за накрытый стол, и Анвар вежливо дождался, пока Макар Иванович насытится.

Анвар подробно поведал о произошедших событиях — практически всё, кроме некоторых подробностей, которые решил оставить при себе.

— Да уж, ситуация серьёзная, — покачал головой Кудельников. — Как жить дальше будешь?

— Всё вроде уладил, — ответил Анвар, показывая Макару охранный фирман Ибрагим-паши.

— Бумага серьёзная, — Кудельников прочитал фирман и аккуратно свернул его. — Значит, проблем пока нет. Торгуем дальше?

— Торгуем, Макар Иванович. — Анвар улыбнулся. — Ну а ты чем порадуешь?

— Я привёз тебе настоящую бомбу! — Кудельников возбуждённо замахал руками, делая загадочное лицо. — Еле уговорил продать мне сто штук по двадцать рублей за штуку.

— Говори уж, не томи, Иванович.

— Эй, Ложкин, тащи свою машинерию!

В комнату вошёл щуплый паренёк с аккуратным деревянным ящиком. Он осторожно поставил его на освобождённое место на столе и открыл крышку. Перед взором Анвара предстал компактный станок изящной формы.

— По торчащей из него игле можно предположить, что это какой-то станок для шитья.

— Догадливый, — усмехнулся Кудельников. — Точно, швейная машинка, ручная. Давай, мастер, покажи, как работает сей агрегат.

Парень аккуратно заправил машинку и, достав из кармана два куска материи, ловко прострочил их, продемонстрировав ровный шов.

Анвар с интересом стал осматривать машинку, осторожно трогая механизмы.

— Прострочи больший материал и сделай повороты, — попросил он.

Ложкин достал кусок ткани побольше и прострочил его с изменением направления строчки.

— Ну как, Анвар, пойдёт товар? — Кудельников смотрел на друга с превосходством.

— Несомненно, Макар Иванович. Товар — точно бомба. — Анвар задумался. — Но думаю, его быстро скопируют и станут клепать подобные машинки сотнями и тысячами. Те же европейцы первые своруют — разберут и скопируют.

— Эт да, Анвар, всё так и будет, — грустно вздохнул Макар. — Но, во-первых, есть патент на изобретение, а во-вторых, года три у нас есть. Вот и будем собирать сливки.

Фурор от появления на рынке швейных машин превзошёл все ожидания. Из ста машинок первой партии Анвар отложил десять штук для продажи нужным людям. Остальные продали за два дня, несмотря на высокую стоимость. Торговцы буквально завалили Карима заказами, получив в ответ заверения, что в следующей партии компания выполнит все заявки. Получилась достойная смена русским самоварам.

Глава 13

Катерина очень тяжело перенесла смерть деда. Она была рассеяна и молчалива. Я как мог пытался поддержать её, но, судя по всему, у меня не очень хорошо получалось — да и времени было не так много. С утра до самого позднего вечера, а иногда и до ночи, приходилось решать множество вопросов, и они не уменьшались, а напротив, их становилось всё больше. Даже передача полномочий моим служащим и подчинённым не решала проблему нехватки времени — основная часть работы требовала моего личного участия.

В один из вечеров, когда я, уставший, лёг в постель и уже начал проваливаться в сон, Катя, устроившись у меня на груди, задала извечный вопрос жены к мужу:

— Петя, ты любишь меня?

Я почувствовал, что это не праздный вопрос, что за ним стоит нечто важное. Сонливость разом слетела с меня.

— Конечно, любимая, люблю. Очень-очень.

Я нежно привлёк её к себе и прижал, чувствуя, как её дыхание согревает мою грудь.

— Почему ты не говоришь мне об этом? — тихо спросила она. — Я не помню, когда ты говорил мне эти слова. Может быть, тебе они кажутся простыми и обыденными, но это не так. Мне очень важно слышать их, Петя. Знать, что ты любишь меня и что я тебе нужна. Я очень боюсь потерять тебя. Узнать, что ты ушёл и никогда не вернёшься. Тебе постоянно угрожает опасность, и я ни минуты не перестаю тревожиться за тебя. Ты просто не можешь представить, что я переживаю каждый день.

Голос её дрогнул, и я почувствовал, как по моей руке скатилась горячая слеза.

Я прижал её крепче, чувствуя, как в горле встаёт ком. В темноте спальни, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, я понял: она ждала этих слов. Ждала, боялась, сомневалась. А я был слишком занят, чтобы заметить.

— Прости меня, Катюша, — сказал я, целуя её в макушку. — Я не знал, что ты так переживаешь. Мне казалось, что ты знаешь, как я тебя люблю, что это видно по моим поступкам. Но я понимаю: слова тоже важны.

Она подняла голову, и в темноте я почувствовал её взгляд, такой родной и доверчивый.

— Тогда говори их чаще, — попросила она, и в голосе её слышалась такая беззащитность, что сердце сжалось. — Просто так. Без повода.

— Хорошо, — пообещал я, поглаживая её по волосам. — Я люблю тебя, Катя. И всегда буду любить. Ты — моя жизнь, моя опора, мой дом. Когда я рядом с тобой, я сильнее.

— А ты знаешь, что о

— Догадываюсь.

Я был в курсе всех сплетен и пересудов в свете. И подробно информирован, кто и что говорит, даже шёпотом.

— Тебя боятся, Петя, и ненавидят, — голос её дрогнул. — Говорят, что ты жестокий, подлый и безжалостный. Что у тебя нет чести и ты в сто раз хуже Бенкендорфа. Что ты сломал жизнь многим достойным людям, обливая их грязью и помоями, и видишь во всех врагов и предателей. Если Бенкендорф был цепным псом императора, то ты — дьявол, который скоро вырвется из его рук. Что скоро в высшем свете никто не подаст тебе руки.

Я рассмеялся, но смех был скорее снисходительным, чем весёлым.

— И кто же рассказал тебе обо мне такие байки?

— Марэ и Наталья, — призналась Катя. — Ты не думай, Петя, они так не считают. Просто они случайно услышали эти слухи и тоже переживают за тебя.

— Ну вот видишь, Катюша, — я приподнял её подбородок, заглядывая в глаза, — не все считают меня злодеем. А те, кто боится меня и распространяет подобные слухи, — это те, у кого совесть нечиста. Они боятся, что я возьмусь за них и выведу на чистую воду.

— Петя, но не все же негодяи и нечистые на руку, — возразила она.

— А я и не говорил про всех, — мягко ответил я. — Много у нас и честных, порядочных служивых людей. Эта кучка бездельников, которая отирается при дворе, пытаясь выловить рыбку в мутной воде, лишь малая часть, притом самая шумная и крикливая. Успокойся и не обращай внимания. Честных и порядочных я всегда замечу, окажу уважение и поддержку. Ну а тех, кто попадётся мне с поличным, — накажу так, чтобы другим неповадно было.

Катерина прижалась ко мне и тихо вздохнула, словно сбросив тяжёлый груз. Её рука легла на мою грудь, и я накрыл её своей ладонью.

— Спасибо, Петя, — прошептала она. — Мне стало легче.

— Спи, моя хорошая, — сказал я, целуя её в лоб. — Я рядом. Я всегда буду рядом.

Она закрыла глаза, и через минуту дыхание её стало ровным и глубоким. Я ещё долго лежал, глядя в потолок, и держал её за руку, чувствуя, как вместе с её дыханием уходит моя усталость и раздражительность.

Иногда, чтобы исцелить душу, достаточно нескольких простых слов. И я обещал себе — буду говорить их чаще. А что до злословия в мой адрес… Пусть боятся и уважают, чем улыбаются в глаза и плюют в спину.

Наступил момент разговора с четой Кляйнмихелей. Я пригласил их обоих в особняк, где располагался аналитический центр, оформленный как заурядный архивный отдел СИБ. Граф и графиня прибыли в назначенное время. Наверняка граф догадывался, что что-то происходит вокруг его персоны, но он был уверен в своей непогрешимости.

— Потрудитесь объяснить, князь, что всё это значит? — с ходу попытался продавить меня граф. Графиня села в кресло с независимым видом и с вызовом смотрела на меня.

— Что за туман таинственности? — продолжил с усмешкой граф.

— Ничего секретного и таинственного. Просто я не хотел, чтобы о нашей встрече не знал никто лишний. В ваших же интересах граф.

— Вы хотите предъявить мне что-то или обвинить меня в чём-то, чтобы выставить в глазах государя вором и казнокрадом? Как мне думается, вы это проделывали не раз с достойными людьми. Так вот, заверяю вас: со мной этот номер не пройдёт. Его величество прекрасно знает, что я никогда не брал копейки из казны.

— Ну что вы, Пётр Андреевич, в вашей честности и порядочности по отношению к службе никто не сомневается, — усмехнулся я, наслаждаясь озадаченным видом графа. — У меня претензии к вашей супруге.

— Да, но позвольте… При чём тут Клеопатра?

— Прошу вас, Пётр Андреевич, ознакомьтесь. — Я протянул ему пухлую папку.

По мере чтения лицо графа становилось всё бледнее, на лбу выступил пот. Он машинально достал платок и стал вытирать лоб и виски, затем посмотрел на меня и, видимо, прочёл в моих глазах приговор себе и своей жене. Молча протянул папку Клеопатре. Она буквально выхватила её и впилась в бумаги, быстро пробегая глазами текст.

Там были показания подрядчиков и чиновников, которые имели с ней дела, указывались суммы откатов и взяток для решения вопросов. Были показания родни и знакомых, участвовавших в этих схемах. Куликов и Гессен не зря ели свой хлеб.

Графиня вскочила на ноги и швырнула папку в меня.

— Это всё навет и подлая клевета! Я буду жаловаться императору и докажу, что вы, князь, клеветник и негодяй!

Я с любопытством наблюдал, как за маской светской львицы проявляется лицо хабалки с рынка, которая нахрапом и наглостью пытается защититься от выдвигаемых против неё обвинений. В отличие от мужа, она моментально сообразила, чем грозит ей эта папка документов.

Я не стал реагировать на её выходку.

— Прошу вас ознакомиться с этой папкой. — Я протянул почти пустую папку, в которой находилась справка о заграничных счетах графини и недвижимости во Франции.

Теперь побледнела и она.

— Это моё! Это моя собственность, и вы не имеете никакого права на неё! — со злобой сказала сквозь зубы графиня. — Ты сдохнешь в геенне огненной, и вся твоя семейка последует туда вместе с тобой, дьявол!

Не сказала, а выплюнула графиня. Тут уж переклинило меня.

— Молчать! — рявкнул я, глядя на графиню, не скрывая того, что я чувствую по отношению к ней. Она от страха плюхнулась в кресло и, как кролик, уставилась на меня, замерла, перестав дышать. Мой вид действительно был страшен.

— Закрой свой поганый рот, старая кошёлка! — прорычал я, наклоняясь к ней. — Заткнись и слушай меня внимательно. Ты продашь своё поместье во Франции и переведёшь все деньги с иностранных счетов в ведомство путей сообщения. И попробуй только не сделать этого. Я утоплю тебя в дерьме, конфискую всё имущество, а ты пойдёшь по этапу на каторгу. Ты всё поняла?

Графиня, испуганная мною, не могла шевельнуться.

— Моргни глазами.

Графиня заморгала, торопясь сообщить, что всё поняла.

— Теперь ты, хитрожопый клоун, — перевёл я взгляд на графа. — Завтра пишешь прошение об отставке. Причину придумай сам. И молите Бога, что император дозволил вам оставить пенсион

Я перевёл взгляд с графа на графиню.

— А теперь пошли вон, мрази.

— Да… аа… как вы смеете, да вы… да я вас… — Очнулся граф. — Немедленно извинитесь перед нами, иначе… — Голос Кляйнмихеля окреп.

— Что иначе? — переспросил я. — Вызовите меня на дуэль? Доставьте мне такое удовольствие. В любое время и любым оружием, граф. Вы не поверите, с каким удовольствием я порежу вас или прострелю вашу голову. Что же вы молчите?

Граф молчал, не зная, на что решиться. Видимо, был наслышан о моих умениях и с ненавистью смотрел на меня. Он помог встать жене, и они пошли к двери. Взявшись за ручку, граф обернулся.

— Я не оставлю этого просто так. — Зловеще произнёс он.

— Всегда к вашим услугам, лицедей хренов. — Спокойно ответил я.

В голове всё ещё кипело, и я злился не столько на Кляйнмихелей, сколько на самого себя.

— Командир, может, грамульку для успокоения? — раздался голос Паши. — Уж больно вид у тебя страшный.

Он достал флягу и булькнул ею.

— Давай, — сказал я. — А то действительно пошёл в разнос. Скотина, семье угрожать надумала.

— Так ты не журись, командир, — спокойно сказал Паша, наливая мне успокоительного в колпачок от фляги. — Семья — это святое. Сказал бы мне, я бы им горячих всыпал, ещё до того, как они из кабинета вышли.

Я хмыкнул, глотнул обжигающую жидкость. Она прошла по горлу огненной струёй и теплом разлилась по телу, немного отпуская напряжение.

— Ты прав, Паша. Но иногда эти твари выводят из себя так, что забываешь, кто ты и где ты.

— Ничего, командир, — усмехнулся Паша, пряча флягу обратно в карман. — Мы своё дело знаем. А таких… — он махнул рукой в сторону двери, — этим ты завсегда укорот дашь. Ну, а мы поможем, ежели что.

Я посмотрел на него и вдруг улыбнулся. Верные люди рядом — это то, что помогает выстоять в любой ситуации.

— Спасибо, Паша. Хорошо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста, командир, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Ты только не загоняйся. Всё будет хорошо.

— Ладно, — сказал я, ставя пустой колпачок на стол. — Работаем дальше.

— Работаем, — кивнул Паша.

И мы приступили к работе. Первым делом мне предстояло посетить Новые адмиралтейские верфи. Путилов, едва завидев меня, чуть ли не бегом бросился навстречу.

— Ну наконец-то, ваше сиятельство! Я уж заждался вашего визита.

— Хвалитесь, Николай Иванович.

Путилов возбуждённо замахал руками, торопливо, сбивчиво пытаясь что-то объяснить, указывая на детали конструкции и комментируя их особенности.

На стапелях возвышался почти готовый корпус канонерки-прототипа. Деревянные борта до ватерлинии уже обшили медными листами; выше планировалось покрыть их сталью. Судно достигало в длину не менее пятидесяти метров. На корме виднелась невысокая труба, а под ней — гребной винт и широкое перо руля.

Я не стал подниматься на борт, а прошёл в комнату, где на огромном столе, заваленном чертежами, уже ждали Путилов и его помощник.

— Николай Иванович, успокойтесь. Теперь по делу, но с учётом того, что я сугубо сухопутный человек. — начал я.

— Ваше сиятельство, — перебил Путилов, всё ещё кипя энергией, — через неделю строительство будет завершено, и мы спустим её на воду. Корпус полностью готов, единственное, чего не хватает — основного орудия.

— Капитан Щербаков обещал представить образец в конце месяца. Ствол сейчас проходит испытания, — обнадёжил я его. — А как дела с паровым двигателем?

— В полном порядке! — Путилов довольно улыбнулся. — Я серьёзно его модернизировал. Сто тридцать лошадиных сил выдаёт без малейшего напряжения. Корпус и котлы изготовленны из стали Обухова — свойства отменные. Гарантирую долгую эксплуатацию. Признаться, сами не ожидали такого результата. Если испытания пройдут успешно, можно ставить на поток: доработаем документацию, наладим выпуск и будем сдавать по две единицы в месяц.

— То есть вы уверены в своём детище, Николай Иванович?

— Так точно, ваше сиятельство. Павел Матвеевич Обухов по заказу Щербакова сварил сталь и для его орудий. Единственная загвоздка — остойчивость. Максимум, что можно установить на это судно — двадцатичетырёхфунтовое орудие. Правда, Щербаков уверяет, что его двадцатифунтовое стальное, со специальными ядрами, пробьёт борт любого линейного корабля.

— Тогда объясните мне другое: почему сорваны сроки готовности прототипа?

Путилов смутился:

— С моей стороны все обязательства выполнены. Движитель и всё, что с ним связано, изготовлены в срок. Задержка случилась по вине Адмиралтейства — тянули с закладкой судна на верфи.

— Как сейчас обстоят дела?

— Нормально. Работы идут с опережением.

Оказалось, что Путилов терпеливо ждал закладки целый месяц, пока ему находили одну причину за другой. Тогда он обратился к подполковнику Ремизову. Тот разобрался в ситуации и доложил мне. Вскрылась прямая ведомственная волокита, прикрытая канцелярскими отписками: ссылками на директивы, положения и прочие бюрократические уловки.

Полковник по морскому ведомству, отвечавший за этот участок, получил по полной программе, но начальство не сдал — всю вину взял на себя и отправился на Дальний Восток. Морской министр получил разнос от цесаревича, но выслушал его молча, лишь косо поглядывая на меня. Он явно не придал значения словам наследника, и это было его ошибкой. Александр пришёл в негодование, когда я доложил, что дело так и не сдвинулось с мёртвой точки.

Вторая встреча с морским министром оказалась куда более напряжённой. Заручившись письменным приказом императора о назначении цесаревича куратором всех наших проектов, разговор уже вёл я — в присутствии Александра.

Наш разговор состоялся в морском министерстве, в кабинете светлейшего князя Меньшикова.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — сухо и равнодушно произнёс Меньшиков, не удостоив меня даже взглядом.

Я не стал тратить время на церемонии:

— Почему до сих пор не начато строительство канонерской лодки?

Министр соизволил повернуть голову в мою сторону:

— Насколько мне известно, все верфи заняты выполнением государственных заказов. Уточните у того, кто отвечает за этот… ваш заказ.

— Он отбыл на Дальний Восток укреплять нашу оборону, — спокойно заметил я.

— Вот как? — Меньшиков изобразил деланное удивление.

— Вам не кажется, князь, что вы изрядно утомили всех своей ничем не подтверждённой болтовнёй о надвигающейся войне? — продолжил адмирал, повышая голос. —

Адмирал смотрел на меня со злостью и раздражением.

— Вы правы, ваша светлость, — сказал я, выдержав паузу. — Я действительно далёк от морского флота. Но я прекрасно разбираюсь в своём деле. И если я говорю, что война будет, — значит, она состоится, вне зависимости от ваших предположений.

Я шагнул к его столу.

— Я сейчас дам вам полный расклад того, что произойдёт. Как обычно, война застанет вас врасплох, с опущеными штанами. Вы, и генералы, и адмиралы, сделаете удивлённые лица и приметесь лихорадочно суетиться. Всплывут факты вашей близорукости и недальновидности. И, естественно, последуют поражения одно за другим. Нет, мы отобьёмся, но большой кровью и чудовищными материальными затратами. Это не тотальное поражение, но оно ляжет тяжким грузом на страну. А вы, — я позволил себе секундную паузу, — не знаю даже, как вас назвать, вы выйдете из этого дерьма чистыми и белыми, за счёт чужих жертв и потерь. Виноваты будут все, кроме вас.

Меньшиков побледнел, но я не дал ему вставить слово.

— Так вот, ваша светлость, даю вам слово: я никогда не забуду вашего бездействия и халатности, которые повлекут за собой поражение. Того, как вы надуваете щёки и пытаетесь изображать из себя, как вы выразились, «высокопоставленных, серьёзных, государственных деятелей». Если вы называете себя таковыми — извольте быть ими на деле.

Князь открыл рот, желая возразить.

— Я не закончил. — Остановил его жестом. — Последнее: я доберусь до каждого из вас. Вы все ответите перед законом за то, что имели возможность подготовиться — и не сделали этого. И я не позволю вам уйти от ответственности под предлогом болезней или преклонного возраста. Помните об этом, ваша светлость. Заказ на строительство канонерки оплачен частными лицами — будьте добры выполнить его незамедлительно. Я буду лично следить за исполнением.

Меньшиков слушал меня с предельным напряжением, вцепившись пальцами в край стола.

Я немного смягчил тон:

— Александр Сергеевич, вы умный и способный управленец. Мне искренне жаль, что мы не нашли общего языка. Сбросьте шоры с глаз и подумайте. Вы должны постоянно готовиться к войне — не потому, что я предсказываю её, как бабка-провидица на паперти. А потому что это ваш долг. Поверьте, война не за горами.

Мы покинули министерство и возвращались в карете цесаревича. Снаружи мерно стучали копыта, внутри воцарилась тишина.

— Не слишком ли грубо, Пётр Алексеевич? — нарушил молчание Александр, испытующе глядя на меня.

Я повернулся к нему:

— Нет, Александр Николаевич. Люди делятся на тех, кто действует из страха, и тех, кто действует по совести. Меньшиков давно уже принадлежит к первым. Возможно, в молодости он и знал, что такое совесть, но теперь для него остался только страх. Иного способа до него достучаться нет.

Цесаревич вздохнул, покачивая головой:

— Не испытываешь ты пиетета ни перед кем.

— Александр Николаевич, — ответил я спокойно, — наличие сословного звания не гарантирует наличия ума. И уж тем более — чести и ответственности. Я уважаю тех, кто заслужил это делами, а не титулом.

Александр осуждающе покачал головой. Он не стал спорить — лишь откинулся на сиденье, глядя окно.

— Пётр, ты знаешь как тебя называют при дворе?

— Да, знаю. –Усмехнулся я.

Глава 14

Петербург. Аничков дворец.

Цесаревич Александр сидел в библиотеке, устало откинувшись на спинку кресла. На него буквально обрушился вал дел, и теперь он мысленно перебирал те из них, что требовали его непосредственного участия и неусыпного контроля. Почти все они так или иначе были связаны с князем Ивановым-Васильевым. Не всё, разумеется, но бóльшая часть. И что удивительно — это не вызывало в нём ни раздражения, ни внутреннего отторжения. Напротив, он остро чувствовал свою сопричастность к проектам, сулившим в недалёком будущем значительный промышленный рывок.

Однако столь решительное отстранение от должностей поистине весомых фигур в управленческом аппарате отца повергло императора не в простое беспокойство, а в настоящий страх. Князю удалось устранить Нессельроде, графа Орлова, а теперь — и графа Кляйнмихеля. С последним вопрос можно считать решённым: император уже утвердил на должность главноуправляющего путями сообщений генерала Чевыкина — кандидатуру, предложенную князем. Александру пришлось выдержать ещё один тяжёлый разговор, на этот раз — о необоснованном, по мнению многих, усилении власти князя Иванова-Васильева, и о том, чем это может грозить империи.

Мысли текли одна за другой. Будущее России виделось ему туманным и тревожным. Да, князь Иванов-Васильев предлагал дерзкие, смелые решения — новые заводы на юге Новороссии, реформу путей сообщения, перевооружение армии. Но всё это требовало времени, которого у страны почти не оставалось. На горизонте сгущались тучи: из Лондона, Вены и Парижа доносились тревожные вести о том, что коалиция вновь собирает силы. Не для дипломатических игр — для войны. Настоящей, большой войны, какой Европа не видела со времён Наполеона.

Александр понимал: Россия не готова. И виной тому не только устаревшая инфраструктура или нехватка современных ружей. Гораздо страшнее другое — сам император. Отец, некогда несгибаемый и властный, теперь казался тенью самого себя. За последний год он сдал заметно: осунулся, всё чаще подолгу молчал, смотрел куда-то в пустоту, и в его взгляде вместо прежней железной воли Александр с ужасом замечал растерянность и усталость. Николай Павлович надломился. Не от болезней — от ударов судьбы, от потерь, от бесконечных интриг, что опутывали трон. Князь Иванов-Васильев смещал старых вельмож одного за другим, и император пытался сопротивляться, но ничего не мог возразить князю и это бесило его ещё больше.

«А что будет, когда отца не станет?» — с холодом в груди спросил себя Александр. Он встал с кресла и подошёл к высокому окну. За ним расстилался сумрачный Петербург, а над Невой уже клубился вечерний туман. Цесаревич знал, что рано или поздно корона ляжет на его плечи. Сможет ли он удержать то, что отец удерживал почти тридцать лет?

Он сжал пальцы в кулак. Назревала война с коалицией и Александр не был уверен, что армия, промышленность и — самое главное — дух народа выдержат это испытание. Князь Иванов-Васильев обещал прорыв и он планомерно претворял в жизнь задуманное. Уже были видны первые результаты. Он упорно

— Если я встану у руля — я должен быть готов ко всему, — прошептал он в темноту. — Но готов ли я? — он бросил взгляд на портрет отца, висевший над камином. В полумраке лицо Николая Павловича казалось строгим и печальным, почти мёртвым. Александр отвернулся и стиснул зубы. Ему хотелось верить, что ещё не всё потеряно, что отцовский разум ещё можно пробудить и князь не зайдёт слишком далеко, а война — если уж ей быть — закончится быстрее и с меньшей кровью, чем того опасался князь Иванов-Васильев.

Холодная трезвость, которой он всегда гордился, шептала иное: времена меняются, и старая империя доживает свои последние спокойные годы. Впереди — буря. И от того, как он встретит её, зависит уже не только его судьба — судьба всей России.

— Ваше высочество… — голос раздался мягко, но настойчиво, вырывая Александра из омута тяжёлых дум.

Цесаревич обернулся. На пороге стоял Илья — адъютант и личный секретарь, неизменно сдержанный, аккуратный и пунктуальный до педантичности. В руках он держал папку с бумагами.

— Вы просили напомнить вам о делах Новороссийского товарищества, — доложил Илья, бегло взглянув в верхний лист. — Я приготовил последние сводки, а также сведения о фабрике швейных машинок, наделавшей столько шума. Кстати, она наполовину принадлежит князю.

Александр невольно усмехнулся. Илья был само совершенство — ни одного лишнего слова, ни одной небрежной бумаги. Но цесаревича сейчас занимало иное. Он чуть прищурился, вглядываясь в адъютанта с любопытством.

— Кстати, Илья, — сказал он, и в голосе его мелькнула та особая, почти озорная нотка, что редко пробивалась сквозь обычную сдержанность, — учитывая твоё инженерное образование, хочу услышать твоё мнение о делах князя. Только, прошу тебя, объективно и без прикрас. А то я отлично помню, как ты начинаешь светиться всякий раз, едва заходит речь о князе Иванове-Васильеве.

Илья слегка смутился — но лишь на мгновение, тут же взяв себя в руки. Он положил папку на край стола, выпрямился и встретил взгляд цесаревича спокойно, без тени подобострастия.

— Ваше высочество, — начал он осторожно, — я могу сказать вам как инженер и как человек, который ежедневно видит цифры. Князь… он мыслит масштабно. Может быть, даже слишком дерзко для нашего времени. Но те проекты, что он продвигает, — это не прожекты мечтателя, они продуманы и просчитаны до копейки, до вершка. Новороссийское товарищество даст прибыль уже через год, малый флот — блестящее решение проблемы нехватки судов, а модернизация металлургических и механических заводов — это первый шаг к тому, чтобы Россия перестала закупать высококачественную сталь за рубежом. С инженерной точки зрения я не вижу изъянов.

Он помедлил, подбирая слова, и продолжил тише, доверительнее:

— Однако, если позволите высказать моё мнение… стремительность, с которой князь ломает старые порядки, пугает даже тех, кто искренне желает России добра. Слишком много врагов за один год. И слишком мало союзников. Техническое обоснование его планов безупречно, а вот политической гибкости — увы, не хватает. Хотя, если сказать откровенно, можно до такой степени прогибаться под обстоятельства, что потеряешь изначальный смысл собственных начинаний.

Александр внимательно слушал, не сводя с Ильи глаз. В словах адъютанта была та самая редкая честность, которую он так ценил. Цесаревич медленно кивнул и откинулся на спинку кресла, задумчиво проведя пальцем по краю стола.

— Значит, ты подтверждаешь мои опасения. Князь гениален, но опасен. И если война — а она будет, Илья, я это чувствую, — застанет нас в разгар его преобразований, мы рискуем оказаться между молотом и наковальней: ни старой, устоявшейся системы, ни новой, достроенной до конца.

Илья ответил не сразу. Он чуть склонил голову, обдумывая каждое слово, и наконец произнёс с той спокойной уверенностью, что так не вязалась с его молодостью:

— Отчего же, ваше высочество. Всё, что накоплено старой системой, никуда не денется. Плохо или хорошо, но она будет работать. А новое — сколько бы князь не успел реализовать — покажет на деле свою состоятельность и правильность избранного пути. Я нисколько не сомневаюсь в прозорливости князя. То, как он решает проблемы, достойно и уважения, и восхищения.

Александр резко выпрямился, и в глазах его мелькнула смесь удивления и досады.

— Опять, Илья?! — воскликнул он, но в голосе его не было настоящего гнева, скорее — усталая насмешка. — Я просил объективности, а ты мне — панегирик! Скажи честно: ты в него веришь как в мессию или как в прогрессора?

Илья едва заметно улыбнулся и, выдержав паузу, тихо ответил:

— Как в блестящего управленца и дальновидного политика. И меня удивляет его способность из всего получать выгоду.

— У него чутьё на нужных и полезных людей. Как он любит повторять: «Кадры решают всё». И знаете, он прав. Правильный человек на своём месте способен принести куда больше пользы, чем совершеннейший профан, посаженный не в свои сани. Конечно, флотский офицер в конце концов сошьёт сапоги, а сапожник, если очень постарается, сможет командовать судном. Не трудно догадаться, чего можно ожидать от подобного эксперимента. Князь же предпочитает не гадать на кофейной гуще, а ставить людей по их способностям. И в этом, смею заметить, его главная сила.

В этот момент дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник слуга.

— Ваше императорское высочество, — поклонился он, — вас ожидает к ужину её императорское высочество.

Александр поднялся, стряхнув с себя остатки тяжёлых мыслей, и жестом пригласил адъютанта следовать за ним.

— Пойдём, Илья, не будем заставлять ждать Мари.

Они прошли в малую столовую, где уже царил уютный полумрак свечей. Мария Александровна встретила их у входа — она заметно похорошела после вторых родов, в глазах её светился живой, девичий блеск, а на щеках играл румянец.

— Александер! — воскликнула она, порывисто шагнув навстречу. — Вы не представляете, какой фурор произвёл наш журнал в обществе! Я сама не ожидала такого интереса.

Мария Александровна, уже вполне овладевшая русским языком, хотя лёгкий акцент всё ещё выдавал её происхождение, с головой ушла в новое увлечение. Очередная задумка князя Иванова-Васильева — женский журнал «Мария» — стал её детищем и отрадой.

Журнал планировалось выпускать раз в месяц, печатался он на добротной бумаге и радовал глаз красочными иллюстрациями. В нём находилось место всему, что волновало даму: новинки моды с

Княгиня Иванова-Васильева, которая подала эту мысль Марии Александровне, взяла на себя отбор материалов для первого номера и вложила собственные средства в издание, стала полноправной хозяйкой журнала «Мария». И теперь, судя по всему, её расчёт полностью оправдался.

— Её императорское величество положительно отозвалась о первом номере, — с неподдельной гордостью сообщила Мария, сияя.

Александр и Илья переглянулись — коротко, понимающе. В этом взгляде читалось всё: и радость за Марию, и уважение к проницательности князя, и лёгкая тревога от того, как глубоко и стремительно проникают его идеи в самые разные уголки империи, даже в покои царской семьи.

Глава 15

Зоя Александровна Захарова, дворянского сословия, получившая личное дворянство от императора за особые заслуги перед троном, сидела в шикарной трёхкомнатной квартире доходного дома. Квартиросъёмщики в доме были людьми состоятельными — чиновники, генералы, богатые промышленники. Можно сказать, жизнь удалась. Она была управляющей элитного санатория, попасть в который было очень непросто. Его посещали не только знать Российской империи, но и представители аристократии из-за рубежа. Слава о санатории уже распространилась по Европе, а некоторые известные курорты проявляли интерес, пытаясь выяснить систему проводимого лечения. Помимо семи элитных мест, Катерина смогла уговорить Петра открыть ещё десять палат для менее знатных особ, но по убранству и качеству обслуживания они мало чем уступали элитным. Поэтому купить себе место в этих номерах не чурались и представительницы высшей аристократии.

Сбылось всё, о чём мечтала девочка из захолустья. Казалось бы, живи и радуйся. Зоя жила и радовалась, но было одно обстоятельство, которое не давало ей спокойно жить. Она была безответно влюблена в князя Иванова-Васильева. В Петра Алексеевича.

Зоя всячески пыталась скрыть это. Она знала, что Пётр Алексеевич догадывается о её чувствах, но никогда не позволял себе проявить хоть что-то по отношению к ней. Этот её дар — или проклятие, она не знала, как к этому относиться. Зоя читала каждого мужчину, смотрящего на неё. Особенно в момент эмоционального подъёма, вызванного интересом к ней как к женщине. Мысли мужчин и женщин были для неё как открытая книга. Восхищение, восторг, а чаще — грязные и пошлые мысли, или злые, завистливые и обидные со стороны женщин. Зоя давно привыкла к ним и не обращала внимания.

Только Пётр Алексеевич оставался для неё загадкой. Он виделся ей как размытое серое пятно, и только какая-то потусторонняя сила стояла за ним, словно предупреждая: не лезь туда, куда тебе не позволено. Она и не стремилась заглянуть за это серое пятно. Она хотела только одного — почувствовать его близость, его тёплую волну нежности и заботы, которая исходила от князя в моменты их встреч. Чувство спокойствия и защищённости, которое она испытывала рядом с ним, было для неё важнее всего на свете.

Зоя чувствовала его как никто другой. Его настроение, его желания — даже на расстоянии. Они были связаны невидимыми нитями жизни и судьбы. Ей казалось, что каждый раз, когда он думал о ней, она ощущала лёгкое тепло в груди, словно он прикасался к её душе. Но он никогда не позволял себе лишнего. Никогда не давал надежды. И это было самым мучительным — знать, что он рядом, чувствовать его, но никогда не иметь права на его любовь.

Она часто сидела у окна, глядя на огни ночного Петербурга, и думала о нём. О том, как он смотрел на неё своим пронзительным взглядом, как его голос звучал мягко, скрывая нежность под обычными словами. О том, как она теряла голову от его присутствия и как потом, оставшись одна, сжимала руки, пытаясь удержать это тепло хотя бы в памяти.

— Зачем ты мне дал этот дар, Господи? — шептала она в темноте. — Если я не могу быть с тем, кого люблю?

Но ответа не было. Только тишина и мерцание свечей, отражающихся в стёклах окон. И бесконечная, глубокая, как море, тоска по человеку, который был для неё всем — и никогда не будет её.

Зоя закрыла глаза, и память сама собой перенесла её в прошлое — в те дни, когда они ехали из Тифлиса в Пятигорск. Тогда она была молодой, дерзкой и ещё не знала, что с этим чувством придётся жить всю жизнь. Она пыталась флиртовать с Петром Алексеевичем, испытывала на нём свои чары, надеялась, что он поддастся её влиянию, как поддавались другие.

Но он остановил её.

— Зоя, ничем хорошим это не кончится, — сказал он тогда спокойно.

Она обиделась. Ей казалось, что он просто не хочет замечать её, что он холоден и равнодушен. Но теперь, спустя столько лет, она понимала: он был прав. Он видел дальше, глубже. Он знал, чем может обернуться её увлечение, и заранее оберегал её от боли.

Зоя смирилась. Научилась довольствоваться редкими встречами, короткими разговорами, теми мгновениями, когда он смотрел на неё своим пронзительным, всё понимающим взглядом. Она знала — он чувствует её любовь. Но никогда не позволял себе ответить на неё. И в этом была его сила — и её мука.

— Ты был прав, Пётр Алексеевич, — прошептала она в тишину комнаты, и слова эти, казалось, растворились в воздухе, не найдя отклика. — И всё равно я благодарна тебе за то, что ты есть. За то, что ты рядом — пусть даже недосягаем.

Она смахнула слезу, поднялась с кресла и подошла к окну. Внизу горел огнями фонарей огромный, шумный Петербург. Кареты гремели по мостовой, где-то смеялись, играла музыка — жизнь кипела, не замечая её тихой тоски. Но шум города не достигал её души. Там было пусто и тихо. И очень одиноко.

Зоя прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. В темноте за окном ей почудился его силуэт — высокий, стройный, с лёгкой усмешкой на губах. Она знала, что это лишь игра воображения. Но позволила себе ещё одно мгновение этой сладкой, обманчивой иллюзии.

— Если бы я могла забыть тебя… —

Она открыла глаза и долго смотрела в ночь, пока свечи догорали и в комнате становилось темнее. В душе её было тепло — от одной только мысли, что он существует. И этого было достаточно, чтобы жить.

На следующее утро Зоя приехала в женское училище для девочек. Она хотела отобрать трёх выпускниц медицинских курсов для работы в санатории. Девушки продолжали жить в училище, обучаясь на курсах. Узнав, что Зоя Александровна будет отбирать трёх девушек, поднялся тихий переполох. Попасть работать в санаторий было мечтой многих. Высокая зарплата, хорошие условия жизни и работы были запредельными желаниями простых девушек — сирот или выходцев из малообеспеченных семей.

Зою встретила директриса училища.

— Здравствуйте, Зоя Александровна, — сказала она с уважительной улыбкой. — Рады приветствовать вас в нашем училище.

Год назад Зоя взяла на работу двух выпускниц курсов, и те иногда приезжали в гости к своим знакомым и подругам. Они так красочно описывали свою жизнь и работу, что все завидовали им и тому счастливому случаю, который позволил им обрести статус и надежду на обеспеченное будущее.

— Здравствуйте, — ответила Зоя доброжелательно, одарив директрису мягкой улыбкой и теплом своего обаяния. — Всё готово?

— Да, Зоя Александровна, комната для собеседования подготовлена. Пройдёмте.

Они шли по длинному коридору, как вдруг откуда-то сбоку раздался пронзительный детский крик:

— Ма… Ма… Ма…мочка!!!

Маленькая девочка лет семи бросилась навстречу Зое. Она подбежала и обняла её ноги, вцепившись маленькими ручками в подол платья.

Зоя ошеломлённо замерла, растерянно глядя на макушку девочки. Она не знала, что делать.

— Ты наш…ла меня, ма…мочка… — всхлипывала девочка, пытаясь ещё сильнее прижаться к ней, — я знала… я знала, что ты меня най…дёшь…

Она плакала, рыдала в голос, захлёбываясь слезами. А Зоя стояла, не в силах пошевелиться. И не только она — директриса и несколько девушек, выглянувших из дверей, замерли в изумлении.

Но Зою ошеломило не само происшествие. Её накрыла огромная волна счастья и радости, которая буквально захлестнула её с головой и утащила в море обожания и любви. Никогда в жизни она не испытывала подобного. Эти чувства были настолько сильны и почти осязаемы, что она пошатнулась от переизбытка эмоций.

Она опустилась на колени, оказавшись на одном уровне с девочкой, и осторожно коснулась её щеки.

— Тише, тише, — сказала она мягко, и голос её дрогнул. — Я здесь. Я рядом.

Девочка подняла на неё заплаканные глаза, полные безграничного доверия.

— Я знала, что ты придёшь… — прошептала она крепко обняв Зою за шею. — Придёшь и обязательно заберёшь меня.

Слёзы девочки лились на щеку и шею Зои.

Она почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Она не знала, что ответить, но знала одно — этот ребёнок каким-то непостижимым образом почувствовал в ней родную душу. И это было сильнее любых слов.

— Надежда, отпусти Зою Александровну, она не… — начала было директриса, но осеклась, увидев, как Зоя прижала палец к губам, прося тишины.

— Наденька, — сказала Зоя, осторожно отрывая девочку от себя. Она заглянула в её большие серые глаза, которые светились счастьем, будто девочка только что обрела весь мир. — Мне надо работать. Ты подожди меня, и мы с тобой обязательно поговорим. Хорошо?

В глазах Нади мгновенно отразился испуг.

— А ты не оставишь меня? — голос девочки дрогнул, и в нём слышалась такая беззащитность, что у Зои сжалось сердце.

— Нет, конечно нет, — уверенно сказала Зоя, погладив её по голове. — Я нашла тебя, и теперь мы будем вместе. Где ты спишь?

— Во второй спальне, — прошептала Надя, и в её голосе зазвучала робкая надежда. — Я буду ждать тебя там… Мама.

Она медленно отпустила подол платья Зои, сделала несколько шагов назад, потом развернулась и пошла в сторону спальни, но постоянно оглядывалась, словно боялась, что Зоя исчезнет, как мираж. Было видно, каких усилий ей стоило уйти.

Зоя смотрела ей вслед, и на душе у неё было странное, щемящее чувство. Она не понимала, откуда взялась эта девочка, почему назвала её мамой и почему внутри неё самой отозвалось такое тепло, будто она действительно нашла ту, кого искала всю жизнь.

— Зоя Александровна… — осторожно начала директриса.

— Потом, — мягко остановила её Зоя. — Сначала работа. После я хочу узнать всё об этой девочке. Всё.

Она выпрямилась, одёрнула платье и, сделав глубокий вдох, направилась в комнату для собеседований. Но в душе её уже поселилось что-то новое — светлое, тёплое, почти забытое чувство душевного равновесия.

Зоя провела собеседование с одиннадцатью претендентками и трём из них предложила работу в санатории. После она спросила директрису:

— Теперь расскажите подробно о Надежде.

— Надежда Дружинина, — начала директриса. — Поступила к нам три месяца назад. В декабре ей исполнится семь лет. Внучка Пелагеи Антоновны Дружниной, которая проживала в селе Пронино, недалеко от Петербурга. Известная на всю округу травница. Она больше двух лет обучала курсисток медицинских курсов, передавая им свои знания. Тяжело заболела — ей было около восьмидесяти лет. Перед смертью, предчувствуя свой уход, написала прошение с просьбой принять её внучку в наше училище. Мы пошли навстречу. Надежда — круглая сирота.

Директриса помялась, затем продолжила:

— Хочу предупредить вас, Зоя Александровна… ээ…

— Что с ней не так? — спросила Зоя, чувствуя, что за паузой кроется нечто важное.

— Возможно, на неё повлияла смерть бабушки и резкая смена обстановки. Воспитательница отметила её замкнутость и трудности в общении с другими девочками. Она необщительна и молчалива, никого не подпускает к себе. Правда, воспитательница отмечает, что она очень способна в учёбе — читает, пишет, хорошо владеет счётом. Видимо, бабушка успела многому её научить.

Директриса понизила голос:

— Единственное, что она делает с удовольствием, — это проводит время в одиночестве. Среди девочек ходят странные слухи, что она маленькая ведьма и бабка её была колдуньей. Это, конечно, досужие разговоры и детские страхи, но в её поведении есть некоторые странности, и дети действительно её боятся.

Зоя задумалась. Внучка травницы, сирота, замкнутая, с даром, который пугает окружающих… Всё это слишком напоминало её собственную историю.

— Я хочу её забрать, — сказала Зоя твёрдо.

Директриса изумлённо подняла бровь.

— Зоя Александровна вы … уверенны?

— Да уверена, — ответила Зоя. — Оформляйте документы.

В душе её всколыхнулось что-то тёплое и решительное. Эта девочка — не просто сирота. Она — отражение её собственной судьбы. И она не могла оставить её здесь, среди чужих стен и враждебных глаз.

Зоя стояла у дверей спальни, где жила Надежда. Толкнула дверь — та оказалась незапертой. Внутри, на кровати, сидела маленькая фигурка, поджав колени к груди. Надя смотрела в одну точку, но, услышав шум, мгновенно подняла голову.

— Мама! — она соскочила с кровати и бросилась к Зое, обхватив её за талию.

Зоя присела на корточки и взяла девочку за руки.

— Наденька, я пришла, хочу забрать тебя с собой. Ты согласна?

Надя подняла на неё глаза — огромные, серые, полные надежды и одновременно робкого страха, будто она боялась, что это всего лишь сон.

— Ты правда меня заберёшь? — прошептала она. — Насовсем?

— Насовсем, — улыбнулась Зоя, и в глазах её блеснули слёзы. — Ты больше никогда не будешь одна. Собирай свои вещи.

Надя кивнула, и в её взгляде мелькнула искорка счастья. Она развернулась и побежала к своей тумбочке, быстро, бережно собирая свои немногочисленные пожитки — старую книгу в потёртом переплёте, гребень, тряпичную куклу, сшитую, видимо, бабушкиными руками. Всё это она аккуратно сложила в небольшой узелок, завязала и подошла к Зое.

— Я готова, мама, — сказала она.

Зоя взяла её за руку. Маленькая ладошка доверчиво легла в её ладонь, и от этого простого прикосновения у Зои сжалось сердце. Они вместе вышли из спальни. На пороге стояла директриса.

— Зоя Александровна, все документы будут оформлены через два дня, — сказала она. — Вы забираете Надежду на воспитание с правом опекунства.

— Благодарю вас, — ответила Зоя. — Я приеду к вам через два дня.

Они вышли из училища. Надя шла рядом, крепко держа Зою за руку, и впервые за долгое время на её лице появилась настоящая, светлая улыбка. Она подняла голову, посмотрела на Зою и тихо сказала:

— Я знала, что ты придёшь, мама. Бабушка мне говорила… Она сказала, что придёт та, кто любит меня по-настоящему. И ты пришла.

Зоя остановилась, присела перед девочкой и крепко обняла её.

— Я пришла, Наденька, — прошептала она. — И я никогда тебя не оставлю.

Они пошли дальше, и теперь уже две души — одна взрослая, другая совсем маленькая — согревали друг друга теплом, которого им так не хватало.

Глава 16

Генерал-майор Милютин Дмитрий Алексеевич, только что произведённый в генерал-майоры и назначенный профессором на кафедру военной географии Императорской военной академии, ехал на приём к цесаревичу Александру. Он был взволнован предстоящей аудиенцией.

Недавняя встреча с начальником СИБ — генералом, князем Ивановым-Васильевым — оставила в нём неизгладимое впечатление. Служа на Кавказе, Милютин не раз слышал о легендарном Шайтан-Иване — дьяволе, который, пользовался огромным уважением среди горцев и казаков Кавказской линии. Милютин сам видел в деле знаменитую пластунскую бригаду под командованием генерал-майора князя Долгорукого, который ныне имел среди горцев своё прозвище «князь длинная рука» и пользовался немалым авторитетом.

Досужие сплетни и слухи, страхи, окружавшие начальника СИБ, не особенно воспринимались Милютиным. Как человек военный, боевой офицер, он прекрасно понимал: человек с таким серьёзным авторитетом не мог быть тем чудовищем, каким его рисовало светское общество Петербурга. Тот страх, который князь внушал столичному чиновничеству — и военному, и гражданскому, — скорее даже импонировал Милютину.

Встреча с князем опровергла все грязные слухи о нём. Взгляды князя на военную реформу поразили Милютина своей глубиной и схожестью с его собственными мыслями о необходимости перемен. Через час беседы он стал сторонником князя Иванова-Васильева без тени сомнений. В конце их разговора князь предупредил, что предстоит аудиенция у цесаревича и что, возможно, Милютин получит новое, более значительное назначение.

Теперь, сидя в карете, Милютин думал о том, что предстоящий разговор с цесаревичем может стать поворотным в его судьбе. Он чувствовал, наступает время больших перемен, и был готов принять в них участие.

Аничков дворец. Кабинет цесаревича.

Александр Николаевич встретил Милютина сдержанной улыбкой. В кабинете, помимо цесаревича, находился ещё один человек — молодой офицер в форме Генерального штаба.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — сказал Милютин, склоняя голову.

— Здравствуйте, Дмитрий Алексеевич, — ответил Александр, указывая на кресло. — Присаживайтесь. Я наслышан о вашей беседе с князем Ивановым-Васильевым. Он весьма высоко оценивает ваши способности и лестно отзывается о вас.

Милютин слегка улыбнулся.

— Князь — человек глубоких знаний, ваше высочество. Его взгляды на реформу армии поразили меня.

— Это хорошо, — сказал цесаревич. — Потому что я хочу предложить вам новое назначение.

Он подошёл к столу, взял в руки несколько бумаг, затем повернулся к Милютину.

— Не секрет, что наша армия устаревает и начинает отставать в своём развитии от европейских стран. Это отставание уже видно невооружённым взглядом — в вооружении, снаряжении и многом другом. Нам нужны люди, способные видеть дальше собственного носа. — Александр пристально посмотрел на собеседника. — Я хочу, чтобы вы возглавили комиссию по разработке плана реформирования армии. Не на бумаге, а на деле. У вас будут полномочия и поддержка.

Милютин потрясённо молчал. Он чувствовал, как тяжесть предложения опускается на плечи.

— Ваше высочество… это огромная ответственность.

— Знаю, — кивнул цесаревич. — Именно поэтому я выбрал вас. Князь уверен, что вы справитесь. Я ему верю.

В кабинете повисла тишина. Милютин смотрел на цесаревича, на молодого офицера, который с интересом наблюдал за разговором. Затем медленно кивнул.

— Я принимаю назначение, ваше высочество.

— Отлично, — сказал Александр. — Тогда не будем терять времени. Приступайте к работе как можно быстрее. Вы будете переведены на должность товарища военного министра. Эта должность позволит вам глубже увидеть все проблемы и слабые места нашей армии. Я не ограничиваю вас сроками, но план нужно разработать как можно быстрее. Мы и так отстаём на десятилетие, если не больше.

Цесаревич протянул Милютину руку.

— Желаю вам успехов, Дмитрий Алексеевич. Я верю, что вы оправдаете доверие.

Милютин пожал протянутую руку.

— Приложу все знания и усилия, ваше высочество.

Со стороны всё выглядело чинно и внушительно — образец придворной церемонии. Но кто бы знал, каких усилий это стоило. За этим рукопожатием стояли долгие беседы с цесаревичем, затем трудный разговор Александра с императором, который подозревал меня в том, что я устраняю

Вот в таких условиях мне приходится работать. Не просто исполнять свои обязанности, а постоянно оглядываться, учитывать черт знает какие обстоятельства. Император мог упереться рогом и не соглашаться с моими рекомендациями и предложениями. Каждое назначение, каждая реформа — это тонкая игра, где одно неверное движение могло всё разрушить.

Но я привык. Я научился действовать через Александра, через других людей. Это было утомительно, но иначе было нельзя. Без этого никуда. Потому что если император заподозрит, что я ставлю «своих» людей, он непременно будет противиться. И тогда мы потеряем время, а время — это то, чего у нас нет.

Наконец прототип канонерской лодки был вооружён и спущен на воду. Лодку оснастили ста пятидесяти миллиметровым орудием из стали, выплавляемой на заводе Обухова, с горизонтальным клиновидным затвором системы капитана Щербакова. Для орудия были изготовлены унитарные снаряды. Ствол — нарезной. Испытания проводили без помпы и широкого освещения. Присутствовали только флотские специалисты практики.

Лодка получилась отличная — с хорошими ходовыми качествами. Развивала десять узлов на спокойной воде, была маневренна и устойчива при стрельбе из орудия.

Когда провели пробные стрельбы, члены комиссии первую минуту молчали, а затем разом загалдели, поражённые результатом. Мишень толщиной примерно с борт линейного корабля на расстоянии тысячи метров была пробита насквозь. Нарезной ствол сразу показал все свои преимущества. Орудие крепилось на поворотной платформе с углом поворота на семьдесят градусов в обе стороны. Оставалось установить два малокалиберных орудия.

Я стоял в стороне от бурной и громкой группы флотских офицеров, окруживших цесаревича, и наблюдал за счастливыми Путиловым и Щербаковым, принимавшими поздравления от членов комиссии. Ко мне подошёл Милютин.

— Поздравляю вас, ваше сиятельство, — сказал он. — Превосходный результат. Как я понял из слов моряков, в данный момент эта лодка способна безнаказанно расстреливать линейные корабли на относительно безопасном расстоянии.

— При чём тут я, Дмитрий Алексеевич? — усмехнулся я, кивая в сторону Путилова и Щербакова. — Вот настоящие именинники. Это полностью их заслуга.

— Осталось наладить серийный выпуск этих лодок и орудий Щербакова, — добавил я, — и тогда у нас появится маленькое, но преимущество.

— Как же трудно и медленно всё двигается, — мелькнуло у меня в голове.

— Ваше сиятельство, — продолжил Милютин, — я видел в действии пластунскую бригаду князя Долгорукого. И, как я узнал, бригада полковника фон Мангера комплектуется и обучается по её образцу?

— Просто пехотная бригада, Дмитрий Алексеевич, — ответил я. — И, как мне донесли, по численности она уже преобразована в пехотную дивизию.

Милютин задумчиво кивнул.

— Значит, изменения идут. Медленно, но идут.

— Именно, — согласился я. — Главное — чтобы они не остановились.

Когда шум и восторги утихли, цесаревич подошёл ко мне.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — я хочу, чтобы вы знали: я ценю вашу работу. Путилов и Щербаков — ваши люди. Это ваша победа.

— Это победа всех нас, ваше высочество, — ответил я. — Без вашей поддержки мы бы не сдвинулись с места.

— Возможно, — улыбнулся Александр. — Но вы — тот, кто их нашёл и заставил работать.

Он помолчал, затем добавил:

— Отец будет доволен. Я доложу ему лично.

— Благодарю, ваше высочество.

Цесаревич отошёл, а я остался стоять, глядя на лодку, покачивающуюся на воде. Она была ещё сырой, ещё не до конца доведённой, но уже сейчас в ней чувствовалась сила. Если мы успеем построить хотя бы десяток таких на разных морях, мы сможем изменить общий расклад в нашу пользу.

Ко мне подошёл Путилов.

— Ваше сиятельство, — сказал он, — разрешите обратиться с просьбой.

— Слушаю, Николай Иванович.

— Мне нужны ещё месяц и тридцать тысяч рублей. Мы сможем доработать конструкцию и подготовить чертежи для серийного производства.

— Деньги будут, — сказал я. — И время у вас есть. Но не тяните. Нужно скорее наладить выпуск лодок не только у нас, но и на Черном море в Николаеве, и в Архангельске.

— Я понимаю, ваше сиятельство, — кивнул Путилов. — Мы сделаем всё в срок.

— Я знаю, Николай Иванович. Поэтому я и доверил это дело вам.

Он улыбнулся и, поклонившись, отошёл к своим инженерам.

Петербург. Кабинет морского министра.

— Итак, я вас слушаю, Елизар Игнатьевич? — спросил Меньшиков, обращаясь к капитану первого ранга Сливкову.

— Испытания канонерской лодки прошли успешно, — доложил Сливков. — Ходовые качества превосходные для своего класса. Подобные суда англичан и французов заметно проигрывают. Орудие, установленное на лодке, показало отличный результат. По моему мнению, флотилия из тридцати таких лодок может надёжно осуществлять береговую охрану Петербурга и Финского залива.

Он выдержал паузу, затем добавил:

— Как я узнал, в ближайшее время планируется закладка парового-корвета с двумя крупнокалиберными орудиями и четырьмя малого калибра. Если проект окажется столь же успешным, это значительно усилит наши флоты. Единственное, что необходимо уже сейчас — начать подготовку экипажей и разработать тактику применения судов с паровым ходом. Здесь есть над чем подумать.

Меньшиков хмуро выслушал доклад.

— Вы уверены в своих выводах, Елизар Игнатьевич?

— Так точно, ваша светлость, — твёрдо ответил Сливков. — Прототип новых канонерских лодок без сомнения заслуживает вашего внимания. Господин Путилов обещал на следующие суда установить стопятидесятисильный двигатель. Это уверенная прибавка в два-три узла.

Меньшиков задумчиво постучал пальцами по столу.

— Хорошо, Елизар Игнатьевич. Я должен доложить государю. А вы подготовьте подробный отчёт по всем испытаниям.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Сливков поклонился и вышел, оставив министра в тяжких раздумьях о грядущих переменах на флоте. Понимание того, что новая паровая канонерка, построенная Путиловым, и новое орудие Щербакова — это шаг вперёд, который позволял русскому флоту перейти на новый уровень. Будущее флота связано с паровыми двигателями, и тот, кто осознает этот факт, тот получит преимущества. Строительство корвета на паровой тяге в случае успеха подтвердит это. Меньшиков не был костным противником новшеств, и использование парового двигателя в военном флоте было не в новинку, но мысль о том, что придётся перестраивать всю доктрину развития флота и менять кораблестроительную базу, изрядно пугали его. Меньшиков признавался себе, что он не знает, как проводить реформу, с чего начинать, и это раздражало его. Этот мятежный князь нацелился на сухопутную армию и готовится основательно перетряхнуть её, и

— Время ещё есть. Столь большие перемены на флоте невозможны в одночасье. Сил хватит вступить в любую войну и выстоять в ней. — Успокоил себя адмирал Меньшиков, откинувшись на спинку кресла.

Глава 17

Адмирал светлейший князь Меньшиков Александр Сергеевич, морской министр, генерал губернатор Финляндии, просто не ожидал решения императора о его освобождении от должности морского министра. Николай Павлович оставил за ним должность генерал-губернатора Финляндии с посланием:

Господин генерал-адъютант, адмирал, светлейший князь Меньшиков А.С

Многолетнее и ревностное служение Ваше на благо Отечества, а особливо труды Ваши по приведению в порядок Морского ведомства, известны мне в полной мере. Вы взяли на себя бремя, которое прежде казалось непосильным, и с честью его понесли. Однако, видя, с каким неослабным напряжением Вы трудились все сии годы, я считаю своим долгом, как Государь, пекущийся о здоровье своих верных слуг, избавить Вас от тягостей прямого управления сложным морским министерством, дабы Вы могли восстановить свои силы.

Но и в покое, который Вы заслужили, я не мыслю оставить без употребления Ваши обширные дарования и государственный ум. Посему, оставляя за Вами столь важный пост Финляндского генерал-губернатора. Укрепление сего края, столь важного для безопасности нашей столицы и всего Балтийского побережья, есть дело первостепенной государственной важности. Я уверен, что Ваша твердость и знание дела послужат здесь не менее, чем на флоте, на благо России и для утверждения порядка во вверенном Вам крае.

Таким образом, Вы, оставшись в моем ближайшем совете, сможете уделить всё свое внимание делам Финляндии, не обременяя себя повседневными хозяйственными хлопотами Морского министерства.

Пребываю к Вам благосклонный

Николай.

Меншиков сидел растерянный и потрясённый. Слова государя всё ещё звучали в ушах — такие ровные, такие исполненные участия, и оттого особенно неловкие, как чужой мундир, надетый наспех.

— Как так случилось? За что? Почему? — тихо проговорил он, проведя рукой по лицу. — Я ведь не щадил себя. Я влез в каждую корабельную книгу, я поставил учёт, я выгнал казнокрадов… Что я пропустил? Где не угодил?

Он поднялся и медленно прошёл к окну. За стеклом серо и привычно проступил Петербург — мокрые крыши, вечная суета, которая теперь шла без него.

— Забота о здоровье? — усмехнулся он невесело. — Государь добр, но мы оба знаем: здоровье тут ни при чём. Меня убирают. Чинно, благородно, с почётом — но убирают. Финляндия… Что ж, край важный. Но это не флот.

Он замолчал. В тишине кабинета начало вызревать тяжёлое, холодное недоумение. — Кто? — сверлило в голове. — Кто сумел так тонко повернуть дело, что я сам не заметил, как оказался за бортом?

И вдруг, с внезапной ясностью, он понял. Имя пришло само собой, без усилия, словно всё это время лежало на поверхности, ожидая, когда его заметят.

— Князь Иванов-Васильев, начальник СИБ, — произнёс он почти шёпотом и медленно покачал головой. — Вот оно что. Значит, вы решили, что со мной позволено так поступить. Решили, что флот без меня обойдётся…, а государю шепнули, что я слишком тяжёл и неповоротлив для этого кресла.

Он помолчал, глядя в окно. Пальцы слегка сжались на подоконнике, но лицо оставалось спокойным.

— Я не строю планов мести, князь. Это не моё. Но запомни: я подобное не забываю. Сейчас я уеду в Финляндию — делать то, что велит государь. Но если ты думаешь, что меня списали навсегда… ты ошибаешься. Глубоко ошибаешься. — Мысленно успокоил себя Меншиков. — Не тебе со мной тягаться, выскочка.

Он медленно повернулся к столу, взял папку с бумагами и положил её ровно перед собой. Руки уже не дрожали, как в начале. Взгляд стал жёстче, собраннее.

Меншиков прекрасно понимал: обращение к императору сейчас поставит его в ещё более неловкое положение. Сейчас он выглядел бы обиженным и слабым, а этого допускать было нельзя. Необходимо выждать. Наступит день, когда государь снова вспомнит о нём, и тогда разговор будет другим. То, что этот день наступит, Меншиков не сомневался ни на мгновение.

Он перевел взгляд на карту Российской империи, висевшую напротив. Финляндия. Что ж, он сделает из неё образцовый край. И однажды Петербург снова вспомнит, кто такой князь Меншиков.

Операция по смещению Меншикова с должности морского министра прошла в несколько этапов. Именно операция — тщательно спланированная, многоходовая, с расчётом каждого шага.

Первым делом мы с Александром подобрали подходящую фигуру. Им стал вице-адмирал Любимов — умный, прекрасно образованный и убеждённый сторонник парового, винтового флота. Он не просто разбирался в технических новинках — он жил ими. Неоднократные беседы с ним в присутствии Александра убедили меня: этот человек справится с задачей реформирования и модернизации флота лучше, чем кто-либо другой.

Однако главная сложность была впереди. Император не любил паровые суда — с эстетической точки зрения они казались ему грубыми, лишёнными благородства парусников. Пришлось долго убеждать его в необходимости перемен. Мы сделали ставку на проекты парусно-паровых и винтовых корветов, фрегатов и клиперов — они сочетали привычную красоту парусного вооружения с новыми возможностями паровой машины. Именно этот компромиссный облик сумел примирить императора с действительностью и, что самое важное, выбить деньги на постройку новых судов этих классов.

Решающим аргументом стала демонстрация канонерской лодки, доведённой до ума и оснащённой новейшим вооружением. Показательные стрельбы произвели впечатление даже на скептиков. Но я пошёл дальше. Я убедил Любимова обратить внимание не только на строительство новых судов, но и на совершенно иное направление — применение мин академика Якоби, гальванического и прямого типа подрыва. Любимов, человек технически мыслящий, сразу уловил перспективу минных заграждений. При относительно малых вложениях это позволяло значительно усилить оборону всего столичного комплекса и надёжно закрыть подходы к Петербургу. Идея захватила его — и это стало для меня окончательным подтверждением его компетентности.

Ещё раз убедившись, что адмирал Любимов — именно тот человек, который нужен флоту, мы с Александром приступили к завершающей стадии. Назначение было продавлено. Любимов получил Морское министерство, Меньшиков остался генерал-губернатором Финляндии.

Император, стоит признать, оказался проницателен. Он видел, что я расставляю своих людей на значимые должности во флоте и армии, и в его словах всегда звучала настороженность. Но Александр, убедившись, что люди, которых я проталкиваю к рычагам власти, не только компетентны, но и деятельны, уже без всяких сомнений и подозрений поддерживал меня, оказывая серьёзную помощь. Он прекрасно понимал: я закладываю фундамент его будущего царствования. Каждый

Так Меншиков ушёл, Любимов пришёл, а мы с Александром сделали ещё один шаг к тому будущему, которое уже видели перед собой.

Полковник Лукьянов доложил о прибытии в Петербург Отто фон Бисмарка. Тот не значился в штате прусского посольства — судя по всему, выполнял особое поручение. Мои предположения оправдались: Бисмарк попросил о приватной встрече со мной. Правое крыло особняка аналитического центра было специально оборудовано для подобных бесед.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — приветствовал меня Отто с лицом, озарённым неподдельной радостью. Бисмарк и впрямь был искренне рад нашей встрече.

— Здравствуйте, Отто. Я тоже рад вновь видеть вас. — Я пожал его протянутую руку. — Прошу, присаживайтесь.

— Благодарю вас, ваше сиятельство. Не стану скрывать, как я рад, что снова в Петербурге. Признаюсь откровенно: я искренне полюбил Россию. Говорю это без тени шутки и с истинным удовольствием.

— Ваше сиятельство, — начал Бисмарк, слегка понизив голос, — я просил этой встречи не только ради старой дружбы. В Берлине сейчас зреют тревожные настроения. Англичане, как вы знаете, не дремлют. Их эмиссары буквально не выходят из коридоров нашего министерства иностранных дел. Они настойчиво, упорно, я бы сказал, с поистине британским упрямством стараются втянуть Пруссию в антирусскую коалицию.

Я молча кивнул, давая ему понять, что внимательно слушаю. Бисмарк на мгновение задержал на мне взгляд, словно проверяя, насколько я готов к откровенности, и продолжил:

— И, должен признать с горечью, у них есть успехи. В наших военных кругах, среди некоторых генералов, и даже при дворе нашлись влиятельные люди, которые ведут разговоры о том, что Россия слишком сильна и что Пруссии будто бы выгоднее искать союзников на Западе, а не на Востоке. Они твердят о «европейском равновесии», но за этим красивым словом, ваше сиятельство, скрывается готовность услужить Лондону.

Он сделал паузу, и в его глазах блеснул жёсткий, стальной огонёк.

— Я отношусь к тем, кто считает эту политику не просто ошибочной — она гибельна для самой Пруссии. И поверьте, ваше сиятельство, я говорю это не из любезности и не ради дипломатического приличия. Я говорю как человек, который увидел Россию не по картам и докладам, а своими глазами, кто постиг её истинную силу, её народ, её несгибаемый дух. Втягивание Пруссии в лагерь врагов России — это путь, на котором наши государства окажутся по разные стороны баррикад, обескровливая друг друга в угоду тем, кто из-за Ла-Манша хладнокровно плетёт свои интриги. А ведь мы, пруссаки и русские, нужны друг другу, ваше сиятельство! Пруссия и Россия — естественные, Богом и историей предназначенные союзники, и я, со своей стороны, приложу все усилия, чтобы эта истина восторжествовала в Берлине окончательно и бесповоротно.

Я приехал в Петербург не с пустыми руками и не с праздным любопытством — я здесь, чтобы просить вас, вашего влияния, вашей твёрдой воли помочь мне в этом непростом деле. Ибо если мы сейчас промедлим, если уступим английской партии хотя бы ещё на шаг, то кровь прольётся, и прольётся, увы, не английская. Хочу заверить вас со всей определённостью: в Пруссии достаточно людей, мыслящих здраво и видящих в России не врага, а соратника. Король наш колеблется — это так, я не стану этого скрывать. Да, существуют обстоятельства, которые порой омрачают наши отношения, но они, смею заверить, вполне преодолимы, если подойти к ним с доброй волей и трезвым расчётом.

— Главная цель Пруссии сегодня — объединить под своей короной разрозненные немецкие земли в единое, сильное государство. Мы не просим у России военной помощи — мы просим лишь одного: уверенности в том, что вы не станете чинить нам преград на этом пути. И, если позволите надеяться, окажите нам политическую поддержку. Это станет залогом того, что на северо-востоке Европы у вас будет не просто нейтральный сосед, а надёжный, верный союзник.

Я был прекрасно осведомлён о раскладе сил при дворе короля Пруссии. В данный момент те политические круги, которые выступают против вступления Пруссии в антирусскую коалицию, занимают достаточно прочные позиции и предостерегают короля от опрометчивого шага. Однако, как известно в политике, настоящих друзей не бывает — бывают лишь временные союзники, связанные обстоятельствами.

Я позволил себе короткую паузу, внимательно глядя на Бисмарка:

— Отто, мне кажется, вы несколько переоцениваете мои возможности. Я верю именно вам и не сомневаюсь в вашей личной искренности — это я готов подтвердить здесь и сейчас. Но вы, к сожалению, не вся Пруссия. А жизнь, как вы сами знаете, учит нас горькой истине: полностью доверять кому-либо — это роскошь, которая порой обходится слишком дорого. И не нужно ходить далеко за примерами. Австрия, которую русские штыки спасли от неминуемого распада, сегодня с величайшим удовольствием готовится отторгнуть от нас всё, что плохо лежит. И чем она отвечает нам? Не союзнической поддержкой, а лишь вооружённым нейтралитетом. Такова цена благодарности в европейской политике. И так, увы, со всеми.

Я сделал знак рукой, смягчая жёсткость своих слов:

— Я, разумеется, сделаю всё, что в моих силах, для укрепления дружественных отношений между Россией и Пруссией. Но не обольщайтесь, Отто. Мои возможности не безграничны, и я не всемогущ. Я буду действовать в меру своего влияния — осторожно, последовательно и, надеюсь, с пользой для общего дела. Однако прошу вас отдавать себе отчёт: даже моя поддержка имеет пределы, и за каждое моё слово придётся отвечать перед лицом императора.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за откровенность. Смею надеяться, что вы и впрямь расположены ко мне дружески. И, позвольте заметить, вы несправедливы к самому себе. В нашем ведомстве вас считают одной из самых влиятельных фигур в окружении его императорского величества. Ваше слово, поверьте, весит куда больше, чем вы склонны полагать.

Я слегка улыбнулся, чувствуя, что разговор начинает тяготить обоих, и решил разрядить атмосферу:

— Полно, Отто. Хватит о политике — голова идёт кругом от этих хитросплетений. А что, если нам съездить за город, на охоту? Оставить всё это дипломатическое дерьмо здесь, в кабинетах, и на несколько часов стать простыми смертными, которым ничто не мешает получить простое мужское удовольствие — свежий ветер, дичь и лесную тишину.

Бисмарк, впервые за весь вечер, позволил себе неподдельную, почти мальчишескую улыбку, и в его глазах мелькнул живой интерес.

— Я не против, ваше сиятельство, — ответил он с лёгким поклоном.

Глава 18

Я стал готовиться к поездке на юг. Крым, Севастополь, Красное и Кавказ — вот маршрут, который предстояло мне проделать. Император без лишних слов разрешил эту поездку. Мне показалось, он даже был доволен тем, что меня не будет в Петербурге длительное время. По всей видимости, моя бурная деятельность в столице изрядно утомила его.

Как ни противился император столь резким изменениям в кадровой политике, он не мог не признать положительных перемен в делах империи. Особенно это стало заметно в ведомстве путей сообщения. Смещение Кляйнмихеля с должности управляющего было воспринято всеми с огромным облегчением и даже радостью. Ведомство, которое долгие годы было синонимом бюрократического застоя и коррупции, наконец-то начало дышать свободно.

Моё отсутствие в столице даст возможность утихнуть страстям, которые я невольно разжигал своей деятельностью. Император сможет немного остыть, а мои недоброжелатели — успокоиться и перестать ждать от меня новых неожиданных шагов. Эта поездка — не отдых, а продолжение работы. На юге нужно было увидеть всё своими глазами, оценить готовность укреплений, состояние войск и, главное, понять, насколько мы успели подготовиться к тому, что неизбежно надвигалось.

Перед самым отъездом я решил навестить Зою и поинтересоваться последними сведениями, которые она собрала в процессе работы со светскими пациентами, находившимися в санатории.

Приехал вечером. Как только я вошёл в гостиную, сразу встретился взглядом с девочкой лет семи — серьёзные серые глаза смотрели на меня совсем не по-детски.

— А это что за чудо с косичками? — спросил я, улыбнувшись.

— Я Надежда, — ответила девочка, не сводя с меня настороженного взгляда. — Дочка Зои Александровны. А вы кто?

— Я… Я, Пётр Алексеевич. Хороший знакомый твоей мамы. — Я присел перед ней на корточки. — Кстати, где она?

Из соседней комнаты вышла Зоя.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — сказала она, и в голосе её послышалось лёгкое напряжение. — Простите. — Она повернулась к девочке: — Надя, иди в свою комнату, пожалуйста.

— Хорошо, мама. — Надя послушно повернулась и, уже у двери, обернулась: — До свидания, Пётр Алексеевич.

Дверь за ней закрылась. Я вопросительно посмотрел на Зою.

— Дочка?.. Мама?

— Я взяла Надю на воспитание, — сказала Зоя, и в голосе её зазвучала уверенность. — Она сирота. Решение обдуманное, и я имею право поступать так, как считаю нужным.

— Никто не возражает и не противится твоему решению, — спокойно ответил я. — Ты вправе решать такие вопросы. Надеюсь, ты осознаёшь всю ответственность подобного шага. Напомню о твоем особом положении.

Зоя выдержала мой взгляд и медленно кивнула.

— Я понимаю, Пётр Алексеевич. И я готова нести эту ответственность.

— Тогда желаю тебе удачи, Зоя, — сказал я. — И если понадобится помощь — ты знаешь, где меня найти.

— Благодарю, — ответила она, и в голосе её послышалось облегчение.

— Пётр Алексеевич, — сказала Зоя, значительно понизив голос, — у Нади дар, подобный моему. Только он намного сильнее.

— Ты уверена? — спросил я с сомнением.

— Абсолютно, — твёрдо ответила она. — Она пока не осознаёт этого и пугается. А ей всего семь лет. Мой дар проснулся после двенадцати, и бабушка сразу стала меня учить и опекать. Я поэтому забрала Надю — девочки в училище начали замечать её особенности и бояться.

— Это просто замечательно, — сказал я, задумавшись. — На будущее, Зоя: если тебе встретятся дети с подобными особенностями, постарайся взять их под свою опеку.

— Хорошо, Пётр Алексеевич, — улыбнулась Зоя, и в глазах её блеснула благодарность. Она была довольна тем, что я не стал препятствовать её решению удочерить Надежду.

Поздним вечером, перед сном, Зоя зашла в комнату дочери, чтобы пожелать Наде спокойной ночи. Девочка уже лежала в кровати, но не спала — смотрела в потолок задумчивым взглядом.

— Спи, Наденька, — тихо сказала Зоя, поправляя одеяло.

Неожиданно Надя спросила:

— Мама, ты любишь Петра Алексеевича?

Зоя замерла. Вопрос застал её врасплох.

— Да, Наденька, — ответила она после паузы. — Я люблю его. А как же иначе? Только благодаря Петру Алексеевичу я стала той, кем являюсь сейчас. Всё, что у меня есть, — всё это благодаря ему. — Она села на край кровати. — А он тебе не понравился?

— Нет, мама, он не плохой, — задумчиво ответила Надя. — Только мне он непонятный. Я таких раньше не видела. — Она запнулась. — Он какой-то другой.

Зоя внимательно посмотрела на дочь, ещё раз убеждаясь в своей правоте. Надежда определённо была наделена даром. Она видела то, что скрыто от других, и чувствовала то, что другие не ощущали.

— Он просто особенный, Наденька, — мягко сказала Зоя. — Как и мы с тобой.

Надя кивнула, словно поняла что-то важное.

— Спокойной ночи, мама, — прошептала она.

— Спокойной ночи, моя хорошая, — ответила Зоя, целуя её в лоб.

Она вышла из комнаты, прикрыла дверь и прислонилась к стене. Сердце её билось ровно и на душе было спокойно. Она знала: теперь у неё не просто дочь — у неё есть та, которая понимает её без слов.

Ну что же, все распоряжения отданы, и я тронулся в путь. Со мной отправились в инспекторскую поездку мои «гаврики» и пять бойцов из отряда охраны особо важных лиц империи. Двигался я обычным путём — через Москву. С кратким визитом навестил поместье Юрьевское, принял доклад управляющего и поехал в Москву. Я не афишировал своё присутствие в городе, осмотрел только оружейный завод зятя и, не задерживаясь, двинулся дальше.

Что я отметил по дороге — качество дорог заметно улучшилось. В пути часто встречались ремонтные бригады, которые деятельно трудились, чтобы выполнить все работы до наступления дождей и холодов. Уже хоть что-то.

Первым запланированным моим посещением был Севастополь. По мере приближения к городу со стороны суши я внимательно осматривал местность, часто останавливаясь, сравнивая с картой и делая пометки. Я мало помнил подробности Крымской кампании, но сражение при Альме, которое было бездарно проиграно и пагубно отразилось на всей кампании, я помнил. И тут меня поразило: командовал войсками светлейший князь Меньшиков. Точно — он был главнокомандующим сухопутными войсками и Черноморским флотом.

Я задумался. В памяти всплыли скупые, но страшные подробности: нерешительность,

— Это повторяется с ужасающей регулярностью, — пробормотал я сам себе. — Назначают неспособных, держат на посту годами, а потом удивляются, почему армия терпит поражение.

Оставалась маленькая надежда, что снятие Меньшикова с должности морского министра хоть как-то повлияют на последующие события. Или придётся дополнительно влиять на то чтобы Меньшиков не стал командующим в Крыму. Сказать легко, а как сделать.

— Готовь ночлег Савва. — Сказал я стараясь скрыть своё раздражение.

Следующим утром мы подъезжали к городу со стороны и суши и в глаза бросилась активная стройка два почти законченных редута и начиналось возведение третьего. У третьего работали сапёры. Молодой офицер заметив меня с генеральскими погонами живо подскочил ко мне.

— Ваше высокопревосходительство, подпоручик Ельников. командир второй роты седьмого сапёрного батальона. Рота ведёт работы по возведению Язоновского редута.

— А кто там ходит указал я на офицера на дальней оконечности строительства.

— Полковник Тотлебен, ваше высокопревосходительство. Известить его о вашем присутствии.

— Не стоит подпоручик, офицер занят делом. Ни к чему отвлекать его от работы. — Сказал я садясь в карету.

Возведение редутов порадовало. Появилась уверенность, что город встретит неприятеля во всеоружии.

— Поехали, Савва. Давай к штабу флота.

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

В штабе шла обычная работа. В здании сновали морские офицеры, вестовые матросы. Сначала на меня не обратили внимания, и только когда дежурный офицер заметил мои генеральские погоны, он изменился в лице и громко гаркнул:

— Смирно!

Он подскочил ко мне и доложил:

— Ваше высокопревосходительство, мичман Естафьев, дежурный по штабу флота!

— Ну, ну, мичман, не стоит так сильно кричать, — усмехнулся я. — Кто из командования флота присутствует в штабе?

— Вице-адмирал Корнилов и контр-адмирал Нахимов, — доложил мичман, значительно понизив громкость.

— Вот и славно. Проводи меня к ним.

Мы стали подниматься по лестнице, когда навстречу мне торопливо вышли Корнилов и Нахимов. Оба были в повседневной форме и выглядели бодрыми, несмотря на поздний час.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — вытянулись они передо мной. — Рады приветствовать вас в Севастополе.

— Полно, господа, — я пожал им руки. — Обойдёмся без помпы и шумных докладов.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — указал Корнилов в сторону своего кабинета.

Я кивнул и последовал за ним.

Когда мы расселись в кресла, я без лишнего официоза постарался создать непринуждённую, дружескую обстановку. Подали чай. На мгновение мне показалось, что я не на военном совещании, а в гостях у старых друзей.

— Основное совещание с привлечением всех начальников служб проведём завтра, — сказал я, отставляя чашку. — А сейчас, друзья мои, самое важное и необходимое на сегодняшний день. Откровенно и без недомолвок. Слишком многое зависит от того, как мы подготовимся к грядущим событиям.

Корнилов и Нахимов переглянулись. Они понимали, что я приехал не для формального визита, а для того, чтобы услышать правду — какой бы горькой она ни была.

— Мы готовы, ваше сиятельство, что бы вы хотели знать? — сказал Корнилов.

— Всё, — ответил я. — Состояние флота, запасы провизии, готовность береговых батарей, настроение офицеров и матросов. Мне нужна полная картина. Без прикрас.

Нахимов первым подал голос:

— Тогда начну я, ваше сиятельство.

— Состояние флота можно с натяжкой назвать удовлетворительным, — начал он. — Много старых судов, требующих ремонта. Но люди готовы, офицеры, старшины и матросы. Если придётся — будем драться до конца.

— Что у вас с судами на паровом ходу? — спросил я.

— Одиннадцать судов разного класса, — ответил Нахимов. — Пять пароходо-фрегатов на колёсном ходу. Остальные — мелкие суда, посыльные и вспомогательные.

— Ваше отношение к паровым судам, господа?

— Весьма положительное, — ответил Корнилов. — Несомненно, будущее за ними. Паровой двигатель даёт независимость от ветра, манёвренность, скорость. Если бы у нас было больше таких кораблей, мы могли бы говорить о равенстве с англичанами.

— Замечательно.

Позвал Пашу, который принёс два кофра с чертежами.

— Я привёз техническую документацию канонерской лодки нового образца и парохода-корвета на винтовом ходу, а также нового стального орудия с нарезным стволом и казённым заряжанием. Уверен, они вам понравятся.

Я разложил чертежи на столе.

— Прототип канонерской лодки прекрасно показал себя при испытаниях. Проект парохода-корвета просчитан до мелочей. Корпус — восемьдесят метров. Два крупнокалиберных орудия на поворотной платформе, четыре орудия восьмидесяти миллиметрового калибра. Это база. Парусное оснащение упрощённое, возможно использование только парового двигателя в триста восемьдесят условных сил. Скорость — до десяти узлов.

Корнилов и Нахимов, не скрывая интереса, почти одновременно подались вперёд, разглядывая чертежи.

— Вам необходимо наладить выпуск канонерских лодок и корветов, — продолжил я. — Их применение — ваша прерогатива. Не мне, сухопутному человеку, учить вас морскому делу.

— Ваше сиятельство, — сказал Корнилов, — вы не представляете, что это для нас значит. Мы мечтали о таком оружии, но не надеялись увидеть его так скоро.

— Успеется, господа, — улыбнулся я. — Следующий вопрос: вы хорошо знакомы с минами академика Якоби?

— Да, ваше сиятельство, — ответил Нахимов, — но пока мы не имели возможности ознакомиться с ними в полной мере.

— Это ещё одна возможность усилить оборону бухты Севастополя, — сказал я. — Как меня заверили специалисты, наладить их выпуск можно на месте. К вам уже направлен офицер и инженер, которые хорошо знакомы с минными работами. Прошу вас серьёзно отнестись к этому. По планам минирование подходов к Петербургу даёт вполне весомые гарантии относительной безопасности. Почему бы не провести тщательное минирование проходов в бухту Севастополя и наиболее вероятных мест десантирования?

Нахимов внимательно посмотрел на меня. Корнилов задумался, постукивая пальцами по столу.

— Простите, ваше сиятельство, — осторожно начал Корнилов, — но мы должны знать точно: война неминуема? Ходят досужие слухи, будто вы одержимы мыслью о предстоящей войне. Я понимаю, что это деликатный вопрос, но нам нужно знать правду, чтобы готовиться правильно.

Я выдержал паузу, глядя на них обоих.

— Война будет, господа, — сказал я уверено. — Я не знаю точного дня, но я знаю, что она приближается. И

Корнилов и Нахимов задумались.

— Тогда мы сделаем всё, что в наших силах, — сказал Корнилов.

— И даже больше, — добавил Нахимов.

— Нисколько не сомневался в вас, господа, — сказал я. — Теперь откровенно: что вам мешает и что вызывает опасения в ходе подготовки? И да, хочу напомнить: подготовка к войне — это прямая обязанность армии и флота, независимо от того, ожидается война или нет. Вы всегда должны быть готовы ко всему.

Корнилов и Нахимов в очередной раз переглянулись. Наконец Корнилов решился:

— Ваше сиятельство, у нас проблема с обер-интендантом, вице-адмиралом Дмитриевым Иваном Прокопьевичем. С самого моего вступления в должность, после смерти адмирала Лазарева, мы не смогли с ним сработаться. По многим вопросам он буквально тормозит и саботирует мои распоряжения, а иногда позволяет себе просто игнорировать их.

Корнилов помолчал, затем добавил:

— Поверьте, ваше сиятельство, это не моя обида. Дело страдает. Полковник Тотлебен буквально выгрызает каждого человека, каждую лопату для строительства бастионов, а при этом есть абсолютно бездействующие рабочие экипажи и другие подразделения.

Я нахмурился. Это было серьёзное обвинение.

— Чей протеже? — спросил я прямо.

— Морского министра, светлейшего князя Меньшикова, — добавил Нахимов.

Я задумался. Меньшиков отстранён от должности, но его влияние, как выяснилось, продолжало жить. Дмитриева нужно было сместить. Но без веских оснований — нельзя.

— Владимир Алексеевич, — сказал я, — составьте мне подробный рапорт обо всех случаях намеренного неисполнения ваших распоряжений. Надеюсь, у вас хватило ума фиксировать подобное?

— Так точно, ваше сиятельство, — напрягся Корнилов.

— Так же озадачьте полковника Тотлебена таким же рапортом, с подробным описанием деяний адмирала. — Я помолчал. — Теперь доложите мне: есть ли у вас человек, способный заменить Дмитриева?

— Так точно, ваше сиятельство, — сказал Корнилов. — Контр-адмирал Метлин Николай Фёдорович. Не сомневайтесь, ваше сиятельство. Честный, деятельный и знающий офицер. Под мою ответственность.

— Пригласите его на завтрашнее совещание.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Корнилов облегчённо выдохнул, затем добавил:

— Позвольте определить вас в гостиницу, Пётр Алексеевич. Всё готово, вас проводят.

— Благодарю, — кивнул я. — Отдохнуть не помешает. Совещание запланируйте на полдень.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Я поднялся, пожал руки адмиралам и вышел. На душе было тревожно.

— Дмитриева мы сместим. Метлин займёт его место. А Севастополь будет готов к осаде.

Общее совещание началось ровно в полдень следующего дня. Присутствовало семнадцать человек. Ответственные офицеры по очереди докладывали о своих делах. Когда полковник Тотлебен доложил о проделанной работе и трудностях, которые он испытывает при строительстве, я выслушал его и перевёл взгляд на Дмитриева.

— Господин обер-интендант, — спросил я, — почему полковник Тотлебен испытывает трудности с людьми, строительными материалами и другими вещами, необходимыми для строительства оборонительных укреплений? В сопроводительных документах чётко указано оказывать всемерное содействие в строительстве. Однако работы идут с опозданием, и, как я понимаю, причина не в бездеятельности полковника.

В кабинете повисла тишина. Никто не ожидал моего вопроса к Дмитриеву. Кто-то смотрел в стол, кто-то с интересом наблюдал за вице-адмиралом. Я же продолжал смотреть на него, ожидая ответа.

— Что же вы молчите, господин обер-интендант?

Дмитриев, сохраняя ледяное спокойствие, наконец ответил:

— Ваше сиятельство, все лимиты, выделенные на строительство, давно закончились. Выделить сверх того не представляется возможным.

Он говорил ровно, будто речь шла о чём-то малозначительном.

— Каков запас продовольствия и остальных припасов на случай осады города? — спросил я.

— Полагаю, на три месяца, — ответил Дмитриев. — Создавать больше не вижу необходимости. Все эти разговоры о возможной войне не имеют под собой твёрдых оснований.

Я выдержал паузу.

— То есть вы полагаете, что строительство оборонительных сооружений в данное время не является нужным? — переспросил я. — Вы намерены ждать, когда петух клюнет вас в задницу, и только тогда, как угорелый, метаться во все стороны? А в итоге, развести руками и сказать: — Я сделал всё, что мог, далее судьба так распорядилась, и спокойно уйти на покой писать мемуары о том, как вы отдали всего себя обороне города?

Дмитриев побледнел, но промолчал.

— Я жду вашего ответа, господин обер-интендант, — сказал я, не сводя с него глаз.

— Ваше сиятельство, — наконец произнёс он, стараясь сохранить остатки достоинства, — я не имею права нарушать инструкции и сметы, выделенные министерством на те или иные нужды. Тем более — намеренно и осознанно идти на их нарушение. Так что увольте меня, ваше сиятельство, от подобных деяний.

Он произнёс это с уверенностью и значимостью в своей правоте. Но я не собирался отступать.

— Инструкции, господин обер-интендант, — ответил я, — существуют для того, чтобы служить делу, а не быть препятствием. Если инструкции мешают обороне города — значит, они должны быть изменены. Впрочем, вы правы. Я освобождаю вас от должности обер-интенданта.

— На каком основании? — возмутился Дмитриев. Его лицо налилось краской, голос дрогнул от негодования. — И по какому праву?

Его терпению пришёл конец. Он уже не скрывал ярости.

— Как начальник Службы имперской безопасности, я отстраняю вас от должности, — спокойно сказал я. — Временно, на время расследования. Я оставляю вам возможность написать прошение об отставке по состоянию здоровья. В то же время вы имеете право подать апелляцию на имя его императорского величества о неправомерности моих действий. Выбор за вами.

Я перевёл взгляд на другого офицера.

— Контр-адмирал Метлин?

— Я, ваше сиятельство, — поднялся Метлин — человек лет пятидесяти, с обветренным лицом моряка и спокойным, уверенным взглядом.

— Назначаю вас исполняющим обязанности обер-интенданта. Вы готовы принять назначение?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил Метлин твёрдо.

— Хорошо. Приступайте к исполнению своих обязанностей немедленно. И будьте внимательны, принимая дела.

Метлин кивнул и сел.

Бледный Дмитриев сидел, не поднимая глаз. Было видно, что он мучительно ищет выход из создавшегося положения и не находит его. Я не испытывал к нему жалости. Он сам вырыл себе эту яму.

— Совещание продолжается, — сказал я, возвращаясь к столу. — Господа, у нас много дел.

Мы совещались ещё около двух часов. Особенно меня «достал» полковник корпуса корабельных инженеров. Его интересовало буквально всё, что касалось технической документации канонерки и парохода-корвета. Он задавал вопросы о каждом болте, каждом шве, каждой детали. В конце концов я не

— Господин полковник, позволю себе заметить, что я совершенно далёк от кораблестроения. Потому прошу вас перестать досаждать мне вопросами, в которых я абсолютно некомпетентен. Единственное, в чём могу вас заверить: паровые двигатели будут доставлены вам, как только будут изготовлены. Так же — три двигателя для пароходов-корветов. Господин Путилов заверил меня, что наши двигатели нисколько не уступают зарубежным аналогам, а по некоторым параметрам даже превосходят их.

— Хотелось бы верить, ваше сиятельство, — тихо проговорил полковник, и в голосе его послышалась плохо скрытое сомнение.

— Не переживайте, полковник, — ответил я. — Путилов — человек слова. И он отвечает за каждый изготовленный движитель.

— Двигатель, — машинально поправил меня полковник, и я невольно усмехнулся.

Наконец совещание закончилось. Дмитриев ушёл раньше всех — постаревший, удручённый, сгорбленный. Надеюсь, он всё понял и подаст прошение об отставке. Мне не хотелось доводить дело до скандала, но и оставлять его на посту было нельзя.

Ко мне подошёл Корнилов.

— Ваше сиятельство, приглашаем вас на вечерний банкет. Скромный, с небольшим количеством старших офицеров. Не откажите, Пётр Алексеевич.

— Обязательно буду, Владимир Алексеевич, — ответил я. — После такого дня хорошая компания и ужин — самое лучшее лекарство.

Глава 19

Банкет проводили в здании Морского собрания. Поначалу всё происходило вполне чинно — приглашённых было не больше тридцати человек. Однако к середине ужина в зале собралось не менее семи десятков, и офицеры продолжали прибывать. Корнилов, видя непрерывно прибывающий поток незваных гостей, отошёл к распорядителю, и они бурно обсудили сложившуюся ситуацию.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — виновато улыбнулся Корнилов, возвращаясь ко мне. — Офицеры, узнав о вашем присутствии в городе, всякими правдами и неправдами пытаются попасть в помещение собрания. Так что простите, повлиять на это я не в силах.

— Пётр Алексеевич, — вмешался сидевший рядом Нахимов, — ваш абордаж Варны — это целая легенда на флоте. А то, что вы автор песни «Севастопольский рейд», делает вас фигурой столь значимой для флотских, что никто не удостаивался такого уважения, несмотря на то, что вы не имеете никакого отношения к военному флоту. Так что не сердитесь на нас. Это ваша слава — причина столь пристального внимания к вам.

Я усмехнулся, оглядывая заполненный зал. Лица офицеров сияли любопытством и уважением. Они ждали не столько речей, сколько возможности прикоснуться к легенде.

— Что ж, господа, — сказал я, поднимаясь, — раз уж так вышло, то я не могу оставить вас без тоста. Предлагаю выпить за тех, кто в море, в любую минуту готов встать на защиту Отечества — за вас, за Черноморский флот!

Зал ответил дружным «ура», и с этого момента банкет окончательно превратился в бурное, но дружеское празднество.

Неожиданно появился капитан второго ранга с гитарой.

— Ваше сиятельство, от всего общества, спойте, пожалуйста.

Я взял гитару, провёл по струнам, проверяя настройку. Немного подкрутил колки, прислушиваясь к звуку. Инструмент был стар, но душу имел — тот самый, живой, теплый звук, который рождается только в руках любящего музыку человека.

— Для вас, господа офицеры, с большим удовольствием, — сказал я. — Пригласите моих казаков.

Импровизированный концерт я начал с песни «Конь». Следом пошла «Казачья» — с посвистом, с короткими вставками пластунского хоровода. Казаки мои, чуя душу песни, подхватили ритм ногами, и зал загудел. Затем — «Катюшу», которую никто из офицеров не знал, но мелодия была настолько проста и трогательна, что уже через куплет её напевали многие, постукивая по столу.

— Ваше сиятельство, «Севастопольский рейд», просим! — раздался чей-то возглас.

Я улыбнулся, перебрал струны и начал негромко, с расстановкой:

— Споёмте, друзья, ведь завтра в поход,

уйдём в предрассветный туман…

Рядом со мной встал хозяин гитары — капитан второго ранга, и присоединился вторым голосом. Его красивый, чистый тенор лёг на песню мягко и плотно, добавив ей глубины и тепла. Когда дошли до припева, к нам присоединились почти все присутствующие, кто считал, что умеет петь. А кто не умел — просто подпевал вполголоса, закрыв глаза.

Песня плыла над залом, словно накрывая всех теплой волной. Я видел лица офицеров — уставшие, обветренные, но в этот миг такие светлые. Моряки, привыкшие к суровому быту и опасностям, на мгновение стали просто людьми — братьями, товарищами, друзьями.

Как только стихли последние слова, зал буквально взорвался аплодисментами. Я перевёл дух и улыбнулся.

— Спасибо, братцы. За то, что вы есть.

В тишине, наступившей после аплодисментов, мне показалось, что даже стены Морского собрания вздохнули вместе с нами.

— Ваше сиятельство, исполните ещё, что-нибудь морское. Наверняка у вас есть новая песня.

— Просим…просим… ваше сиятельство, — дружно подхватили остальные.

— Хорошо, господа, есть у меня ещё одна морская песня. Прошу быть снисходительными критиками. Я не профессиональный песенник.

Откашлялся и запел. Песня «Прощайте скалистые горы» была как раз в тему. Проста и патриотична.

Прощайте, скалистые горы,

На подвиг Отчизна зовет!

Мы вышли в открытое море,

В суровый и дальний поход.

А волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля…

Растаял в далеком тумане Рыбачий,

Родимая наша земля.

Корабль мой упрямо качает

Крутая морская волна,

Поднимет и снова бросает

В кипящую бездну она.

Обратно вернусь я не скоро,

Но хватит для битвы огня.

Я знаю, друзья, что не жить мне без моря,

Как море мертво без меня.

Нелегкой походкой морскою

Иду я навстречу врагам,

А после с победой геройской

К скалистым вернусь берегам.

Хоть волны и стонут, и плачут,

И плещут на борт корабля,

Но радостно встретит героев Рыбачий,

Родимая наша земля.

После краткой паузы зал взорвался бурными аплодисментами. Хлопали долго и воодушевлённо.

Банкет потихоньку стихал. Офицеры расходились, но многие задерживались, чтобы ещё раз обменяться впечатлениями о вечере. Я стоял у окна, глядя на тёмную гладь бухты, когда ко мне подошёл Корнилов.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — вы сегодня сделали больше для боевого духа флота, чем мы смогли за последние годы.

— Я просто спел несколько песен, Владимир Алексеевич, — ответил я, обернувшись.

— Не просто, — покачал головой Корнилов. — Вы показали им, что начальник СИБ — это не бездушный чиновник, а человек, который дышит с ними одним воздухом. Это дорогого стоит.

Я усмехнулся.

— Надеюсь, это поможет нам в деле подготовки к обороне.

— Уверен, — сказал Корнилов. — Завтра мы

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Значит, всё идёт по плану.

— А как долго вы ещё пробудете в Севастополе? — спросил Корнилов.

— День, — ответил я. — Затем поеду в Красное, а оттуда — на Кавказ.

— Тогда завтра я покажу вам город, — сказал Корнилов. — Таким, каким он будет через месяц.

— Принимаю приглашение, — улыбнулся я. — Непременно хочу побывать на Малаховом кургане.

Провожая меня до кареты Корнилов заметил.

— Сейчас на флоте нет столь популярной личности как вы, ваше сиятельство. Прямо завидно становится.

— Зависть не хорошая черта, боритесь с ней Владимир Алексеевич. — Назидательно заметил я. Все рассмеялись.

Немного в стороне стояла группа офицеров. Говорили негромко.

— Кто бы мог подумать, что это тот самый подлый и хитрый интриган, который пробрался в окружение императора и творит свои чёрные дела, — задумчиво произнёс капитан второго ранга, тот самый, что пел с князем в дуэте. — Наслушался слухов во время пребывания в Петербурге.

— Как говорят, он дал укорот обер-интенданту и отстранил его от должности, — поддержал разговор капитан первого ранга Рюмин. — За одно это я готов уважать князя. — Он помолчал, затем добавил: — Жаль, если его съест придворная камарилья.

— В этом я сомневаюсь, — покачал головой капитан второго ранга. — Не таков князь. Давненько я не встречал столь колоритных людей. По тому, с каким уважением и почтением к нему относятся Корнилов и Нахимов, всё становится ясно. Заметьте, господа, с искренним уважением. Не за страх, а по совести.

Рюмин кивнул:

— Истинно так. Я много чего слышал о князе, но видеть человека в деле — совсем другое. Он не тот, кем его малюют.

— А песня? — улыбнулся третий офицер. — Выскочка, говорите? Ну, если выскочка поёт так, что душа разворачивается, — значит, нам с ним по пути.

Они замолчали, провожая князя взглядом, и в этом молчании было что-то большее, чем уважение и просто офицерская солидарность.

Военный городок Красное.

К военному городку стрелковой дивизии мы приехали поздним вечером. Уже стемнело, и рассмотреть толком ничего не удалось. У въезда в городок нас встретил пост с полосатым шлагбаумом и наряд из унтера с двумя солдатами.

— Открывай своё бревно! Генерал инфантерии князь Иванов-Васильев прибыл! — громогласно приказал Савва, подъехав к посту.

— А чего открывать? Сейчас начальнику караула доложат, он и распорядится, чё к чему, — спокойно ответил унтер. — Ночь на носу. Велено усилить внимание.

— Савва, оставь, — остановил я готового взорваться есаула. — Унтер в своём праве.

К посту подошёл подпоручик.

— Подпоручик Савельев. Кто такие и по какому делу? — спросил он, подходя к карете.

— Подпоручик, я князь Иванов-Васильев, начальник Службы имперской безопасности. Прибыл с визитом к вашему командиру, полковнику фон Мангеру. Доложите ему, — представился я.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — вытянулся подпоручик и, повернувшись, побежал докладывать, крикнув на бегу: — Пропустить! Прямо и за плацем направо, там штаб!

Карета тронулась. Мы обогнали бегущего подпоручика и вскоре остановились у здания штаба. Нас никто не встречал.

Я в сопровождении Паши и Саввы вошёл внутрь. В коридоре сидел дежурный офицер. Увидев меня, он вскочил и смотрел на меня округлившимися глазами, не веря своим глазам.

— Дежурный по штабу, штабс-капитан Линёв, — наконец опомнился он.

— Капитан, а где всё начальство? — спросил я, оглядывая пустой коридор. — Время десяти нет, а у вас тишь да гладь и божья благодать. Я вас научу Родину любить. Хорошо устроились, погляжу.

Я перевёл дух и добавил:

— Мигом всё начальство собрать!

Линёв побледнел и заметался, хватая фуражку.

— Виноват, ваше высокопревосходительство! Сейчас…

— Бегом! — приказал я, и дежурный исчез в темноте хлопнув дверью.

— Веселиться изволите, командир? — улыбнулся Паша.

— Который день на ваши лица гляжу. Хочу праздника, душа просит. А что составляет праздник для начальника? Правильно, вставить фитиля подчинённым. — Нравоучительно изрёк я.

Паша и Савва скромно хмыкнули опустив взгляды.

Дверь в штаб отворилась, вошёл полковник Мангер и подполковник, незнакомый мне, за ними запыхавшийся дежурный.

— Здравия желаю, ваше сиятельство! — озадаченно смотрел на меня всегда сдержанный Мангер.

— Никак не ожидали вас сегодня.

— Здравствуй, Геннадий Карлович, — сказал я радушно, слегка приобнимая полковника. Как всегда смущённо ответил на мои объятия Мангер.

— Помнишь, кого я обнимаю при встрече?

— Помню, Пётр Алексеевич, — смутился Мангер.

— Рад тебя видеть бодрым и деятельным. Ну давай присядем и поговорим обстоятельно.

— Прошу вас, ваше сиятельство, — пригласил меня полковник в открытый кабинет.

— Разрешите представить, подполковник Салахов Руслан Маратович. Начальник штаба дивизии. Год как выпустился из академии.

— Даже так, — сказал я, внимательно рассматривая подполковника. Выраженный татарин. Немного раскосые глаза, заметные скулы.

— Из каких будете, подполковник, и за какие дела попали в стрелковую дивизию?

— Из казанских татар. Отец, Салахов Марат Ибрагимович, купец первой гильдии, промышленник. А в дивизии оказался случайно. После окончания академии, с отличием, предложили должность начальника штаба, я согласился.

— И как впечатления о службе, не жалеете?

— Никак нет, ваше сиятельство. Признаться, не ожидал, что дивизия формируется по новому образцу. Устройство, вооружение, снаряжение, а самое главное, новая тактика. Приятно удивлён.

— Подполковник не только удивился, но и внёс весьма полезные идеи. — Довольно отметил Мангер.

— Хорошо, господа. Теперь доведу до вас то, что мне бы хотелось увидеть. Завтра утром играете боевую тревогу. Всему военному городку. Выход в поле и решение задач, которые я поставлю перед подразделениями.

Без парадной мишуры и красивого прохождения парадным маршем. Да у вас, наверное, и оркестра нет, Геннадий Карлович? — усмехнулся я.

— Нет, ваше сиятельство, — растерялся Мангер.

— Только горнисты и барабанщики.

— Да ты не расстраивайся, Геннадий Карлович, пока без оркестра обойдёшься. У тебя вся дивизия одним городком стоит?

— Никак нет, ваше сиятельство. Первый и второй полки стоят отдельными городками. Версту влево первый, второй версту к югу. Здесь стоит третий полк, штаб дивизии и вспомогательные подразделения. Дивизионный госпиталь, артиллерия и склады вещевого имущества. Оружейная мастерская.

— Вот и славно. Завтра боевая тревога для всех подразделений. Выход в поход. И без поддавков. Всё честно, без обмана.

— Слушаюсь, ваше

— Теперь давай, комдив, определяй меня на постой.

Глава 20

Утро следующего дня началось с боевой тревоги. Горнисты сыграли сигнал, барабанщики минут пять поддерживали ритм, и вскоре весь военный городок пришёл в движение. Я в окружении командиров дивизии стоял на плацу и наблюдал за развёртыванием третьего полка и других подразделений.

Действительность превзошла все мои ожидания. В течение полутора часов третий полк в полном составе — три батальона и дивизионная артиллерия — построились и вышли в поле за пределами городка. Вспомогательные подразделения и службы тыла стояли в строю по своим подразделениям.

Однако с тыловыми службами было что-то не так. Решил разобраться позже.

— Генрих Карлович, тылу отбой. Выезжаем смотреть третий полк.

Мы выехали из городка. Солдаты завтракали у своих ротных полевых кухонь. Я попробовал кашу у первой попавшейся кухни — каша оказалась вкусной, с мясом, очень похожей на нашу пластунскую дроблёнку. Я молча наблюдал за солдатами, оценивая их обмундирование, снаряжение и вооружение.

Подошёл к одному из рядовых и приказал разложить на расстеленной шинели содержимое ранца. Всё было в порядке: положенный нехитрый солдатский скарб, запасные портянки, прочие мелочи.

— Кто таков? — спросил я.

— Рядовой Ильин, ваше высокопревосходительство.

— Где служил ранее?

— В егерской команде при пехотном полку, ваше высокопревосходительство.

— И как тебе служится нынче?

— Так даже не сравнить, ваше высокопревосходительство, — ответил солдат с искренней теплотой. — И обмундировка, и довольствие, а ружьё — это ж песня. Благодарю Господа, что сподобил служить в такой дивизии.

Было видно, что солдат говорит от души.

— Значит, доволен, говоришь. А офицеры по морде не бьют?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — покосился он на фельдфебеля, стоявшего неподалёку. — Да и к чему им самим мараться? На то другие поставлены.

Я проследил за его взглядом.

— Фельдфебель, ко мне! — приказал я.

Ко мне подскочил дюжий фельдфебель с пышными усами, в ладном обмундировании.

— Фельдфебель второй роты первого батальона Бураков, ваше высокопревосходительство, — представился он.

— Руки распускаешь, фельдфебель? — спросил я.

— Только в случае крайней нужды, ваше высокопревосходительство, — ответил он без утайки. — С опаской и сбережением. Зубы бережём, в сурьёзные места не бью.

— Остаётся задница, фельдфебель?

— Так точно, она родимая, — не смутился Бураков. — Самый короткий путь до головы. Шмякнешь палкой — так сразу и доходит, и понимание случается в дурной голове.

Я усмехнулся и повернулся к командиру полка.

— Командир полка? — спросил я.

— Я, ваше сиятельство, — подскочил подполковник Степнов, командир третьего полка.

— Первый батальон после завтрака начнёт манёвры первым.

Весь день третий полк с перерывом на поздний обед выполнял задачи, поставленные мною. Надо признать, выполнил их весьма неплохо. Но чувствовалась медлительность и некоторая неуклюжесть в выполнении манёвров в составе полка. В батальонном составе выглядело гораздо лучше. Полковая артиллерия — ротные и батальонные гранатомёты — отстреляла по три мины на отлично. Чувствовалась хорошая подготовка артиллеристов. Все остальные действия были мною тщательно отслежены.

В шесть часов вечера я объявил отбой, и полк проследовал в своё расположение.

Когда мы возвращались в городок дивизии, к нам подъехал подполковник Сомов в сопровождении трёх всадников. Я вышел из кареты.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — бодро отрапортовал Андрей.

— Здорово, крестник! — Я обнял его. — Ого, уже подполковник!

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — смутился Андрей. — Думал, сегодня ко мне в полк приедете, гляжу — не собрались. Вот и приехал сам.

— Завтра собирался к тебе и Косте, — ответил я. — А где, кстати, граф Муравин? — спросил я у Мангера.

— Я отпустил его в краткосрочный отпуск, на десять дней, — пояснил Мангер. — Начальник штаба временно исполняет его обязанности. Его второй полк — лучший в дивизии.

— Что, Андрей, лучше, чем твой? — подначил я Сомова.

— Это пока лучший, — бодро ответил Андрей. — Ещё немного, и нужно будет поглядеть, кто есть кто. У меня в полку новобранцев половина, а у Кости больше половины — старослужащие.

— Это правда, Пётр Алексеевич, — подтвердил Мангер. — Третий полк формировался самым последним. Ещё полугода нет. Да и подполковник Степнов тоже новичок в этом деле — вместе со своими солдатами учится.

— В таком случае прошу прощения, подполковник, — сказал я, повернувшись к Степнову. — В этом свете успехи полка очевидны. Продолжайте в том же духе, глядишь, и другие полки обгоните в боевой подготовке.

В хорошем настроении мы вернулись в штаб дивизии.

— Итак, господа, подведём итоги проверки. Общим состоянием дивизии и боевой подготовкой я доволен. Видимые недостатки допустимы и, надеюсь, в ближайшее время будут устранены. Артиллеристы порадовали — ставлю вас в пример. Надеюсь, уровень подготовки в полках не ниже?

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство! — бодро доложил капитан-артиллерист.

— Генрих Карлович, занесите в послужной список благодарность капитану.

Мангер кивнул.

— Теперь — кто командует тыловой службой?

Поднялся подполковник — худощавого сложения, с седой проседью.

— Подполковник Халиков, ваше сиятельство, — чётко представился он.

— Судя по всему, вас, господин подполковник, с большой радостью сослали с прежнего места службы. Или я ошибся? Кстати, где служили?

— В Кавказском корпусе, ваше сиятельство, — смутился подполковник, не понимая, куда я клоню.

— Наверняка с характеристикой: Строптив, груб в обхождении, не уважает начальство? — повернулся я к Мангеру.

— Ваше сиятельство, подполковник — порядочный, честный офицер и вполне справляется со своими служебными обязанностями, — забеспокоился Мангер. — Я готов поручиться за него, а неустроенность ты…

— Генрих Карлович, подполковник сам в состоянии доложить о своих проблемах? — прервал я комдива.

— Честно говоря, первый раз вижу интенданта, награждённого Анненским оружием и Станиславом с мечами, — усмехнулся я, глядя на Халикова. — Наверняка на прежнем месте оттоптал ноги начальству, и они при первой возможности спровадили подполковника куда подальше.

— Было дело, ваше сиятельство, — совсем смутился интендант.

— Для меня это лучшая характеристика, — ответил я. — Докладывайте, подполковник, что у вас за проблемы?

Подполковник и Мангер тихонько выдохнули.

— Первое дело — нехватка конского состава для тыловых подразделений, — начал Халиков. — Сегодня по тревоге медицинская служба практически не имела лошадей. Да и остальные подразделения. Весь наличный конский состав отдали в боевые части. У нас в службе связи всего

— Ваше сиятельство, — добавил Мангер, — из двух планируемых полков личного состава нам прислали солдат на три полка трёхбатальонного состава, не считая других подразделений. На сегодняшний день в дивизии числится почти шесть тысяч человек, включая офицеров. До сих пор прибывают команды по десять-двадцать человек.

Я задумался.

— Вопрос дополнительного финансирования решим, — сказал я. — Сколько лошадей необходимо?

— Не меньше двухсот голов, а лучше больше, — встрепенулся интендант.

— И это решаемо, — кивнул я. — Завтра осмотрю первый и второй полки, будем решать оставшиеся вопросы. Все свободны.

В комнате для совещаний остались мы с Менгером.

— Что сказать, Генрих, молодец, — сказал я, откинувшись на спинку стула. — За год проделать такую работу — не каждому по плечу. Готовься к смене своего положения.

— В каком смысле, Пётр Алексеевич? — забеспокоился Мангер. — На новое место переведёте меня?

— Нет, Генрих, — улыбнулся я. — Подам прошение его императорскому величеству о присвоении тебе очередного звания — генерал-майора.

— Благодарю, Пётр Алексеевич, — довольно улыбнулся Мангер, и в глазах его мелькнула искренняя радость.

— Да чего уж там, заслужил, — ответил я. — Ты только заранее не хвались, а то сам знаешь, как бывает. Император может и не согласиться.

— Понимаю, — кивнул Мангер. — Главное, что справился. Признаться, боялся, что не получится.

— Ну это ты брось, Генрих, — сказал я серьёзно. — Если бы сомневался в тебе, не доверил бы формировать стрелковую дивизию.

Я помолчал, затем добавил:

— Хочу поручить тебе одно дело. Помнишь ночную атаку?

— Конечно, Пётр Алексеевич, — оживился Мангер. — Я даже пытался сформировать тактические приёмы на её основе.

— Вот, — значительно посмотрел я на него. — Отработай атаку силами батальона во взаимодействии с гранатомётным огнём. Сначала — гранатомёты, потом — гранаты, и добиваешь ружейным огнём. Желательно без рукопашной. Пришёл, отстрелялся и ушёл. Понятно?

— Так точно, — ответил Мангер, и в голосе его послышался неподдельный интерес. — Полком действовать сложно, — добавил он задумчиво. — Лучше ротами с разных направлений.

— Правильно, — кивнул я. — Поверь, пригодится.

Мангер задумался, обдумывая мои слова.

Я решил сменить тему:

— Слушай, Генрих, а кто такой Халиков?

— Строевой офицер, командовал линейным батальоном, — ответил Мангер. — Ранение в ногу. Подал прошение остаться в армии на любой должности. Был направлен в интендантскую службу Кавказского корпуса. Как вы и говорили — оттоптал ноги начальству и был с повышением направлен ко мне в дивизию. Действительно, честный и порядочный офицер. Службу держит в кулаке.

— То-то я гляжу — боевые награды, — сказал я. — Согласись, интендант, награждённый Анненским оружием «За храбрость», — это нонсенс.

— Согласен, — улыбнулся Мангер.

Я улыбнулся в ответ. Генрихом я называл его только в те моменты, когда мы оставались вдвоём — это был знак особого доверия между нами.

На следующий день я осмотрел по два батальона из первого и второго полков. Действительно, действия и манёвры солдат были более быстрыми и слаженными. Все команды и вводные были исполнены чётко, без задержек. Я объявил благодарность командирам и солдатам.

Вечером провёл беседу со всем командным составом дивизии — от командиров рот до командиров полков. Ответил на их вопросы, выслушал предложения и настроил на дальнейшую работу по оттачиванию боевого мастерства. Утром, распрощавшись с Мангером, я отбыл в Пятигорск.

Город заметно преобразился за прошедшие годы. Наступила поздняя осень, часто лил холодный дождь, но расстояние было относительно небольшим, и к вечеру третьего дня, мы уже въезжали в Пятигорск. Остановился я в той же гостинице, где останавливался прежде.

Хозяин гостиницы, Архип Петрович Сенин, узнал меня сразу.

— Здравствуйте, ваше высокопревосходительство! — воскликнул он с неподдельной радостью. — Рад вашему приезду! Прошу вас, располагайтесь в номере «люкс». Вы мой особый гость и постоялец. Живите сколько посчитаете нужным — всё за счёт заведения.

— Благодарю вас, Архип Петрович, — ответил я. — Разместите моих людей. Паша, расплатись. — я остановил его жестом. — Не возражайте, вы разоритесь на таких постояльцах. Мест, надеюсь, хватит?

— Мест достаточно, ваше сиятельство, — заверил Сенин. — Сезон закончился, отдыхающие разъехались.

— Вот и славно. Приготовьте ванну.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — поклонился Сенин и удалился отдавать распоряжения.

Я подошёл к окну, глядя на вечерний Пятигорск. За стёклами струился дождь, и тусклые огни города отражались в мокрых мостовых. Редкие прохожие кутаясь в одежду, спешили домой.

Переодевшись в простую черкеску, лёгкую бурку и мохнатую папаху, я в сопровождении Паши, Аслана и Саввы отправился к Ашоту. Эркен поехал известить Лобова о моём приезде и необходимости посетить меня завтра поздним вечером.

Наконец мне удалось застать Ашота врасплох. Обычно он всегда знал о моём приезде в город, но сегодня ворота долго не открывали. Когда хмурый сторож услышал, кто пришёл, он пропустил нас во двор, а у входа в дом уже появился сам Ашот.

— Вах, дарагой, какой гость! — воскликнул он, широко раскинув руки. — Проходи в дом, праздник на душе!

Мы обнялись. По всему было видно, что он действительно приятно удивлён и искренне рад моему приходу.

— Давно не виделись, мой друг, — сказал Ашот. — Я, конечно, слышал о тебе. Арам регулярно сообщает мне новости.

Он внимательно посмотрел на меня, затем жестом остановил.

— Скажи, как мне к тебе относиться, Пётр Алексеевич? — спросил он. — Не торопись отвечать. — Он покачал головой. — Ты уже не тот отчаянный сотник. А жаль. Остаётся только вспоминать о тех временах. Ты — большой человек. Очень большой. Я обязан проявить к тебе уважение. Не спорь. Ты заслужил его как никто. Кому, как не мне, знать, каким тяжёлым был этот путь для тебя.

Я молчал, глядя на старого друга. В его глазах светилась та же теплота, что и много лет назад, но теперь в ней примешивалась грусть — по тем временам, когда всё было проще.

— Ты прав, Ашот, — сказал я наконец. — Путь был нелёгким. Но я не жалею. И рад, что мы встретились снова.

— Проходи в дом, — сказал он, обнимая меня за плечи. — Сегодня мы будем говорить о жизни, а не о делах. Завтра — о делах. Сегодня — о дружбе.

Мы сидели

— Ты всё тот же, Пётр Алексеевич. Даже в гости приходишь с вопросами.

— Время не ждёт, Ашот, — ответил я, принимая чашку горячего чая. — Я приехал не только повидаться, но и поговорить о деле.

Ашот кивнул, откинулся на подушки.

— Я знаю. Арам сообщил, что ты ищешь сведения о турках. — Он помолчал, затем продолжил: — Положение в Османской империи тревожное. Султан слаб, его окружают английские и французские советники. Реформы, которые он пытается проводить, вызывают недовольство и среди военных, и среди духовенства. Но главное — турки готовятся к войне.

— Насколько готовы? — спросил я, пристально глядя на него.

— Армия собирается, подвозят боеприпасы, укрепляют крепости на границе с Россией. Англичане обещают деньги и корабли. Французы — поддержку на море. — Ашот покачал головой. — Я думаю, война начнётся весной. Если не раньше.

— А что говорят в Константинополе?

— Разное, — ответил Ашот. — Многие не хотят воевать, но султан под давлением. Англичане обещают ему вернуть земли, которые Россия отняла в прошлые войны. Он верит им. Или делает вид, что верит.

Я задумался. Ашот был прав — турки готовились. И если они вступят в войну вместе с англичанами и французами, нам придётся тяжело.

— Мне нужны точные сведения о дислокации турецких войск на границе, — сказал я. — И о том, какие укрепления они возводят.

— У меня есть люди в Эрзуруме и Карсе, — ответил Ашот. — Я передам им твою просьбу. Сведения передать как обычно?

— Спасибо, Ашот, — сказал я. — Ты не представляешь, как это важно.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому и помогаю.

Мы ещё некоторое время говорили о делах, но я чувствовал, что старый друг тоже рад просто побыть рядом. Вечер выдался тёплым, несмотря на осенний холод за окнами.

Глава 21

Следующий день был насыщен встречами. Первым посетил атамана Кавказского казачьего войска генерал-лейтенанта Колосова Николая Леонидовича. Погрузневший и постаревший атаман встретил меня настороженно.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. — Вышел он мне навстречу.

— Здравствуйте, Николай Леонидович, бросьте вы этот официоз. Свои люди.

Атаман заметно выдохнул.

— Ну не скажи, Пётр Алексеевич. Навидался всякого за свою службу. Иного так занесёт в верха, что потом диву даёшься, откуда столько дерьма в человеке.

— Не спорю, бывает и так. — Усмехнулся я.

— С инспекцией или родные места проведать?

— Да, решил приятное с полезным совместить. Как у вас дела в войске?

— Да казакуем помаленьку, слава Богу. Подал прошение об отставке. Здоровье подводить стало. В прошлом году Мазуров ушёл в отставку, вот и я решил уйти на покой. Сказали, что подыскали замену, ожидаю прибытия нового атамана. Да, Пётр Алексеевич, ожидал, что далеко пойдёшь, но чтобы настолько…

Атаман смотрел на меня с уважением. — Наверно нелегко тебе в тех сферах обитать, наслышан о деяниях твоих. Всю чиновничью братию под зад пнул. Недаром они так засуетились. — Одобрительно смотрел на меня Колосов. — Признаюсь тебе откровенно, я бы никогда не решился ворошить это осиное гнездо, а ты ничего, живой и даже улыбаешься.

— А чего мне стесняться и терять, Николай Леонидович, кроме служебных оков. Погонят с должности, быстренько уйду, не дожидаясь пинка для ускорения.

Атаман немного завис, а потом хрипло расхохотался.

— Ты всё такой же, Пётр Алексеевич, всё нипочём. Нет уж. Давно пора расшевелить это болото. Раз уж взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Николай Леонидович, просьба к вам. Помогите стрелковой дивизии с лошадьми. Острая нехватка у них. Через интендантство получать долго и муторно.

— Сколько потребно?

— Двести пятьдесят голов.

— Дивизия та — твоя затея, Пётр Алексеевич? — спросил атаман, прищурившись.

— Можно и так сказать, — ответил я. — Я ещё у своих спрошу, но вы же знаете, каково это у казака лошадь просить.

— Да уж, — усмехнулся атаман. — Помогу, сколько смогу, но желательно оплатить, а не по набору через интендантскую казну.

— Не вопрос, — быстро заверил я. — Сделаем прямую куплю-продажу.

Мы ещё поговорили на разные темы, и я, сославшись на дела, покинул атамана.

После обеда я навестил жандармское городское управление. Место Булавина занимал незнакомый мне капитан. Он встретил меня у входа.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, — отрапортовал он. — Начальник городского управления капитан Витков.

— Здравствуйте, капитан, — сказал я, проходя в кабинет.

Выслушал доклад капитана о состоянии дел в управлении.

— Испытываете в чём-либо трудности? — спросил я.

— Как без них, ваше сиятельство, — ответил Витков. — Стараемся исправить положение, но не всегда получается.

Выслушав его о проблемах, я пообещал подумать о них после посещения в Тифлисе и разговора с полковником Булавиным.

Вечером ко мне с визитом прибыл Лобов — мой ставленник и контролёр за действиями полукриминальных городских структур. Одетый в добротную одежду, он стал купцом второй гильдии города. Конечно, многие знали о его другой деятельности и связях с Потапом и Татариным, но, принимали условия и работали в более-менее правовом поле, все были довольны сложившимся положением.

— Здравия, ваше сиятельство, — склонился Лобов в глубоком и почтительном поклоне.

— И тебе не хворать, Иван, — ответил я доброжелательно, глядя на него.

Я был подробно извещён о деятельности Лобова, Потапа и хозяина обувной фабрики Горяева. Их контролировал и сообщал мне обо всех делах Егор Лукич. Поступления моей доли от всех предприятий стали заметно больше. Особенно развернулся Горяев. После того как я прислал ему четыре швейные машины для шитья кожи и толстой ткани, он на окраине города выкупил землю и построил дополнительное здание, открыв цех по пошиву сапог. Заказы от пластунской бригады и армейцев стабильно гарантировали приличный доход. Транспортная компания Потапа процветала и практически задавила мелких частников, заработав авторитет и став надёжным перевозчиком; компания увеличила перевозки в пять раз.

Я выслушал отчёт Лобова, остался доволен и, отпустив его, лёг спать с чувством, что дела идут своим чередом.

Прибытие в Пластуновку было сродни возвращению в отчий дом. Станица изменилась и заметно увеличилась. Андрей, извещённый о моём приезде ещё в Пятигорске, прислал ко мне десяток разведчиков Кости Рыбина.

В Пластуновке я пробыл два дня. Обстоятельно поговорил с Андреем о предстоящей войне. Сомнений он не испытывал и уже начал деятельно готовиться к ней. Я не знал, как будут развиваться события, но на всякий случай предупредил его, что участие бригады в боевых действиях в Крыму, скорее всего, неизбежно. Я не стал открывать ему всех подробностей, потому что не был уверен, что события будут развиваться так же, как в прежней истории. Из-за моего вмешательства многое пошло иным путём.

Как бы мне хотелось избежать полномасштабной войны! Но, увы, не получалось. Войны было не миновать.

Встретился с Егором Лукичём и Анисимом. О всех наших делах я был подробно извещён квартальными, подробными отчётами. Вечер провели за дружеским ужином. Савва, Эркен навестили своих родственников. Для встречи со мной приезжал хаджи Али с Азаматом.

По пути в Тифлис навестил Хайбулу и Мелис, передал подарки от детей. Встретился с полковником Михаилом Лермонтовым и сотниками дикого полка. Не стал ограничивать его и позволил увеличить сотни. Этот полк точно будет участвовать в боевых действиях в Крыму.

Через семь дней я добрался до Тифлиса. Погода совершенно испортилась — начало ноября не сулило приятного путешествия. Тифлис, в отличие от Пятигорска, выглядел заметно хуже: ухожена была только центральная часть города. Я остановился в гостинице «Астория».

Естественно, первым делом я посетил командира Кавказского корпуса князя Воронцова, который одновременно исполнял обязанности главы гражданской администрации.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, —

Воронцов встретил меня, выйдя из-за стола.

— Здравствуйте, Фёдор Лукьянович, — улыбнулся я, стараясь придать голосу доброжелательность.

— Прошу вас, присаживайтесь, — указал он на кресла. — Признаюсь, ваш визит на Кавказ наделал много шума. Мои чиновники не на шутку возбудились и пришли в трепет.

— К нам приехал ревизор, — рассмеялся я. — Честному чиновнику не стоит опасаться меня.

— Можно подумать, вы знаете честных чиновников, — скептически усмехнулся Воронцов.

— Вы не поверите, Фёдор Лукьянович, знаю. И не одного. Конечно, их не так много, как хотелось бы, но они существуют. Впрочем, сейчас это не столь важно. Главное — хорошо подготовиться к предстоящей войне.

— Значит, войны не избежать? — нахмурился Воронцов.

— К сожалению, нет, Фёдор Лукьянович, — ответил я. — И посему давайте рассмотрим, какими силами располагает Кавказский корпус и что необходимо сделать, чтобы укрепить и усилить его.

Воронцов пригласил начальника штаба, с которым явился полковник Шувалов. Увидев меня, он сдержанно поздоровался. Мы проговорили два часа. Шувалов подробно доложил об общей обстановке, о состоянии наших сил и о силах на турецкой стороне. Информация была подробной и проверенной — видно, что Шувалов сумел наладить разведку в приграничных районах.

Мы обсудили и решили, какие мероприятия необходимо провести как можно быстрее, а что можно отложить, но желательно выполнить в обязательном порядке.

— Ждать немедленной помощи из центра не стоит, — сказал я, глядя на начальника штаба. — Начало войны всецело ляжет на вас. Вам необходимо предусмотреть самые опасные направления и учитывать, что силы османов будут в разы превосходить ваши. Я постараюсь убедить Генеральный штаб уже сейчас начать подтягивать к вам силы усиления, но в первую очередь надейтесь на себя.

— Как говорится, — усмехнулся я, — на Бога надейся, а сам не плошай.

После того как мы вышли из кабинета Шувалов смог выразить свою радость встречи со мной.

— Весьма рад встречи с вами, ваше сиятельство. — Сдержанно сказал Шувалов.

— Ты чего это Александр Константинович так важно официален? — посмотрел я на него.

— Соблюдаю субординацию, ваше сиятельство. — серьёзно ответил Шувалов.

— Даже так, ладно, вечером жду у себя в гостинице, там поговорим обстоятельно.

Навестил полковника Булавина в городском жандармском управлении.

— Ну, здравствуй, Максим Сергеевич, — усмехнулся я, зайдя в кабинет.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! — вытянулся Булавин.

— Гляжу, не рад видеть воочию своё начальство?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! — ответил Булавин, честно глядя на меня, пожирая взглядом и едва сдерживая служебное рвение. — Рад видеть вас в здравии.

— В таком случае буду возвращать тебе долги за те неудобства и причинение мне морального ущерба в ранние годы, когда ты имел власть надо мной. Поверь, полковник, месть моя будет страшной.

— Когда это я ущемлял вас, ваше сиятельство? — растерялся Булавин.

— Расслабься, Максим Сергеевич, шучу я, — рассмеялся я, видя его растерянность.

— Ну и шутки у вас, ваше сиятельство, — выдохнул Булавин. — Плакать хочется, а не смеяться.

— Максим Сергеевич, какая бы дурацкая ни была шутка начальства, необходимо своевременно улыбаться или хотя бы издавать звуки, похожие на смех, — сказал я, улыбаясь. — В противном случае рискуете вызвать недовольство начальства, которое заподозрит вас в неуважении к своей персоне. Я ясно выразился?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил Булавин, и в глазах его мелькнула понимающая усмешка. — Я всё понял. Буду смеяться вовремя.

— Вот и славно, — сказал я. — А теперь давай к делу.

С делами управились быстро и отправились ужинать в ресторан гостиницы. Поговорили о служебных перестановках в Кавказском корпусе и Пятигорске. Булавин коротко доложил, на том и распрощались.

Вечером ко мне пришёл Шувалов.

— Добрый вечер, Пётр Алексеевич.

— Присаживайтесь, Александр Константинович.

Я отложил бумаги и посмотрел на него.

— О ваших делах я подробно извещён. Дезинформация по укреплениям и силам Кавказского корпуса на границе и оборонительной линии составлена грамотно. Ваши сводки о положении в приграничных районах со стороны Турции весьма информативны. Надеюсь, сведения точные?

— Не сомневайтесь, Пётр Алексеевич, — ответил Шувалов. — Проверены по разным каналам. К сожалению, более глубокое изучение сопредельной территории пока затруднительно. Агентура не имеет возможности для более глубокого внедрения.

— Понятно, — кивнул я. — В целом сохраняется уверенность, что Кавказский корпус сможет достойно встретить вторжение неприятеля?

— Вне всяких сомнений, Пётр Алексеевич, — твёрдо сказал Шувалов. — Приграничные укрепления усилены. Единственное, что остаётся слабым местом, — это плохая осведомлённость о силах и настроениях горцев побережья.

— Очень правильный взгляд, — заметил я. — Скорее всего, они попадут под влияние османов. В случае военных действий наши укрепления и посты слишком слабы и не смогут противостоять османам. Скорее всего, придётся эвакуировать их в Севастополь или в другие места.

— Я думал об этом, — сказал он. — Но хотелось бы избежать эвакуации, если будет возможно удержать побережье.

— Это вряд ли, — ответил я. — Будьте готовы к худшему.

Мы ещё немного обсудили текущие дела.

— Александр Константинович, — спросил я, внимательно посмотрев на него, — у вас какие-то серьёзные проблемы?

— А что, так заметно, Пётр Алексеевич? — тяжело вздохнул Шувалов.

— Заметно, — сказал я. — По глазам вижу, что на душе у вас неспокойно. Говорите, не стесняйтесь.

— Это проблемы личного характера, — признался он, помедлив.

— Неужто безответная любовь, Александр Константинович?

Шувалов вздрогнул и удивлённо посмотрел на меня.

— Не надо так пугаться, — рассмеялся я. — Дело житейское, особенно для закоренелого холостяка. Давайте рассказывайте, поверьте, легче станет. Это в юности всё переносится легко, а в возрасте — подобно тяжёлому заболеванию, от осознания, что тебе уже далеко не семнадцать.

Шувалов с сомнением посмотрел на меня, но затем решился.

— Я знаю, Пётр Алексеевич, что вы цените откровенность, — начал он. — И я доверяю вам. Но это так… неловко.

— Не менжуйся, Александр Константинович, — подбодрил я. — Надеюсь, справки навёл о своей даме сердца? Осада женского сердца — дело серьёзное, и вести её надо с умом.

Наконец Шувалов решился. Видимо, ему не с кем было поделиться своей бедой.

— Речь идёт о вдове надворного советника Клигина, — начал он. — Алевтина Николаевна. Двадцати четырёх лет. Вдова уже два года. Брак был вынужденным — разница с мужем составляла тридцать лет. Она была бесприданницей, с раннего детства на воспитании у тётки, которая и выдала её замуж. Родом из Пензенской губернии. По всей видимости, брак оставил не очень приятные воспоминания. Она всячески сторонится общества. Хотя, как мне стало известно, дети от первого брака забрали всё имущество Клигина и оставили её ни с чем — только пенсион мужа. Умна, порядочна, детей нет.

— Что же, сведений довольно, — сказал я. — И в чём проблема, Александр Константинович? Вы сделали предложение Алевтине Николаевне?

— Нет, — смутился Шувалов. — Как-то не решился.

— Вот тебе и бравый полковник! — удивился я. — А почему?

— Мне кажется, я не нравлюсь ей, — совсем смутился Шувалов.

— Для того чтобы точно узнать, надо спросить, — сказал я. — Вы что, опасаетесь большой разницы в возрасте? Сколько вам лет?

— Тридцать семь, — покраснел полковник.

— Ну, батенька, тринадцать лет — это не тридцать, — успокоил я его. — Эх, Александр Константинович, вы точно не гусар.

— Так точно, Пётр Алексеевич, не гусар… — вздохнул Шувалов.

— У вас есть начальный капитал, чтобы просить разрешения у командования на женитьбу? — спросил я.

— Двадцать тысяч сбережений, — ответил он. — Да я и не планировал жениться. Поместье отошло младшему брату. Это всё, что у меня есть.

— Да уж… — задумался я. — Ну, это не такая уж проблема. Решим.

Шувалов поднял на меня взгляд, в котором смешались надежда и недоверие.

— Вы серьёзно, Пётр Алексеевич?

— Абсолютно, — ответил я. — Женитьба — дело хорошее. А если вы действительно любите её, то деньги — вопрос второстепенный.

Я улыбнулся и добавил:

— Давайте так, завтра вы делаете предложение Алевтине Николаевне и получаете чёткий ответ. И не бойтесь — хуже, чем сейчас, уже не будет.

— Спасибо, Пётр Алексеевич, — сказал Шувалов, и голос его дрогнул. — Я, наверное, действительно боюсь услышать нет.

— А теперь ступайте, уже поздно. И помните: смелость города берёт. В том числе и женские сердца.

Шувалов поднялся, поклонился и вышел. Я остался один, размышляя о том, как легко мы порой усложняем себе жизнь.

Глава 22

После обеда полковник Шувалов приехал ко мне с документами, требующими моего рассмотрения и утверждения.

— Как дела на личном фронте? — спросил я, откладывая бумаги.

— Всё хорошо, Пётр Алексеевич, — слишком поспешно заверил меня Шувалов, избегая смотреть мне в глаза.

— Так, — потянул я, прищурившись. — Паша, скажи Аслану, пусть готовит карету. И скажи Савве — поедем без охраны.

— Пётр Алексеевич, оставьте, я сам разберусь, — заволновался Шувалов.

— Ну уж нет, Александр Константинович, — сказал я, поднимаясь. — У тебя был шанс решить всё самому. Пошли.

— Но… — растерялся полковник.

— Никаких «но», полковник. Кто ты и кто я? Генерал инфантерии. Будь добр выполнять мои приказы. Вопросы?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство, — вздохнул Шувалов.

— То-то же, полковник. Субординация — это хребет армии. — Я повернулся к Савве: — В самую лучшую кондитерскую города.

— Слушаюсь, командир.

В кондитерской мы купили небольшой торт, конфеты, булочки и ещё всякой всячины, поехали к предмету воздыхания полковника. Настроение было прекрасное.

Домик оказался небольшим, аккуратным, не больше двух комнат. Нас встретила испуганная столь внезапным визитом молодая стройная женщина скромного вида с милым лицом. Серые глаза уставились на нас с недоумением.

— Здравствуйте, Алевтина Николаевна, — сказал я, обаятельно улыбнувшись. — Князь Иванов-Васильев, давний знакомый Александра Константиновича. Мы к вам по весьма важному делу. Надеюсь, вы пригласите нас в дом.

Женщина никак не могла прийти в себя, с недоверием глядя на нас, особенно на Аслана и Пашу, держащих в руках корзинку со сладостями, свёртками и очень серьёзными лицами

— Да, конечно, проходите, — наконец она взяла себя в руки.

— Могу я надеяться, что вы угостите нас чаем? — с простой улыбкой спросил я.

— Да, ваше сиятельство. — Она повернулась к двери: — Маланья!

Маланья споро накрыла стол, разложила наши гостинцы и пригласила к столу. Мы расселись и приступили к чаепитию. Обстановка была напряжённой — Шувалов и хозяйка были скованы, кроме меня. Я с удовольствием ел пирожное, запивая его чаем.

— Так с каким важным делом вы посетили меня, господа? — наконец спросила Алевтина Николаевна.

— Ну что же вы, Александр Константинович? — толкнул я ногой Шувалова под столом.

Он поднялся с бледным лицом.

— Алевтина Николаевна… — замялся он.

Она догадалась о цели нашего визита и с интересом смотрела на Шувалова.

— Я слушаю вас, Александр Константинович.

— Я… прошу вас стать моей женой… — выдохнул Шувалов и посмотрел на неё.

— Вот так просто — стать женой?

— Нет, не просто, — сказал он, набираясь смелости. — Я люблю вас, Алевтина Николаевна, и прошу вас стать моей женой.

— Это как-то похоже на предложение, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Правда, это столь неожиданно для меня, что я в растерянности.

Она говорила положенные фразы, но в глазах играли смешинки.

— К большому сожалению, Алевтина Николаевна, — вмешался я, — вашей следующей фразе, что вы должны подумать, вынужден сказать «нет». Вы должны дать ответ сейчас.

— Да, но, простите, ваше сиятельство, при чём тут вы? — удивилась она. — Александр Константинович делает предложение, а не вы.

— Я имею самое прямое отношение ко всему происходящему, — сказал я. — Во-первых, полковник занимает весьма ответственный пост, и меня не устраивает, что он во время службы пребывает в мучительном томлении о вас. Во-вторых, открою небольшой служебный секрет: Александру Константиновичу предстоит повышение по службе с переводом в Петербург. Оговорюсь — возможное повышение. Если он будет продолжать мучиться и нести службу спустя рукава, о повышении он может забыть. К тому же все ближние родственники должны будут пройти проверку на благонадёжность. — Я выдержал паузу. — Теперь вы понимаете, как многое зависит от вашего решения. Поэтому советую вам серьёзно отнестись ко всему. Надеюсь, у вас нет причин скрывать неблаговидные поступки, которые могут повлиять на карьеру Александра Константиновича?

— Нет, что вы, ваше сиятельство, — ответила она с искренней уверенностью. — Ничего предосудительного я не совершала.

— Так значит, вы согласны выйти замуж за Александра Константиновича?

— Да, согласна, — машинально ответила она и тут же смущённо покраснела, поняв, что проговорилась.

— Не смущайтесь, Алевтина Николаевна, — сказал я, улыбаясь. — Я говорил о будущем назначении Александра Константиновича не ради красного словца. А теперь давайте отпразднуем столь хорошее событие шампанским. Паша, неси бутылку.

Шувалов выглядел так, будто с его плеч свалился груз в несколько пудов. Он посмотрел на Алевтину с такой благодарностью, что она смутилась ещё больше.

— Выпьем за ваше счастье, — сказал я, поднимая бокал.

— За счастье, — эхом отозвались они.

Уехал в гостиницу, оставив жениха и невесту разбираться в своих чувствах, и со спокойной душой лёг спать.

Утром, едва я успел встать, примчался Шувалов — счастливый и озабоченный одновременно. Мы сели завтракать в ресторане, но он не мог сдерживаться.

— Пётр Алексеевич, — начал он, едва мы уселись, — вы серьёзно говорили о моём назначении или это было сказано только для того, чтобы поднять мою значимость?

— И то, и другое, — спокойно ответил я, наливая себе чай. — Это пока не ясно, когда именно, я имею в виду сроки. Но то, что перевод будет, — однозначно. Служите, Александр Константинович, спокойно и усердно, а там будем посмотреть. — Я сделал глоток. — Кланяйтесь Алевтине Николаевне.

Шувалов встал, сделал шаг к двери, но потом обернулся.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич, — сказал он, и голос его дрогнул. — От всей души благодарю.

— Не стоит, Александр Константинович, — ответил я. — И вот ещё что. Получите от меня десять тысяч рублей. — Я достал из кармана конверт и протянул ему. — И не надо делать такое лицо. Это моя беспроцентная ссуда. Отдадите, когда сможете.

— А если я не смогу отдать вам? — спросил он растерянно.

— Значит, умрёте с грехом на душе, — усмехнулся я.

Шувалов посмотрел на меня долгим взглядом, затем покачал головой.

— Сколько знаю вас, Пётр Алексеевич, и никак не могу понять вас.

— Не ищите подвоха там, где его нет, — сказал я. — Идите, полковник. Радуйтесь жизни.

Он ещё раз поклонился и вышел, а я остался за столом, глядя на остывающий чай. Думал о том, что добрые дела, сделанные вовремя, приносят радость не только тем, кому они предназначены, но и тем, кто их делает.

Обратный путь в Петербург занял почти полтора месяца. В город я заехал пятнадцатого января. Не особенно разхолаживаясь, я поехал в Аничков дворец на встречу с цесаревичем.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество. — Приветствовал я цесаревича.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич. Присаживайся. Рассказывай подробно, что видел, что сделал, кого уволил? — усмехнулся Александр.

За последние годы в Александре произошли заметные перемены. Прошла юношеская порывистость и эмоциональность. В отличие от отца, он не был упрямым и своенравным. Более сдержанным и гибким. Допуск к государственным делам позволил ему понять всю ответственность, которую ему предстоит взвалить на себя. Он живо интересовался всеми делами, происходящими в империи, и самое главное, он стал понимать неизбежность войны. Мои долгие беседы с ним не прошли даром. Мне удалось внушить ему понимание извечного противостояния между Россией и цивилизованным Западом. Понимание того, что Англия, Франция никогда не позволят России занять доминирующее положение в Европе. Наше извечное стремление приобщиться к ней — пустое и затратное желание. Я не уставал твердить ему: Россия должна развиваться и идти своим путём. Это не значит жить в полной изоляции, а перенимать всё передовое и прогрессивное, не превращаясь при этом в обезьян, старающихся подражать кому бы то ни было. Трезвый анализ постоянно меняющегося политического рисунка позволял ему смотреть на ситуацию с учётом своих интересов, а не подстраиваться под хотелки других. Наши беседы были откровенными и взаимовыгодны. Все свои поступки я старался объяснить Александру, давая понять, что в моих действиях нет личной заинтересованности, только интересы государства. Приходилось постоянно подогревать в нём чувство исторической значимости его будущего правления. Пока мне удавалось делать это.

Небольшими, осторожными шагами мы шли по дороге преобразований в стране. Но сейчас нужно было подготовиться и выстоять в предстоящих сражениях. Скорее всего, мы не победим абсолютно, но наша задача была выстоять и при этом понести минимальные потери. Сделать это будет совсем не просто.

Александр внимательно слушал, иногда задавая уточняющие вопросы. Я видел, что мои слова находят отклик в его душе.

— Что же, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец, — будем готовиться. И будем надеяться на лучшее.

— Будем, ваше высочество, — ответил я.

— Твоё отсутствие положительно повлияло на настроение отца и и всех твоих доброжелателей, — с иронией произнёс Александр. — Когда его величество узнал о сумме, которую Клеопатра вернула в управление путей сообщений он запретил появляться семейству Кляйнмихелей ему на глаза, а Клеопатре

— А что с немцами, инженерами?

— Они работают на паровозном заводе и предложили усовершенствование в локомотивах, которые прибавят мощности на половину, и это не предел. В перспективе они планируют создать новый тип локомотивов.

Мои планы и задумки стали оживать и приносить плоды. Также начато строительство южной ветки Новороссийского товарищества железной дороги. Техническая документация канонерских лодок и парового корвета с винтовым ходом отправлены в Архангельск и там заложено четыре судна. В Адмиралтейских верфях заложены корвет и пять канонерок.

От таких вестей душа просто пела и радовалась.

— Его величество с нетерпением ожидает тебя с докладом. Особенно он интересуется выводами аналитического отдела и сведениями твоих разведывательных отделов.

— Попросите его величество подождать до первого февраля. Мне нужно время для работы и обработки всех данных.

— Конечно, Пётр Алексеевич, работай. Встретимся первого февраля.

Пришлось срочно разгребать скопившуюся информацию. Благодаря работе генерала Леднёва, который аккуратно разложил все поступившие сведения по разделам и срочности, а также отличной работе аналитического центра под руководством Седова, я относительно быстро ознакомился со всеми материалами. Картина нарисовалась тревожная. Мои надежды на изменение исторических событий не оправдались. Европа вместе с Османской империей упорно двигалась в направлении войны. Османскую империю решили выдвинуть застрельщиком — начать партию в этом конфликте.

Поступил доклад от княгини Ливен, в котором она прямо указывала на вопиющий поступок императора по отношению к Наполеону III, который после переворота объявил о восстановлении империи. Николай Павлович в своём поздравлении назвал нового императора «мой друг», а не «мой брат», как требовал протокол, в отличие от других монархов. Николай не считал Наполеона III легитимным монархом.

Казалось бы, мелочь, ан нет — оскорбление и унижение Франции в лице её монарха. Неужели трудно было императору соблюсти протокол? Нет, нужно выпендриться. Я полностью согласился с мнением княгини, но это ничего не меняло. Оскорбление уже было нанесено, и последствия не заставят себя ждать.

1 февраля 1852 года. Зимний дворец. Кабинет императора.

Николай Павлович сидел за столом, просматривая свежие письма и другие бумаги, донесения. Рядом, в кресле, расположился цесаревич Александр. В кабинете царила тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг.

Дверь открылась, вошёл Лоренц.

— Ваше величество, князь Иванов-Васильев прибыл с докладом.

— Просите, — сказал император, откладывая бумаги.

Я вошёл, поклонился.

— Здравия желаю ваше императорское величество.

— Здравствуйте князь, надеюсь ваша поездка была полезной. — Сухо произнёс Николай.

— Так точно, ваше величество, польза несомненно есть. Я принёс доклад о положении дел в Европе.

— Слушаю вас, князь, — сказал Николай, опираясь локтями о стол.

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями, и начал:

— Конфликт вокруг ключей от храма Гроба Господня, ваше величество, — это лишь верхушка айсберга. Франция действует по указке католической церкви, а папа Пий IX уже назвал православных схизматиками и призвал католические державы к «защите святых мест». По сути, это прямой призыв к крестовому походу против нас.

— Крестовый поход? — переспросил Николай.

— Да, ваше величество, в другом виде, но суть та же. Англия и Франция давно ищут повод для войны. Теперь он у них есть. Франция требует ключи для католиков. Мы — для православных. Султан мечется между нами, но в конечном счёте уступит тому, кто сильнее.

— И кто же сильнее? — спросил Николай, внимательно глядя на меня.

— Война покажет, государь.

— Опять вы про войну князь. Не все же в Европе горят желанием идти войной на нас?

— Возможно, Пруссия будет придерживаться нейтралитета. Франция непременно будет участвовать вместе с Англией. Особенно после вашего поздравления Наполеона III со словами «мой друг». — Поддел я Николая, хотя не планировал этого. Не сдержался. — Австрия будет непременно оказывать на нас вооружённое давление, им нужна Валахия и Молдавия с устьем Дуная. Кстати, у меня есть подтверждённые данные, что именно это обещано Австрии, Турции обещаны Кавказ и Закавказье со всем побережьем. Шведам — Аландские острова и Финляндия. Франция против нашего усиления и доминирования на Балканах. И все они против того, если мы победим Османскую империю и захватим Константинополь и проливы. Для начала они натравят на нас османов, и когда мы станем побеждать, непременно вступятся за неё и объявят нам войну. Вот такой сценарий прогнозирует аналитический центр, и все донесения нашей агентуры подтверждают его. Я смотрел на растерянного императора и задумавшегося Александра.

Император после длительного молчания ударил ладонью по столу.

— Мы не можем уступить в этом вопросе, — сказал он гневно. — Это будет выглядеть как наша слабость.

Я прекрасно понимал всё значение православной церкви в это время и не мог ничего возразить. Тем более что Николай Павлович позиционировал себя как защитник всех православных христиан, и это было не просто политическим жестом — это было частью его мировоззрения. Отступить в вопросе святых мест означало для него предать не только империю, но и свою веру.

А дальнейший его приказ о введении войск в Дунайские княжества станет тем спусковым крючком, который неминуемо приведёт к войне с Османской империей. Я понимал, что этот шаг был опрометчивым, но переубедить императора было уже невозможно. События набирали обороты, и мы вступали в полосу, из которой не было возврата. И всё-таки я рискнул, хуже уже не будет.

— Ваше величество, я полностью согласен с вами, — сказал я, выдерживая его тяжёлый взгляд, — но категорически возражаю против вашего плана введения войск в Дунайские княжества. Я прекрасно понимаю стратегическое значение этих мест, но, поверьте, ваше величество, не следует торопиться.

Несмотря на то что княжества находятся под нашим протекторатом, мы преждевременно спровоцируем османов на военные действия против нас. Несомненно, мы сможем нанести им поражение, но тогда в конфликт с нами вступят все силы коалиции — и Австрия в том числе. Нас стравят с османами, и обе стороны понесут потери — как людские, так

Ваше величество, это и есть стратегический план коалиции. Османы — марионетки, с помощью которых пытаются манипулировать нами, заставить нас действовать по их плану. И если мы поддадимся на эту провокацию, мы сыграем им на руку.

Было видно, как император пытается подавить раздражение и мыслить объективно. Он молчал.

— Ваше величество, — осторожно проговорил Александр, — в словах князя весьма серьёзные доводы. Мне думается, стоит прислушаться к ним и хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию.

— Хорошо, князь, — сказал Николай, пристально глядя на меня. — Расскажите о вашем видении решения этой непростой задачи. С ваших слов выходит, что у нас нет союзников.

— К сожалению, нет, ваше величество, — ответил я. — Тех, кто выступит на нашей стороне, кроме нашей армии и флота.

— Вы уже как-то говорили об этом, — грустно усмехнулся император. — Но Австрия, после того что я сделал для неё, так подло поступит со мной?

— Не сомневайтесь, ваше величество, — сказал я со злостью. — Будет возможность — они со спокойной совестью воткнут нож в спину.

— Оставим лирику в стороне, — перебил меня Николай.

— Так вот, ваше величество, — продолжил я, — мы сосредоточим необходимый минимум сил на западных границах. Тем самым лишим коалицию провокации со стороны османов. Австрия не посмеет занять Дунайские княжества, опасаясь конфликта с турками. Коалиция, несомненно, будет искать другой повод и, естественно, найдёт его, но это даст нам время, которое нам так необходимо.

Я выдержал паузу и закончил уже тише, но проникновеннее:

— Прошу вас, ваше величество, не торопиться и не совершать поступки под влиянием эмоций. На вас — ответственность за всю империю. И мы с уверенностью смотрим на своего императора, веря в ваш ум и прозорливость.

В кабинете повисла тишина. Император смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, затем медленно кивнул.

— Хорошо, князь, — сказал он. — Я подумаю над вашими словами.

Глава 23

Не успел я отойти от тяжёлого разговора с императором, идя коридором Зимнего дворца, как услышал быстрые шаги за спиной.

— Пётр Алексеевич, постой. Пройдём в кабинет.

Желания продолжать разговор не было, но пришлось идти за Александром. Мы прошли в незнакомый мне небольшой кабинет и сели напротив друг друга.

— Накануне твоего возвращения отец совещался с военным министром, Милютиным и начальником Генерального штаба, — начал Александр без предисловий. — По их оценке, введение войск в Дунайские княжества стратегически оправдано и выгодно для нас. Единственный, кто высказал сомнения, — это генерал Милютин.

— Александр Николаевич, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело, — нельзя рассматривать операцию по введению войск в Дунайские княжества отдельно от общей стратегии войны. Если, как прогнозирует аналитический центр, коалиция одновременно навалится со всех доступных сторон, мы просто не сможем оказать достойный отпор. Мы проиграем.

Александр внимательно посмотрел на меня.

— Военный министр генерал Чернов подал прошение об отставке.

— Вот с… — едва сдержался я.

Всё содержимое мочевого пузыря закипело и норовило ударить в голову. Наверное, и лицо моё отреагировало соответствующим образом.

— Почуял старый хрен, что жареным запахло, — вырвалось у меня.

Я перевёл дух и добавил:

— Прошу прощения, ваше высочество. У меня просто нет слов, одни слюни.

Александр усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Я понимаю твою реакцию, Пётр Алексеевич. Но Чернов уходит. Теперь вопрос в том, кто займёт его место.

— Если это будет не Милютин, — сказал я, — мы потеряем ещё больше времени.

— Я знаю, — ответил Александр. — И я сделаю всё, чтобы он был назначен.

Мы помолчали. Я смотрел на цесаревича и видел в его глазах ту же тревогу, что терзала меня.

— Что ж, ваше высочество, — сказал я наконец, — будем действовать. Иного не дано.

Гурово. Штаб СИБ.

— Пётр Алексеевич, прошу вас обратить внимание на последнее донесение Дон Жуана.

Леднёв подал папку. Я взял её, раскрыл и внимательно ознакомился с содержанием.

Срочно. Центр.

Довожу до вашего сведения, что в Россию отправлены три новых английских агента. Прикрытие — журналистика, научные исследования, коммерческая деятельность. Не сомневаюсь, что им, как и мне, поставлена задача организации новой агентурной сети. Приоритетная задача — ликвидация князя Иванова-Васильева.

Все трое прибывают разными маршрутами в течение ближайшего месяца. Легенды тщательно проработаны, документы подлинные. Рекомендую усилить наблюдение за всеми иностранцами, прибывающими в Петербург и Москву под указанными предлогами.

Будьте осторожны. У них серьёзная поддержка из Лондона.

Дон Жуан.

Я перечитал донесение дважды, затем отложил папку и посмотрел на Леднёва.

— Значит, англичане активизируются, — сказал я. — Три агента. И всех — на меня.

— Похоже на то, — ответил Леднёв. — Что прикажете?

— Передайте Лукьянову: усилить наблюдение за всеми прибывающими иностранцами. Проверить журналистов, учёных, коммерсантов. Особое внимание — тем, кто прибывает из Англии. При выявлении — взять в плотную разработку. Продолжать работу с французами и австрийцами.

— Слушаюсь.

— И, Алексей Дмитриевич, — добавил я, — пусть Дон Жуан продолжает работу. Мы должны знать как можно больше о том, что они планируют.

— Будет сделано. — Леднёв помедлил. — Пётр Алексеевич, думаю, следует усилить вашу личную охрану.

— Куда больше, Алексей Дмитриевич? — усмехнулся я. — Единственное — усильте охрану моей семьи.

— Исполню, ваше сиятельство. — Леднёв вздохнул. — И ещё: хочу напомнить о настоятельной просьбе Куликова о личной встрече с вами.

— Хорошо, — кивнул я. — Я жду его.

— Здравия желаю, ваше сиятельство. — Поздоровался Куликов входя в кабинет вместе с сотрудником незнакомого мне. Я кивнул в ответ глядя с ожиданием на Жана Ивановича.

— Надворный советник Мартынов Игорь Михайлович, служит в моем отделе. Согласно вашему негласному распоряжению, провёл аудит всех промышленных предприятий принадлежащих почившему князю Юсупову. Результаты весьма неожиданные, Игорь Михайлович должит вам. Мартынов кивнул и стал докладывать. Коротко и по существу. Сразу бросалось его собранность и лаконичность. Я слушал внимательно и не перебивал его. Выходило, что после смерти Юсупова старшего его работники стали очень аккуратно воровать. Воровали со знанием дела. Ладно бы это была только собственность Юсуповых, но князь своим капиталом участвовал во многих предприятиях

— Ваши выводы, Игорь Михайлович?

— За последний отчётный год было выведено и похищено приблизительно сто девяносто тысяч рублей. — доложил Мартынов.

Я посмотрел на Куликова.

— Выводы Игоря Михайловича не подлежат сомнениям?

— Ваше сиятельство, мниться мне, что Игорь Михайлович привел данные по самому скромному предположению. Пётр Алексеевич, в компетентности Игоря Михайловича можете не сомневаться. Я могу полностью поручиться за него и нести всю ответственность за результаты проверки.

— Я не сомневаюсь в компетентности Игоря Михайловича, как и вашей, но вы должны понимать что мне предстоит вести переговоры с сыном князя Юсупова, Николаем Борисовичем и возможно вывести из-под его контроля ткацкие мануфактуры, металлургические и другие заводы. Следовательно необходимо подобрать знающего человека, который будет контролировать их работу. Что там с юридической конторой которая ведёт сопровождение всех дел Юсупова?

— Юридическая контора Юдина Михаила Ивановича. Очень уважаемая контора работает не только на территории Российской империи, но и за рубежом. Глава конторы, Юдин Мойша Иосифович. Выкрест. Окончил Петербургский университет, юридический факультет. Продолжил дело отца и дяди. Имеет связи во Франции, Австрии, Германии, Италии предположительно связаны с домами Ротшильда и Морейна. Я взял на себя инициативу более детальной разработки. Куликов посмотрел на меня отслеживая мою реакцию.

— Инициатива здравая, Жан Иванович. Вы сделали все правильно. Необходимо взять под контроль деятельность конторы, мягко и плотно. Покажите выгодность сотрудничества с нами. В любом случае он должен быть под нашим контролем.

— Слушаюсь ваше сиятельство. Как вы смотрите на то чтобы Игорь Михайлович продолжал курировать вопрос с Юсуповым? — спросил Куликов

— Я не против. Оставьте мне папку, Игорь Михайлович. Вы свободны господа.

Куликов и Мартынов вернулись к себе в отдел

— Жан Иванович, не кажется вам, что князь Иванов-Васильев склонен к поспешным и чрезмерно жёстким мерам в своей деятельности, — заметил Мартынов.

Куликов задумался.

— Скажу вам так, Игорь Михайлович. Пётр Алексеевич — единственный начальник, к которому я отношусь с искренней симпатией и доверием. Он честен, порядочен и, что важно, разумно справедлив. Последнее подчеркну особо. Он как никто понимает грань между желаемым и дозволенным. Он не ангел, и иногда бывает просто страшен, но я завидую его смелости и решительности. Он хитёр и изворотлив, но в то же время справедлив и даже благороден. Поверьте, я был свидетелем многих его поступков. Как ему удаётся сочетать несочетаемое, я не знаю.

Куликов посмотрел на собеседника.

— Я ответил на ваш вопрос, Игорь Михайлович?

— Вполне, Жан Иванович, — ответил Мартынов.

Я раздумывал над тем, где провести встречу с Юсуповым-младшим. Человек творческий — художник, музыкант, меценат, — он был одним из богатейших людей Российской империи. Он мог позволить себе многое, но воровство с наших предприятий позволить уже я не мог.

Решил провести встречу в аналитическом центре — там было спокойно, никто не мешал, и можно было говорить откровенно.

Юсупов-младший прибыл на встречу точно в указанное время. Молодой человек двадцати трёх лет, только что окончивший юридический факультет Петербургского университета, был заметно взволнован, оказавшись на встрече с самим начальником СИБ.

— Здравствуйте, Николай Борисович, — сказал я, приветливо улыбнувшись. — Прошу, присаживайтесь.

Юсупов сел в кресло, настороженно глядя на меня. Наверняка наслышан о моих делах и потому волнуется.

— Не переживайте, Николай Борисович, — успокоил я. — Наша встреча не связана с вашими юношескими выходками с князем Гагариным, графом Остерманом и графом Войновичем. Хотя я бы посоветовал вам отдалиться от них. Насколько я наслышан от вашего отца, вы не склонны к дурацким и непристойным шуткам, столь любимым молодой аристократией. Вы — человек творческий и возвышенный.

Он слегка расслабился, но напряжение всё ещё чувствовалось.

— Дело касается промышленных производств, которые находятся в вашем полном или частичном владении, — продолжил я.

— Что с ними не так, ваше сиятельство? — напрягся Юсупов.

Я протянул ему папку и терпеливо ждал, пока он знакомился с документами, справками и выкладками, собранными Мартыновым.

— Прошу учесть, Николай Борисович, — сказал я, когда он оторвал взгляд от бумаг, — что это относительно поверхностный аудит. При более тщательном изучении сумма украденного может увеличиться в разы.

— Весьма неожиданно, ваше сиятельство, — ответил Юсупов. — Отец всегда очень ответственно относился к подбору управленцев. Только доверенные лица.

— Николай Борисович, — мягко сказал я, — только без обид. Вы человек далёкий от производства. Управляющие вашими активами — люди, были преданны вашему отцу. Но его смерть, по их мнению, освободила от данных обещаний. К сожалению, человек слаб перед соблазнами. — Я сделал паузу. — Думаю, наше участие во многих предприятиях не секрет для вас?

— Да, я знаю, — ответил он. — Что вы предлагаете, ваше сиятельство?

Я посмотрел на Юсупова.

— Я предлагаю вам доверить управление этими активами нам. Мы наведём порядок, вернём то, что украдено, и вы будете получать доход, не вникая в производственные дела. Вы же сможете заниматься тем, что вам по душе — музыкой, живописью, меценатством, благотворительностью. Делами благородными и приносящими пользу государству.

Юсупов задумался, затем медленно кивнул.

— Хорошо, ваше сиятельство. Отец всегда отзывался о вас как о человеке порядочном и деловом. Он редко доверял кому-то так как вам. Я согласен.

— Тогда договорились, — улыбнулся я. — Надеюсь, это сотрудничество будет выгодно для нас обоих.

Он пожал мою руку, и я почувствовал, что он немного успокоился.

— Ваше сиятельство, — неожиданно спросил Юсупов, — под непристойными выходками вы имели в виду моё желание с друзьями похитить мою кузину?

— Да, Николай Борисович, — ответил я. — Уверен, это не очень хорошее намерение.

— В таком случае я прошу вас разрешить мне встречаться с Зоей Александровной Захаровой?!

Тут уже в осадок выпал я. Надеюсь, моя растерянность не отразилась на моём лице.

— Откуда вы знаете Захарову?

— Увидел её в санатории, где лечилась моя маман, — ответил он. — Не буду скрывать, ваше сиятельство, я буквально потерял голову. Я не могу думать ни о чём другом. Потом я встретил её на благотворительном вечере и признался ей в своих чувствах.

Юсупов весь преобразился. Глаза его горели. Он действительно был влюблён в Зою. Ну ещё бы не влюбиться в такую девушку.

— И что она ответила вам? — спросил я.

— Она сказала, что любые отношения, касающиеся её, определяете лично вы, ваше сиятельство. Только я, право слово, не понимаю, как она связана с вами.

— А подумать, князь Юсупов? — сказал я сухо.

Юсупов с непониманием смотрел на меня, а потом его озарило.

— Она служит у вас!

— Нет, Николай Борисович, — ответил я. — Она не является официально моей сотрудницей. Но так как она общается с пациентами, которые являются членами императорской фамилии и представительницами высшей аристократии, она дала подписку о неразглашении и, естественно, находится под нашим наблюдением. Все её контакты должны быть известны мне.

Я пристально посмотрел на него.

— Вас что-то смущает, Николай Борисович?

— Простите, ваше сиятельство, — смутился Юсупов. — Об этой стороне её жизни я не подумал.

— Вы подумали, что она моя любовница, — усмехнулся я.

— Да, ваше сиятельство, — признался он, краснея.

Я усмехнулся ещё шире.

— Можете не волноваться на этот счёт, князь. Зоя для меня — ценный сотрудник и человек, которому я доверяю. И если она ответит вам согласием, я не буду препятствовать вашим отношениям. Но предупреждаю: теперь вы знаете о другой стороне её жизни. В случае возникновения каких-либо неприятностей или утечки информации, вы будете иметь дело с СИБ.

Юсупов побледнел, но кивнул.

— Я понимаю, ваше сиятельство.

— Вот и славно, — сказал я. — А теперь ступайте. И помните о том, что я сказал.

Он поклонился и вышел, а я задумался. Зоя, Зоя… Ну как же ты так неосторожно? Но, с другой стороны, кто бы устоял перед таким поклонником? Богатый, молодой, влюблённый до безумия. Хорошо, если это серьёзно. А если нет — мне придётся вмешаться. Хотя Зоя девочка умная. Нужно дать возможность ей устроить свою жизнь. Пока я жив она в относительной безопасности, а если меня не будет. К тому же контроль над самым богатым семейством России. Соблазн? Да ещё какой. Получается нужно дать добро на устройство личной жизни Зои и её приёмной дочери Надежды.

Глава 24

Анвар Ислямов сидел в комнате и думал о своей дальнейшей работе. Полученные из центра инструкции однозначно говорили о неизбежности войны с Османской империей. То, что Турция усиленно готовится к войне с Россией подтверждали все сведения поступающие к нему.

Полученное указание о начале свёртывания деятельности Анвара как представителя компании «Русский хлопок» вызывало в нём противоречивые чувства. Агент, подполковник Коренев, понимал необходимость прекращения деятельности компании из-за возможных потерь в случае боевых действий. Но купец-торговец Анвар Ислямов пытался найти выход и сохранить хорошо наработанный канал поставки качественного сырья, имеющего стратегическое значение.

Он знал, что начал действовать другой вариант поставки хлопка из Средней Азии, но тот был в разы меньше по объёму. Этого было недостаточно для покрытия потребностей империи. К тому же влияние англии и враждебный настрой местного населения были серьёзными препятствиями обширной торговле в этом регионе.

Анвар задумался. Выход был, можно было попытаться организовать перевалку в нейтральных портах, использовать греческих или армянских купцов как посредников и даже турецких. Это было рискованно и дорого, но давало шанс сохранить канал. Он взял перо и начал писать письмо в центр с предложением рассмотреть этот вариант.

— Карим? — позвал Анвар.

— Слушаю, господин, — ответил помощник, появляясь в дверях.

— Передай Аскару, что я хочу встретиться с ним.

Поздно вечером к Анвару пришёл Аскар — теневой хозяин базара Александрии. Это был грузный мужчина с цепким взглядом, которого боялись и уважали все, кто торговал на городских рынках. Он знал цену всему — и людям, и товарам, и тайнам. Аскар всегда помнил, кто помог ему стать тем кем он являлся сейчас. А как он это сделал было постоянным напоминанием Аскару, Анвар всегда выполняет свои обещания и шутить с этим человеком себе дороже.

— Приветствую вас, уважаемый Анвар, — сказал Аскар, переступая порог.

Анвар жестом пригласил его к столу. Аскар опустился на подушки, взял предложенную пиалу, отпил горячего чая.

— Скоро наступят плохие времена, — начал Анвар. — Я хочу подготовиться к ним уже сейчас. Что ты можешь посоветовать, чтобы сохранить торговлю?

— Чем я могу помочь вам? — спросил Аскар, внимательно глядя на собеседника.

— У тебя есть знакомые капитаны, которым можно доверять? Суда должны быть большими, а капитаны — надёжными. Такими, кто не поддастся ни на угрозы, ни на посулы.

Аскар задумался.

— Пожалуй, я знаю такого человека, — ответил он. — Вернее, того, кто лучше всех разбирается в этом деле. Грек Афинаген. Здесь его называют Абак.

— Я хочу встретиться с ним, — сказал Анвар.

— Хорошо, я передам ему.

— Надеюсь, ты поужинаешь со мной? — улыбнулся Анвар, подавая знак слуге.

— С удовольствием, уважаемый Анвар, — ответил Аскар, откидываясь на подушки. — Но предупреждаю: Абак — человек не простой. Он берёт дорого, но делает своё дело чисто.

— Это как раз то, что мне нужно, — сказал Анвар.

Встреча с Афинагеном состоялась через два дня в портовой таверне. Грек оказался высоким, жилистым мужчиной с обветренным лицом и спокойными глазами человека, который видел многое и не удивлялся ничему. От него веяло надёжностью и той особой уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших полагаться на себя.

Анвар сразу перешёл к делу.

— Мне нужны суда и надёжные капитаны для перевозки грузов в обход военных зон. Вы сможете помочь?

Афинаген долго смотрел на него, затем медленно произнёс:

— Я слышал о вас, Анвар. Знающие люди говорят, что вы — человек, который держит слово. Я согласен работать с вами, но при одном условии.

— Каком?

— Вы будете честны со мной. Я не люблю, когда меня обманывают. Если мы договорились — значит, договорились. Никаких игр.

Анвар усмехнулся и протянул руку.

— Договорились, Афинаген. Я не обманываю тех, кто работает со мной честно.

Грек пожал протянутую руку.

— Какова стоимость ваших услуг? — спросил Анвар.

— Двадцать процентов от стоимости груза, — ответил Афинаген без колебаний.

— Десять, — усмехнулся Анвар.

— Пятнадцать, — парировал грек. — Только из уважения к вам и, как я понимаю, объём будет большой.

— Двенадцать, — спокойно сказал Анвар. — Это последнее слово. И да, объём будет большой.

Афинаген задумался на мгновение,

— Согласен, — сказал он. — Двенадцать — и по рукам.

Они договорились обсудить подробности договора у Анвара через неделю.

Когда грек ушёл, Анвар остался сидеть за столом, глядя на дверь, за которой скрылся новый партнёр. Он чувствовал, что это начало большого и важного дела. Афинаген был именно тем человеком, который мог помочь сохранить торговлю в самое трудное время.

Посольство Российской империи в Константинополе.

Посол Российской империи в Константинополе, барон Штокс Фёдор Александрович, сидел за столом кабинета задумчиво глядя на свечу, скупо освещавшую поверхность стола, на котором лежал чистый лист бумаги. Приезд светлейшего князя Меньшикова в качестве чрезвычайного полномочного посланника его императорского величества буквально перевернул всю работу посольства. Барону Штоксу было отведено место статиста, не влияющего на сложившуюся ситуацию.

Его светлость соизволил сообщить послу, что император не намерен терпеть действия со стороны султана, оскорбляющие его как монарха, являющегося защитником православных. Мало того, что послание Николая, переданное султану князем Меньшиковым, несло ультимативные и невыполнимые условия, так ещё и вызывающее поведение самого Меньшикова окончательно похоронило все возможности дипломатического решения проблемных вопросов. Барон Штокс, присутствовавший при этой встрече, с тоской и досадой видел, что князь Меньшиков намеренно идёт на обострение, не оставляя султану возможности сохранить лицо. Оставалось только разорвать отношения и делать следующий шаг, объявление войны.

Положение было отчаянным. Османская империя, подстрекаемая англичанами и французами, уже готовилась к военному столкновению. В Константинополе открыто говорили о скором выступлении против России. Английский и французский послы, в отличие от русского, имели свободный доступ к султану и ежедневно убеждали его в необходимости дать отпор «северному агрессору». Штокс чувствовал, как почва уходит из-под ног. Все его усилия по поддержанию мира рушились в считанные дни. Ему оставалось лишь готовить донесения в Петербург. Первое донесение отправленное в министерство иностранных дел носило характер отчёта. Второе подробное, с освещением событий и его выводов было отправлено в аналитический центр Седову.

Тем временем события стремительно развивались в негативную сторону. После долгого совещания со своими ближними советниками и заручившись поддержкой Англии и Франции, султан решился объявить войну России, но чуть позже. Летом 1853 года.

Вся коалиция стала деятельно готовиться к войне с Российской империей, досадуя на нерешительность султана. Веских оснований объявить войну самой у коалиции не было. Англия и Франция не могли выступить первыми — это выглядело бы откровенной агрессией и спровоцировало бы возмущение нейтральных держав. Поэтому они с нетерпением ждали, когда Османская империя сделает первый шаг.

Однако султан медлил. Он понимал, что война с Россией — это риск, который может стоить ему трона. Внутри империи росло недовольство, казна пустела, а армия, хотя и многочисленная, не была готова к долгой кампании. Англичане и французы давили, обещая деньги, корабли и военных советников, но султан колебался, опасаясь, что его просто используют как пешку в большой европейской игре.

Каждый день промедления вызывал раздражение в Лондоне и Париже. Дипломаты торопили, военные советники настаивали, а султан всё тянул, надеясь на чудо. Но чуда не произошло. Война была неизбежна — вопрос был лишь в том, кто первым нажмёт на спусковой крючок.

Гурово. Штаб СИБ.

Проходило расширенное совещание всех руководителей отделов и кураторов отдельных направлений. Начальники отделов докладывали о работе своих подразделений, затем выступил шеф жандармского корпуса Дубельт, а в самом конце кратко отчитался начальник аналитического центра Седов.

Общий итог всей картины был тревожным. Предотвращены две попытки крупных диверсий на пороховых заводах. В студенческой среде чувствовалось активное раскачивание и разжигание протестных настроений, как и на крупных предприятиях города среди рабочих. Самое простое, действенное и относительно недорогое — недовольство рабочих. Требование сокращения рабочего дня, повышения зарплаты и социального обеспечения могли стать эффективными мерами противодействия.

На заводах Обухова и Путилова с самого начала предпринимались меры по улучшению условий труда: рабочий день был сокращён на час, зарплата была немного выше, чем на других заводах. Это сразу отразилось на настроениях рабочих, тем самым ограждая предприятия от неприятностей социального характера. Мои предложения были приняты Обуховым и Путиловым. Более-менее хорошие условия труда были на фабриках семейства Морозовых и на фабриках Юсупова. Контроль на них вёлся моим куратором.

Велась тихая работа по выявлению и определению нанесённого ущерба. Фигуранты выявлялись, с ними работали и возмещали материальные потери. За короткий срок была налажена работа по внедрению своих людей в различного рода профсоюзы и рабочие сообщества. Полковник Гессен умело сочетал работу агентов и «добровольных помощников».

Чиновничий аппарат был изрядно напуган решительными действиями моей службы. Известие о том, что отдел по борьбе с экономическими преступлениями появился с проверкой в каком-либо учреждении, приводило служащих в трепет и ужас. Бояться обычно люди, имеющие причины для опасения.

Моё прошение о присвоении Куликову чина статского советника было подписано императором. Седов получил чин коллежского советника.

Дела внешней разведки рассматривались мною отдельно. Подполковник Ливанов Николай Яковлевич и подполковник Веденеев Зиновий Романович вполне освоились и вели активную работу. На должность начальника Службы внешней разведки я планировал полковника Шувалова Александра Константиновича. Наша разведывательная служба быстро росла в профессионализме и умении.

Постепенно удалось внедрить своих агентов во всех значимых странах мира. Особенно удачно работала наша резидентура в Северной Америке. Дружеский настрой управляющей верхушки позволил нам проникнуть в администрацию и пустить серьёзные корни с перспективой на будущее. Мы имели возможность получать информацию о планах американского правительства, о торговых соглашениях и о настроениях в конгрессе. Это давало нам рычаги влияния и позволяло прогнозировать поведение Соединённых Штатов в случае европейского конфликта.

Однако, несмотря на все успехи, я отлично понимал: наступающая война с коалицией — это серьёзное испытание для нашей разведки. Англия и Франция имели многолетний опыт работы в этой сфере, их агентурные сети были разветвлены и хорошо законспирированные. Нам предстояло не только сохранить свои позиции, но и упредить противника на его поле. В условиях грядущей войны каждая ошибка могла стоить слишком дорого. Поэтому я требовал от Ливанова и Веденеева максимальной осторожности и вместе с тем — инициативы. Время работало против нас, и медлить было нельзя.

— Ваше сиятельство, получено донесение от капитана второго ранга Карпухина. Клипер «Надежда» и фрегат «Американец» вышли на ходовые испытания. Фрегат «Рысак» будет спущен на воду в конце года.

— Замечательно, американцы уложились в срок. — Я одобрительно кивнул. — Как обстоят дела у нашего «Француза»?

— Боюсь сглазить, ваше сиятельство, он стал помощником губернатора штата.

Под позывным «Француз» скрывался наш агент —

Техническая документация новейших разработок Кольта уже через четыре месяца была у меня, а на заводе Краснова, моего зятя, был организован выпуск усовершенствованной модели РК-1 — шестизарядного револьвера 44 калибра. Он был запущен в малую серию в 1851 году.

Агенты дважды получали значительные суммы финансирования — золотом, фунтами и французскими франками, которые были в ходу в США, поскольку доллар ещё не стабилизировался и его было мало в обращении. На эти средства нашими людьми скупались значительные земельные участки и некоторые перспективные производства. Они действовали осторожно, без лишнего шума, глубоко внедряясь в американскую жизнь и деловые круги.

Подполковник Веденеев лично занимался отбором и подготовкой агентов, готовя их на дальнюю перспективу. Он понимал: время работает на нас, и те связи, которые закладываются сегодня, принесут плоды через годы. Каждый новый человек, каждая новая сделка — это кирпичик в фундаменте будущего влияния России на американском континенте. Веденеев требовал от своих подопечных не только исполнительности, но и умения мыслить самостоятельно, принимать решения в условиях неопределённости. Он знал: настоящий разведчик — это не просто исполнитель, а человек, способный действовать в одиночку, на свой страх и риск, когда обстоятельства того требуют. Наша разведшкола росла не только в количестве, но и в качестве. Особенно сейчас уделялось много внимания Австрии. Сербы, Черногорцы, болгары, венгры. Работа шла полным ходом. Информация поступала большим потоком.

Я решил вопрос перевода Шувалова в моё ведомство, ожидая его в начале 1853 года.

Глава 25

В назначенное время я навестил Зою. Предстоял непростой разговор с ней о князе Юсупове-младшем. Для себя я уже определился в отношении к этому вопросу, оставалось выслушать мнение Зои.

— Здравствуй, Зоя, и тебе привет, Надежда! — улыбнулся я, вручая девочке небольшую корзинку со сладостями.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич, — ответила Зоя.

— Благодарю вас, — произнесла Надя, принимая корзинку и пытаясь выглядеть чинно и с достоинством, но со стороны это выглядело забавно и трогательно.

— Наденька, иди в свою комнату, — попросила Зоя.

Проводив девочку, она принесла тетрадь со своими записями. Открыв её, я сразу наткнулся на заметки Зои о Зинаиде Ивановне Юсуповой. Подумав о провидении, я внимательно прочитал их и, к своему удивлению, узнал много интересного.

Княгиня Зинаида Юсупова, в молодости, была одной из самых красивых светских львиц, и, естественно, Николай Павлович не мог пройти мимо. Учитывая, что князь Борис Николаевич был не очень счастлив в браке и утомлён многочисленными слухами о похождениях жены, после рождения сына он отстранился от неё и практически не общался с ней. В настоящее время, после лечения в санатории, она уехала во Францию и проживала там. Первая размолвка между Николаем и Зинаидой произошла после её серьёзного увлечения кавалергардом Жерве, который был сослан на Кавказ и там умер после ранения. После этого связь между ними окончательно прервалась.

Честно говоря, высший свет Петербурга — это такое ядовитое сплетение, что тут и чёрт ногу сломает, разбираясь во всех хитросплетениях и их связях.

Я отложил тетрадь и посмотрел на Зою.

— Что ты думаешь о князе Юсупове?

Зоя слегка покраснела.

— Он добрый, искренний, — ответила она. — Не похож на других аристократов. Я чувствую, что он действительно ко мне неравнодушен и чувства его искренние.

— И как ты относишься к нему?

— Я… я ещё не решила, — тихо сказала она, опустив глаза. — Но я не хочу причинять ему боль.

— Тогда давай не будем торопиться. Время покажет. Но если решишься на более серьёзные отношения, я не против. Скажу тебе честно: я не могу дать тебе того, чего ты заслуживаешь. К моему большому сожалению. Но пока я жив, ты можешь рассчитывать на меня. Твоя связь или даже замужество с Юсуповым поможет мне контролировать важные производства принадлежащие его семье. И, пожалуйста, всегда помни: ты не просто красивая и умная женщина. Ты — нечто гораздо большее для меня. Только для меня. И ни для кого больше.

Зоя долго смотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень боли, смешанной с благодарностью. Она словно пыталась разглядеть что-то за моими словами, что-то желанное и близкое, но в очередной раз не смогла. В этом взгляде было столько немого вопроса, столько тихой надежды, которую она уже привыкла прятать.

— Я понимаю, Пётр Алексеевич, — тихо сказала она. — И я благодарна вам за всё, за то, что вы есть.

Мы сидели молча, и я чувствовал, что между нами существует невидимая, прочная нить, которая связывала нас сильнее, чем любые слова. Мне было неприятно от мысли, что я использую Зою в своих целях грубо и беззастенчиво. Но это была не грязь — скорее, горькая необходимость, которую я не мог объяснить ей до конца, и от этого становилось ещё тяжелее.

Зоя, будто прочитав мои мысли, вдруг улыбнулась — тихо, без упрёка.

— Я всё понимаю, — сказала она. — И я не держу на вас зла. Вы делаете то, что должны. А я — то, что могу.

Её слова прозвучали просто, но в них была такая глубина, что у меня перехватило дыхание. Я хотел что-то сказать, но не нашёл нужных слов. Вместо этого я просто кивнул, поднялся и, попрощавшись, вышел на улицу.

Зоя сидела в гостиной и думала о разговоре с князем. В голове всё ещё звучали его слова — тёплые, но такие горькие. Она уже почти привыкла к этой боли, но каждый раз, когда он приходил, она возвращалась с новой силой.

Из комнаты выбежала Надя, взобралась к ней на колени и обняла за шею. От девочки пахло свежей выпечкой и чем-то уютным, домашним. Зоя прижала её к себе и погладила по голове.

— Скажи, Наденька, — тихо спросила она, — ты видишь Петра Алексеевича?

Надя помотала головой.

— Нет, мамочка. Он другой. Не такой, как все.

Внимательно посмотрев на дочь, Зоя почувствовала, как внутри поднимается странное спокойствие. Надя видела людей насквозь, и если она не видит князя —

— Наденька, ты помнишь, что ты не должна никому говорить о том, что ты особенная? — тихо сказала Зоя.

— Да, мамочка, — ответила Надя, поднимая на неё свои большие, серые глаза.

— Только Пётр Алексеевич знает, что мы особенные, — продолжила Надя.

— Я знаю, — кивнула Зоя. — Ему можно верить. Если с нами что-то случится, он всегда поможет, помни об этом.

— А дядя Николай? — вдруг спросила Надя. — Я вижу, он очень любит тебя.

Зоя улыбнулась, и в этой улыбке смешались тепло и грусть. Она обняла дочь крепче и закрыла глаза. В комнате было тихо и в этой тишине Зоя чувствовала, что, несмотря ни на что, она не одна. У неё есть Надя, есть Надежда.

Петербург. Аналитической центр СИБ.

Обстоятельный доклад барона Штокса изрядно расстроил меня. В моём кабинете, в стенах аналитического центра, его начальник, Седов, пристально наблюдавший за моей реакцией, осторожно нарушил молчание:

— Пётр Алексеевич, поведение князя Меньшикова — не что иное, как прямая установка императора на грубое обострение. Разумеется, сам князь никогда бы не решился на подобную бестактность без высочайшего соизволения. Дозволение, данное свыше, развязало ему руки. Этим демаршем он поставил султана перед жёстким выбором: ради сохранения лица тому волей-неволей придётся идти на крайние меры. К тому же намерение его величества ввести войска в Валахию и Молдавию вызовет в Вене не просто тревогу, а настоящее возбуждение. И пусть император провозглашает благородные цели этой миссии, нам это обойдётся в огромные и, что самое горькое, совершенно бесплодные траты.

Седов не сводил с меня внимательного взгляда, стараясь уловить малейшую перемену в моём лице. Я же продолжал хранить молчание, погружённый в невесёлые размышления.

Князь Меньшиков снова на коне, снова в игре — и в полной уверенности, что сумел преодолеть все преграды, которые я воздвиг на его пути. Император же, вопреки всем моим стараниям и доводам, по-прежнему благоволит своей старой гвардии, вверяя ей дела, чреватые самыми трагическими последствиями. Все мои усилия разбивались о глухую стену высочайшей привязанности — и это было горше любого донесения.

Седов осторожно кашлянул:

— Что прикажете делать, Пётр Алексеевич? События пошли по самому худшему из предполагаемых сценариев. Поправить что-либо уже поздно.

— Поправить поздно, — повторил я. — Но можно подготовиться к последствиям. Подготовьте мне полную справку по всем возможным ответам Порты. И отдельно — по реакции Вены и всей коалиции.

Седов нахмурился:

— Вы полагаете, что избежать войны уже нельзя?

— Войны можно избежать, — ответил я, — но только если император одумается. А он не одумается. Старая гвардия слишком сильна, моё слово — слишком малозначимо. Остаётся только смягчать удар.

Я понял главное: моё влияние при дворе оказалось призрачным. Император слушает Меньшикова и ему подобных, а меня — лишь когда это удобно. Мои усилия по сдерживанию конфликта разбились о волю самодержца. Война с Турцией становится почти неизбежной, а следом — с Австрией и всей коалицией. Всё идёт по их плану, а я, выходит, создаю суету и мельтешение, точно ярмарочный Петрушка.

— Упрямый, самодовольный баран! — застучало в мой голове. — Защитник православных всего мира… хрен с горы… мать твою!

Я с трудом сдержался, чтобы не стукнуть кулаком по столу. Несмотря на всю досаду и раздражение, я постарался не выдать своих чувств — лицо осталось непроницаемым, лишь желваки заиграли на скулах. Седов, слава богу, имел такт не замечать моей мимолётной слабости.

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

Вице-адмирал Корнилов собрал на итоговое совещание ключевых командиров флота, корабелов, инженеров-строителей, артиллеристов, обер-интенданта.

— Господа офицеры, вами проделана огромная работа по укреплению обороны города. Я выслушал ваши доклады и пришёл к выводу, что в некоторых направлениях у нас есть необходимость усилить наши старания. Вы получите дополнительные распоряжения. А теперь прошу остаться флотских командиров, остальные могут быть свободны.

— Что у нас по новым пароходокорветом, Павел Степанович?

— Капитан 1 ранга Дуров Николай Александрович сможет более полно доложить.

Поднялся капитан Дуров, служивший командиром колёсного пароходофрегата «Дуная», однотипного с «Владимиром».

— Опыт месячного испытательного срока эксплуатации корветов «Решительного» и «Быстрого» показал, что оба корабля при спокойной воде выдают по двенадцать узлов, маневренность выше всяких похвал. «Владимир» и «Дунай» значительно уступают им. Несмотря на кажущуюся малочисленность артиллерии, два орудия корветов по дальности стрельбы превышают основные орудия этого класса в полтора раза. Запас хода незначительно уступает фрегатам. Корвет при правильном применении может спокойно противостоять фрегатам, а в составе отряда может противостоять и линейным кораблям. Мною разрабатывается тактика и применение паровых корветов в бою.

— А какова надёжность движителей?

— За всё время эксплуатации ни одной серьёзной поломки. Работали в разных режимах. Никаких нареканий.

Корнилов посмотрел на Нахимова.

— Ваше мнение, Павел Степанович?

— Мнение моё однозначное. Создать отряд из таких судов, хотя бы в десять вымпелов, и можно на равных воевать с англичанами и французами. Конечно, их линейные корабли на паровом ходу — серьёзные противники. Но, уступая в манёвренности, они не смогут противостоять трём корветам. В сочетании с фрегатами на паровом ходу уверенность в победе возрастает.

— Как идёт строительство корветов?

— Спущено на воду четыре корвета. Через два месяца корабелы обещают ещё два. Помимо корветов спущено на воду пять канонерских лодок. Прекрасные суда, но значительно уступают в дальности хода. Только патрулирование и береговая охрана. Правда, при умелом использовании достаточно грозная сила для корветов и фрегатов. По манёвренности они превосходят всех. Думаем решить вопрос дальности хода организацией баржи с углём как станции для пополнения топлива. Задумок много, и все они вполне реализуемы.

— Хорошо. Сделаем ставку на корветы. Канонерками ограничимся десятью лодками. — решительно заявил Корнилов.

— Владимир Алексеевич, доставлено шесть паровых движителей, ещё два в пути. Орудий прислали двадцать пять. Пробуем наладить выпуск снарядов к ним. Артиллеристы задумали установку новых орудий на пароходофрегаты. Это возможно, вместо четырёх орудий старого образца.

— Хорошо, работайте, — Корнилов кивнул артиллеристам, уже мысленно переключаясь на следующую повестку. — Заодно поможете решить вопрос нехватки орудий на батареях построенных фортов и укреплений. Теперь вы, господин подполковник?

Из-за длинного стола, уставленного картами и чертежами, поднялся невысокий, плотный офицер с прокуренными усами и въевшейся в пальцы пороховой гарью. Он одёрнул мундир и представился.

— Подполковник по адмиралтейству Котов, ваше превосходительство. Прибыл с особой командой минных мастеров для осуществления

Корнилов нахмурился, провёл пальцем по переносице.

— В чём проблема, подполковник? Почему такие скромные цифры?

— Основная задержка — нехватка качественного пороха для зарядных камер, — чётко отрапортовал Котов, раскрывая перед командующим свою ведомость. — Обер-интендант обещал днями выдать недостающее количество из николаевских складов. Кроме того, наши миные команды работают круглые сутки, однако для массовой постановки потребуется больше матросов-водолазов, умеющих ставить мины с якорями на заданных глубинах. Капитан-лейтенант Осипов, начальник минной партии, предложил остроумное решение: переоборудовать старую грузовую баржу под минный заградитель. Она будет буксироваться канонерской лодкой до места постановки, после чего с её палубы можно будет сбрасывать мины через кормовые люки прямо в воду, не рискуя шлюпками и не тратя время на подвеску за борт. Весьма хорошее, дерзкое решение для транспортировки мин и их скрытной постановки вблизи неприятельских берегов.

Корнилов одобрительно прищурился, затем повернулся к Нахимову, который вполголоса переговаривался с дежурным офицером.

— Павел Степанович, возьмите это дело под личный контроль. Помогите подполковнику с людьми и материалом. Минное оружие — наша единственная возможность компенсировать численное превосходство союзного флота.

Нахимов оторвался от разговора, кивнул с той спокойной уверенностью, что всегда внушала подчинённым спокойствие.

— Уже, Владимир Алексеевич. Вчера отдал распоряжение выделить баржу из портового резерва. Сейчас её переделывают под нужды минёров — укрепляют палубу, устанавливают рельсовые направляющие для скатывания мин, делают съёмные стеллажи. Вместимость — двадцать мин, плюс запас якорей и грузов. Мы сможем выставить две полные линии заграждения за один выход. Канонерскую лодку «Донец» уже приписали к Осипову для буксировки.

— Хвалю за сообразительность, подполковник, — Корнилов пригладил усы и обвёл взглядом опустевший зал совещаний. — Работайте без промедления. План минной обороны должен быть исполнен не позднее чем июня месяца. Деньги и люди для водолазной команды будут — это вопрос стратегический. Все свободны.

Офицеры, отдав честь, начали расходиться, приглушённо переговариваясь о срочности заказов и сложности работы с гальваническими батареями. Корнилов опустился в кресло у карты, жестом придержал Нахимова, собиравшегося выйти.

— Павел Степанович, останьтесь. Есть разговор о главном — о том, что будет, если мины не сдержат англичан, а корветы не поспеют. Где мы будем держать последнюю линию обороны — на рейде или у стен города?

За окнами штаба тихо шелестел дождём Севастополь, и в этой напряжённой тишине слышалось только тиканье хронометра да далёкий грохот пробных артиллерийских стрельб с Северной батареи.

Глава 26

Крепость Ак-мечеть. Штаб русского отряда под командованием командира отдельного Оренбургского корпуса генерал-адъютанта Перовского.

Есаул Коренев, командир пластунского отряда Оренбургского казачьего войска, сидел на совещании командиров подразделений. После рекогносцировки генерал Перовский доводил до всех командиров задачи, поставленные перед ними.

Прошло три дня с начала осады. Всё, что удалось добиться штурмующим, — это захватить наружную стену крепости. Ядра не могли пробить глиняную стену семиметровой толщины. Боеприпасы для артиллерии подходили к концу. Защитники крепости отошли во внутреннюю крепость, не понеся больших потерь — всего восемнадцать погибших кокандцев, сложенных во внутреннем рву.

По данным разведки, в крепости находилось четыреста воинов. Отряд генерала Перовского насчитывал около полутора тысяч человек: линейный батальон пехоты, четыре отдельные роты пехоты, три сотни казаков, сапёрный взвод, четыре орудия и одна бомбарда, а также пластунская сотня с четырьмя гранатомётами, обоз.

Во время штурма от довольно меткого огня защитников погибло тридцать два нижних чина и прапорщик, одиннадцать было ранено.

Генерал Перовский пребывал в скверном настроении. Его поход в 1848 году закончился неудачей: из-за мелких неувязок и непродуманности осады пришлось снять её и вернуться ни с чем. Одна только причина — штурмовые лестницы оказались слишком короткими — говорила о том, насколько отряд был готов к осаде. Перовский был просто взбешён позором той неудачи, и вот опять — очередная неудача.

Ак-мечеть была тем барьером, который перекрывал все пути в Азию. Взятие этой крепости давало России возможность контролировать основные караванные пути и ликвидировать базу для нападений кокандцев на киргиз-кайсаков, кочующих на юге казахских степей. Киргиз-кайсаки, находившиеся под покровительством России, сильно страдали от них, и очередная неудача в захвате Ак-мечети наносила сильный удар по престижу Российской империи.

Коренев сидел, слушая генерала, и понимал: нужно что-то менять. Пластуны могли сделать то, что не под силу пехоте. Но для этого требовалось время и риск. Он решил, что после совещания поговорит с Перовским.

— Разрешите, ваше превосходительство?! — спросил оставшийся в штабной палатке Коренев.

— Что у вас, есаул? — устало спросил Перовский.

— Ваше превосходительство, наружная стена изрядно высокая, взобраться по ней дело сложное. А вот внутренняя стена по всей длине немного выше наружной, по северной стороне почти вровень, сажень пять будет, не более. Ну и ров полторы сажени.

— Так, есаул, и что? — заинтересовался генерал.

— А то, мои пластуны смогут бросить кошку на такую высоту. Ночью в двух-трёх местах тихо залезут на стену и прикроют подъём сотни, а там как бог сподобит. Главное, отобьем часть стены, пехоту прикроем, пока она по лестницам подниматься будет, ну и вдарим по нехристям. Вы пехоту тихонько подготовьте к штурму и пусть дожидаются нашего сигнала. По южной стене наши бомбомёты откроют огонь и отвлекут внимание кокандцев. Серию по пять мин, с чувством и расстановкой. Ну а мы под шумок двинем на стену. Я уже осмотрел место. Должно получиться. Главное, каждому чётко сделать своё дело. Подкоп сапёры делать будут дней пять, да и то как пойдёт.

— А почему нет? Вполне может получиться, — ухватился за план есаула подполковник Кушнарёв, заместитель Перовского.

— Хорошо, есаул, готовьтесь. Атаку начнём в четыре утра, перед рассветом. Пехота будет на южной стороне ждать вашего сигнала.

Коренев подошёл к расположению сотни и приказал собрать всех десятников.

— Значит так, братцы, генерал согласился с моим планом. Штурм начнём в четыре утра. Хорунжий, сколько кошек приготовили?

— Четыре, командир.

— Решили, кто первым пойдёт? — спросил Коренев.

— А чего решать, я с первым десятком. Ну и остальные потом.

— Добро. В четыре наши гранатомёты должны начать обстрел южной

Глотнув остывшего чая, Андрей Ульянович Коренев лёг на свой лежак и, несмотря на усталость, не мог уснуть. Неожиданно для себя он вдруг вспомнил отца с матерью и старшего брата Семёна.

В памяти всплывали воспоминания о детстве, о старшем брате Семёне, который был опорой, авторитетом для него. Отец, войсковой старшина Ульян Матвеевич Коренев, служил в штабе Оренбургского казачьего войска, мать Ася (Асия) Коренева была дочерью старшины рода киргизов-кайсаков Шарпеновых. Если Семён был умным и покладистым — любимец матери, тогда как Андрей рос упрямым и хулиганистым. Правда, Семён всегда любил младшего брата, но это не мешало ему, когда надо, всыпать ему по первое число. Андрей не обижался — знал, что заслужил. Именно благодаря заботе и наставлениям брата он выучился в кадетском корпусе. Семён окончил его с отличием, поступил в Московское пехотное училище, затем в академию и редко навещал родных в Оренбурге. Андрей же закончил военное училище для казаков и служил в казачьем полку.

Потом последовало направление — его, уже сотника, и двух хорунжих с пятнадцатью нижними чинами — в пластунский батальон на Кавказ. Там, три месяца, из них делали пластунов. К удивлению Андрея, сделали. Обучили, снарядили, вооружили — и научили Родину любить. Андрей улыбнулся в темноте, вспоминая те дни.

И вдруг он остро почувствовал, как далеко сейчас от дома, как сильно скучает по родным. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и постарался уснуть. Завтрашний день требовал ясной головы и твёрдой руки.

— Командир…

Андрей проснулся и сел, потирая лицо.

— Три часа уже. — Тихо сказал ординарец.

Андрей собрался, проверил снаряжение и подошёл к сотне, которая тенями стояла вдоль стены.

— Хорунжий с десятком во рву. — Тихо прошептал командир второго десятка. Андрей присел и облокотился спиной к теплой стене. Потянулись минуты ожидания. Хотя он ждал начало обстрела, но всё равно он прозвучал неожиданно. Есаул услышал взрыв, следующий, и с равными промежутками они следовали ровной чередой. Четыре тени, быстро перебирая руками, устремились по стене вверх. Тишина. Слышно сопение и шевеление стоящих перед Андреем пластунов. Очередь быстро продвигалась. Наверху раздался крик, который сразу оборвался, затем выстрел из пистолета, ещё один. Наконец подошла очередь Андрея. Он ухватился за верёвку и быстро перебирая руками полез вверх. Достигнув края стены, перекинул тело и откатился в сторону. Выхватив пистолет из-за спины, Андрей побежал в сторону южной стороны. Спереди и сзади бежали пластуны. Раздался взрыв гранаты, крики, заполошенные выстрелы. Андрей споткнулся о лежащее поперёк тело.

— Вроде не наш, — мелькнуло в голове.

Наконец добежав до группы пластунов, которые, растянувшись цепью, стреляли с колена вниз. Кто-то кинул гранату. Взрыв на мгновение осветил место среди узких проходов между глинобитными домами. Выглянув за стену, он увидел пять лестниц, по которым торопливо взбирались солдаты. Видя, как солдаты и пластуны спускаются по ступенькам вниз, крикнул:

— Зачистка по трое. Сторожко, братцы.

Рядом стоял ординарец Игнат, спину прикрывал кто-то из своих.

— Куда, баран, — Андрей схватил солдата за рукав, который чуть не свалился со стены.

— Зенки разуй, раззява, вон спуск с правой стороны.

Андрей спустился со стены.

— Ты, командир, погоди, сами справятся. — Перекрыл дорогу Игнат, вставая впереди Андрея.

Началась уличная резня. Раздавались злые крики, матюки, выстрелы. Два глухих взрыва гранат. Видимо, кидали в дома. Некоторое время слышалось сопротивление в северной окраине, но через полчаса крепость была захвачена. Раздались радостные крики «Ура!». Рассвело окончательно, стало совсем светло. Андрей стоял у дувала дома. На узких улочках лежали трупы кокандцев вперемешку с редкими трупами наших солдат. Пластунов пока ни одного.

— Игнат, что там с воротами?

— Так завалили их землёй, камнями и всяким хламом. Вон, сапёры расчистку начали.

Подбежал возбуждённый хорунжий.

— Всё, командир, сдались коки (кокандцы), больше сотни. Наши их в плен повязали. Коменданта случайно прибили у ворот его дома.

Вход в крепость был один. Сапёры расчистили проход и открыли одну створку ворот. Пленных стали выгонять за стены. Они шли усталые, перепуганные, с опущенными головами, но в их глазах ещё теплилась искра достоинства.

Генерал Перовский стоял с офицерами у ворот, когда из разбитого проёма показался есаул. Коренев подошёл и устало доложил:

— Ваше превосходительство, сотня успешно провела штурм стены. Захвачены пленные. Потери: один убитый, четверо раненых.

Перовский, не дослушав доклад до конца, шагнул вперёд и обнял Коренева.

— Спасибо тебе, есаул! — сказал он с искренней теплотой. — Выручил. Не забуду. Готовь списки участников штурма. Всех представлю к наградам. Заслужили.

Было видно, как генерал Перовский искренне рад и воодушевлён победой. На его лице наконец-то исчезла та мрачная тень, которая преследовала его последние дни.

— Выводи своих пластунов, — добавил он, хлопнув Коренева по плечу. — Двое суток на отдых.

Крепость стояла на другом берегу Сырдарьи, поэтому гражданское население не особо пострадало. Мирные жители с тревогой наблюдали за осадой из-за реки, но когда стало ясно, что русские не собираются учинять расправу, они немного успокоились. Предполагая закрепление Ак-мечети за собой, солдаты не бесчинствовали. Командиры строго следили за порядком, и сразу после захвата крепости приступили к уборке и зачистке.

Перовский решил оставить в крепости гарнизон и начать восстановление укреплений. Ак-мечеть должна была стать опорным пунктом Российской империи в Средней Азии.

Лагерь пластунов стоял отдельно от всех. Вбитые в Андрея правила касательно стоянок и лагерей были перенесены в быт оренбургских пластунов. Они переняли всё полностью, с небольшими изменениями, адаптируя к условиям степи. Но устройство отхожих мест и употребление только кипячёной воды были обязательными условиями повседневной жизни пластунов. Чёткий порядок в лагере сразу бросался в глаза — даже Перовский отметил отличное устройство стоянки пластунов, ставя их в пример другим.

Который раз Андрей поминал добром те знания и привычки, которые вбивали им в пластунском батальоне. С самого начала, невзирая ни на что, он требовал от подчинённых соблюдения санитарных норм. Результат в походе был налицо: ни одного случая заболевания. В отличие от солдат, у которых с самого начала похода появились больные с кишечными расстройствами, и таких было немало. Пластуны, убедившись в действенности простых способов предотвращения болезней, молча выполняли требования командира.

Андрей подошёл к месту на

— А это кто такой? — указал он на местного, который возился у большого котла, помешивая жарящееся мясо, от которого по всей округе распространился аппетитный запах.

— Старшина притащил из селения мастера по готовке плова, — пояснил хорунжий. — В крепости сарацинского зерна нашли, барашка купили, вот и готовит плов на обед. Пусть бойцы порадуются. А то у Сеньки не получается, чего добро переводить. А тут — мастер. Вот и Сенька крутится около, в подмастерьях.

— Точно барана купили? — усмехнулся Андрей. — А то знаю вас, отжали небось.

— Зачем обижаешь, командир! — обиженно сказал хорунжий. — Сам приказал местных не обижать. Всё чин чинарём, деньгу дали хорошую. Все довольны. По трофеям жидко вышло, но ничего. Всё старшине сдали. Солдаты порядок знают, куда не след — не лезли, только после нас. А вот интендантские — те хапуги. Побежали к генералу жаловаться, что мы порох и другой боезапас прибрали. Пришлось делиться. У армяков совсем запас пороха вышел.

— Ладно, не жмитесь, — усмехнулся Андрей. — Всё одно всего не увезти.

— Так-то оно конечно, командир, — вздохнул хорунжий. — Всё одно жалко. Порох — штука нужная, а запас карман не тянет.

Андрей усмехнулся и пошёл дальше, оставив хорунжего размышлять о трофеях. В лагере пахло пловом, и настроение было приподнятым. Победа есть победа.

Перовский сидел в штабном шатре и задумчиво наблюдал за лагерем пластунов, стоявшим поодаль от основного лагеря.

— Не зря Григорий Васильевич так ратовал за создание пластунского отряда у себя в войске, — сказал он, обращаясь к начальнику штаба. — Если бы не пластуны, чем бы всё обернулось — неизвестно.

— Не буду спорить, Василий Алексеевич, — ответил начальник штаба. — Да и о чём спор? Достаточно посмотреть на их лагерь — и станет всё ясно. И это иррегулярные части! Посмотрите на их снаряжение и вооружение. Я весь поход пристально наблюдаю за ними. Они двигаются в два раза быстрее любой нашей колонны. Их обоз устроен продуманно и не задерживает движение, а действительно помогает пластунам. Остановились на отдых — пища готова. Полевая кухня готовит в движении. А как они действовали в бою, во время захвата внутренней крепости! Любо-дорого посмотреть. И практически без потерь.

Начальник штаба возбуждённо заходил по шатру.

— Скажите на милость, Василий Алексеевич, как так получается? Мы — регулярная армия — выглядим по сравнению с ними как ландмилиция из захолустных местечек.

— Вы забываете, господа, об одном обстоятельстве, — вмешался в разговор командир батальона, до этого молча слушавший начальника штаба. Он взглянул на генерала, заметил лёгкий кивок и продолжил: — Пластуны — те же пешие казаки. Они вооружаются и снаряжаются за свой счёт. У них нет интендантов, как у нас в армии. Вы обратили внимание, как вооружены пластуны? Ружья отменные, нарезные стволы. Каждый имеет пистолет, холодное оружие. Обмундирование удобное и функциональное. Я не говорю за всё казачество, но пластуны — это формирование отличное со всех сторон. Мне кажется, сравнивать их с регулярными частями не совсем корректно.

Он помолчал, затем добавил:

— В свою бытность я служил командиром роты в линейном батальоне на Кавказе. Много слышал о пластунском батальоне под командованием князя Иванова-Васильева. Что правда в тех легендах о нём — не берусь судить, но то, что это самое боеспособное формирование на Кавказе — не подлежит сомнению. Как я слышал, сейчас он начальник СИБ. В душе тешу себя мыслью, что он возьмётся подтолкнуть военное ведомство к реформам.

Перовский внимательно слушал офицеров и сделал себе пометку — поинтересоваться князем Ивановым-Васильевым более подробно.

Глава 27

1853 год наступил стремительно. События нарастали как снежный ком. Несмотря на все мои попытки изменить ход истории, хотя бы немного смягчить последствия для Российской империи, они не увенчались успехом. При всей кажущейся значимости моей должности я не только не усилил свои позиции, но и попал в очередную немилость. По некоторым моим высказываниям и видению ситуации меня не понимал даже мой союзник — цесаревич Александр.

Император при поддержке военного совета решил ввести войска в Валахию и Молдавию. Таким образом он хотел дать понять Османской империи, что Россия не та держава, которой можно пренебрегать. Итог этого решения был мне хорошо известен. Вернее, решение было продуманным, но не до конца. А вишенкой на торте этого противостояния стало назначение князя Меньшикова главнокомандующим войсками в Крыму и Черноморским флотом.

Вот с такой расстановкой сил и возможностей я оказался накануне Крымской войны.

Петербург. Зимний дворец. Кабинет императора. Февраль 1853 года.

Я был вызван на доклад. Николай Павлович сидел за столом, холодно глядя на меня. Рядом стоял цесаревич Александр.

— Князь, — начал император, — я знаю о ваших сомнениях. Вы по-прежнему считаете, что мы ошибаемся?

— Я считаю, ваше величество, — ответил я, выдерживая его взгляд, — что мы вступаем в войну, которая может стать для нас роковой.

— Вы слишком пессимистичны, — сказал император, и в голосе его послышалось недовольство. — Мы сильны. Мы победим.

— Сила — это не только штыки и пушки, ваше величество, — сказал я, стараясь говорить спокойно. — Сила — это ещё и умение предвидеть.

Что я мог противопоставить императору? Да ничего. Всё было уже неоднократно высказано, все доводы приведены. Я даже озвучил весь ход предстоящей войны — не подробно, а в тезисном виде, лишь ключевые события. И в глазах императора я видел нарастающее раздражение и едва сдерживаемый гнев.

— Князь, — сказал он, и голос его стал ледяным, — я прекрасно вижу ваши достоинства как руководителя СИБ. Но не кажется ли вам, что в вопросах стратегии и международной политики государства вы заблуждаетесь по многим вопросам? Ваше отношение к Османской империи и к силам так называемой коалиции становится… навязчивым.

Я молчал, чувствуя, как слова императора бьют наотмашь. Он смотрел на меня с холодной усмешкой, и я понимал: он уже принял решение. Мои слова для него — лишь пустой звук. Я мог бы сказать, что предвижу поражение, что война будет долгой и кровавой, что коалиция раздавит нас числом и ресурсами. Но я промолчал. Бесполезно.

— Я понял вас, ваше величество, — только и сказал

Он кивнул и отвернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена.

Я вышел. В коридоре меня догнал Александр.

— Пётр Алексеевич, — сказал он, — я понимаю твою тревогу. Но сейчас мы не можем остановиться.

— Я знаю, ваше высочество, — ответил я. — Но мы должны быть готовы к худшему.

Александр вздохнул и ушёл.

Подобный вариант развития событий был предусмотрен. Вернее, он был основным. Вероятность того, что император примет мой план действий, была мала. Так всё и случилось. Значит, будем действовать исходя из сложившихся реалий.

Оставалась надежда на то, что наша готовность была несколько иной, чем в моей истории. Оборона Петербурга была подготовлена не наспех, а вдумчиво и основательно. Основные и самые опасные участки прорыва и десантирования были заминированы. Была сформирована флотилия из трёх пароходо-корветов и двадцати четырёх канонерских лодок береговой охраны. Были отработаны планы и схемы участия флотилии в обороне столицы.

В Архангельске была усилена береговая оборона ключевых узлов. Сформирована флотилия из двух пароходо-корветов и пяти канонерских лодок. Соловецкий монастырь был усилен пехотной ротой и четырьмя орудиями помимо монахов и инвалидной команды. Уже сейчас Архангельский губернатор сформировал охотничьи команды для защиты береговых поселений.

Тихоокеанский флот получил клипер на паровом ходу, фрегат и шхуну американской постройки. Значительно усилен гарнизон порта Петропавловска-Камчатского за счёт десяти орудий, продовольствия и боеприпасов, купленных у американцев. Основанные военные посты в бухте Золотой Рог и бухте Находка закрепили за нами эти земли.

Ну и, конечно, Крым — главный театр боевых действий. Как мне доложили, полковник Тотлебен закончил строительство оборонительных укреплений со стороны суши. Укрепления составляли две линии обороны и давали уверенность, что захват Севастополя станет для противника трудной задачей. Единственное, чего не хватало, — орудий для полноценного насыщения артиллерией некоторых участков, но командование Черноморского флота уже решало эту проблему.

Продолжалось укрепление Николаева под руководством Тотлебена. Сформирована флотилия из трёх пароходо-корветов и двенадцати канонерских лодок; ожидался спуск четвёртого пароходо-корвета. Штабом флота разработаны планы минирования, которые будут приведены в исполнение по приказу в кратчайшие сроки.

Я сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать и надеяться, что этого окажется достаточно, чтобы война не закончилась для нас столь тяжёлым поражением. Надеяться на победу было нереально, а вот свести дело к ничьей — уже положительный результат.

Занимался повседневной рутиной. Работа подразделений СИБ велась вдумчиво и основательно. Попытки расшатать политическую стабильность внутри империи жёстко пресекались и локализовались. Зачинщиков выявляли, проводили быстрое расследование и следовало наказание.

Новороссийское металлургическое предприятие дало первые плавки чугуна и стали. Правда, сталь пока была недостаточно качественной, но специалисты Обухова уже приступили к разработке совместно с Хьюзом улучшенных сортов, которые вполне годились для изготовления паровых двигателей и котлов к ним, налаживался прокат рельс.

Были заметны улучшения в качестве ремонта и прокладки дорог: вводились новые стандарты, и хотя скоростных шоссе не получалось, но качество заметно выросло. Железные дороги, конечно, — лучший вариант, но более затратный. Начато строительство южной ветки с учётом внесённых улучшений качества и дальней перспективы. Учитывая жёсткий контроль моего ведомства, работы велись относительно быстро. Мельников, инженер путеец, руководил строительством .

Дел хватало. Единственное, что омрачало, предстоящая война затормозит все проекты модернизации и дальнейшего развития. Упорядоченное и правильное развитие Ленских приисков позволило увеличить добычу золота в полтора раза. Было решено два года выплачивать минимум дивидендов участникам компании, чтобы направить высвободившиеся средства на расширение производства.

Пришлось увеличить фабрику по выпуску швейных машин. Теперь выпускались не только ручные модели, но и с ножным приводом, а также машины для шитья более грубых материалов. Немцы, быстро уловив выгоду, выкупили патент и наладили собственное производство. Французы же, не долго думая, стали выпускать машины без лицензии, игнорируя наши претензии о нарушении прав собственности. В итоге нам пришлось принудить их выкупить патент — через судебные иски и угрозу торговых санкций.

Гурово. Штаб СИБ.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — приветствовал меня подполковник Веденеев.

— И вам не хворать, Зиновий Романович, — ответил я, откладывая бумаги. — Что-то срочное?

— Не особо, ваше сиятельство, но дело весьма полезное для нас.

Он протянул папку. Прочитав начало, я поморщился.

— Опять эти извращенцы? Да ещё и убийцы.

Дело касалось нашей масштабной компании по искоренению обществ скопцов. Многие из них ушли на полулегальное положение. Столкнувшись с проблемой естественного прироста своих адептов, они применяли насильственное пополнение рядов: проводили оскопление мальчиков и молодых парней, попавших в зависимое положение, или просто выкупали их у беднейших слоёв населения. Я даже не стал вникать в суть их «духовных ценностей», а приказал усилить выявление и наказание духовных и идейных руководителей. Полковник Гессен планомерно давил и искоренял это мракобесие.

Дело, которое принёс Веденеев, касалось одного из них. Ильин Тамир, мордвин, двадцати семи лет от роду, проживающий в Оренбурге, являлся приказчиком купца Самойлова — руководителя и главы Оренбургского корабля скопцов. Зарезав хозяина, он явился с повинной и выдал всех членов общества — двадцать семь человек.

Я посмотрел на Веденеева.

— Чем же вас так заинтересовал Ильин?

— Ваше сиятельство, убийство Самойлова — это месть Ильина за то, что сотворили с ним. Начальник жандармского отделения в Оренбурге капитан Енакиев — это с его подачи Ильина перевели к нам. — Веденеев сделал короткую паузу. — Я лично ознакомился с арестованным. Грамотный, умён и решителен. Владеет тюркскими наречиями, фарси. Неоднократно бывал с торговыми караванами в Бухаре, Хиве, Коканде. Прекрасно разбирается в торговых делах. Успех коммерции Самойлова во многом — заслуга Ильина.

Он помолчал, затем добавил:

— Вы неоднократно напоминали мне о нашей слабой разведывательной сети в Средней Азии. Думаю, Ильин — прекрасная кандидатура в качестве нашего резидента в тех краях. Я уже дважды проводил с ним беседы. У меня нет сомнений в его пригодности как агента. Можно организовать торговый канал, как в Александрии. Предвидя грядущие события, мы можем наладить крупные поставки хлопка из Средней Азии. Планирую приказать Ильину войти в более плотное взаимодействие с окружением Бухарского хана. К тому же у Насруллы-хана весьма натянутые отношения с Кокандским ханом, которого активно поддерживают англичане. Там всё запутанно.

— Да уж, Зиновий Романович, — усмехнулся я, — восток — дело тонкое. Хорошо, готовьте Ильина к делу. И, Зиновий Романович, найдите ещё людей в этом направлении и постарайтесь основательно укорениться там. Это очень важное направление. Персия, Афганистан, возможно Индия — а это всё сфера интересов англичан. Не зря они пытаются осесть в

— Уже, ваше сиятельство, — ответил Веденеев. — Капитан Константин Жанибеков. В настоящее время служит в топографическом управлении при Генеральном штабе. Я даже не стал оформлять ознакомительную встречу с капитаном — не сомневаюсь в возмущении и негодовании по месту его службы.

— Подробнее о нём, — заинтересовался я.

— Выходец из рода торе, чингизидов, давно принявших подданство Российской империи. Окончил Николаевское кавалерийское училище. Участник двух экспедиций в Китай и Тибет. Награждён орденами Анны четвёртой степени и Станислава третьей степени с мечами. Окончил Академию Генерального штаба.

— Так, так, — задумался я. — Устройте мне встречу с ним.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — ответил Веденеев.

Встреча с капитаном Константином Джанибековым состоялась спустя два дня.

В кабинет вошёл капитан в форме генштабиста, среднего роста, со смуглым, не совсем типичным лицом казаха. Большие, слегка раскосые серые глаза, нос с горбинкой.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! Капитан Джанибеков по вашему приказанию прибыл, — чётко отрапортовал он.

— Здравствуйте, капитан. Присаживайтесь.

Джанибеков сел и спокойно выдержал мой внимательный взгляд. Ни тени волнения, ни подобострастия.

— Значит, Константин Джанибеков, — сказал я, — вернее, Касым-хан, сын Айдар-хана. Младший сын в семье, от младшей жены.

Капитан удивлённо приподнял бровь, но голос его остался ровным.

— Точно так, ваше сиятельство.

— Кто я — представляться не нужно? — спросил я.

— Никак нет, ваше сиятельство.

— Догадываетесь о причине вашего вызова?

— В общих чертах.

— Хочу предложить вам службу во внешней разведке. Как вы смотрите на это?

— А почему не перевести меня в приказном порядке? — спросил капитан, внимательно глядя на меня.

— Дело в том, Касым-хан, — ответил я, — в этом ведомстве служат исключительно в добровольном порядке.

— То есть я могу отказаться? — удивился капитан.

— Нет, капитан, — усмехнулся я. — Если вы откажетесь, то в этом случае будете служить в добровольно-принудительном порядке.

Капитан рассмеялся — искренне, без тени обиды.

— Хорошо, я подумаю, ваше сиятельство. — Он помолчал. — А в каком направлении мне придётся работать в случае согласия?

— Средняя Азия — это основное, — ответил я. — Далее — Афганистан, Персия. Необходимо наладить эффективную разведывательную сеть и постараться найти агентов влияния в окружении Бухарского хана. Это первостепенная задача. Налаживание торговли — также важная сфера деятельности. К тому же вы будете иметь серьёзную долю в торговых операциях.

— Весьма заманчивое предложение, — задумчиво произнёс капитан. — В принципе я согласен, ваше сиятельство. Но думаю, возникнут сложности по моему месту службы. Я задействован в издании материалов, связанных с последним походом.

— Это моя забота, Касым-хан, — ответил я. — Главное, вы согласны перейти на службу к нам?

— Так точно, ваше сиятельство, согласен.

— Прекрасно, капитан. Подполковник Веденеев займётся вами по всем делам.

Я встал и пожал руку капитану. Он ответил крепким, уверенным рукопожатием.

— Надеюсь, это сотрудничество будет долгим и плодотворным. — Сказал я.

— Постараюсь, ваше сиятельство, — ответил он.

Глава 28

И вот свершилось. 1 июля 1853 года император Николай I отдал приказ о вводе войск в Валахию и Молдавию — княжества, находившиеся под российским протекторатом согласно Адрианопольскому мирному договору 1829 года. Был выпущен Высочайший манифест от 14 июня, в котором государь объявлял о «движении Российских войск в Придунайские Княжества». В этом документе защита православной церкви выставлялась главной причиной: «…вопреки всех усилий Наших защитить неприкосновенность прав… многие самопроизвольные действия Порты нарушали сии права и грозили наконец совершенным ниспровержением всего увековеченного порядка, столь Православию драгоценного». Занятие княжеств подавалось как вынужденный «залог», призванный побудить султана к соблюдению договоренностей.

Разумеется, Европа не впечатлилась этим образом «эпического богатыря-заступника», который наконец решил вступиться за угнетаемых веками братьев. Меня же эта показная риторика душила от досады и бессилия.

Тем временем в Вене по инициативе Англии спешно собрались представители Англии, Франции, Австрии и Пруссии. Они потребовали от Османской империи удовлетворить требования России, но при этом — что важнее — обязали Россию вывести войска из княжеств. Николай, опасаясь коалиционной войны, даже пошел на компромисс и подписал приемлемый вариант ноты.

Однако, к моему глубокому сожалению, я узнал об этом слишком поздно. Султан, поддавшись уговорам английского посла, внес в ноту два мелких, но роковых дополнения уже после того, как российский император скрепил её подписью. Этот коварный ход ставил Николая в заведомо унизительное положение и император не мог на него пойти. Компромисс рухнул.

Поддержанный Англией и Францией, султан Абдул-Меджид I выдвинул России категорический ультиматум: немедленно вывести войска из Дунайских княжеств. В противном случае — война. Вся Европа замерла в ожидании ответа императора Николая I.

Его развели как последнего лоха. И как мастерски! Он сам загнал себя в угол, откуда не было иного выхода, кроме войны или позор, ценой унизительных уступок. Великий политик, нечего сказать… Мать твою. Я нарочно избегал появляться перед ним — боялся, что не удержусь и выскажу всё, что думаю. А толку? Мои слова ничего бы не изменили, только озлобили бы императора и дали бы ему удобный предлог свалить все неудачи на козла отпущения. Нет уж, такого удовольствия я ему не доставлю. Я ушёл в работу с головой — единственное, что оставалось в моей власти.

Цесаревич Александр пригласил меня к себе. Сентябрь был на исходе.

— Здравия желаю, ваше императорское высочество, — сухо поздоровался я.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич, — ответил он, внимательно глядя на меня. — Не могу понять тебя, твою отстранённость. Обижен на меня? Но согласись, есть моменты, в которых ты не совсем прав. Твои опасения по поводу вступления в войну Европы чрезмерны. Им невыгодно воевать с нами.

— Так думает его императорское величество или вы? — спокойно спросил я.

— И он, и я уверены в этом. — Александр говорил уверенно, но я заметил в его глазах лёгкую тень сомнения. — Ознакомившись с выводами аналитического отдела, который, несомненно, находится под твоим влиянием, его императорское величество решил не выводить войска из Дунайских княжеств. Даже если Османская империя осмелится объявить нам войну, мы сможем дать ей достойный ответ.

Он встал в горделивую стойку, словно ожидая моих возражений.

— Бог в помощь, ваше императорское высочество, — сказал я с серьёзным лицом. — Мы, ваши верные подданные, встанем плечом к плечу, защищая интересы империи.

Александр внимательно посмотрел на

— Ты серьёзно, Пётр?

— Даже не сомневайтесь в моей искренности, — ответил я, всем своим видом давая понять, что мои заверения искренни.

— С чего это ты стал таким покладистым? — встревожился цесаревич.

— Я пересмотрел свои взгляды на службу и своё место возле его императорского величества, — сказал я. — Как говорится: всяк сверчок знай свой шесток. Осознал и принял к руководству, ваше императорское высочество.

— Так… Это что-то новенькое, — удивился Александр. — И как это выглядит на деле?

Я выдержал паузу, затем спокойно ответил:

— Первое и самое главное: отвечай только тогда, когда тебя спрашивают. Говори только то, что хотят от тебя услышать. Третье и последнее: на то оно и начальство, чтобы принимать умные решения и, соответственно, нести ответственность за их принятие. Мне не нужно больше всех — мне хватает и того, что есть.

Александр задумчиво посмотрел на меня. В его взгляде смешались удивление и недоверие.

— Ты изменился, Пётр.

— Я стал мудрее, ваше высочество, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Надеюсь, это пойдёт на пользу и мне, и империи.

Он покачал головой, но ничего не сказал.

— Ступай, Пётр Алексеевич. Я подумаю над твоими словами.

Я поклонился и вышел.

Наши отношения с цесаревичем дали трещину. Слишком уж идеальными они были. Его вполне устраивала позиция ведомого: была возможность переложить поиск и решение проблем на другого, а самому выбрать оптимальный вариант, не рискуя авторитетом. В случае удачи — принять все причитающиеся «плюшки». В случае неудачи — свалить всё на меня. Очень удобная позиция.

Буду делать всё тихо и не торопясь. Мои попытки направить течение истории в нужное мне русло выглядели со стороны слишком вызывающе и только настораживали, а то и пугали. Придётся всё делать иначе, более скрыто. Кто я такой, чтобы менять историю? Но я всё равно буду пытаться.

Мечта о Босфоре и Дарданеллах для России — ложная цель, морковка для осла. В дискуссиях с Александром мы неизменно приходили к тупику: я доказывал, что сейчас и в обозримом будущем решение невозможно, он же упрямо стоял на том, что мы обязаны его добиться. Позиция императора Николая мне понятна, она недальновидна. Нам не позволят захватить проливы, а если и позволят — мы не удержим их. Это аксиома.

Столь же призрачны надежды на усиление влияния через православные народы. Пример Болгарии, предавшей нас в последующих войнах, красноречив. Следовательно, единственный рациональный выбор это внутренние реформы и укрепление государства. Сильная, самодостаточная Россия — вот правильная стратегия. И только после этого обдуманная помощь другим. Сегодня же это невозможно. Что касается Александра, его решимость, на которую я так рассчитывал, вызывает у меня серьезные сомнения.

Китайская мудрость гласит: даже самый дальний путь начинается с первого шага. Мы же, к своему несчастью, отсчитали уже дюжину таких шагов, окончательно запутавшись в их направлении.

Итог не заставил себя ждать: 4 октября 1853 года Османская империя, убедившись в бесполезности ожидания, объявила нам войну. За ее спиной стояли Англия и Франция, чья «всесторонняя поддержка» была оплачена заранее. Это событие плод безупречного британского расчета: оркестр настроен, актеры собраны, партии розданы. Игра вступила в решающую фазу, и Россия в ней главная мишень, а не игрок.

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

В кабинете вице-адмирала Корнилова собрался военный совет: адмиралы Нахимов, Новосельцев и Истомин, а также капитан 2-го ранга Дуров.

Корнилов обвел присутствующих тяжелым взглядом и положил на стол свежий пакет с сургучной печатью.

— Господа, Османская империя официально объявила нам войну. Только что получена срочная докладная от князя Иванова-Васильева. Нашей разведке удалось установить главное: османский флот стягивается в Синопскую бухту. Причем речь идет не только о боевых кораблях, к выходу готовятся десантные суда. Их цель очевидна: захват нашего побережья и создание плацдарма для последующего наступления. Прошу высказываться, ваши предложения, господа?

Адмиралы переглянулись. Первым поднялся Нахимов.

— Владимир Алексеевич, — обратился он к Корнилову, — позвольте мне высказаться. Противник собрал силы в Синопской бухте, уверенный в своей безнаказанности. Турки не ждут от нас дерзкого удара в их же логове. Я предлагаю не ждать, пока они выйдут к нашим берегам, а блокировать их в бухте и атаковать на месте. Уничтожим их эскадру — и десантная угроза исчезнет сама собой. Пока османы не получили подкреплений от англичан и французов, инициатива в наших руках.

Корнилов задумчиво провел пальцем по карте, изучая очертания Синопской бухты.

— Смелый план, Павел Степанович. Но и рискованный. Бухта мелководна, противник прикрыт береговыми батареями…

— Тем более, — перебил капитан Дуров, но тут же осекся, — прошу прощения, господа. Однако разведка князя Иванова-Васильева прямо указывает: турки не готовы к обороне с моря. Они собрались к десанту, а не к бою.

Истомин согласно кивнул:

— Я поддерживаю Нахимова. Ударная мощь нашего флота позволит нам сжечь их корабли прямо в гавани. Если мы упустим момент, они выйдут в море, и тогда преимущество перейдет к ним.

Нахимов обвел собравшихся внимательным взглядом:

— Князь Иванов-Васильев в своей докладной просит быть решительными. Я предлагаю именно решительный шаг. Дадим туркам бой в их собственной гавани, пока они не опомнились.

Корнилов помедлил еще мгновение, затем выпрямился и посмотрел на карту.

— Хорошо, Павел Степанович. Готовьте эскадру.

Из штаба Корнилов направился к светлейшему князю Меньшикову — тому, кто, будучи командующим сухопутными силами Крыма, держал под рукой и флот. Корнилов хорошо помнил, кто именно способствовал снятию Меньшикова с поста морского министра, и потому, войдя в кабинет, благоразумно умолчал о том, чья разведка доставила столь ценные сведения.

— Ваша светлость, — начал Корнилов, склонив голову. — Сведения о турецком флоте абсолютно достоверны. Османы готовят десант — их цель Сухум и Поти. Если мы дадим им выйти в открытое море, наше преимущество в тяжелой артиллерии сойдет на нет. Турецкие фрегаты маневреннее наших линейных кораблей, а в Дарданеллах уже стоит англо-французская эскадра, готовая прийти на помощь. Единственный шанс — не выпустить их из Синопской бухты. Блокировать выход и атаковать на месте. Там, в тесноте, наша тяжелая артиллерия решит всё.

Меньшиков не спеша подошел к карте, заложив руки за спину. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Владимир Алексеевич, — произнес он с холодной усмешкой, — мне кажется, вы с Нахимовым чрезмерно самонадеянны. Ваш план — атака в самой бухте, под огнем береговых батарей — может стоить нам линейных кораблей. А у

Корнилов сдержался, хотя внутри все кипело. Он сделал шаг вперед и положил ладонь на край карты.

— Ваша светлость, простите мою настойчивость, но медлить нельзя. Турецкий флот, а главное — англо-французская эскадра в Дарданеллах, превосходят нас в разы. Если они соединятся, они запрут нас в Севастополе, как в мышеловке. Мы потеряем не корабли — мы потеряем само море. Ждать их объединения — смерти подобно.

Меньшиков развернулся и впился взглядом в Корнилова. В кабинете наступила гнетущая тишина — та, за которой всегда скрывается невысказанное решение.

— Ваша светлость, — голос Корнилова был спокойным, но в нем чувствовалась сжатая пружина, — я беру на себя полную ответственность за операцию. Приказ будет за моей подписью. Мы должны действовать сейчас, разделяя силы противника, пока они не объединились. Любой день промедления — смертный приговор для флота. В случае неудачи я сообщу, что действовал вопреки вашему приказу.

Меньшиков подошел к окну, спиной к адмиралу. Молчание слишком затянулось.

— Помните, Владимир Алексеевич, — наконец бросил он не оборачиваясь. — Вы сами выбрали этот путь. Если провал — я скажу, что запрещал вам это делать.

— Я все понял, ваша светлость. — Корнилов поклонился в спину князю и вышел.

Всю дорогу до штаба он шел молча, сжимая в кармане шинели помятый конверт с докладной. Только захлопнув за собой дверь кабинета, он позволил себе выдохнуть и прошептал:

— Меньшиков… Изысканная подлость в княжеском мундире. Если победа — он примет парад. Если поражение — мы пойдем под суд, а он умоет руки. Идеальная позиция — ни ответственности, ни риска. Сволочь…

Корнилов сел за стол, достал чистый лист и вывел первым словом: Приказ эскадре…

Глава 29

Александрополь. Штаб корпуса генерал-лейтенанта князя Бебутова В.О.

В просторном, скупо обставленном кабинете штаба собрались все командиры частей. Присутствующие стояли вокруг большого стола, заваленного картами, — обычная картина накануне решительного сражения. За окнами гасли сумерки, в комнате горели свечи, отбрасывая на карты дрожащие тени.

Бебутов, высокий, с проницательными глазами, обвел взглядом собравшихся и начал:

— Господа, армия Абди-паши расположилась близ Баш-Шурагели. Это в пятнадцати верстах от Александрополя. По разведывательным данным, нам противостоят тридцать пять тысяч османов при сорока пяти орудиях.

Генерал повернулся к князю Долгорукому, который стоял чуть поодаль.

— Князь, ваша разведка вернулась из поиска?

Долгорукий выступил вперед, его голос звучал четко и уверенно:

— Так точно, ваше сиятельство. Захвачены пленные, один из них — юзбаши, турецкий офицер. Он подтвердил: лагерь противника разбит на правом берегу Арпачая. Численность войск и количество орудий совпадают с нашими данными.

Бебутов одобрительно кивнул и пригласил Долгорукого к карте:

— Князь, вы упоминали, что у вас есть предложение по действиям в сложившейся ситуации. Прошу, изложите его.

Андрей решительно шагнул к столу и указал на карту:

— Я лично провел рекогносцировку местности. Самое удобное место для переправы — именно там, где сейчас стоит армия Абди-паши. Чуть больше версты от этой переправы есть небольшая возвышенность, которая дает тактическое преимущество. Я предлагаю разместить там свою бригаду и егерский полк со всей артиллерией усиления. Мы встречаем османов после переправы, в момент, когда они наиболее уязвимы. На левом фланге ставим кавалерию — когда турки переправят часть сил на левой берег, удар конницы разрежет их строй у самой переправы. Правый фланг занимает пехота, расположенная под углом к фронту. Задача — стоять насмерть.

Андрей обвел взглядом командиров линейных батальонов и добавил:

— Казаки остаются за моей линией. В критический момент они наносят фронтальный удар, когда противник уже втянется в бой.

Бебутов склонился над картой, изучая линии, начерченные пальцем Долгорукого. Тишина в штабе нарушалась лишь треском свечей.

— Князь, какую длину фронта вы сможете закрыть своими силами?

— С версту точно, но лучше немного меньше. Тогда плотность огня будет выше. — Долгорукий помедлил и добавил: — Было бы неплохо передать мне казачью конную батарею для усиления центра.

Бебутов одобрительно хмыкнул:

— В принципе, план неплох, весьма неплох. Остается главный вопрос: выдержите ли вы напор османов? Они пойдут в атаку отчаянно, первые атаки самые яростные.

Долгорукий выпрямился, глаза его блеснули:

— Выдержим, Василий Осипович. Через реку одновременно переправится не более десяти тысяч. С этой массой мы справимся. Главное — не дать им развернуться на нашем берегу.

Бебутов выпрямился и обвел взглядом всех присутствующих:

— Хорошо. Готовимся к сражению. Вы, князь, со своим отрядом выступаете завтра на рассвете к намеченным позициям. Остальные части поднимутся вечером — движение в темноте скроет наши маневры. Войскам быть в полной боевой готовности. Получите приказы на диспозицию и уточнитесь с начальником штаба. Свободны, господа.

Андрей возвращался к лагерю пластунской бригады вместе с командиром егерского полка. Он был назначен командиром отряда, в который входила его бригада из двух батальонов, егерский полк (два батальона), а также Семёновский и Терский казачьи полки по три сотни каждый. Егерский полк был полностью укомплектован по пластунскому образцу, хорошо обучен и имел опыт боевых столкновений с османами, неся службу на границе в Армянской области. Андрей не испытывал сомнений, что его отряд выдержит удар османов. Главное — чтобы пехотные батальоны стойко стояли в обороне, не давая туркам развернуться, и не начали действия преждевременно.

— Ты чего так задумался, командир? — спросил начальник штаба, войсковой старшина Веселов. — Сдюжим, даже не сомневайся. Запас гранат для больших гранатомётов у нас приличный, да ещё малыми добавим — совсем хорошо выйдет. Ещё конную артиллерию добавили — четыре орудия, знатно выходит. Главное, чтобы пехота на правом фланге не подвела.

Андрей кивнул, но мысль о правом фланге не давала ему покоя. Он знал: в бою всё решает стойкость и слаженность. Если пехота дрогнет — весь план рухнет.

Корпус Бебутова насчитывал не больше десяти тысяч солдат и двух тысяч грузинского ополчения под командованием князя Даладзе, при двадцати четырёх орудиях. Войско Абди-паши в основном состояло из резервистов, иррегулярной конницы и двух полков регулярной армии, при сорока пяти орудиях. Качество всего этого войска было на очень низком уровне, за исключением пехотных полков — не более трёх с половиной тысяч человек. Остальная масса была крайне ненадёжна в боевом отношении.

Андрей понимал: у турок численное преимущество, но слабая подготовка и низкий моральный дух резервистов

— Алексей Сергеевич, — обратился Андрей к командиру егерей, — ваш полк встанет на левом фланге. Мои пластуны займут центр, примыкая к пехоте, заодно и приглядим за ними. — Он перевёл взгляд на начальника штаба. — Веселов, пусть Дорожный присмотрит за ними.

— Исполню, Андрей Владимирович, — ответил Веселов.

На рассвете отряд князя Долгорукого выступил из Александрополя, спеша занять указанные позиции. Пластуны и егеря шли быстро, но без суеты, сохраняя силы для предстоящего боя.

К полудню отряд вышел к определённому месту и стал занимать позиции. Пластуны и егеря расположились в две линии. Первый батальон в первой, вторые во второй. Расстояние между линиями десять метров. В пятидесяти метрах расположились ротные гранатомёты. Ещё в двадцати метрах встали восемь батальонных гранатомётов пластунов. В первой линии егерей поставили четыре орудия конной батареи. Окопную траншею рыли для стрельбы с колена. Казаки конной батареи тихонько посмеивались над егерями. Андрей, проезжавший мимо устраивающихся егерей заметил их.

— Кто командир батареи? — громко спросил Андрей, обводя взглядом притихших казаков.

— Хорунжий Апетов, ваше превосходительство, — отозвался молодой офицер, выходя вперёд.

— Слушай меня, хорунжий, — сказал Андрей, строго глядя на хорунжего. — Вместо того чтобы ржать, озаботился бы лучше обустройством окопов для орудий. Людей сбережёшь от шальной пули или снаряда. Обстреливать нас будут сильно. Видишь, егеря не зря окопы себе копают. Лучше пролить ведро пота, чем каплю крови.

— Так это, ваше превосходительство, — растерялся хорунжий, — у нас лопат нет.

— Поручик, — окликнул Андрей командира егерской роты.

— Я, ваше превосходительство, — отозвался тот, подходя ближе.

— Выручите хорунжего. Прикрывать вас будет. Не дай бог выбьют орудийную прислугу.

— Выручим, ваше превосходительство, — заверил поручик.

Андрей одобрительно кивнул и перевёл взгляд на позиции егерей. Он заметил, как они заботливо завернули свои винтовки, отложив их в сторону, чтобы сохранить от грязи. Земля была мокрой. Хорошо, что последнюю неделю не было дождей — ночи стояли холодные, и это немного подсушило почву.

Лука Петрович Пластунов стал полноценным пластуном. Свершилась его мечта: он принял присягу и был зачислен в бригадную полусотню разведки хорунжего Рыбина. В составе своего десятка он находился в дозоре. Они укрылись в небольшом кустарнике недалеко от берега реки и наблюдали за большим лагерем османов, который бесчисленными огоньками костров раскинулся на противоположном берегу. Османы спокойно стояли лагерем и сегодня так и не стали переправляться. Передовой отряд — не больше сотни — встал у самого берега.

Лука с младшим урядником Копиным сменили дежурившую пару и приготовились к ночёвке. Урядник спал, а Лука зорко наблюдал за обстановкой. Османы поужинали и улеглись спать у ярко горевших костров. Плотно завернувшись в бурку, Лука с завистью смотрел на греющихся у огня турок, невольно вспоминая приезд брата Паши с князем. Тогда они виделись всего два дня.

Паша привёз подарок — пятизарядный пистоль. То-то было счастья! Сейчас он лежал в кобуре за спиной, напоминая о брате. Паша поделился радостью: у него родилась дочь. И Лука до сих пор не мог избавиться от чувства досады, что не мог ничего подарить племяннице. Да и не знал он, что дарят в таком случае. Паша засмеялся, видя затруднения Луки.

— Ты вот что, братишка, — сказал он тогда, — люби, заботься о племяннице и помоги в трудную минуту. Это самое важное и дорогое, что нужно от тебя как от дяди. Уяснил, Лука Пластунов?

Паша ласково потрепал брата по голове.

— А может, вернётесь в Пластуновку? — с надеждой спросил Лука.

— Да пока не получится. Я ж на службе у командира, да и Роза в услужении у княгини. Как дальше сложится — мне не ведомо. Может, командир надумает вернуться, кто ж его знает.

Лука встряхнулся — он не заметил, как погрузился в воспоминания, а это непорядок на постy. Он снова прильнул к земле, всматриваясь в тусклые огни вражеского лагеря.

На следующее утро урядник толкнул Луку.

— Просыпайся, смена пришла.

Лёгкая туманная дымка тянулась от реки. Пора было уходить — смена уже устраивалась на лёжке. Неожиданно Лука вышел во весь рост из-за кустов и, на глазах оторопевшего урядника и двух сменщиков, подошёл ближе к реке и стал демонстративно мочиться. Долго и с удовольствием.

На том берегу уже заметно оживились: приходили за водой, кто-то привёл на водопой лошадей. Лука оправился, поправил снаряжение и заорал во всю мощь лёгких. Он неторопливо выкрикивал разные ругательства на всех языках, которые знал, активно жестикулируя и показывая различные комбинации. Так он орал минут пять, чем изрядно удивил растерявшихся турок. Однако те быстро пришли в себя и стали активно отвечать.

— Ты чего, бисово отродье, белены объелся! — со злостью прошипел урядник. — Ты чего творишь? Сейчас нехристи переправятся и вырежут нас.

— Да куда там, дядька Акинфий, — усмехнулся Лука, — кишка тонка. Зря, что ли, тут морозились? Так хоть хабар возьмём. Спалили они нашу лёжку — наверняка сегодня стали бы пленных брать. А так мы им устроим развлечение. Вы сидите тихо, а как только они переправятся — перестреляем их и уйдём к своим.

Урядник, матерясь и зло оглядываясь на Луку, приказал:

— Приготовиться! Можа, бежать придётся. Отходим уступом.

Разозлённые башибузуки в количестве восьми всадников стали переправляться через речку. Вода в самом глубоком месте была чуть выше брюха лошади. Лука развернулся и тихо двинулся в тыл, а когда первый всадник выскочил на берег, развернулся и прицелился. Все они вышли на берег и поскакали навстречу наглому русскому казаку, весело выкрикивая и улюлюкая.

Когда до Луки осталось метров пятнадцать, раздался залп из четырёх ружей. Три всадника выпали из сёдел, один повис, зацепившись за стремена. Остальные четверо продолжили движение, выхватив сабли, намереваясь зарубить наглеца. Лука достал пистолет и, спокойно прицелившись, выстрелил три раза почти в упор. Четвёртого застрелил кто-то из кустов.

— Братцы, быстро хабар собираем и валим отсель! — скомандовал Лука.

Сам он совершил контроль, добив ножом раненого, и подхватил под уздцы двух лошадей. Выбежавшие из кустов пластуны быстро осмотрели убитых, поймали ещё четверых лошадей, вскочили в сёдла и с прощальным свистом поскакали в сторону своих войск.

Прибыв в расположение разведывательной полусотни, урядник доложил по всей форме хорунжему Рыбину. Тот едва дослушал доклад, как повернулся к Луке и разразился

В штабе изрядно всполошились.

— Что там случилось у разведки? — послышались встревоженные голоса. — Чего Костя так разоряется? Османы, что ли, напали?

— встревожился Веселов.

Через пару часов после прибытия Луки в лагерь почти вся бригада знала о его выходке.

После завтрака в палатку командира прибыл хорунжий Рыбин, начальник бригадной разведки.

— Рассказывай, Костя, что там у тебя случилось.

— Да ничего особенного, — замялся Костя. — Так, наши неурядицы. Учу молодь уму-разуму.

— Давай рассказывай, уже вся бригада знает, только я в неведении.

Костя кратко изложил суть поступка Луки, не заостряя внимания на мелочах.

— Османы заметили нашу дозорную лёжку, и нужно было менять место, — начал Костя. — Так этот прохиндей решил сманить османов, хабара ему захотелось.

Веселов, пряча улыбку, постарался сказать строго:

— Непорядок, Костя, у тебя. Не разведка, а балаган какой-то. Давай гони его в шею — переведём в штаб, будет вестовым.

— Э, нет, Еремей Степаныч, — заволновался Костя. — Разведчик из Луки знатный получится. Выбью дурь молодецкую из него — и цены ему не будет.

Костя помолчал, затем добавил:

— Хоть и не родные они братья с Бирюком, а такой же — без башки. Только Паша молчком любит резать, а этот, оторва, с шумом норовит. Да и юзбаши он с Темой брал. Оба лихие… Ну я им лихость эту укорочу. — Он вздохнул. — А с другой стороны, командир, только такие в разведке и выживают.

— Может, всё-таки накажешь его переводом в вестовые? — предложил Веселов. — Я его приструню тут. А то ты сам, Костя, развёл у себя вольницу, вот они и дуркуют.

— Нет уж, — твёрдо сказал Костя. — Сам учить буду. А то знаю я тебя, Еремей Степанович: только отдай — сразу приспособишь под себя, и прощай разведка.

— Ладно, — примирительно сказал Андрей. — Довольно друг другу нервы с утра портить. А Луку накажи примерно. Тем более он наш воспитанник.

— Не сомневайся, командир, — ответил Костя. — Долго будет помнить урок.

— Ну ты, Костя, без лишнего усердия, — предупредил Андрей. — Строго по уставу.

Костя кивнул и вышел из палатки.

Глава 30

Лишь по прошествии полудня османы приступили к переправе. Ещё на заре их сапёры бойко соорудили мост шириной метров пять, и войска потянулись на левый берег — следом за пехотой и артиллерией двинулась конница, переходившая реку своим ходом. Основную силу составляли башибузуки, а с ними несколько эскадронов низамов из кавалерийского полка и редифы. Переправив десять орудий с зарядными ящиками, они собрали на левом берегу до восьми тысяч сабель и штыков.

Узнав, что неприятель начал переправу, Андрей велел бить тревогу. Все изготовились к отражению удара, успели принять пищу и с томительным напряжением вглядывались в даль. Около двух часов показалась густая колонна конницы. Всадники остановились в недоумении: наши окопы, кои были неведомы им доселе, показались лишь начатыми земляными работами, а отнюдь не грозными редутами, что и ввело в заблуждение их командира.

— Бить из гранатомётов, как только сможете достать! — приказал Андрей.

И тотчас воздух наполнился зловещим гулом: «Бум… вжик», и вновь «бум… вжик». Пристрелочные гранаты взорвались в голове колонны, а затем все восемь гранатомётов ударили залпом, внеся в ряды врага смятение. Однако башибузуки, неистово гикая, бросились в атаку. Лавина всадников неслась к окопам, но была встречена картечью конной батареи, что проделала заметные просеки в их гуще и сотенными гранатомётами. Затем, в сотне шагов, грянул дружный залп пластунов и егерей. Зрелище было ужасающим: наступающая волна кавалерии полегла в единый миг под смертоносным ливнем свинца. Более семисот всадников остались лежать перед укреплениями. Уцелевшие добивались одиночными выстрелами.

Вторая колонна остановилась, не решаясь продолжить атаку. Через десять минут османы выкатили семь орудий, намереваясь открыть пальбу. Однако наши гранатомёты опередили их. Сделав два пристрелочных, они дали залп тремя минами каждая. Прислуга вражеских пушек была истреблена почти поголовно, а меткая мина угодил в зарядный фургон — страшный взрыв разметал и перевернул три орудия.

Андрей наблюдал за происходящим со своего слегка оборудованного НП, расположенного за последней линией окопов. Он уже успокоился и с явным удовлетворением следил за чёткими действиями пластунов и егерей.

Внезапно с правого фланга грянули орудийные выстрелы, перемежаемые частой ружейной пальбой — вступили в дело линейная пехота и артиллерия.

Османы дрогнули. Не выдержав натиска, они беспорядочно хлынули обратно к переправе, где мгновенно образовалась чудовищная давка. Пластунская бригада, не мешкая, вышла за линию окопов, выстроилась в две шеренги, с десятиметровым интервалом, и мерным шагом двинулась вперёд, методично прочёсывая местность и добивая раненых. Казаки тем временем выскочили с левого фланга и принялись ловить уцелевших лошадей, благо те метались по полю без седоков. Егеря, глядя на слаженную работу пластунов, тоже потянулись за трофеями, то и дело опасливо косясь на начальство.

— Егор Лукич, ты уж не гоняй егерей строго, а по-свойски подскажи, как лучше, — обратился Андрей к зампотылу.

— Вот ещё! — фыркнул тот, поправляя пояс. — Ежели башка не варит, то ихние прамблемы. Хабар — дело святое. — Закончив, он ловко вскочил в седло. — Гляну, что там да как, а то без меня разорят всё хозяйство.

Сражение завершилось полным разгромом восьмитысячного османского отряда, рискнувшего переправиться на левый берег. Генерал Бебутов, однако, не стал горячиться. Он приказал артиллерии накрыть снарядами тех, кто не успел убраться к основному лагерю, но категорически запретил переправляться на правый берег. А там, в главном лагере, у османов оставалось ещё двадцать семь тысяч человек при тридцати восьми орудиях. Наши потери были мизерными, офицеры предлагали развить успех, но Бебутов, проявив осторожность, велел закрепиться на занятых позициях.

Вечером в штаб Андрея неожиданно пожаловал сам Бебутов.

— Здравствуйте, Андрей Владимирович, — улыбнулся генерал, входя в палатку. — Признаюсь, впечатлён. Вашими действиями и егерей. Половина потерь османов сегодня — на вашем счету.

В этот момент полог палатки откинул ординарец:

— Ваше превосходительство, ужин готов. Прикажете подавать?

— Поужинаете с нами, Василий Осипович? — предложил Андрей.

— Если приглашаете — с превеликим удовольствием. Признаться, с утра маковой росинки во рту не было, — рассмеялся генерал.

Расселись за походным столом. На скатерти появилась дымящаяся дроблёнка, большое блюдо с парящей варёной кониной, миска с хрустящей квашеной капустой и солёными огурцами. Тут же

Ужинали втроём. Когда первый голод был утолён, Бебутов отодвинул тарелку и, прищурившись, спросил:

— Андрей Владимирович, подъезжая к вашему штабу, застал картину, скажу прямо, непривычную. Ваши пластуны прямо на поле свежевали павших лошадей. Объясните: какая в том необходимость?

Веселов усмехнулся в усы и вытер губы.

— Ваше высокопревосходительство, мясо заготавливают тыловики. Солонину делают. Чего добру пропадать? Пластунам, значит, приварок, а нам — экономия казённого припаса. На такую ораву, сами знаете, много чего надо.

Он хитро глянул на генерала и чуть понизил голос:

— Оно конечно, мародёрство не приветствуется, но хабар — дело святое. Коли воинство держать впроголодь, так оно и воевать будет не шибко весело. Сами посудите.

Бебутов задумчиво постучал пальцем по столу.

— Василий Осипович, согласитесь, — подхватил Андрей, видя, что генерал колеблется. — Мы сейчас поужинали положенным набором продуктов. Варёная конина в приварок — разве плохо? Вооружение, снаряжение, пушки — это, конечно, хорошо. Но для рядового состава куда важнее лишний кусок мяса да добавочный котелок каши. Сейчас похолодало — хорошее питание для солдат первостепенно.

Бебутов помолчал, глядя в темноту за пологом палатки, потом перевёл взгляд на собеседников и кивнул:

— Пожалуй, вы правы. Распоряжусь, чтобы наши интенданты тоже озаботились этим вопросом.

После удачного боя офицеры штаба и командиры частей предлагали генералу Бебутову переправиться и нанести удар по войскам сераскера Ахмет-паши. Бебутов сомневался в положительном исходе такого манёвра. Войска Ахмет-паши почти в три раза превосходили наши. Большое количество конницы тоже было не в нашу пользу.

На очередном совещании шло бурное обсуждение предполагаемых действий отряда. Особенно горячился князь Андроников, который со своим семитысячным отрядом, состоявшим в основном из грузинского и армянского ополчения, при пяти орудиях конной батареи, одержал победу в бою с отрядом Али-паши при крепости Ахалцихе.

— Ваше высокопревосходительство, — говорил он, — я уверен, что османы находятся в расстройстве и мы можем одержать уверенную победу над Ахмет-пашой. Нужно торопиться, пока он не собрал все доступные ему силы.

Поднялась очередная словесная волна бравурных заявлений. Бебутов молчал, уставившись в карту, и о чём-то размышлял.

Андрей прекрасно понимал Бебутова — его сомнения были оправданны. Уже окончательно похолодало, и нужно было думать о зимних квартирах. Наступать в такую погоду, имея втрое меньшие силы, было рискованно. Но и упускать момент, когда противник в замешательстве, тоже не хотелось.

Он переводил взгляд с карты на генерала, ожидая его решения.

— А что вы думаете, князь? — Бебутов посмотрел на Андрея. — Ваше видение сложившейся ситуации?

— Ахмет-паша стоит лагерем у селения Башкадыклар, — ответил Андрей, подходя к карте. — Его позиции там очень удобные и при правильном использовании — весьма сильные. В этот раз он занял возвышенность. Согласен с князем Андрониковым, что османы в некотором смятении после двух поражений, но нельзя их недооценивать. Можно, конечно, дать ему бой, несмотря на численный перевес. Но для этого необходимы слаженность и чёткость проведения боя. Единственное, на что можно уповать, доблесть и храбрость наших солдат.

Бебутов задумчиво посмотрел на карту, затем перевёл взгляд на Андрея.

— Вы считаете, мы сможем их одолеть?

— Сможем, ваше высокопревосходительство, — уверенно ответил Андрей. — Но для этого нужно правильно выбрать тактику и чётко координировать действия войск.

Ещё немного подумав, Бебутов громко сказал:

— Господа офицеры, слушайте приказ. Войска завтра утром выступают по дороге к селению Пирвали. Затем переправляются через Карс-чай и направляются к позициям османов у Башкадыклара. Диспозицию получите позже. — Он повернулся к Андрею. — Вам, князь, приказываю с бригадой переправляться здесь и выдвигаться в сторону Башкадыклара. Ваша задача — выйти к левому флангу османов и, после основной нашей атаки на правый фланг и центр, нанести удар по левому флангу. Готовность — десять утра 19 ноября.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — ответил Андрей, принимая приказ.

Он ещё раз взглянул на карту, мысленно прокладывая маршрут для своей бригады. Бой предстоял серьёзный.

К обеду следующего дня бригада остановилась в трёх верстах от левого фланга позиций османов и встала лагерем. Разведка ушла в поиск. Лука, получивший нагоняй от командира и осознавший всю глубину своего разгильдяйства, дал себе слово не лезть в авантюры и нести службу добросовестно и строго по уставу. Его дружок Артём, такой же оторва, вполне доброжелательно принял новую жизненную позицию Луки и решил следовать его примеру.

Так они и сидели в засаде недалеко от расположения османского лагеря. Как только начнёт темнеть, они должны были вернуться в лагерь. Старший дозора, приказный Аглай, лежал с закрытыми глазами и чему-то улыбался. Неожиданно Артём встрепенулся и толкнул локтем Луку.

— Глянь туды, — сказал он, передавая Луке трубу.

От лагеря османов выехал возок в сопровождении двух всадников.

— Точно начальство какое, — прошептал Лука.

— Аглай, глянь, — толкнул он товарища в плечо.

Аглай быстро перехватил трубу и впился взглядом в возок.

— Если по овражку бегом, в конце они проезжать совсем рядом будут, — сказал Лука. — Кучер, двое сопровождения. Быстро берём их — и на прямую к нашим.

— А ежели погоня за нами? — возбуждённо спросил Артём.

— Так всего две версты до наших, да и Семён справа в засидке со своими, — ответил Лука.

— Давай, работаем. — Приказал Аглай.

Все махом собрали вещи и побежали, пригибаясь по мелкой промоине. Возок ещё находился на полпути, когда троица, сбросив вещи, затаилась.

Лука должен был убрать двух всадников, Артём — возчика, а Аглай — того, кто в возке. Как только карета поравнялась с местом засады, первым выскочил Артём, встал на пути движения и выстрелил в возчика. Лука двумя выстрелами уложил всадников сопровождения. Аглай подскочил к дверце, которая распахнулась, и оттуда раздался выстрел. Аглай ловко увернулся и, сдавленно шипя:

— Ах ты сука… — ударил ногой вглубь кареты.

Из возка послышался приглушённый стон.

— Барахло! — закричал Аглай из возка.

Лука и Артём быстро закинули вещи в карету. Лука сел на место возчика, а Артём оседлал одну из лошадей сопровождения и, прикрикнув на неё, пустил вскачь. Возок рванул с места, унося их к своим.

Погони, которой опасались разведчики, не было. Добычей оказался английский советник майор Кэлоген. Изрядно помятый Аглаем, он пытался выглядеть достойно перед русским генералом.

Андрей равнодушно рассматривал англичанина. По большому счёту он был не нужен — всю необходимую информацию разведка уже

— Я являюсь советником полковника Гулам-бея, — заявил майор, стараясь говорить с достоинством. — Непосредственное участие в военных действиях не принимаю. Прошу вас, генерал, наказать вашего казака за столь вопиющее отношение ко мне. Он избил меня как последнего простолюдина.

— Интересно, а как нужно избивать человека дворянского сословия? — усмехнулся Андрей. — Успокойтесь, майор, никто вас убивать не собирается. Но вы непосредственно помогали османам убивать нас. Так что не обижайтесь. — Андрей повернулся к начальнику штаба. — Ерёма, распорядись всыпать майору тридцать горячих. От всей нашей души, чтобы запомнил надолго.

— Сделаем, командир, — усмехнулся Еремей.

Майора подхватили под руки и вытащили из шатра. Кэлоген, заподозрив неладное, попытался возмутиться, но его никто не слушал. Вскоре раздались истошные крики майора, которые быстро стихли, переходя на вой. Вскоре затих и он.

Ровно в десять утра следующего дня раздалась близкая артиллерийская канонада. Бригада, выйдя на позиции, приготовилась к атаке. В трубу Андрей видел, как на центральные позиции пошли в атаку ополченцы князя Андроникова и гренадеры князя Орбелиани. Им даже удалось ненадолго взобраться на укрепления османов, но вскоре подошедшие подкрепления остановили их и опрокинули, заставив спешно отступить. Своим беспорядочным отступлением они частично смешали ряды егерей, стоявших во второй линии. Однако егеря быстро оправились и ответили плотным огнём, заставив османов остановиться и вернуться в укрепления. Наступать егеря не могли из-за явного перевеса сил. Османы перегруппировались и готовились к наступлению.

— Гранатомётам начать обстрел! Атака двумя коробками! — скомандовал Андрей.

Батальонные гранатомёты выпустили серию из пяти мин. Ротные гранатомёты, следовавшие позади батальонных коробок, добавили своих по двум батальонам регулярной пехоты османов, встречавших наступление бригады.

Не выдержав молчаливого наступления пластунов, османы дали залп, их ряды окутались пороховым дымом. Огонь гранатомётов причинил им изрядный урон. Как только первая линия пластунов достигла расстояния эффективного огня, раздался слитный залп. Через пять секунд — следующий. И так пять залпов, которые просто скосили больше половины батальонов. Остатки начали медленно отступать, но, когда очередной залп уничтожил первые две линии, османы побежали.

Пластуны, мерно двигаясь, достигли места, где стояли два батальона османов, по пути совершая зачистку и контроль. Небольшие группы османов пытались оказать сопротивление, но их безжалостно уничтожали. Гранатомётчики сделали последний залп и прекратили стрельбу. Бригада выполнила свою задачу полностью.

Андрею стало очевидно: османы спешно отступали по всей линии.

— Вестового к егерям! — приказал он. — Пусть выдвигаются к лагерю Ахмет-паши. Второй батальон — к лагерю. Никого туда не допускать!

Победа была полной. Османы, бросая весь лагерь и имущество, быстро уходили в сторону Карса, опасаясь преследования. Казаки, посланные в преследование и заинструктированные Андреем, не стали долго гнаться за противником и после трёх вёрст повернули обратно, перехватывая небольшие группы отступающих. Егеря и пластуны окружили брошенный лагерь османов, не допуская никого без приказа Андрея, чем вызвали недовольство иррегулярных частей. Армейцы разбили лагерь рядом с селением.

Бебутов приказал провести ревизию лагеря Ахмет-паши и всех захваченных трофеев, после чего готовиться к походу на Александрополь. Дальше наступали зимние холода, и нужно было успеть разместить войска на зимние квартиры.

Глава 31

Севастополь. Штаб Черноморского флота.

Корнилов склонился над столом, читая докладную Нахимова.

— Уверены, Павел Степанович?

— Никаких сомнений, Владимир Алексеевич, — твёрдо ответил Нахимов. — Выйду в море с тремя кораблями и блокирую Синопскую бухту. Дождусь, когда Новосельцев подойдёт ещё с тремя линейными кораблями и парой фрегатов, и атакуем османов в самой бухте.

— Добро, Павел Степанович, — кивнул Корнилов. — Выступайте в поход.

Контр-адмирал Нахимов, имея под своей командой 84-пушечные корабли «Императрица Мария», «Чесма» и «Ростислав», выступил в поход из Севастополя.

Холодный ноябрьский ветер хлестал стоящих на мостике офицеров. Море было тёмным, тяжёлым, с седыми гребнями волн, которые с глухим шумом бились о борта. Небо над головой затянуло низкими свинцовыми тучами, грозившими снегом или ледяным дождём. Надрывно скрипели мачты, гудела оснастка, такелаж дрожал под напором ветра. Боковой ветер вынуждал идти большими галсами, заметно удлиняя путь. Нахимов с тревогой всматривался в зыбкую поверхность моря, чувствуя, как холод пронизывает до костей. Но он знал: время работает на османов, и медлить нельзя.

Невольно вспомнились слова из песни князя Иванова-Васильева.

А волны и стонут и плачут

и бьются на борт корабля….

Одиннадцатого ноября Нахимов подошёл к гавани Синопа и заблокировал выход. В бухте он насчитал семь фрегатов, четыре корвета, транспортные суда, пароходо-фрегат «Тайфи» и шесть береговых батарей.

Пятнадцатого ноября к нему присоединились три линейных корабля — «Париж», «Великий князь Константин» и «Три святителя», а также фрегаты «Кагул» и «Кулевчи» под командованием вице-адмирала Новосельцева.

На совещании Нахимов принял решение атаковать османов на рассвете семнадцатого ноября. Атаку решено было проводить двумя колоннами: в первой — корабли под командованием Нахимова, во второй — под командованием Новосельцева. Фрегаты должны были остаться под парусами, сторожа выход из бухты.

Утром 17 ноября шёл дождь при порывистом ветре, самом неблагоприятном для овладения турецкими судами, так как они легко могли выброситься на берег.

В 9.30, держа гребные суда у бортов кораблей, эскадра направилась к рейду. В глубине бухты 7 турецких фрегатов и 3 корвета расположены были дугообразно под прикрытием 4 батарей, за боевой линией стояли 2 парохода и 2 транспортных судна.

В 12.30 после первого выстрела 44-пушечного фрегата «Аунни-Аллах» был открыт огонь со всех турецких судов и батарей.

Линейный корабль «Императрица Мария» был засыпан ядрами, большая часть его рангоута и стоячего такелажа перебита, у грот-мачты осталась нетронутой только одна ванта. Однако корабль безостановочно шёл вперёд и, действуя батальным огнём по неприятельским судам, отдал якорь против фрегата «Аунни-Аллах»; последний, не выдержав получасового обстрела, выбросился на берег. Тогда флагманский корабль Нахимова обратил свой огонь исключительно на 44-пушечный фрегат «Фазли-Аллах», который скоро загорелся и также выбросился на берег. После этого орудия корабля «Императрица Мария» сосредоточились на батарее № 5.

Линейный корабль «Великий князь Константин», встав на якорь, открыл сильный огонь по батарее № 4 и 60-пушечным фрегатам «Навек-Бахри» и «Несими-Зефер»; первый был взорван через двадцать минут после открытия огня, осыпав обломками и телами моряков батарею № 4, которая затем почти перестала действовать; второй был выброшен ветром на берег, когда у него оказалась перебита якорная цепь.

Линейный корабль «Чесма» своими выстрелами снёс батареи № 4 и № 3.

Линейный корабль «Париж», стоя на якоре, открыл батальный огонь по батарее № 5, корвету «Гюли-Сефид» и фрегату

Линейный корабль «Три Святителя» вступил в борьбу с фрегатами «Каиди-Зефер» и «Низамие»; первыми неприятельскими выстрелами у него перебило шпринг, и корабль, повернувшись по ветру, подвергся меткому продольному огню батареи № 6, причём сильно пострадал его рангоут. Снова заворотив корму, он очень удачно стал действовать по «Каиди-Зеферу» и другим судам и принудил их броситься к берегу.

Линейный корабль «Ростислав», прикрывая «Три Святителя», сосредоточил огонь на батарее № 6 и на корвете «Фейзе-Меабуд» и отбросил его на берег.

В 13.30 показался из-за мыса русский пароходофрегат «Одесса» под флагом вице-адмирала Корнилова, в сопровождении пароходофрегатов «Крым», «Херсон» и пароходокорветов новой постройки «Решительный» и «Резвый». Эти корабли немедленно приняли участие в бою, который, однако, уже близился к концу; силы турок очень ослабели. Батареи № 5 и № 6 продолжали беспокоить русские корабли до 4 часов, но «Париж» и «Ростислав» вскоре разрушили их. Между тем оставшиеся турецкие суда, зажжённые, по-видимому, своими экипажами, взлетали на воздух один за другим; от этого в городе распространился пожар, который некому было тушить.

Около 14 часов турецкий пароходофрегат «Тайфи» вырвался из линии турецких судов, потерпевших жестокое поражение, и обратился в бегство. Пользуясь преимуществом в скорости хода, «Тайфи» сумел уйти от преследовавших его русских кораблей, фрегатов «Кагул» и «Кулевчи». Эстафету преследования переняли пароходокорветы «Решительный» и «Резвый». После часового преследования они настигли «Тайфи» и вторым выстрелом попали в кормовые рули. Командир «Тайфи» застопорил ход и сдался. Оказалось, что пароходом командовал британский капитан Слэдон. Рисковать своей жизнью он не пожелал.

Синопское сражение полностью стихло. Бухта и берег были усеяны обломками и остовами горевших судов. Чёрные остовы фрегатов и корветов дымились, медленно погружаясь в мутную воду. В воздухе стоял густой запах гари, пороха, смешанный с солёным морским ветром. Кое-где ещё тлели остатки такелажа, и языки пламени лизали обугленные борта.

Город Синоп, выглядел мрачно. С берега доносились крики раненых и стоны умирающих. Турки, оставшиеся без кораблей и защиты, пытались спастись вплавь или укрыться в руинах прибрежных зданий. В гавани плавали обломки мачт, бочки, части такелажа и тела погибших. Вода у берега была маслянисто-тёмной, с редкими багровыми пятнами.

Нахимов стоял на мостике «Императрицы Марии», окидывая взглядом поле недавнего боя. Он не испытывал радости. Только усталость и тяжесть от того, что видел перед собой. Османская эскадра перестала существовать. Но цена этой победы была высокой.

Корабли первой линии пострадали особенно сильно. Они лишились почти всего такелажа и мачт; в бортах зияли множественные пробоины, а местами — сквозные проломы от ядер. Палубы были усеяны обломками. Сам Нахимов руководил боем, оставаясь на мостике «Императрицы Марии»; он был ранен обломками такелажа, но не покинул поста.

Десантные шлюпки и боты уже высадили на берег три роты десантного батальона в порту. Другие шлюпки курсировали по бухте, собирая плавающих османских матросов. Многие из них утонули — вода в ноябре была ледяной, и выжить в ней удавалось лишь немногим.

— Передайте на берег, — сказал Нахимов тихо адъютанту, — пусть помогут раненым османам. Война — войной, а человечность никто не отменял.

Он помолчал, затем добавил:

— И пусть немедленно начинают ремонт кораблей. Нам ещё возвращаться в Севастополь.

Нахимов привёл себя в относительный порядок и отбыл на пароходо-фрегат «Одесса», на котором находился Корнилов.

— Поздравляю тебя, Павел Степанович, со славной победой! — Корнилов обнял Нахимова.

— Благодарю вас, Владимир Алексеевич, — ответил Нахимов устало. — Победа досталась непросто.

— Потери большие?

— Корабли первой линии нуждаются в серьёзном ремонте. — Нахимов покачал головой. — «Париж» и «Великий князь Константин» пострадали в меньшей мере, но им тоже досталось.

В каюту вошёл адъютант Корнилова.

— Ваше высокопревосходительство, — доложил он, — с «Императрицы Марии» просят вас, ваше превосходительство, вернуться. Туда только что доставили пленённого вице-адмирала Осман-пашу и двух командиров кораблей.

— Ну что же, Павел Степанович, — сказал Корнилов, — отбывай на корабль и принимай побеждённого Осман-пашу. Завтра будем решать, как быть дальше.

— Благодарю, Владимир Алексеевич, — ответил Нахимов. — Завтра прибуду со второй склянкой.

Они пожали руки, и Нахимов покинул каюту.

Нахимов быстро поднялся по трапу на корабль и прошёл в кают-компанию

Адмирал Осман-паша и командиры кораблей поднялись со своих мест и предстали перед ним. Они стояли изрядно потрёпанные: мундиры прожжены от них порядком несло гарью и порохом. Но даже в таком виде Осман-паша сохранял достоинство.

— Ваше превосходительство, — сказал он, и голос его звучал глухо, — в знак моего поражения прошу вас принять мою саблю.

Он отстегнул её и с поклоном протянул Нахимову.

Нахимов посмотрел на адмирала. В его взгляде не было торжества победителя — только уважение к человеку, который до конца исполнил свой долг.

— Победа над таким достойным противником становится ещё более значимой, — сказал Нахимов, принимая саблю. — Отдаю дань вашему мужеству и храбрости, ваше превосходительство.

Осман-паша слегка поклонился.

— Примите мою благодарность, ваше превосходительство, за оказанную помощь в спасении моряков и раненых, — произнёс он, приложив руку к сердцу.

— Приглашаю вас отужинать со мной, господа, — сказал Нахимов, жестом приглашая пленных к столу.

Осман-паша сделал шаг вперёд, но на мгновение задержался.

— Я проиграл сражение, — сказал он тихо, — но я горжусь тем, что сражался против такого врага.

Нахимов ничего не ответил, лишь чуть заметно кивнул и указал на место за столом.

Следующий день был наполнен множеством дел. Нахимов торопил с ремонтом судов — хотя бы до того состояния, чтобы они могли двигаться своим ходом. И Корнилов, и Нахимов опасались англо-французской эскадры, которая базировалась в Дарданеллах. Пока известие о разгроме османской эскадры не дошло до Константинополя, нужно было успеть вывести корабли из Синопской бухты.

Планируемый выход был задержан ещё на сутки из-за большой волны. Самые пострадавшие корабли было решено взять на буксир пароходо-фрегатами.

К вечеру ремонтные работы почти завершились. Матросы работали без отдыха, заделывая пробоины и укрепляя рангоут. Нахимов лично объехал все корабли, проверяя готовность к переходу.

— Завтра на рассвете выходим, — сказал Нахимов Корнилову. — Больше ждать нельзя.

Корнилов кивнул:

— Согласен. Ветер стихает, волна успокаивается. Завтра уйдём.

Двадцать второго ноября эскадра с триумфом вернулась в Севастополь. Город встречал победителей колокольным звоном и радостными криками жителей.

Известие о полном разгроме османской эскадры в Синопской бухте привело султана в ярость. Стараясь внешне сохранять спокойствие, он был раздавлен этим сообщением. Несколько серьёзных поражений на Кавказе, осложняющих положение Анатолийской армии, а также неудачные действия в Дунайских княжествах — все эти события складывались в одну тревожную картину: Османская империя проигрывала войну.

На встрече с английским и французским посланниками султан молча выслушал их заверения, затем задал прямой вопрос:

— Когда ваши государства намерены оказать нам помощь и вступить в войну с Россией? Или ваши заверения и обещания — всего лишь слова? Османская империя взяла на себя бремя войны с Российской империей. Я не сомневаюсь в нашей победе, но она слишком дорого обходится нам. Сейчас наступает холодное время года, что сильно затрудняет ведение боевых действий. Но с наступлением весны, если коалиция не вступит в войну, я буду вынужден искать компромиссные решения с императором Николаем.

Посланники переглянулись. Англичанин первым нарушил молчание:

— Ваше величество, мы готовимся к вступлению в войну. Наши эскадры уже входят в Чёрное море. Франция также подтверждает свою поддержку.

Султан посмотрел на них долгим, тяжёлым взглядом.

— Я надеюсь, что ваши слова не разойдутся с делами. Время уходит. Наша армия и флот несут тяжёлые потери.

Глава 32

Славные и значимые победы на Кавказе и полный разгром османской эскадры в Синопе вызвали волну восторга и ликования во всей империи. Эйфория, охватившая императора Николая, вознесла его на самую вершину. Он чувствовал себя не просто мудрым руководителем, а великим кормчим могучей державы, которому наконец-то улыбнулась судьба. Он ощутил в себе силы решить вековой вопрос проливов, освободить славянские народы Балкан и, если потребуется, перекроить карту Европы по своему усмотрению. В его голове уже рождались грандиозные планы, а на лице всё чаще появлялась уверенная, почти надменная улыбка.

На ежемесячном докладе он с превосходством и некоторой снисходительностью посматривал на меня. Тихого и покладистого. В моих докладах не было ничего чрезвычайного или неприятного, что могло бы расстроить императора. Я в свою очередь стал лелеять в душе маленький росток надежды: а вдруг коалиция не решится вступить в войну с нами? Вдруг позволит нам добиться небольших успехов в войне с османами и лишь тогда станет давить нас своим авторитетом, когда вопрос разгрома Османской империи остро встанет на повестке международной политики? Но я знал: эта надежда — призрачна. За слишком большой радостью всегда следует большая неприятность. Необходимо было продолжать усиленно работать и продвигать задуманные планы, что я и делал.

Александр, также воодушевлённый успехами нашей армии и флота, стал верить в успешный исход войны с османами. Какое-то время мы продолжали общаться, обсуждая насущные проблемы, но той прежней близости в отношениях уже не было. Он стал более сдержанным, а иногда в его голосе проскальзывали нотки раздражения, которых я раньше не замечал.

— Пётр Алексеевич, — сказал он мне как-то, — Генеральный штаб выражает недовольство вашим вмешательством в его дела. Ваше требование, — последнее слово он выделил с особым нажимом, — усилить Крымскую группировку дополнительными силами, по их мнению, будет излишним. В их планах — усиление армии, действующей в Дунайских княжествах.

Я внимательно посмотрел на цесаревича. В его голосе не было прежней заинтересованности — только официальная сдержанность.

— Ваше высочество, я понимаю, что Генеральный штаб имеет своё мнение. Но позвольте напомнить: если англичане и французы вступят в войну, первый удар будет нанесён именно по Крыму, по Севастополю. Цель, уничтожить наше присутствие на Черном море. Усиление там — не прихоть, а необходимость.

Александр помолчал, затем ответил:

— Я передам ваши слова. Но впредь постарайтесь согласовывать свои предложения с Генеральным штабом. Это избавит нас от лишних разногласий.

— Слушаюсь, ваше высочество, — сказал я, не показывая эмоций. К чему? Моё мнение перестало иметь какое-либо значение в вопросах международной политики. Это почувствовали в окружении императора и сразу вокруг меня образовался вакуум и пока не смелые усмешки.

Я приказал усилить охранные мероприятия императорской фамилии и заодно моей. Это инициатива Леднёва. Он серьезно опасался попыток моей ликвидации.

Гурово. Штаб СИБ.

Утро начиналось уже в привычном для меня режиме: изучение поступивших докладов, сводок и прочей корреспонденции. Работа кипела, но я чувствовал, что день будет необычным.

— Командир, к тебе посетитель, — доложил Савва.

В кабинет вошёл подполковник Коренев Семён Ульянович.

— Ба… Анвар! — я встал и вышел из-за стола, обняв его с искренней радостью.

— Здравия желаю, Пётр Алексеевич, — смутился Семён. — Признаться, отвык за пять лет от того, что я — подполковник Коренев.

— Присаживайся, рассказывай.

Семён сел и начал докладывать:

— Согласно вашему приказанию, все дела в Александрии были свёрнуты в официальном порядке. Неофициально, через греков, мы наладили поставки хлопка, но объём сократился вдвое. Канал исправно работает, правда, стоимость транспортировки увеличилась…

Он подробно изложил обстановку в Александрии и Константинополе. Положение обострилось: участились антироссийские выступления, доходило до абсурда. Например, какой-то турок-патриот приказал забить насмерть русского раба за разгром османов в Синопе. Я внимательно выслушал Коренева, делая пометки.

— Вот что, Семён Ульянович, — сказал я, — вы получили подтверждение на награждение вас орденами Владимира четвёртой степени и Станислава второй?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Почему же я не вижу их на вашем мундире?

— Не успел получить у ювелира, — смутился Семён. — Сегодня обязательно решу этот вопрос.

— Вот и славно. Назначаю вам отпуск на два месяца. Счета свои проверили?

— Да, Пётр Алексеевич, — ответил Коренев, — только мне кажется, что набежала слишком большая сумма.

— И сколько, если не секрет? — улыбнулся я.

— Сто семьдесят восемь тысяч рублей.

— Разве это плохо? — усмехнулся я. — Что заработали, то и получили. Отдыхайте, Семён Ульянович, заслужили.

— А что потом, Пётр Алексеевич? — спросил он.

— Дело для вас всегда найдётся, даже не надейтесь, — рассмеялся я. — Спрыгнуть с нашей тарантайки не получится.

Семён улыбнулся в ответ.

— Я и не собирался, Пётр Алексеевич. Просто хотел знать, что впереди.

— А впереди — новая работа, — сказал я. — Отдохните, наберитесь сил. А там видно будет.

Да, в случае необходимости можете продлить отпуск на месяц.

— Благодарю вас, могу

— Да, Семён Ульянович, хорошего вам отдыха.

Коренев быстро решил свои дела и выехал в Оренбург. Он хотел навестить мать, которая проживала в городе в своём доме. Отец умер четыре года назад, и мать осталась одна — со своей старой служанкой, которая с дочерью осталась у неё в услужении. Перед отъездом в Турцию Семён поручил отправлять своё жалованье матери, Асият Кореневой.

История их семьи не была чем-то необычной, но имела свои особенности. Мать происходила из старого рода Шарпеновых — рода чингизидов, торе, весьма уважаемого и почитаемого. Но после многолетних междоусобиц род захирел и потерял влияние в Среднем жузе.

Давно, ещё молодым хорунжим, Ульян Коренев увидел дочь главы рода Джурчи-хана и влюбился в неё. Он посватался, но отец Асии посчитал калым, предложенный хорунжим, оскорбительно малым и отказал молодому казаку. Ульян не долго думая украл Асию и увёз в свою станицу. Судя по рассказам матери, она особо не противилась. Отец же всю свою жизнь любил свою избранницу и даже немного побаивался её. Красивая и решительная, она сразу взяла в свои маленькие руки бразды правления в семье.

Северные роды казахов часто смешивались с русскими. Похищая девушек и молодых женщин из пограничных станиц и сёл, они брали их в жёны, поэтому во внешности многих были заметны европейские черты. Такова была и мать Семёна — светлая шатенка с прямым носом и большими карими глазами. Её бабушка была красивой пленницей, которую взял в жёны её дед. Когда дед стал главой рода, бабка жёсткой рукой правила в роду, не давая никому спуску. Только благодаря ей род смог частично восстановить своё положение среди других родов. Все говорили, что Асия была копией бабки по характеру.

Коренев ехал по заснеженной дороге, наблюдая унылый однообразный пейзаж за окном кареты. Он думал о том, как давно не видел мать, как соскучился по её голосу и тёплым рукам. И сердце его наполнялось тихой радостью предстоящей встречи. В их семье Семён был любимцем матери, а Андрей отца. Сыновья и внешностью были схожи с родителями. Семён с матерью, Андрей вылитый отец.

Наконец длинная дорога закончилась, и карета въехала в Оренбург. После Петербурга Оренбург казался большой деревней. Только центр города был застроен этажными кирпичными зданиями. Остальная часть была застроена частными домами и усадьбами. Являясь важным центром, в котором пересекались многочисленные караванные и торговые пути, Оренбург был процветающим городом. Многонациональным и пёстрым по составу.

Подъезжая к отчему дому, Семён вдруг увидел, каким маленьким и убогим был родительский дом. У него защемило сердце — непонятно от чего, от радости или от жалости. Дом, который в детстве казался ему просторным и надёжным, теперь выглядел ветхим и покосившимся. Краска на ставнях облупилась, крыльцо просело.

Карета остановилась. Семён вышел, прошёл к дому, переступив порог, увидел мать. Асия стояла в прихожей, не веря своим глазам. Её бледное лицо, тронутое морщинами, озарилось улыбкой, а в глазах блеснули слёзы. — Сынок… — тихо сказала она и шагнула навстречу.

Семён обнял её, прижимая к груди, чувствуя, как дрожат её плечи.

— Здравствуй, мама. Я вернулся.

— Вернулся, — повторила она, гладя его по спине. — Всевышний, какой же ты большой.

Из кухни выбежала служанка Алтынай, пожилая, но ещё бодрая женщина. Увидев Семёна, она всплеснула руками и запричитала на своём наречии, перемежая слова с русскими.

— Господин Семён! Живой! Слава Аллаху!

— Здравствуй, Алтынай, — улыбнулся Семён. — Ты всё такая же.

— А как иначе? — засмеялась она. — Ваша мать не даёт спуску.

Семён прошёл в гостиную. Убранство дома было скромным — старый диван, старый стол, покрытый скатертью, несколько стульев. На стене ковёр с шашками и саблями отца. В углу стояла старая этажерка с книгами, которые, казалось, не открывали много лет.

Семён сел на диван, оглядываясь. Всё было таким же, как и раньше, время пролетело мимо, оставив этот уголок нетронутым.

— Мама, — сказал он, — Я же перечислял вам жалование. Почему вы не пользовались им?

Асия покачала головой:

— Нам не много надо, Семён. Главное, что ты жив и здоров.

Она взяла его за руку, и в этом жесте было столько любви и тепла, что у Семёна перехватило дыхание.

— А деньги твои я собирала и положила в банк. Тебе надо жениться, появится семья и деньги не будут лишними. — Заявила мать строгим голосом. Я должна увидеть своих внуков.

— Мама, а почему Андрея не жените?

— Какой там, носиться по степи со своими пластунами и о женитьбе даже слушать не хочет. Он в станице Мишеевке квартирует. Совсем от рук отбился. Ходил походом на кокандцев, Ак-мечеть у них отобрали. Георгиевским крестом наградили, четвертой степени.

— Вот как, не слышал об этом. — Обрадовался Семён.

— Как ты жил сынок, почему не приезжал? На какой службе состоишь. Целый подполковник, а наград сколько. — Мать с гордостью смотрела на сына.

— Я на дипломатической службе мама. В Османской империи военным атташе.

— Как так, война с ними?

— Поэтому отозвали и отпуск дали.

— А тебя на войну не отправят?

— Пока нет, отпуск на три месяца дали.

Семён смотрел на постаревшую мать и как у всех сыновей его не отпускало чувство вины перед ней. Служба отнимающая всё время. Постоянное ожидание редких встреч с сыном. Бесконечное терпение матери, надежда и страх не дожить до неё.

Мама так и не стала вхожа в Оренбургское общество в силу её происхождения и материального состояния. Да и никогда не стремилась попасть в него. Хотя она овладела грамотой и была достаточно просвещённой, но разница в менталитете была слишком явной. Она осталась мусульманкой. Отец никогда не требовал от матери перехода в православие.

Так и текла жизнь матери в её замкнутом мирке. Однако после того, как сыновья поднялись по служебной лестнице, о сестре вдруг вспомнил младший брат Джамал, ставший главой рода. Особенно настойчиво добивался дружбы с Андреем вспомнив о родстве с ним. Командир пластунского отряда Оренбургского казачьего войска. Три сотни казаков под его началом квартировались на собственной базе неподалеку от станицы Мишеевка. То, что начиналось как небольшое укрепление, со временем превратилось в основательную крепость по образцу знаменитой Пластуновки — с казармами, складами и всеми необходимыми хозяйственными постройками. Расположившись на южных рубежах оренбургских земель, отряд надежно перекрывал самые опасные направления для набегов — со стороны Коканда, Хивы. За три года

После трёх дней пребывания в городе Семён твёрдо решил: матери нужен новый дом — просторный, добротный, а не та старая теснота, в которой она ютилась. Он нанял стряпчего, сведущего в городских сделках, и уже на следующий день отправился смотреть один из выставленных на продажу домов.

Кирпичный, крепкий, с пятью комнатами и хозяйственным двором, дом пришёлся ему по душе сразу. Цена — пятнадцать тысяч — казалась разумной, но Семён не привык платить без торга. Ещё раз обойдя владение вместе с вызванным строителем и выслушав его одобрительное заключение, подполковник взялся за торг.

Хозяин, хмурый купец с цепким взглядом, явно не ожидал, что военный окажется столь искушённым в торговле. Семён гнул свою линию, метя в десять тысяч, и купец, отирая пот со лба, признался с кислой миной:

— Признаться, удивлён вашей хваткой, господин подполковник. Однако ниже двенадцати тысяч не могу — хоть убейте, ваше высокоблагородие.

Семён хитро прищурился:

— Тогда, уважаемый, мебель остаётся в доме.

Купец тяжело вздохнул, махнул рукой:

— Эх… по рукам.

Рукопожатие скрепило сделку. Стряпчий заверил, что к завтрашнему утру все бумаги будут оформлены как следует. Семён расплатился частью червонцами, взятыми специально для этой покупки. Увидев золото, купец заметно просветлел лицом, перевёл монеты по неожиданно выгодному для Семёна курсу и, вполне довольный, откланялся по своим делам.

К вечеру Семён усадил мать и Алтынай в повозку и привёз прямо к крыльцу нового дома.

Алтынай первой вбежала внутрь и ахнула:

— О Всевышний, что за дом! Такого и во сне не видывала!

Узнав, что хозяйкой отныне стала Асия ханым, она принялась обходить комнаты, ахая и причитая от восторга. Сама же хозяйка растерянно озиралась по сторонам.

— Сынок, неужто ты на меня столько потратил? Он ведь, поди, дорогущий. И комнат — не перечесть, и уход за ним, небось, разорительный, — вздыхала мать, однако глаза её выдавали радость.

— Что вы, Асия ханым! — воспротивилась Алтынай, выглядывая из чулана. — Разве можно отказываться от сыновней любви? Слава Всевышнему, что дожили до такого дня! Берите, что дают, да благодарите Аллаха.

Семён по довольному лицу матери понял: уговоры не нужны, дом пришёлся ей по сердцу.

— Вот теперь, — сказала мать, обессиленно приседая на резной стул, — вот теперь я могу гостей принимать, не краснея.

Алтынай же всё не унималась:

— И стол, и стулья, и скатерть — всё как на подбор! Теперь дочку с зятем привезу. Галия мне помогать будет, а зять во дворе хозяйствовать.

Мать посмотрела на сына и тихо добавила:

— В одиночку такой дом не потянуть. Верно она говорит, пусть дочь с мужем приезжают. И ей, и нам спокойнее.

Через неделю они обустроились в новом доме. Помолодевшая мать вместе с Алтынай не переставали хлопотать о благоустройстве, делая множество покупок на деньги, выделенные Семёном. В доме появились новые занавески, посуда, мягкие ковры. Мама ожила, словно вернулась в молодость, и Семён с радостью наблюдал за этой переменой.

Во дворе стояла небольшая баня-помывочная. Семён, привыкший за годы службы на Востоке к еженедельным посещениям турецкой бани с массажем, взялся за её перестройку.Нанял умельцев. Они расширил помещение, построил новую печь, устроили деревянные полки и лежанки. Теперь баня стала не просто местом для мытья, а настоящим уголком отдыха, где можно было попариться с веником и забыть о всех тревогах.

— Теперь как у паши, — улыбнулась Алтынай, оглядывая обновлённое строение.

Семён усмехнулся:

— Лучше, чем у паши. У паши такого веника нет.

Глава 33

В январе неожиданно нагрянул брат Андрей. Поздним вечером он ввалился в прихожую, весь обсыпанный снегом, и зычно гаркнул:

— Эй, хозяева?! Есть кто живой? Или я ошибся домом?

Из комнаты вышел Семён.

— Семён!.. — заорал Андрей и ринулся обнимать брата.

— Стой! — строго приказала Алтынай. — Сначала полушубок сними, всю прихожую залил, медведь.

Андрей послушно стянул полушубок и наконец-то стиснул брата в объятиях.

— Осторожнее, Андрей, кости переломаешь, — засмеялся Семён.

Братья обнимались, хлопая друг друга по плечам. Асия, счастливо улыбаясь, смахивала слёзы — такая долгожданная встреча, вся семья наконец в сборе.

Андрей был на полголовы выше Семёна и куда шире в плечах. В отца — ширококостный, крепкий, тогда как Семён остался худощавым и жилистым.

— Поздравляю, — сказал Семён, взглянув на Георгиевский крест на груди брата.

— Да куда уж мне до твоего иконостаса, господин подполковник, — рассмеялся Андрей.

— Проходите уже в комнату, — притворно строго сказала Асия.

Братья расселись за столом.

— Подъезжаю я к нашему дому, — принялся рассказывать Андрей, — а там чужаки. Я за пистоль, хозяин с перепугу чуть дух не испустил. Кое-как выяснил, что мать продала дом.

Нанятый работник затопил баню. Семён с Андреем отправились мыться. Чистые, распаренные, они сидели в предбаннике и неспешно переговаривались, делились новостями.

— Сколько тебя не было, брат? — спросил Андрей.

— Семь лет, — вздохнул Семён. — Два года академия, потом служба на новом месте.

— И где же ты служишь? В Генштабе?

— Нет, Андрей. Я служу в СИБ.

— Ого… Понимаю, спрашивать бесполезно?

Семён молча кивнул.

— Неплохо послужил, раз и Владимиром, и Станиславом наградили, — с уважением заметил Андрей. — А у меня всё проще. Отправили на переподготовку в пластунскую бригаду, после вернулся и стал набирать первую сотню. Потом вторую, третью. Вооружили, снарядили — и отправили гонять бандюков. Их тогда развелось столько, что кочевникам продыху не давали и наши станицы не обходили. Атаман наш на всё пошёл: и деньги выбил, и со снаряжением подсобил. Мы им хвост знатно прищемили — подчистую вынесли. Прикинули потом навскидку: за год людоловы угнали две сотни народу. Таких я на особом счету держу. С моего направления ни одна тварь без моего ведома не просочится.

— Как отец умер? — неожиданно спросил Семён, глядя на Андрея.

Андрей помрачнел, лицо его будто окаменело. Несколько мгновений он молчал, собираясь с силами.

— Без меня… — глухо ответил он. — Мать одна была возле него. Я только на сороковины смог вырваться. Сказал, чтобы передала нам: он понимает. Понимает, почему мы не

Тишина повисла между ними густая, тягучая. Семён сидел, не двигаясь, сжимая пальцы в кулак так, что побелели костяшки. Из-за закрытых век проступила влага. Он не смог сдержать скупых слёз, которые скатились по щеке.

Каждое слово брата отдавалось в груди острой, ноющей болью. Отец ушёл, когда их не было рядом. Ушёл, прощая, отпуская, понимая — и от этого становилось ещё горше. Они — служивые, они знали цену долгу, но сейчас, в этом предбаннике, перед лицом простой человеческой утраты, все ордена и звания казались пустым звоном. Они не простились. Не сказали главного. И вина — сухая, холодная, непоправимая — легла на плечи каждого из них.

— Надо на могилу сходить, — выдохнул хрипло Семён, голос сорался.

— Сходим, — Андрей положил тяжёлую ладонь на плечо брата и сжал его, будто ища опору и в то же время давая её. — Обязательно сходим. Вместе.

Он резко поднялся, словно стряхивая с себя тяжесть.

— Пойдём в дом. Мать заждалась. Да и Алтынай, поди, бешбармак уже на стол собрала.

Семён кивнул и поднялся вслед. Они вышли из бани в морозную ночь, и холод обжёг разгорячённые лица. Никто из них не проронил ни слова — но оба знали: утром они пойдут на кладбище. И там, у отцовского креста, их вина, наконец, будет высказана вслух.

25 февраля 1854 года. Петербург. Малый приёмный зал Зимнего дворца.

В зале — государь, цесаревич Александр, министр Горчаков и я, стоящий справа за императорским креслом. Напротив нас, вскинув подбородок, замер новоиспечённый австрийский посол граф Эстергази со своим помощником. Три дня назад он передал через Горчакова ноту Венского кабинета. Тогда она показалась мне дерзкой; теперь же, глядя на графа, я понимаю — это был лишь аванс.

Два дня до события.

Приглашение во дворец было для меня неожиданным. Когда я вошёл в кабинет, император метал громы и молнии. Николай Павлович был вне себя. Александр молча стоял у окна, и даже со спины было видно, как он напряжён.

— Прочтите, князь, — бросил государь, указывая на папку. — И растолкуйте мне, что сие означает.

Я взял бумаги. Первая страница — ультиматум Франца Иосифа. Пять пунктов. Суть одна: немедленно очистить Дунайские княжества, прекратить огонь, вывести войска. И пара придирок к молдавским границам — так, мелочь. А в конце — не скрытая даже за дипломатическими оборотами угроза войной.

Что ж, вот она, плата за Синоп, за наши победы на Кавказе, за то, что мы поставили Порту в раскорячку. Всё шло блестяще — Валахия, Молдавия, Чёрное море. Николай почти праздновал триумф, но Европа решила иначе.

Первой, как и следовало ожидать от её подлой натуры, выступила Австрия.

— Что именно я должен вам разъяснить, ваше величество? — произнёс я с ледяным спокойствием, глядя императору прямо в глаза без единого намёка на испуг или раболепие. — Документ не терпит двояких толкований.

Николай Павлович замер, опершись костяшками пальцев о крышку стола.

— Как посмел этот Франц Иосиф… — голос государя дрожал от сдерживаемой ярости.

— Вы обращаетесь ко мне, ваше величество? — перебил я его вопросом, хотя это было дерзостью.

Предвидя вспышку и чувствуя, что император готов излить всё на меня, я продолжил:

— Осмелюсь напомнить: год назад я предупреждал вас, что вход в Дунайские княжества есть посягательство на жизненные интересы Вены. Тогда же я доносил, что Австрия сосредоточивает у наших границ сто тридцать тысяч штыков. С нашими подкреплениями мы едва достигли той же численности. Вы изволили оставить мои слова без внимания.

Николай Павлович молчал. Молчал так долго, что звон маятника напольных часов стал казаться мне биением собственного сердца.

— По-вашему, князь, этот Франц Иосиф в самом деле отважится на войну? — голос императора звучал глухо.

— Не берусь судить, ваше величество, — ответил я предельно нейтрально. — Слишком высоки ставки.

— Я спрашиваю вас прямо: выполнять его ультиматум? — Николай не отступал, вбивая вопрос, словно клин.

Собрав остатки самообладания, я произнёс с нарочитой почтительностью:

— Государь, лишь вам дано принимать подобные решения. Это ваша священная прерогатива как венценосца и самодержца. Я не смею даже мысленно посягать на неё.

Я опустил глаза — единственное, что могло меня спасти. Взгляд выдал бы моё истинное отношение к происходящему.

Император устало опустился в кресло.

— Можете быть свободным, князь.

Теперь я стоял и с трепетом ожидал решения Николая. Граф Эстергази ещё раз коротко озвучил требования Франца Иосифа.

Николай Павлович выслушал посла до конца, не перебивая. Тяжело опершись на подлокотник кресла. Он обвёл взглядом присутствующих и остановил его на графе Эстергази.

— Граф, — начал император, и голос его звучал сухо и холодно, — я внимал вашим словам с тем терпением, которого требует ваш сан посла. Но теперь извольте выслушать меня и передать своему государю мои слова без единого изменения.

Император сделал паузу, выпрямившись.

— Ваш император требует от меня вывести войска из Дунайских княжеств. Он угрожает мне войной, если я откажусь. Скажите мне, граф, — голос Николая чуть повысился, — где была Австрия, когда мятежники рвали на части её корону? Где была её гордость, когда Вена дрожала перед победителем? Мои солдаты спасли тогда империю Габсбургов. Моя воля стояла между Францем Иосифом и пропастью.

Он замолчал, и в наступившей тишине слышно было лишь дыхание присутствующих.

— И вот теперь, Россия встала на защиту христиан от османского ига, Вена поворачивается к нам спиной. Ваш император не протягивает мне руку помощи — он протягивает ультиматум. Он требует, чтобы я отступил перед врагом, которого мы уже почти одолели. Не для того, чтобы спасти христиан, а чтобы спасти турок. Такова цена, как я теперь вижу, той помощи, которую я когда-то оказал Австрии.

Император резко подался вперёд, выпрямив плечи, и голос его зазвенел металлом.

— Передайте императору Францу Иосифу: я не выполню его требования. Мои войска останутся в Дунайских княжествах. Мы не прекратим военных действий против Порты. Я не поддамся на угрозы, граф, ибо привык отвечать за свои решения перед Богом и Россией, а не перед кабинетом в Вене.

Николай Павлович слегка прищурился, глядя на посла в упор.

— Что же до войны с Австрией — я не ищу её. Но если

Император продолжал смотреть на удаляющегося посла со злой усмешкой, не скрывая презрения.

События начали развиваться иначе, нежели в известной мне истории. К сожалению, я не помнил в точности всех перипетий тех переговоров с Австрией, но доподлинно знал итог: русские войска всё же были выведены из Дунайских княжеств. Здесь же, вопреки всему, Николай отказался выполнить требования Вены, и чем обернётся этот шаг — не мог предсказать никто.

Император был искренне огорчён тем, что христианский брат-монарх осмелился угрожать ему войной. Я же невольно задумался: что он почувствует, когда ему объявят войну Англия с Францией? Если уж ультиматум Австрии вызвал в нём столь глубокую горечь, то что станет с его верой в европейское братство после вступления в войну Парижа и Лондона?

Я не сидел на попе ровно, сложа руки. Император дал мне понять, что я плохо разбираюсь в международной политике, практически обозвав профаном. Я не стал переубеждать его в обратном, а занялся своими делами.

Наша агентура в Сербии, Словакии и Венгрии активизировала работу среди населения и особенно среди военных, внушая им, что война с Россией — не самая лучшая затея. В их памяти ещё были живы события 1849 года: венгры хорошо помнили боеспособность русской армии. Симпатий к России они, разумеется, не испытывали, но и воевать с ней не хотели — страна всё ещё не оправилась от потерь и разрушений, понесённых во время восстания.

Единственные, кто с радостью встретил войну Османской империи с Россией, были поляки. Они массами вступали в турецкую армию, видя в этом возможность отомстить за свои обиды и надеясь на восстановление независимости. Ну да бог с ними.

Командующим Дунайской армией с нового года был назначен светлейший князь Паскевич. К моему удивлению и радости, он нашёл время навестить меня во время своего пребывания в Петербурге, связанного с назначением на должность.

Говорили мы долго и откровенно. Затронули все деликатные вопросы, связанные с императором. Иван Фёдорович просил меня без опаски открыть ему видение всей картины предстоящих событий и моё мнение о них. Выслушав, он надолго задумался, хмуря брови и иногда бросая на меня быстрые, изучающие взгляды.

— Светлая голова у тебя, Пётр Алексеевич, — сказал он наконец. — Да только слишком ты прям и незатейлив. Государь порядком зол на тебя. Ты совсем не понимаешь, что рушишь его мир, который он создавал годами. Ты словно новый командир, пришёл и всё перекраиваешь под себя, без всякой оглядки и осторожности.

Я молчал, чувствуя откровенность его слов.

— И что вы советуете мне, ваша светлость? — спросил я.

Паскевич усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— Учись ждать, Пётр Алексеевич. И не лезь на рожон. Твоё время ещё придёт. А пока — будь тише воды, ниже травы. Иначе сломают и растопчут.

— Благодарю за заботу, ваша светлость, приму ваш совет к сведению.

— Да, Пётр Алексеевич, — сказал Паскевич, и голос его потеплел, — благодарю тебя за внука. Помог вытащить его из этого светского болота и гвардейского бедлама. Отписать изволили — его благородие, единственное письмо, балбес. Получил чин штабс-капитана и назначен начальником штаба батальона.

При упоминании о внуке лицо Паскевича разгладилось, и скрываемая улыбка проскользнула в уголках губ, тут же прикрытая строгим выражением лица. Он был доволен, но не хотел показывать этого.

— Вырастет толковый офицер, — сказал он как бы между прочим. — Если не зазнается.

Я усмехнулся:

— Не зазнается, ваша светлость. Я за этим прослежу.

Глава 34

Время шло, император Франц Иосиф мучительно решал и не мог решиться на начало войны.

Ожидаемо для меня, но всё равно неожиданно, коалиция опасаясь поражения Порты двадцать седьмого марта объявила о вступление в войну с Россией на стороне Османской империи. Не знаю последовательность событий в Зимнем дворце, но двадцать девятого марта ко мне примчался адъютант Александра, Илья.

— Ваше сиятельство, цесаревич просит явиться вас без всякого промедления. Прошу вас, Пётр Алексеевич, не задерживаться.

Я быстро собрался, и мы выехали в моей карете.

— Илья, кратко — что произошло? — спросил я, чувствуя, как в груди нарастает тревога.

— Вчера поздно вечером у императора случился апоплексический удар, — ответил Илья, и голос его дрожал.

— Что?! — я уставился на него с непониманием.

— Я не знаю подробностей, ваше сиятельство. Император после ужина потерял сознание и до сих пор не пришёл в себя.

В голове возникла тревожная ассоциация: Павел — табакерка — апоплексический удар. Я поспешил отбросить навязчивую мысль.

— Что сказали врачи? — спросил я.

— Прогноз крайне неблагоприятный, — ответил Илья, и его лицо стало серым. — Шансов на выздоровление нет. Император без сознания и, по всей видимости, парализован.

Бледный, растерянный, он смотрел на меня с какой-то надеждой, будто я мог изменить то, что уже случилось.

— Инсульт. Точно он, — подумал я. — Видимо, после получения известия о том, что коалиция объявила войну, император изрядно перенервничал. Гипертонический криз и инсульт.

Мысли стройными рядами мелькали в голове.

— Опять нестыковка, — отметил я. — Император в моей истории умер в 1855 году. Впрочем, какая теперь разница? Его смерть ничего не меняет и не отменяет. Хотя он ещё жив. Пока. Может, придёт в себя и будет лежать парализованный.

Мы молча проехали остаток пути, каждый думая о своём.

По прибытии в Зимний дворец прошли в кабинет императора, но там никого не было. Илья умчался куда-то в глубины дворца. Во дворце царила беспорядочная суета. Слуги и лакеи бегали, тихо переговариваясь, и только гвардейцы, стоявшие на постах, молча наблюдали за происходящим.

Я сидел в приёмной. Даже полковник Лоренц отсутствовал на своём месте.

Только через полтора часа появился бледный Лоренц. Он молча поклонился мне, опустился за свой стол и долго смотрел в одну точку, прежде чем заговорить.

— Его императорское величество скончался, — сказал он тихо, глядя в пустоту. — Не приходя в сознание.

Голос его звучал отстранённо, будто он сам ещё не до конца верил в то, что произошло.

— Присутствовали все члены семьи, кроме Михаила, — продолжил он. — Он в Москве.

Я молчал.

— Что теперь будет? — Лоренц поднял на меня глаза,

— Теперь будет новый император, — ответил я. — Александр Николаевич.

Наконец появился Александр в сопровождении великого князя Павла.

— Зайди, — сказал Александр увидев меня в приемной.

Александр был явно подавлен неожиданными обстоятельствами. Павел просто растерян не до конца осознавая, что произошло.

Мы молча сидели в кабинете императора Николая. Невольно ощущая присутствие прежнего хозяина кабинете. Только случившаяся смерть государя оставляла ощущение его незримого присутствия и несколько подавляла его сыновей.

— Что теперь делать? — в голосе Александра чувствовалась детская неуверенность и страх от неопределённости.

И Александр и Павел смотрели на меня словно я должен решить дальнейшую их судьбу.

— Ваше величество! — я выделил эти слова.

— Когда-нибудь это должно было случится. Я выражаю вам искреннее соболезнование, но учитывая, что империя находится в состоянии войны, не время поддаваться унынию. Печаль потери его императорского величества останется в наших сердцах. Перед опасностью вражеского нашествия вы, ваше величество должны без промедления выпустит манифест, что вступаете в права императора Российской империи по праву наследования. Дать понять всем сомневающимся что бразды правления империей перешли в руки сильного и достойного правопреемника. Народ должен почувствовать вашу волю и силу.

— Да…да, ты прав, Пётр Алексеевич. Лоренц!

— В кабинет вошёл полковник Лоренц и Илья.

— Полковник, немедленно составьте манифест о смерти его императорского величества Николая Павловича и мое вступление на престол по праву престолонаследия.

— Слушаюсь ваше величество.

МАНИФЕСТ.

БОЖИЕЮ МИЛОСТИЮ, МЫ, АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ, ИМПЕРАТОР И САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ, ЦАРЬ ПОЛЬСКИЙ, ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ФИНЛЯНДСКИЙ И ПРОЧАЯ, И ПРОЧАЯ, И ПРОЧАЯ.

Объявляем всем верным Нашим подданным:

Неисповедимому в путях Своих Богу угодно было поразить всех нас неожиданным страшным ударом. Любезнейший Родитель НАШ ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ, после кратковременной, но тяжкой болезни, развившейся в последние дни с неимоверною быстротою, скончался сего 29-го Марта.

Вместе с верноподданническою скорбию, объемлющею ныне всю Россию, мы приемлем на себя бремя, возложенное на НАС десницею Всевышнего по священному закону престолонаследия. Ныне, пред лицом невидимо присутствующего НАМ Бога, принимаем священный обет иметь всегда единою целью благоденствие Отечества НАШЕГО .

Зная твердую волю почившего Родителя НАШЕГО, который до последней минуты жизни пекся о величии и благе вверенной Ему Богом державы, будем неуклонно продолжать дела, Им начатые. В тяжкую годину испытаний, когда враги внешние покушаются на пределы Наши, а внутренние неустройства требуют исправления, да исполнится через НАС воля Провидения, призвавшего НАС на сей великий труд.

Мы полагаемся на испытанное усердие любезных НАШИХ подданных. Теплые мольбы их, соединенные с НАШИМИ пред алтарем Всевышнего, да будут НАМ пособием в предстоящих трудах Царского служения. Призываем их к сему, повелевая им с тем вместе учинить присягу в верности НАМ и Наследнику НАШЕМУ, Его Императорскому Высочеству Цесаревичу Великому Князю Николаю Александровичу .

Дан в Петербурге, в 29-й день марта месяца, 1854, первого года царствования НАШЕГО.

На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою подписано:

«АЛЕКСАНДР»

Траурные торжества по императору Николаю I были совершены со всей подобающей пышностью. Вместе с тем, церемонию официального восшествия на престол Александра II решили отложить — военное положение государства не позволяло отвлекать силы и казну на длительные и дорогостоящие мероприятия.

Все это время Александр пребывал в нерешительности: столь внезапное восхождение на престол и необходимость принимать молниеносные решения явно тяготили его. Он не знал, за что хвататься в первую очередь и что делать со всем остальным. Столкнувшись с суровой реальностью, он растерялся.

Последовал вызов к императору. На месте Лоренца восседал Илья. Без единого слова он распахнул дверь кабинета и жестом пригласил меня войти.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич, — Александр поздоровался первым. — У тебя была неделя, чтобы обдумать сложившуюся обстановку.

Император сходу ошарашил меня.

— Я намеренно не привлекал тебя к траурным мероприятиям. Ты собрал все необходимые сведения? Доложи подробно и озвучь свои мысли и предложения.

— Лихо придумал, Александр Николаевич, — мысленно восхитился я государем.

— Ваше величество, ситуация на сегодняшний день, одиннадцатое апреля, такова. Войска Дунайской армии ведут позиционные бои. Австрия пребывает в нерешительности, но после вступления в войну Англии и Франции от неё с немалой долей вероятности можно ожидать начала военных действий. Англо-французская эскадра вошла в Чёрное море. Продолжается укрепление всех возможных объектов нападения — в первую очередь Севастополя, а также Николаева и Одессы. Все малые укрепления на побережье Чёрного моря эвакуированы и по возможности уничтожены. На Кавказе после ряда поражений османы в ближайшее время наступать не станут. Благодаря своевременному оповещению и грамотному руководству линия приведена в боевую готовность заблаговременно, а потому смогла отразить все попытки прорыва. В Армянской области и далее весной и летом планируется захват крепости Карс.

В Крыму же, несмотря на все мои предупреждения и предложения, светлейший князь Меншиков не сделал ровным счётом ничего для укрепления Крымской группировки, и как следствие — она недопустимо слаба. Для обороны Севастополя наберётся не больше семи тысяч человек, и это с учётом флотских экипажей.

Александр, слушая меня, нахмурился. Видимо, вспомнил тот памятный разговор, состоявшийся между мной и Николаем в его присутствии. Тогда император, не пытаясь смягчить речь, напрямую обозвал меня паникёром, а мои предостережения о войне со всей Европой — маниакальными бреднями. Александр же тогда промолчал, но своим молчанием поддержал отца.

И вот теперь вся картина, нарисованная мною ранее, воплотилась в жизнь со всей своей жестокой правдой. Хуже всего — свалить вину некого. Разве что сослаться на почившего Николая с его упрямой верой в то, что Европа не посмеет поднять руку на Россию. Великий стратег мать его… Как будто она раньше не поднимала эту руку.

Впрочем, о мёртвых — либо хорошо, либо ничего.

— Значит, Пётр Алексеевич, ты настаиваешь, что основные действия развернутся в Крыму?

— Да, ваше величество, я в этом совершенно уверен. Цель противника — лишить нас базы и флота на Чёрном море, чтобы надолго вычеркнуть Россию из числа черноморских держав. Турция же, в свою очередь, жаждет вернуть Кавказ и черноморское побережье, а заодно прихватить всё, что плохо лежит.

Александр подошёл к карте, разложенной на столе, и надолго задумался.

— А как же Петербург? Захват столицы предрешит исход всей войны одним ударом. Не кажется ли тебе, Пётр Алексеевич, что разумнее было бы сосредоточить все усилия именно на этом направлении?

— Нет, ваше величество. Петербург защищён превосходно. Взять его будет невероятно трудно, а с точки зрения стратегии — и не очень

Крым — цель куда более перспективная. Он слабо укреплён, доступен и уязвим. Что касается наших портов на Белом и Баренцевом морях, а также на Дальнем Востоке, то нападение на них пока не имеет для противника стратегического значения. Тем не менее, мы с вами уже предприняли ряд шагов для укрепления этих объектов. Даже в случае их временного захвата, неприятель не решится оставлять там гарнизоны — будет опасаться, что после ухода кораблей они окажутся в западне.

Молчание затянулось.

— Признаюсь, Пётр Алексеевич, — наконец произнёс император, — на совещании с Генеральным штабом и морским министром я склонялся к иному плану. Но твои аргументы разбивают мои сомнения в пух и прах. Они убедительны, продуманы и лишены пустого теоретизирования. Я принимаю твою правоту.

Александр выдержал паузу, и в наступившей тишине каждое его слово зазвучало с особой тяжёлой весомостью:

— Посему отныне я назначаю тебя моим полномочным представителем в Крыму и на всём Черноморском побережье. Тебе даруется право снимать и назначать губернаторов, а также командующих армией — вплоть до главнокомандующего. Твоя власть на вверенной тебе территории будет равна моей.

Он пристально, испытующе посмотрел мне в глаза.

— Но помни, Пётр Алексеевич, — голос императора стал тише, оттого только весомее, — вся ответственность за твои деяния ляжет на тебя. Передо мной, перед Россией. И ещё: тебе дано право заключать от моего имени временные соглашения. Я оставляю за собой слово либо утвердить их, либо отвергнуть. Но не ставь меня перед свершившимся фактом, который я не смогу оправдать ни перед Всевышним, ни перед державой.

Знай: ты единственный, кто удостоен такого доверия. Я понимаю, что порой был к тебе суров и даже несправедлив. Но это не от злого умысла и не по убеждению — ты сам знаешь, как часто мне приходится поступать вопреки собственным желаниям во имя государственной пользы. Бремя, которое я несу, не идёт в сравнение с тем, что ложится на твои плечи.

Александр смотрел на меня пристально, и в его глазах я уловил неподдельную искренность. Хотя, признаться, выбора у него и не было. Я оставался для него тем самым надёжным инструментом, без которого в нынешней сумятице он просто не мог обойтись, — человеком, способным и мыслить широко, и действовать хладнокровно. По крайней мере, в тех вопросах, в которых он мне доверял.

— Я понял вас, ваше величество. Сделаю всё от меня зависящее, чтобы не обмануть ваших ожиданий.

— Верю. И хочу, чтобы вера моя была скреплена вот этим.

Александр протянул мне небольшую шкатулку. Внутри, на тёмном бархате, лежал золотой жетон: двуглавый орёл, буквы «СИБ» и изящный вензель нового императора.

— Ловко. До мелочей просчитал, — пронеслось у меня в голове. — Инструмент, рычаг, доверие, а теперь ещё и вот этот блестящий кусочек металла с императорским вензелем. Манипулятор, каких поискать. И ведь знает, что ему от меня нужно. И знает, что я знаю…

Выйдя из кабинета, я остановился у стола Ильи Якушина, адъютанта императора Александра.

— Ваши документы, ваше сиятельство, — протянул папку Илья.

— Илья, а куда делся полковник Лоренц?

— Точно не знаю, но, кажется, ему предложили место в канцелярии его величества, — ответил Илья.

— Илья Николаевич, не сочтите за труд. Передайте полковнику Лоренцу, что я настоятельно прошу о встрече с ним. Скажем, завтра в два часа пополудни. Настаиваю на этом, поскольку в скором времени я отбываю в Крым.

— Передам, Пётр Алексеевич.

— Благодарю, Илья.

Илья стал весьма значимой фигурой в дворцовой иерархии. Но Лоренц — это нечто иное. Это огромная шкатулка дворцовых и государственных тайн. Столько лет адъютантом при Николае. Я обязан был заполучить его. В иные времена, при дворе Чингисхана, такого человека после смерти правителя удавили бы немедля — как опасного носителя секретов. Но раз его оставили в живых, он должен служить мне. Тем более что Лоренц — умный, опытный интриган и искусный царедворец. Такие люди не бывают лишними.

Глава 35

Уладив самые неотложные дела, пятого апреля я покинул Петербург. Со мной отправились мои ближние люди и десяток бойцов из отряда ССО. Время не ждало: коалиционная эскадра уже хозяйничала в Чёрном море, останавливая и уводя в качестве призов все суда под российским флагом. Почему наш флот бездействовал — я не мог понять, и это тревожило меня больше всего.

На полпути меня догнала весть об атаке на Одессу. Англо-французская эскадра почти десять часов обстреливала порт и город, превратив в щепки все корабли, застигнутые на рейде и у причалов. Десант, который они попытались высадить, был отбит с решительностью, которой я от одесского гарнизона, признаться, не ожидал. Береговые батареи сработали безупречно: противник не сумел прорваться в гавань. Два пароходо-фрегата получили серьёзные повреждения, а третий, «Тигр», сел на мель, и вовсе оказался в наших руках. Правда, уже на следующий день англичане вернулись и сожгли его. Экипаж взяли в плен, двигатель и орудия с захваченного судна успели снять и установить на новой батарее — теперь они должны были работать на нас. Как оказалось «Тигр» был переделанной королевской яхтой с новым двигателем и поэтому англичане хотели уничтожить его.

В той истории, которую я помнил, Одесса была гораздо уязвимее. Теперь же город встретил врага во всеоружии. Десять береговых батарей, тридцать пять орудий, полевые пушки в капонирах — всё это заставило союзников держаться на почтительном расстоянии. Не желая рисковать, они предпочли убраться восвояси и взяли курс на крымские берега.

Восемьдесят нижних чинов и два офицера — такова была цена отражённой атаки. Я невольно подумал о том прапорщике-артиллеристе, чей подвиг в той, прежней истории, прогремел на всю Россию. Фамилии я, к сожалению, не помню. Да и неважно: теперь героем стал каждый, кто стоял у орудий и не дрогнул под огнём. Массовый героизм, без пафоса и громких слов, — вот что действительно спасло Одессу в тот день.

Пятнадцатого мая я наконец добрался до Севастополя. Адмиралы Корнилов и Нахимов, встретившие меня в штабе флота, выглядели так, будто с их плеч свалилась огромная тяжесть. Я не стал гадать, чем вызвано их облегчение, — скоро всё выяснится само.

На следующий день мы собрались в штабе флота в расширенном составе. Я выслушал обстоятельные доклады начальников всех основных служб и, надо признать, остался доволен: дисциплина, снабжение,

— Владимир Алексеевич, — начал я, глядя прямо в глаза Корнилову, — объясните мне, ради Бога: почему наш флот словно скован по рукам и ногам? Англичане и французы бороздят Чёрное море, как у себя дома, хватают наши суда одно за другим, а мы что? Где Черноморский флот, господа? Где ваша хваленая выучка и морская отвага?

Адмиралы молчали, глядя в пол. Тишина затягивалась, и в ней мне слышалось смущение, даже стыд.

— Ваше сиятельство, — наконец подал голос Корнилов, и голос его звучал глухо, — после Синопской победы мы заплатили за неё дорогую цену. Все корабли, участвовавшие в бою, требуют ремонта. Четыре — в таком состоянии, что о выходе в море не может быть и речи. А противник, между тем, имеет более ста десяти вымпелов, и две трети из них паровые. Светлейший князь Меншиков, оценив угрозу, приказал затопить четыре самых повреждённых корабля у входа в бухту, чтобы загородить фарватер.

— Затопить — это крайняя мера, и в ней есть резон, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но, позвольте, у вас же остались паровые суда. Почему они не патрулируют побережье? Почему не охотятся за мелкими группами и отдельными кораблями неприятеля? Боитесь? Или просто не знаете, как воевать в новых условиях?

Я сказал это намеренно жёстко — почти грубо. Я знал: задеть самолюбие этих людей — единственный способ вывести их из оцепенения. Они должны были рассердиться, вскипеть, вспомнить, что они — русские адмиралы, а не перепуганные чиновники, ожидающие неминуемой гибели.

— Ваше сиятельство! — Нахимов резко выпрямился, и глаза его вспыхнули. — Ваши слова оскорбительны для нас. Вся та симпатия, которую мы к вам питаем, не может служить оправданием для подобных высказываний.

— Вот сейчас я узнаю прежнего Нахимова, — ответил я, тут же сбавляя тон и улыбнувшись примирительно. — Простите, Павел Степанович, не хотел вас задеть. Но тогда объясните мне: чем вызвана ваша пассивность? Вы ли не гроза турок, вы ли не побеждали при Синопе?

— Дело не в нашей воле, ваше сиятельство, — вмешался Корнилов. Голос его дрожал от сдерживаемого негодования. — Светлейший князь Меншиков, опасаясь подавляющего превосходства противника, запретил нам выходить на коммуникации и тревожить неприятеля. Каждое моё предложение о более активных действиях разбивалось о его несокрушимое «нет».

— Ясно, — протянул я, и хмыкнул. Мои подозрения полностью оправдались. — Стало быть, стратегия светлейшего князя такова: забиться в бухту подобно стаду баранов и ждать, пока волки сами придут в овчарню. Стоять смирно, не рыпаться — и тогда, быть может, нас не заметят. Гениально.

Я говорил это задумчиво, почти про себя, но достаточно громко, чтобы адмиралы услышали. И они услышали. По тому, как снова нахмурились их лица, я понял: мои слова попали в точку.

— Если рассуждать здраво, — сказал я, обводя взглядом адмиралов, — то сидение в бухте, в конце концов, приведёт к тому, что флот сожгут, не дав ему и шанса выстрелить. Какой тогда смысл беречь корабли? Лучше уж выйти и сражаться. Если суждено погибнуть, то умереть достойно, забрав с собой на дно как можно больше врагов.

— Ваше сиятельство, — горячо подхватил Корнилов, — я пытался донести это до светлейшего князя. Каждое моё слово разбивалось о стену его упрямства. Он просто не желает нас слышать!

— Сколько у вас паровых судов, господа?

— Двадцать два боеспособных корабля, — чётко отрапортовал Нахимов, и в голосе его зазвучала гордость, которую он так долго сдерживал. — Двенадцать канонерских лодок, пять пароходо-корветов, пять пароходо-фрегатов и три судна снабжения. Бывшие торговые колёсные пароходы, но мы их переделали под свои нужды.

— И вы с такой армадой боитесь высунуть нос из бухты? — улыбнулся я. Затем, сменив тон на деловой, спросил: — У вас есть разработанные тактики для паровых судов?

— Есть, ваше сиятельство! — выпалил Корнилов, и глаза его загорелись. — Мы их не только разработали, но и многократно обкатали на учениях. Мы уверены, что с англичанами и французами нам по силам сражаться на равных. Манёвренность, дальность орудий — пусть преимущество и незначительное, но оно даёт нам шанс. С османским парусным флотом мы и вовсе справимся без труда. Конечно, с крупной эскадрой мы связываться не будем — отступим. Но выманить из строя один-два корабля, отрезать их от основных сил и уничтожить — это мы сумеем.

Я видел, как адмиралы буквально загорелись. Они смотрели на меня с такой надеждой, что мне стало даже немного не по себе.

— Пётр Алексеевич, — сказал Корнилов, и голос его дрожал от едва сдерживаемого волнения, — дайте нам разрешение на выход в море. Поверьте, мы не опозорим флот.

— И я участвовал в разработке новой тактики, — неожиданно подал голос Истомин. — Мы с Владимиром Алексеевичем не раз убеждались, что схема тройки даёт наилучший результат.

— Что ж, господа, — усмехнулся я, — просветите меня, человека сухопутного, как вы собираетесь воевать.

И они начали рассказывать. С таким воодушевлением, с такой убеждённостью, что я даже не пытался вникнуть во все тонкости — просто кивал, делал заинтересованное лицо и изредка задавал уточняющие вопросы. Главное было сделано: я встряхнул их, заставил поверить в свои силы.

Когда страсти немного поутихли, я спросил:

— Владимир Алексеевич, а где сейчас пребывает светлейший князь Меншиков?

— В Бахчисарае, ваше сиятельство, — с едва заметной усмешкой ответил Корнилов. — К нам в Севастополь заезжает редко. Говорит, не нравится ему здесь. Предпочитает бывшую резиденцию ханов.

— Сибаритствует, значит, — хмыкнул я и, повернувшись к адмиралам, уже жёстким, командирским тоном произнёс: — Теперь слушайте мой приказ. Готовить флотилию к выходу. Патрулирование, охота за врагом, решать вам. Но чтобы англичане и французы боялись передвигаться малыми группами. Действовать решительно, дерзко и без оглядки на чьи-либо запреты. Это мой приказ.

— Так точно, ваше сиятельство! — рявкнули адмиралы в один голос.

— Добро. Приступайте, господа.

Я поднялся, давая понять, что совещание окончено.

— Владимир Алексеевич, распорядитесь послать нарочного к князю Меньшикову. В субботу назначаю общее собрание: все начальники служб, командиры частей и флотские командиры — надлежит быть всем. Полагаю, недели на сборы довольно. Где полковник Тотлебен?

— В Николаеве, ваше сиятельство.

— Пусть

Дверь бесшумно отворилась, и вошёл Савва с резной шкатулкой в руках. Я откинул крышку — на бархате темнели новенькие вице-адмиральские эполеты.

— Павел Степанович, — спросил я, — быть может, желаете принять их при всех, на общем совещании, с подобающей торжественностью?

Нахимов усмехнулся в усы:

— А чего тянуть, ваше сиятельство? Главное — получить, а обстановка уж дело второе.

— И впрямь традиция, — заметил Корнилов. — Помнится, контр-адмиральские эполеты вы при мне вручали Павлу Степановичу точно так же, с глазу на глаз.

Я улыбнулся:

— Действительно, Павел Степанович, по старому морскому обычаю надобно звёзды на эполетах обмыть, чтоб держались крепче.

— Это уж как водится, ваше сиятельство, — поклонился Нахимов, и глаза его блеснули. — Вечером жду вас всех у себя на скромном застолье, господа. Дело святое — звёзды не терпят сухости.

Уже спускаясь по ступеням, Истомин не выдержал.

— Ну теперь-то заживём, господа. Действительно сидим как в будке и носа боимся высунуть. Только просветите меня, в каком качестве пребывает его сиятельство?

— Он не представил нам свои полномочия, — высказался Новосельцев, — но, судя по его поведению, они у него есть и немалые.

— Полно гадать, господа, — ответил Нахимов. — Сколько знаю князя, не перестаю удивляться его умению выжить в петербургском болоте и не поменяться характером. А учитывая, что он очень близкий человек к императору Александру, можете не сомневаться в его полномочиях.

— Мне доподлинно известно, что к смещению князя Меньшикова с поста морского министра его сиятельство имеет прямое отношение. — Дополнил Новосельцев. — Нетрудно представить, что будет при их личной встрече.

— Да ничего не будет. Если Пётр Алексеевич приказывает всем прибыть на общее совещание, Меньшикову в том числе, значит, он имеет на это право.

Вечер Нахимов пожелал провести в небольшом ресторане «Прибой». Присутствовали семь человек, капитан первого ранга Дурнов был приглашён Нахимовым, чтобы представить его мне.

— Пётр Алексеевич, разрешите представить вам капитана первого ранга Дурнова Николая Николаевича. Это он захватил «Тайфи»

Дурнов пытался встать.

— Сидите, Николай Николаевич, не на службе, — остановил я его.

— Так вот, это он настоящий разработчик и идейный вдохновитель тактических приёмов ведения боя паровыми кораблями. Умно, продуманно и просто в исполнении. Уверен, что мы сможем побеждать в бою с англами и франками. Во время учебных боёв я и Владимир Алексеевич неизменно проигрывали ему.

— Полно вам, Павел Степанович, — смутился Дурнов, слегка краснея. — Ну уж нет, Николай Николаевич, похвала вами сполна заслужена, и не надо скромничать.

— Ну что же, господа, осталось на деле доказать состоятельность ваших наработок, и все вы получите награды соответственно вашим трудам. Вот в этом точно можете не сомневаться. — Закончил я спор. — А теперь давайте выпьем за вас, за меня, грешного, и Черноморский флот. Ура!

— Ура! — подхватили офицеры.

После вечеринки я, сославшись на усталость, я расположился в гостинице и с удовольствием бухнулся в кровать. Несмотря на усталость, сон не шёл. Ворочаясь в постели, я стал усиленно вспоминать хронологию событий Крымской войны в моей истории и пришёл к выводу, что события стали заметно меняться, не кардинально, но меняться. Маленькое изменение тянуло за собой более крупное, и так по цепочке. Значит, нужно было приспосабливаться к изменениям. Я точно помнил, что десантная операция союзников была проведена в Евпатории в начале сентября без всякого сопротивления с нашей стороны. Теперь надо было решить, места высадки десанта могут меняться, как и сроки. Возникало множество вопросов, и все их надо решить, сопоставить и построить стройную схему обороны. За размышлениями незаметно уснул.

Глава 36

Полковник фон Мангер получил приказ о выдвижении первой стрелковой дивизии в полном составе в район Бахчисарая — в распоряжение главнокомандующего крымскими войсками. Собрав всех командиров полков и подразделений, он довёл до них приказ и объявил, что выход дивизии назначен через пять дней.

Обоз дивизии был немалым. С собой забирали весь накопленный за полтора года запас боеприпасов. Дивизия была полностью укомплектована: три полка, каждый по три батальона, с артиллерийским усилением. Князь сдержал обещание, и дивизия получила четыреста голов лошадей. Вся тыловая служба была обеспечена тягловой силой. В составе дивизии имелся полноценный дивизионный госпиталь с санитарной службой, а также банно-прачечная служба. Хозяйство было обширное, но всё необходимое. Однако, несмотря на мобильность боевых подразделений, тыл оставался громоздким и медлительным. Понятно, что он замедлял движение, но без него было не обойтись.

В назначенное время дивизия выступила в поход.

После четвёртого дня все командиры кратко отчитались перед комдивом и возвращались в свои части.

— Ты чего такой смурной, Костя? За Марьяну переживаешь?

— Что-то неспокойно на душе, — рассеянно ответил Костя.

— Ну брат, великое дело — дитя рожать, — рассмеялся Андрей Сомов. — Обычное бабье дело, радуйся, что ты не баба и не тебе рожать. А то, по рассказам, очень больно, потому Господь это дело бабам доверил. — Изрёк Андрей.

— А почему вы решили, что это болезненный процесс? — спросил его начальник штаба подполковник Севастьянов.

— С чего бы тогда они орали как оглашенные при родах. — Серьёзно добавил Андрей.

— Да ну тебя, Андрей, только добавил беспокойства. — С досадой сказал Костя.

Начштаба предпочёл промолчать и не вмешиваться в беседу друзей. Все в дивизии знали, что командиры первого и второго полков были близкими друзьями и негласными соперниками во всём, что касалось службы.

— Ладно, не обижайся, всё будет хорошо, — примирительно произнёс Андрей.

Пластуновка. Штаб пластунской бригады.

Князь Андрей сидел в штабной комнате и в который раз перечитывал приказ, поступивший из штаба Кавказского казачьего войска. Предписывалось бригаде в составе двух батальонов совместно с туземным кавалерийским полком незамедлительно выступить в поход, взяв с собой максимально возможное количество артиллерии с полным боезапасом. Место назначения — Бахчисарай, в распоряжение главнокомандующего войсками в Крыму.

Князь размышлял, кому возглавить бригаду. Самому ему страстно хотелось повести её в Крым, а начальника штаба оставить в Пластуновке с двумя оставшимися батальонами. Однако летом намечался поход на Карс, и генерал-лейтенант Бебутов требовал участия бригады в этой операции

— Ты чего задумчивый такой, командир? — спросил вошедший войсковой старшина Веселов, начальник штаба. — Случилось чего?

Андрей молча протянул ему приказ.

— Вона что! — Еремей почесал затылок. — Так чего думать-то? Ты здесь остаёшься, а я двину в Крым с джигитами Лермонта. Видать, серьёзно там закручивается, если нас на усиление подтягивают.

— Бебутов ворчать будет, — тихо произнёс Андрей. — Он на нас и на егерей сильно рассчитывает.

— Эт да, не только ворчать — поедет к командующему Кавказским корпусом ругаться, — вздохнул Веселов. — Ты не страдай, Андрей Владимирович. Так ли, этак ли, а воевать придётся крепко. Только вот как боезапас делить будем?

— По-братски: мне две трети, тебе треть, — уверенно заявил Андрей.

— Почему так? — крякнул Еремей.

— Я командир и генерал, а ты начальник штаба.

— Ну, ежели генерал, тогда понятно, — вздохнул Веселов.

— Да, Ерёма, как там Марьяна?

— Так сегодня утром разрешилась от бремени, девочка. И мать и ребёнок чувствуют себе хорошо. — Улыбнулся Веселов.

— Ну слава богу, а то Костя весь извёлся небось. Встретишь его в Крыму обрадуй.

— Исполню командир.

Картах. Расположение горского туземного кавалерийского полка.

Войсковой старшина Лермонтов собрал сотников и командиров подразделений для оглашения приказа.

— Получено распоряжение о выдвижении в Крым совместно с пластунской бригадой. Пункт назначения — Бахчисарай. Общий сбор личного состава объявлен?

— Так точно, командир. Осталось трое суток. Почти все в сборе. Однако прибыло много добровольцев, просятся в полк, — доложил есаул Якубов.

— Может, примем пополнение? — осторожно спросил сотник Азамат Баташев. В его черкесскую сотню просилось больше всех — пятьдесят восемь человек.

— Азамат, у тебя и так перебор: сто тридцать сабель. Куда еще? — нахмурился Михаил.

— Но что мне сказать тем, кто приехал к нам с надеждой? — поддержал товарища Зелимхан, сотник чечено-ингушской сотни. — Ты сам обещал принять всех в будущем году. Эти люди не поверили османским вербовщикам. Они хотят служить под нашими знаменами.

— Отказывать сейчас нельзя, — вмешался полковой мулла хаджи Усман. — Если мы отвернемся, обида толкнет их в другую сторону, и куда тогда повернется их оружие — никому не ведомо.

— Поддерживаю уважаемого хаджи, — кивнул Мирза Магомедов.

Михаил задумался. Все сотники с ожиданием смотрели на него.

— Во-первых, они не подготовлены, во-вторых, у нас припасов только на наличный состав. Как мы со столькими новичками пойдём в бой?

— Командир, в общей массе полторы сотни новичков это немного, — осторожно начал начальник штаба. — По пути в пункт назначения сотники равномерно распределяют новичков и будут усиленно тренировать их в дороге. Припасы найдём. Верно, Остап Петрович? — обратился он к зампотылу, хорунжему Пузырёву.

— Припас, конечно, найдём, ежели что, докупим в пути. Но всё одно на пределе будет. Разве что хабар приберём?

— Хорошо, добирайте пополнение, но только на этом всё, а то за три дня набежит народу. Всё, готовьтесь к выходу.

Обрадованные сотники вышли из штабной комнаты. В мирное время в расположении находилась треть состава полка, остальные распускались по домам. Весной и осенью объявлялся сбор, проводились тренировки и слаживание сотен.

— Хорошо, командир, что новичков взяли. Я слышал, что к османам на службу пошло очень мало народа. Пошли, конечно, но не так, как надеялись непримиримые. А после того как им хорошенько вдарили, вообще многие задумались. Эмиссары непримиримых весь прошлый год шныряли по горным аулам, желающих нашлось немного.

— Согласен с тобой, Мурат, но сам понимаешь, всех надо кормить, дополнительный фураж. — Вздохнул Михаил.

— Найдём, Михаил Юрьевич. Горцы народ неприхотливый. Чуть убавим норму, даже не заметят.

— Ну не скажи, Мурат, они привыкли сытно питаться с казённого котла, а ты норму уменьшать собрался.

— Так на чуть, а потом хабара наберём, — уверенно заявил начштаба.

— Ну, ну, хабар тот ещё собрать надо, а ты уже распределил его. — Усмехнулся Михаил. — Вроде не русский, а на «авось» надеешься.

— «авось» и «небось» это одинаковые слова, Михаил Юрьевич?

— Ты что издеваешься Мурат?

— Никак нет, командир. Сам только сказал, что я нерусский. Поэтому интересуюсь.

Базар. Земли хаджи Али Баташева.

Лука Петрович Пластунов праздной походкой прохаживался среди торговых рядов. Базар за эти годы вырос в три раза, не меньше. Торговые ряды были относительно ровные и чистые. Администрация строго следила за порядком и чистотой, чем привлекала торговцев не только близких мест, но и многих торговцев из городов и дальних селений. За порядком следили казаки из Романовки и люди хаджи Али. Открывать постоянные торговые лавки позволялось не всем, а только проверенным и надёжным торговцам. Остальные покупали торговые места и платили ежедневно.

Лука был в парадной форме и медалью за храбрость на георгиевской ленте. Конечно, командир разведчиков, хорунжий Рыбин, постоянно песочил Луку, но за захват англа представил к награде. Да и с последнего дела, в лагере османов, Лука взял изрядный хабар. Дорогую саблю, два кинжала, всё дамасской стали, богато украшены, и получил деньгами с общего хабара. Лошадей и барахло не стал брать, на кой-оно ему. Он ходил по рядам в надежде найти подарок племяннице, хотя понятия не имел, что дарят маленьким девочкам. Но ему непременно хотелось что-нибудь подарить и не барахло ненужное, а на долгую память. Деньги были и немалые. С османского офицера, которого пристрелил во время боя, он взял приличный кошель с золотом и серебром, красивый перстень с камнем. Это были его личные трофеи. Перстень Лука решил подарить Паше.

Так прогуливаясь по базару Лука встретил старшего урядника Фрола Кустова. Кустов служил в пластунской полусотне первого набора и уже вышел во вторую очередь. Он раскладывал мешки в телеге с которой собирался торговать.

— Лукашка! — аж засиял Кустов. — Да ты орел, я гляжу! — довольно крякнул он, оглядывая Луку с ног до головы. Статный, в парадной черкеске, при шашке и кинжале — сразу видать, оружие дорогое, с чернью, не хлам какой. Медаль за храбрость на груди, пластунка лихо заломлена набекрень. Смотрелся Лука — залюбуешься, словно с картинки соскочил.

— Здрав будь, дядька Фрол, — Лука приложил правую ладонь к сердцу, поклонился с почтеньем.

— Никак закуп к походу делаешь? — спросил

— Так точно, дядька Фрол, — не стал Лука распространяться.

Тут к телеге подошла девушка — лет шестнадцати, статная, глаза озорные, с искрой, — и стрельнула взглядом в Луку. Быстро, будто невзначай, но Лука приметил: заинтересовалась, и не шутейно. Он грудь колесом, плечи расправил, повернулся к ней самым выгодным боком — ну, ему так подумалось.

И тут, неожиданно, объявилась жена Кустова — баба ядрёная, с ручищами, что у корчевщика.

— Чего уставился, пучеглазый? Неча девку смущать! Иди, куды шёл!

Влезла она в немой разговор молодых. Лука развернулся, сделал шаг и услышал за спиной, тихо, отчётливо:

— Голытьба безродная…

Эти слова как плетью по хребту, резанули по самому больному. Кровь ударила в голову, глаза застелило красным туманом. Лука медленно развернулся, впился взглядом в Кустову. Та побелела, как полотно, прижалась к мужу. Она съёжилась от того, что увидела в глазах Луки.

Лука стиснул зубы, развернулся и пошёл — не спеша, но каждый шаг — будто гвоздь в доску. Направился прямиком в ювелирную лавку, их было на базаре две.

Зайдя в первую, прикрыл глаза, перевёл дух. Продавец — старый армянин с седой бородой клинышком — настороженно смотрел на казака, и охранник на лавке, кряжистый детина, тоже напряжённо косил на посетителя.

— Слушаю, казак, — осторожно сказал армянин, разглядывая гостя. — Чего изволишь?

— Украшение мне надобно, — голос у Луки был ровный, но глаза не соответствовали голосу. — Девушке на свадьбу, подарок

Армянин сразу понял: шашка и кинжал при казаке не для красоты. И то, что в нём сейчас клокочет, может выплеснуться в любую минуту.

— На какую цену, уважаемый? — спросил старик, поглаживая бороду.

— Не скуплюсь. Давай самое лучшее, чтоб душа радовалась. Чтоб всякая невеста носить за честь считала.

Армянин кивнул, шагнул к сундуку, что стоял под прилавком. Звякнул тяжелым замком, поднял крышку. Достал бархатный свёрток и развернул на прилавке.

На бархате, словно на черном поле, лежало шейное украшение — тонкое, ажурное, похожее на монисто, но не те громоздкие из серебряных монет и тяжеловесных подвесок, что носят бабы на Кавказе и Кубани. Это было иное: тончайшие серебряные нити искусно переплетались меж собой, словно паутинка, и держали жемчужины — ровные, одна к одной, сияющие тёплым, перламутровым отсветом. Свет играл на них, переливался, будто луна в речной воде.

Лука замер, словно громом поражённый. Злость, что ещё миг назад кипела в груди и застилала глаза красной пеленой, вдруг схлынула, оставив лишь горькую досаду — на себя, на бабью глупую брехню, на эту жизнь, что не баловала его лаской. Он смотрел на украшение, и казалось, жемчужины дышали.

Торговец, старый армянин, незаметно перевёл дух, заметив, как переменился парень: из зверя, готового рвать, стал будто ребёнок, увидевший чудо.

— Беру, — выдохнул Лука, и голос его окреп. — Моё.

— Оно дорогое, уважаемый, — осторожно сказал армянин, прикидывая, сколько можно запросить, да чтоб не спугнуть. — Сто рублей бумагой. Или сорок серебром.

Лука хмыкнул, прищурил глаз, и на губах его заиграла хитрая усмешка — уже знакомая старику по многим торгам.

— Ну это ты, уважаемый, загнул, — протянул Лука, поигрывая кошельком. — Золотом-то, османским, во что оценишь? Старой чеканки?

Армянин задумчиво погладил седую бороду, прикидывая, сколько в том кошельке звону.

— Пять золотых, — сказал он твёрдо.

— Три, — отрезал Лука, и в голосе зазвенела казацкая упертость.

Торговались они азартно, с душой и притворными обидами. Армянин хватался за сердце, охал, причитал, что разорит его добрый молодец. Лука в ответ только усмехался, пересыпал в ладони монеты и не уступал ни на шаг.

Наконец ударили по рукам. Сошлись на трёх золотых старой чеканки и пяти серебряных рублях. Лука отсчитал монеты, тяжёлые, с потемневшей патиной, положил на прилавок и аккуратно завернул украшение в бархат — бережно, будто дитя малое.

— В добрый час, — поклонился армянин. — Чтоб той, кто носить станет, счастье принесло.

Лука кивнул, спрятал свёрток за пазуху и вышел из лавки уже совсем другой, успокоенный, будто грозу внутри себя унял.

Он вернулся к телеге Кустова. Фрол, завидя его, насторожился, подвинулся — заслонил собой жену с дочкой, будто чуял беду. Глаза у казака были виноватые: знал, что жёнка сболтнула лишнее, и стыдно ему было, да слова назад не воротишь.

— Чего тебе? — буркнул Кустов, но голос дрогнул.

— Дядька Фрол, — Лука остановился. — Слышал я, что к Полине вашей посватался Грицай Поляков? Сын Григория Полякова, из Романовки?

Кустов нахмурился, подозрительно сощурился.

— А тебе с того какой интерес, Лукашка? Ты вроде не сродни им.

— Да никакого, дядька Фрол, — усмехнулся Лука. — Хочу я Полине подарок от себя преподнести. На добрую память. Без обиды и без корысти.

Он достал из-за пазухи бархатный свёрток, развернул его перед Полиной и её матерью. Жемчужины сверкнули на солнце — мягко, тепло, будто звёздочки упали на бархат.

Бабы ахнули разом, прижав руки к грудям, будто не верили своим глазам. Полина глядела на украшение, раскрыв рот, и в глазах у неё заблестели слёзы.

— Божечки… — прошептала она, зажимая рот ладонью. — Красота-то какая… Лука, да ты што?.. С ума сошёл? Такое добро — и мне?

— Тебе, Полинка, — сказал Лука просто, и голос его был спокойный. — Не сомневайся. Тебе. На счастье. От всей души.

Он помолчал, перевёл дух и добавил, усмехнувшись:

— А то, что Грицай твой убогий да на голову слегка пристукнутый — так то не беда. Зато хорошего казацкого роду, корни крепкие. Так что не пропадёшь с ним, Полинка. Носи подарок мой и вспоминай обо мне иногда — без зла, с добром.

Полина, сжимая в ладонях бархат с жемчугами, не могла вымолвить ни слова — только кивала, смаргивая слёзы.

Лука повернулся к Кустову, тряхнул головой.

— Прощевай, дядька Фрол.

— И ты, Лука, — вздохнул Кустов и положил руку ему на плечо. — Ты не серчай на меня. А бабы… они бабы и есть. Язык без костей и ума крошка.

— Прощевай, — Лука не оборачиваясь, зашагал к выходу.

На душе было светло, тепло, будто летнее солнце за плечами. Он шёл и думал: деньги — что песок, утекли меж пальцев. А доброе дело — оно на всю жизнь. И жемчужины эти, глядишь, Полинке память оставят, а ему самому — лёгкость на сердце.

Глава 37

Моряки не стали медлить и уже на следующий день отряд в составе пароходокорветов «Решительный», «Резвый», «Джигит» и канонерских лодок № 1, 2, 4, 5 вышел в патрулирование. Командовал отрядом капитан первого ранга Дурнов; Нахимов отправился с ними в качестве наблюдателя. Было решено крейсировать не далее одного дня пути от базы.

Удача улыбнулась патрульным: около четырёх часов пополудни они обнаружили французский парусный фрегат и английский паровой фрегат, спокойно следовавших своим курсом. Заметив неприятеля, англичанин немедленно развернулся и преградил путь нашему отряду.

Дурнов вопросительно взглянул на Нахимова. Тот коротко кивнул:

— Действуйте, Николай Николаевич.

— Сигнальщик, оповестить всех: действуем по третьей схеме.

— Есть! — отозвался сигнальщик.

«Решительный» и «Джигит» в сопровождении канонерок № 4 и 5 отклонились от курса по дуге, начали заходить в корму английскому фрегату. Тем временем «Быстрый» с КЛ № 1 и 2 устремился к корме парусного фрегата.

Англичанин, уловив момент, дал полный залп правым бортом. Ядра буквально не долетели до «Джигита» каких-то пятьдесят метров.

— Братцы, не горячитесь! Цельтесь по рулям! Пли! — скомандовал Дурнов.

Грохнуло первое орудие, через пять секунд — второе. Стреляли и с канонерских лодок, и с «Джигита».

— Есть попадание! — восторженно крикнул Дурнов, не отрываясь от подзорной трубы. Фрегат потерял управление, но хода не сбавил. Если прежде он пытался маневрировать и уйти на скорости, бросив француза на произвол судьбы, то теперь просто пёр вперёд по прямой.

— Передайте сигнал: застопорить машину и лечь в дрейф. «Джигиту» — приказ добывать англичанина. А я иду на помощь «Резвому».

«Решительный» отвернул влево и поспешил к товарищу. Француз неуклюже пытался маневрировать, но куда более быстрый «Резвый» постоянно опережал его на манёврах, а юркие канонерки вцепились в корму противника и методично крушили ему рули. Француз пробовал уходить, работая парусами, но «Резвый» хладнокровно разнёс ему носовую часть и пробил пробоину чуть выше ватерлинии. Потеря рулевого управления создала опасный крен на правый борт, и французам пришлось срочно убрать паруса. Фрегат лёг в дрейф.

На сигнал о сдаче француз не ответил, а «Резвый», шедший на сближение, получил полный залп правым бортом. Стало видно, что корвет получил несколько попаданий. Он резко сбавил ход, и, пока включал задний ход, орудия сделали два выстрела. Дистанция была как на учениях — оба снаряда пробили борт француза. Тотчас к «Резвому» присоединились остальные корабли. Через пять минут французу стало не до ответного огня: его буквально превратили в решето. Флаг на фрегате спустили, но было поздно — корабль стал медленно погружаться. С него спешно спускали шлюпки и другие плавсредства.

— Вот шельмы! Вместо того чтобы спасать судно, бегут, как крысы, — процедил Дурнов.

— Командир, на горизонте три вымпела. Английские флаги.

— Что там с англичанином?

— «Джигит» взял его на буксир, следуют на базу.

— Сигнал: уходим домой. Охранным ордером сопровождаем «Джигита».

Отряд с победой благополучно добрался до Севастополя. Два парохода, бросившиеся было в погоню, благоразумно отстали. Эта победа всколыхнула и воодушевила черноморцев.

Разработанные схемы ведения боя паровыми судами полностью оправдали себя. Корнилов распорядился сформировать два отряда, включив в них все пароходофрегаты, корветы и канонерские лодки, и приказал поочерёдно выводить их в патрулирование. Вход в бухту охраняли два линейных корабля и парусных фрегата. Параллельно продолжались работы по минированию опасных подходов к Севастополю.

В назначенный час в Севастополе собрались все командиры Черноморского флота и штаб светлейшего князя Меншикова. Перед началом совещания мне случайно открылась небольшая, но крайне существенная деталь, которая в корне меняла официальный статус Меншикова. Оказалось, что он являлся не утверждённым свыше главнокомандующим войсками в Крыму и флотом, а лишь старшим по званию — и в силу этого автоматически принял командование с началом военных действий. Никто не смел оспорить такой порядок, да и император Николай, возможно, и утвердил бы его позже, но не успел. Выходит, что император Александр, наделив меня широкими полномочными правами представлять его в Крыму, тем самым дал мне законное право принять командование над всеми военными силами и Черноморским флотом.

Сделав глубокий выдох и отбросив все сомнения, я твёрдым шагом переступил порог зала заседаний штаба.

— Господа офицеры! — чеканно прозвучал голос Корнилова.

Все присутствующие мгновенно поднялись. Лишь князь Меншиков демонстративно остался сидеть во главе стола, где поверх большой карты Крыма лежали его руки. Он даже не шевельнулся, давая понять, что не считает нужным подчиняться этому окрику.

— Вольно, господа, прошу садиться, — спокойно произнёс я, не удостоив Меншикова даже взглядом.

— Ну не ведает князь, как он попал, — мелькнуло у меня в голове.

Я выждал мгновение и обвёл взглядом собравшихся — настороженные, выжидающие лица, едва сдерживаемое напряжение, особенно заметное среди офицеров штаба Меншикова.

— Господа, прежде чем начать совещание, хочу сразу поставить вас в известность. Я назначен полномочным представителем императора Александра Второго в Крыму. Полномочным, — повторил я, выделив слово голосом, — а это значит, что все вопросы командования сухопутными силами и Черноморским флотом отныне решаются только через меня. Прошу отнестись к этому со всей серьёзностью и принять как данность.

Я снова выдержал паузу, перевёл взгляд на Меншикова.

Все взоры мгновенно обратились к князю. Лицо его оставалось бесстрастным, лишь лёгкая, почти незаметная бледность выдавала внутреннее волнение. Он молчал ровно столько, сколько требовалось, чтобы подчеркнуть своё достоинство, затем чуть приподнял бровь и заговорил ледяным, выверенным тоном:

— Если я вас правильно понял, князь, вы отстраняете меня от командования?

— Вы всё поняли совершенно верно, ваша светлость, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Но прежде чем считать себя свободным от обязанностей, прошу вас сдать все дела и доложить мне о положении дел на сегодняшний час. Я слушаю вас, князь.

Мой ожидающий взгляд продолжал сверлить Меньшикова не давая ему собраться мыслями.

— Я жду ваша светлость? — поторопил я Меньшикова.

— Полковник Вунш, доложите князю о состоянии дел на сегодня, — произнёс Меншиков с нарочитой равнодушной интонацией, словно происходящее в зале его более не касалось.

Со своего места поднялся светловолосый, коренастый полковник. Он начал перечислять части и подразделения, расквартированные в Крыму, а также те, что прибывали по сей день. Цифры звучали неутешительно: по приблизительным подсчётам, всех наличных сил не набиралось и десяти тысяч. Кавалерии — считанные эскадроны, артиллерии — едва на несколько батарей.

— Полковник Вунш доклад окончил, — коротко отрапортовал он и замер по стойке

Я кивнул, принимая информацию, и задал первый вопрос, который требовал немедленного прояснения:

— Кто исполняет интендантскую службу?

— Я, ваше сиятельство, — снова поднялся полковник Вунш.

Я с удивлением окинул его взглядом.

— И что же, справляетесь один?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил он твёрдо.

— М… да, — протянул я, оставляя оценку при себе. — Контр-адмирал Метлин?

— Я, ваше сиятельство, — поднялся Метлин.

— Николай Фёдорович, проведите краткую проверку наличия продовольствия, фуража и боеприпасов у армейцев. Установите точное количество и места хранения.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — коротко ответил адмирал.

— Кстати, Николай Фёдорович, — перебил я, — кратко доложите о флотских запасах.

Метлин, не заглядывая в бумаги, чётко и без запинки доложил о запасах провизии, боеприпасов, вещевого довольствия и снаряжения. Цифры были обнадёживающими — флот держался молодцом.

— Кто по квартирмейстерской части? — спросил я, переводя взгляд вдоль стола.

— Штаб-ротмистр Жолобов, ваше сиятельство, — поднялся офицер в кирасирской форме.

— Кто дежурный офицер штаба?

— Капитан Лебедев, — отозвался молодой капитан в форме офицера Генерального штаба.

— Докладывайте, господа, каждый по своей части, — приказал я.

Я молча слушал, изредка делая пометки карандашом на полях карты. По мере того как один доклад сменялся другим, в моей голове складывалась безрадостная картина. Флотские после полученного «волшебного пинка» воспряли духом — они активно готовились к обороне своей базы, знали свои места и задачи. Армейцы же находились в совершенной прострации: непонимание целей, неясность сроков, отсутствие воли к действию. Полное пребывание в невесомости, как будто война их не касалась вовсе.

Я отложил карандаш и медленно поднял глаза на присутствующих. Вопросов становилось всё больше, а времени на их решение почти не оставалось.

— Что же, господа офицеры, я внимательно вас выслушал и подвёл некоторые итоги. Всё можно выразить одним словом. Полное дерьмо! — мои слова повисли в напряжённой тишине. — Создалось впечатление, что вы проживаете в другом времени. Ведутся тяжёлые бои на Кавказе, в Дунайских княжествах, а у вас — благодушие и бездействие. Доподлинно известно, что объединённые силы союзников на Черном море в разы превышают наши. Если флот ещё готов встретить врага в меру своих возможностей, то вы, господа, в сухопутной части, совершенно не готовы к предстоящим боевым действиям.

Я сделал паузу.

— Мало того что у вас отсутствует разведка и наблюдение за побережьем, — вы вы даже не озаботились тем, как будете действовать в той или иной обстановке. Войска, собранные под вашим началом, совершенно не слажены. Командиры частей и подразделений, как я понял, понятия не имеют, какие задачи им предстоит выполнять. Господа, чем вы занимались с момента объявления войны? Или полагаете, что вас минует участь участия в боевых действиях?

Я обвёл взглядом зал.

— Спешу вас разочаровать. Задача объединённой коалиции — уничтожить базу, сам Черноморский флот и исключить наше присутствие на Чёрном море навсегда. Они сделают для этого всё возможное. Времени практически не осталось, поэтому приступим к делу сейчас!

Я резко перевёл взгляд на молодого полковника Генерального штаба.

— Полковник Витков!

Тот мгновенно поднялся.

— Назначаю вас начальником штаба. Ваша задача — организовать работу штаба с этой же минуты. Вы обязаны иметь полную и достоверную информацию обо всех войсках, имеющихся на сегодняшний день, и о тех, что прибывают на усиление. Разработать планы обороны по наиболее опасным направлениям — особенно со стороны моря. Особое внимание уделить местам, удобным для высадки десанта.

Я повернулся к Корнилову.

— Владимир Алексеевич, выделите в распоряжение полковника Виткова толкового морского офицера, который досконально знает побережье. Вы должны работать в плотном тандеме. Единство действий — выше всего. Услышу о дележе обязанностей — пеняйте на себя. Сейчас нет «я» и «ты», только «мы». Вбейте себе в мозг, господа: только мы — и никак иначе.

Я обвёл всех тяжёлым взглядом и добавил тише:

— Потому что, если не мы, то Крым падёт. А этого я не допущу.

И самое важное, полковник. Организуйте быструю и надежную связь. Потому как это половина победы. Повторяю, быструю и надёжную. Я должен быть уверен, что мои приказы услышаны и выполняются.

Вечером в гостиницу прибыл нарочный из жандармского управления и вручил мне объёмистый пакет с корреспонденцией. Первым делом я вскрыл тяжёлый конверт от генерал-майора Леднёва. Самая горькая новость оказалась той, что я меньше всего хотел услышать: по воле императора Александра русская армия выведена из Дунайских княжеств. Государь пренебрёг моими предостережениями и предложениями. Я настаивал на сосредоточении всех сил в Западной Валахии, откуда следовало нанести удар в направлении Виддина, поднять Сербию и сокрушить Османскую империю. Я обстоятельно излагал Александру: наша агентура уже вплотную готовила вооружённое восстание против турок. Император даже одобрил мой план действий для дунайской армии, и я был твёрдо уверен, что именно так мы сможем разгромить противника и продиктовать коалиции свои условия. Важнее всего было не допустить интервенции в Крым. И вот — такой облом. Нет, это полный провал моих прожектов.

История упорно не желала сворачивать туда, куда я её направлял. Александр не решился довериться мне до конца, он прислушался к старому и сверхосторожному светлейшему князю Паскевичу, чьи титулы перечислять — утомишься. И хотя тот прежде поддерживал мои проекты и даже считался товарищем по грядущим реформам, я не сдержался и сгоряча написал ему письмо, где без обиняков высказал всё, что думаю о его командовании Дунайской армией. По правде говоря, я не ожидал, что Александр назначит именно Паскевича. Должно быть, старый князь сам напросился и переоценил свои возможности.

— Не Суворов он. Даже близко не Суворов.

А ведь всё складывалось так хорошо. Горечь досады окончательно испортила настроение, и некстати всплыло в памяти лицо князя Меншикова, выходившего из зала совещаний, — и тот его многозначительный взгляд, брошенный на меня. Стоит мне провалить оборону Севастополя… Даже думать об этом не хотелось.

Подавив в себе раздражение и злость, продолжил знакомиться с корреспонденцией.

Доклад о результативной работе группы № 1, подрыв порохового завода. Английская диверсионная группа. Поджог армейских складов в Варне, диверсионная группа № 2, но, к сожалению, взрыв складов с боеприпасами экспедиционного корпуса не получился. Ветер неожиданно сменил направление, и сгорели частично продовольственные склады и снаряжения. Агент «Хан» успешно внедрился в нужной локации и проходит период адаптации. Далее краткий отчет по важным вопросам.

Настал тот самый момент, когда следовало не торопясь осмыслить положение, взвесить все обстоятельства и

Глава 38

Линейный корабль французского флота«Святая Елена» — штаб командующего французским экспедиционным корпусом маршала Армана де Сент-Арно.

Маршал Сент-Арно сидел в каюте, предоставленной ему капитаном корабля, и с мрачным, непроницаемым лицом слушал доклад генерала Севонье.

— Монсеньор, положение катастрофическое и ухудшается с каждым часом. Город после пожара превратился в огромную зловонную свалку. По вашему приказу почти все части выведены за городскую черту. Турки постоянно жалуются на разбой и насилие, которые чинят наши солдаты. Пожар уничтожил значительные запасы продовольствия.

Севонье умолк, сочтя излишним перечислять все беды и неурядицы, обрушившиеся на корпус в последнее время. Он хорошо знал характер маршала и не желал испытывать его терпение.

— Монсеньор, только что прибыл английский отряд паровых кораблей. Они доставили экипаж с нашего фрегата «Валенсия», потопленного русскими. Английский паровой фрегат «Гремшир» захвачен вместе с командой и отбуксирован в Севастополь. Спасённый капитан «Валенсии» доложил, что его экипаж сражался до последнего против десяти русских паровых судов и даже повредил один из них.

— Чёртовы трусливые англичане! — прорычал маршал, не скрывая презрения. — Олухи, придурки! Трясутся за свои паршивые шкуры. И с этаким дерьмом приходится быть союзниками.

Отношения с англичанами не заладились у Сент-Арно с самого начала. Извечное соперничество Франции и Англии проступало в каждой мелочи — в порядке построения, в манере отдавать приказы, в высокомерных взглядах, которыми обменивались офицеры при встречах. Номинально маршал Сент-Арно считался главнокомандующим всей союзной армией — как наиболее опытный военачальник. Он снискал себе громкую славу во время алжирского похода, прославившийся жестокостью и неумолимой решительностью. То, что творили его солдаты в Африке, приводило в ужас даже видавших виды европейцев. Император Наполеон III приблизил его, произвёл в маршалы и поставил во главе экспедиционного корпуса именно за эти качества — за умение не колебаться, не жалеть и добиваться результата любой ценой.

Сейчас, в этой тесной каюте, среди волн Чёрного моря, Сент-Арно чувствовал, что удача, сопутствовавшая ему в Алжире, начинает изменять. Но он не был бы маршалом Франции, если бы позволил себе усомниться в победе.

— Передайте Реглану и его людям, что завтра в полдень я жду его у себя. Пора решать что делать дальше.

Маршал намеренно не назвал Реглана по званию фельдмаршал.

На следующий день, в полдень, к маршалу Сент-Арно прибыли фельдмаршал Реглан, генерал Симптон, а также адмиралы Гамелен и Прайс. Вопреки опасениям маршала, совещание с английскими представителями прошло конструктивно, без присущих им ранее попыток подчеркнуть собственную автономию и независимость. Лорд Реглан, реалистично оценивая тяжесть сложившейся ситуации, дал согласие на ускоренную эвакуацию союзных войск в Крым и проведение операции по захвату Севастополя. После детального обсуждения всех аспектов взаимодействия стороны перешли к практическому выполнению поставленных задач. Дополнительным катализатором спешки послужила вспышка холеры, стремительно распространившаяся среди личного состава.

Восьмого июня союзная эскадра в составе двенадцати линейных кораблей и семи фрегатов вышла из Варны в сторону Крыма.

Я задержался в Севастополе. Дал Виткову два дня на перетряску штаба и со стороны приглядывался к нему. И, надо сказать, не прогадал — толковый офицер.

— Александр Германович, значит, всё-таки Бахчисарай? — спросил я.

— Так точно, ваше сиятельство. Удобней места не найти, и до Севастополя рукой подать.

— Ладно. Теперь ваше слово, господа моряки.

Веригин поднялся:

— Полагаю, ваше сиятельство, лучшие места для десанта — Евпатория, Балаклава и Феодосия.

И ткнул карандашом в карту. Я нахмурился, склонившись над столом.

— Балаклава тесновата для серьёзного десанта, да и батареи близко. Феодосия — слишком далеко, возни много. Остаётся Евпатория. Удобно, просто, никаких препятствий, — бормотал я, водя пальцем по карте.

— Верно, ваше сиятельство. Только погода может подвести, и берег совсем открытый, — вставил Веригин.

— Решено. Еду в Евпаторию, сам посмотрю. Полковник Сколков — со мной.

А светлейший тем временем смылся в Петербург.

— Даже не попрощался, противный — подумал я.

Выйдя на улицу, уже взялся за дверцу кареты, как ко мне подлетел юнец в парадном мундире Донского войска. Аксельбантов на нём было больше, чем на ином генерале. За спиной — два здоровенных казака, один к одному.

— Ваше сиятельство, казачий юнкер Хомутов! — отчеканил он. — При его светлости адъютантом состоял!

— Поздравляю. И что?

Хомутов опешил, но быстро взял себя в руки:

— Так его светлость от должности отрешён, выходит, я теперь при вас, ваше сиятельство!

— Давненько я таких даусов не видывал, — сказал я, внимательно разглядывая казачка. Видно, чей-то сынок, едет «туристом», может, и орденок по случаю выслужит, не слишком рискуя. Дело обычное.

— Чьих будешь, казак? Хотя постой… уж не сын ли Михаила Григорьевича Хомутова, наказного атамана Войска Донского? — вспомнил я атамана, человека на Дону уважаемого, хоть и первого из неказаков на этом посту.

— Так точно, ваше сиятельство, — погрустнел Хомутов-младший. — Младший сын.

Он покосился на двух казаков, постоянно сопровождавших его. Я посмотрел на охранников.

— А ну ходи сюда, казаки.

Хмурые казаки подошли и козырнули.

— Значит, продыху не даёте господину юнкеру, станичники? — усмехнулся я.

— Так на то наказ атамана был, — нахмурился старший.

— Дело ваше, казаки, — отрезал я. — Только мне даус малохольный не нужен. Ежели запамятовали — мы на войне. А посему чтобы я вас более в штабе не видел.

— Как же так, ваше сиятельство! Прошу вас, не отстраняйте меня. Предстоят бои, каждый человек будет на счету! — выпалил Хомутов.

— Это ты верно заметил, юнкер. Только в адъютантах я не нуждаюсь, и без тебя хватает, — кивнул я на своё сопровождение. — А вот вестовым во взвод связи при штабе — возможно.

— Я согласен, ваше сиятельство! Прошу вас, не откажите! — горячо просил юнкер.

— Сколько вам лет, юнкер?

— Семнадцать, ваше сиятельство.

— Добро. Вестовым во взвод связи. И приведите себя в порядок: выглядите как даус в перьях. Носите скромную походную форму.

— Слушаюсь, ваше сиятельство! — просиял Хомутов.

К вечеру мы преодолели мост через Альму у селения Бурлюк. В селении не задержались: пополнив запас провианта, отошли на десять вёрст и расположились на ночлег. Попутно я бегло

Дорога была в хорошем состоянии и поддерживалась должным образом — фактически единственная полноценная магистраль с капитальным мостом. Второй мост, расположенный выше по течению, предназначался исключительно для лёгких повозок. Как следовало из рассказов местных жителей, в маловодные годы Альма мелела, открывая множество бродов, однако илистое дно делало переправу артиллерии и тяжёлых обозов крайне затруднительной. При этом даже минимальные полевые укрепления на левом берегу многократно усиливали оборонительный потенциал участка.

Я обратил внимание, что полковник Сколков делает пометки в своей тетради.

— Что вас так озаботило, Иван Григорьевич? — поинтересовался я.

— Рассуждаю так, ваше сиятельство, — ответил он. — Если противник осуществит высадку в Евпатории, то наиболее удобный маршрут продвижения — именно по этой дороге. Заняв и укрепив позиции на левом берегу, мы существенно затрудним его продвижение.

— Дельно, Иван Григорьевич, одобряю.

Поздним вечером мы достигли Евпатории и проследовали к дому коменданта. На крыльце меня встретил седой офицер лет пятидесяти.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство. Комендант города Евпатория, полковник Броницкий.

— Как вас по батюшке, полковник?

— Антон Ильич.

— Командующий войсками Крыма, князь Иванов-Васильев. Антон Ильич, распорядитесь о ночлеге для нас. Завтра с утра приступим к делам.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Наутро, после завтрака, полковник Броницкий представил подробный доклад о положении в городе и исчерпывающе ответил на мои вопросы. Численность населения не превышала пятнадцати тысяч человек, причём две трети составляли крымские татары, лояльность которых, по оценке коменданта, была сомнительной. Гарнизон насчитывал триста пятьдесят человек при оружии плюс инвалидная команда — все из Тарутинского пехотного полка.

Мы выехали на рекогносцировку вдоль побережья. Я внимательно изучал береговую линию.

— Высадка будет здесь, — заключил я. — Ровный берег протяжённостью пять-шесть вёрст, без единого естественного препятствия. Крупные суда не смогут подойти близко, но малые — вполне. Идеальное место для десантирования, погода — единственный сдерживающий фактор.

Затем я приказал углубиться от берега. Местность оказалась пологой, с редкими холмами, оврагами и лощинами. Растительность скудная: у моря — почти пустошь, дальше — низкорослые деревца и кустарник. Я рассеянно оглядывался, обдумывая план. Он созрел быстро, был прост в исполнении, но требовал от войск высокой выучки.

— Возвращаемся, — скомандовал я.

Обратившись к коменданту, я отдал распоряжение:

— Антон Ильич, десант, вероятнее всего, будет высажен именно здесь. Приказываю вам скрытно эвакуировать всё ценное имущество и продовольствие в Бахчисарай. Перед высадкой, скорее всего, последует предложение сдать город. Повинуясь ему, уводите гарнизон в сторону Бахчисарая.

— Но, ваше сиятельство, если мы наверняка знаем место высадки, не лучше ли укрепиться и встретить неприятеля?

— Это неоправданно, Антон Ильич. Приказ не обсуждается.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

— Отлично. До свидания, полковник.

Возвращаясь в Севастополь, мы задержались у реки Альмы и проехали вдоль её левого берега. Если рассматривать наши позиции со стороны Севастополя, то левый фланг представлял собой высокий, обрывистый берег — крайне неудобный для штурмующих. Единственный недостаток: возможность обстрела позиций с моря. Далее берег заметно понижался, почти сходясь вровень с правым, но даже там, при оборудовании земляных укреплений, оборона могла стать весьма надёжной.

— И как Меньшиков умудрился так бездарно проиграть сражение? — подумал я. — Выиграть, конечно, не вышло бы, но остановить противника и нанести ему значительный урон — вполне выполнимая задача.

— По моему мнению, позиции здесь очень удобны для обороны, — сказал Сколков, быстро выводя карандашом линии в своей тетради.

— Ваше сиятельство, — обернулся он ко мне, — в Евпатории вы обдумывали возможность обороны побережья?

— Нет, Иван Григорьевич. Вы полагаете, в этом есть смысл при наших-то возможностях?

— Пожалуй, вы правы, — вздохнул Сколков. — Противник подтянет линейные корабли и просто разгромит все наши укрепления. Расстреляет нас, как в тире.

— Светлая вы голова, Иван Григорьевич, а задаёте такие вопросы, — усмехнулся я.

— Но что-то вы, определённо, задумали, — прищурился полковник.

— Так заметно? — рассмеялся я. — Задумал, полковник. Сначала удивим врага — настроение ему испортим. А если ещё и в душу ему наплюём, совсем праздник выйдет. Душа просит праздника!

Я повернулся к Веригину:

— Виктор Михайлович, что там с Керченским градоначальником?

— Всё в порядке, ваше сиятельство, — доложил капитан-лейтенант. — Ему передали ваше послание и намекнули, что вы можете в любой момент нагрянуть с проверкой. Он заметно воодушевился. Ему доставили двадцать орудий для вооружения ещё пяти батарей, половина из них — дальнобойные. Полагаю, строительство и вооружение новых батарей уже завершено. Градоначальник просил заверить вас, что все ваши указания будут непременно выполнены.

— Значит, пугаете мною, черти? — прищурился я, глядя на капитан-лейтенанта.

— Как вы изволите выражаться, ваше сиятельство, — ухмыльнулся Веригин. — А кому сейчас легко!

Мысль о Керчи не выходила у меня из головы, назойливо мешая сосредоточиться на севастопольских делах. По прибытии в город я первым делом разыскал Корнилова.

— Владимир Алексеевич, Керчь не даёт мне покоя. Как там обстоят дела?

— Согласно вашему приказу, ваше сиятельство, в город направлены дополнительно двадцать орудий, из них десять дальнобойных, а также инженер-капитан с командой минеров. — Корнилов вопросительно поднял бровь. — Но позвольте спросить: почему именно Керчь вызывает у вас столь глубокое беспокойство?

В этот момент в кабинет, по моему вызову, вошли Нахимов, Метлин и Истомин.

— Разрешите присутствовать, ваше сиятельство. — Я кивнул им на места у стола.

— Господа, — начал я, когда они расселись. — Меня тревожит катастрофическая слабость керченской обороны. Закрывать на это глаза мы не имеем права. Если Севастополь окажется в долгой осаде — а я почти не сомневаюсь, что так и будет, — Керчь, Очаков, Николаев и Феодосия станут нашими главными артериями снабжения. И более всего — Керчь. Союзники, вне всякого сомнения, попытаются перерезать нам эти пути. Сухопутная же дорога тяжела, а в распутицу и вовсе непроходима. Мне также стало известно, что керченский градоначальник генерал Врангель до сих пор не удосужился всерьёз усилить оборону вверенного ему города. Жду ваших соображений.

Первым нарушил молчание обер-интендант контр-адмирал Метлин:

— Ваше сиятельство, позвольте уточнить: вы уверены, что осада будет столь длительной?

— Уверен. Союзники готовились к этой кампании долго, и их цель — не просто захват Севастополя, а полный разгром всего Черноморского побережья. Я знаю это доподлинно.

— Тогда я полностью согласен, —

В кабинете повисла тишина. Корнилов, Нахимов, Истомин и Метлин выжидательно смотрели на меня, явно не решаясь предлагать первыми. Я обвёл их пристальным взглядом.

— Что ж, господа, если вы отмалчиваетесь, слушайте моё решение.

Первое: направить в Керченский пролив один-два линейных корабля, пару пароходо-корветов и четыре канонерские лодки, для защиты с моря.

Второе: усилить минные заграждения на подходах к порту и развернуть подвижные береговые батареи в местах, наиболее удобных для вражеской высадки.

Третье: Я распоряжусь усилить гарнизон пехотой и казаками.

Противник не должен взять Керчь. Потеря этого города — значит потерять последнюю надёжную нить, связывающую нас с остальной империей.

Далее. В случае начала осады основная часть кораблей Черноморского флота не будет заперта в Севастопольской бухте. Я приказываю перебазировать их в другие порты. В Севастополе останется отряд поддержки гарнизона и защиты проходов в бухту. Вы сформируете подвижные крейсерские отряды и будете действовать на сообщениях противника. Союзники снабжаются морем. Перехватывайте, топите, не давайте им продыху. Мы обязаны превратить Чёрное море в кипящий котёл.

И запомните, сидеть сложа руки под защитой береговых батарей, словно мыши под веником, я никому не позволю. Жду ваших соображений по составу отрядов — завтра к полудню. Вопросы?

— Ваше сиятельство, по поводу Керчи, — сказал Корнилов. — Думаю назначение контр-адмирала Истомина начальником отряда и комендантом города будет уместным.

— Справитесь адмирал?

–Так точно ваше сиятельство!

Глава 39

Полковник фон Мангер сидел на сером смирном мерине и наблюдал за проходившими мимо него стрелками. Усталые, запылённые, они двигались ровным, размеренным шагом — чувствовалась выучка, несмотря на утомление.

К месту, где Мангер с офицерами штаба держал привал, подлетел всадник в сопровождении казака. Рослый, в запылённых сапогах, он осадил коня и козырнул.

— Господин полковник, штаб-капитан Голиков, квартирмейстерская служба штаба командующего войсками Крыма. — Голос его звучал чётко, с лёгкой хрипотцой. — Вам надлежит расположиться лагерем в трёх верстах севернее. После чего незамедлительно прибыть в штаб с докладом.

Мангер прищурился, окинув офицера внимательным взглядом.

— Командующий, его светлость князь Меньшиков?

— Никак нет, господин полковник. — Голиков чуть качнул головой. — Две недели как его сменил его сиятельство князь Иванов-Васильев.

— Вот как… — По лицу Мангера скользнула тень, но не недовольства — скорее скрытой радости. Он слегка подобрался в седле. — Это, знаете ли, отличные новости.

— Так точно, господин полковник, — усмехнулся Голиков, и в его глазах мелькнуло понимание. — Весь Крым вздохнул свободнее.

— Добро, — кивнул Мангер, бросив взгляд на колонну, продолжающую неспешно тянуться мимо. — Непременно исполню капитан.

Голиков ещё раз козырнул, развернул коня и, хлестнул поводьями, ускакал в облаке пыли.

Мангер повернулся к начальнику штаба:

— Полкам час на привал, не ждать обоз, выдвигаться в указанный район. А я выезжаю в штаб. Кажется, господа, провидение за нас.

Бахчисарай. Штаб командующего Крымскими войсками.

Я сидел уставший и слушал доклад начальника штаба полковника Виткова. Сразу было видно, что штаб становится нормальным рабочим органом. Все службы чётко обозначены и выполняют свои обязанности. Начали прибывать войска. Части 14-й дивизии, 16-й дивизии, артиллерийская бригада, два полка донских казаков с конными батареями. Гусарская бригада, сапёрный батальон, Казанский егерский полк, даже сборный батальон морской пехоты, который я отослал обратно в Севастополь. Отдельные батальоны и артиллерийские подразделения. Ну и так ожидаемые стрелковая дивизия, пластуны и казаки с Кавказа.

— Разрешите, ваше сиятельство! — в кабинет вошёл сияющий полковник фон Мангер.

— Геннадий Карлович, бог мой. — Встал я из-за стола и подошёл к Мангеру. Крепко обнял его.

— Рад, Генрих, давно жду тебя, — негромко сказал я.

Полковник Витков с интересом наблюдал за нами.

— Начальник штаба полковник Витков, — представил я его. — А это командир стрелковой дивизии полковник фон Мангер. Докладывай, полковник.

Мангер откашлялся.

— Марш проведён в полном порядке. Сорок восемь заболевших, скоро встанут в строй. Дивизия прибыла в полном составе со всеми подразделениями усиления и тыла.

— Приятно слышать. Днями непременно буду у тебя. Место расположения определили?

— Так точно, ваше сиятельство. Полки расположились лагерем, обоз только подтянулся.

— Кстати, господа полковники, ставлю вас в известность, что среди союзного контингента вспыхнула холера. Обязательно довести до санитарной службы и строго следить за состоянием личного состава. Повторяю, жесточайшим образом следить за санитарным состоянием всех войск. В случае необходимости вводить карантинные мероприятия. Каковы наши силы на сегодня?

— Если считать с прибывшей дивизией, не больше восемнадцати тысяч, ваше сиятельство. Войска пребывают.

— С миру по нитке, Александр Германович? Батальоны, роты, даже инвалидные команды.

— Ходили разговоры о переброски 20й дивизии и 12й дивизий. — Осторожно заметил Витков.

— В том всё дело, что разговоры. — Зло усмехнулся я. — Ладно, плачем и стенаниями горю не поможешь. Будем воевать чем бог послал.

Через день Корнилов представил план действий Черноморского флота. Я внимательно выслушал адмиралов, не особо вникая в морские тонкости — счёл это делом совести флотских командиров — и одобрил предложенное.

План был таков: создать два крейсерских отряда. Первый с базированием в Керчи, второй — в Николаеве. В Севастополе оставались четыре линейных корабля, два фрегата, два пароходо-фрегата, два пароходо-корвета и шесть канонерских лодок. Остальные корабли равномерно распределили между двумя отрядами. Керченским назначили командовать контр-адмирала Истомина, николаевским — вице-адмирала Новосельцева. Нахимов оставался при севастопольском отряде.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Вот и славно, господа. — Голос мой, как мне показалось, прозвучал достаточно уверенно. — Флот должен сражаться. Затопить его мы всегда успеем. Но затонуть, идя в бой с врагом, — это одно. А быть затопленным в гавани, даже преграждая путь, — совсем другое. Я полагаю, первый исход куда достойнее. Или я не прав?

В кабинете повисла напряжённая тишина. Корнилов медленно поднялся.

— Ваше сиятельство, — сказал он негромко, но с такой силой, что слова эти, казалось, отдались в стенах, — флот выполнит свой долг до конца.

Следом за ним поднялись Нахимов, Истомин и Новосельцев. Молча. Без лишних слов. Я встретился взглядом с каждым из них и понял — они выполнят данное обещание.

Через неделю моряки доказали, что способны сражаться и побеждать. Фрегат «Кагул», выполняя патрульное задание, заметил возвращавшуюся из разведывательного похода союзную эскадру. Командир фрегата, капитан второго ранга Клюквин, обратил внимание, что корабли идут не плотным строем, а растянулись в

На перехват направили отряд под командованием Нахимова: четыре пароходофрегата, пять пароходокорветов, а также фрегаты «Кагул» и «Силистрия». Через сутки Нахимов настиг группу, шедшую под английскими флагами. Не колеблясь, он атаковал противника. В скоротечном бою оба линейных парусника получили тяжёлые повреждения, фрегат дал течь и начал тонуть, пароходокорвет взорвался от удачного попадания в машинное отделение, а пароходофрегат был серьёзно повреждён и лишился хода. Заметив семь вымпелов, спешивших на помощь англичанам, Нахимов приказал срочно отступать, дав прощальные залпы по повреждённым судам.

С нашей стороны тяжёлые повреждения получили пароходофрегат «Одесса» и корвет «Джигит», но оба корабля сохранили ход. Пароходофрегат «Владимир» пострадал незначительно. Этот бой окончательно убедил Нахимова в том, что колёсные суда уступают винтовым: преимущества вражеского винтового пароходофрегата проявились со всей очевидностью. Свести их на нет и нейтрализовать противника удалось только благодаря исключительно слаженным действиям наших пароходокорветов.

Черноморский флот перешёл к активной обороне. Генеральное сражение в сложившихся условиях теряло всякий смысл — силы коалиции подавляли своей массой. Единственной разумной тактикой становились удары по вражеским коммуникациям и истребление небольших отрядов противника, где на первый план выходили не число пушек, а дерзость, быстрота и точность манёвра.

За чередой больших и малых, но одинаково важных дел пролетела неделя. Наконец в штаб прибыли долгожданные люди: начальник штаба пластунской бригады войсковой старшина Веселов и войсковой старшина Лермонтов — командир туземного полка, который в последнее время всё чаще называли просто Диким. Полковник Дорожный со сводным полком пяти сотенного состава. Их появление стало для меня неожиданно тёплым и даже радостным. Видно, старею — становлюсь сентиментальным. Но это лирика.

— Здравия, командир! — Веселов расплылся в улыбке.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — сдержанно, с еле заметной улыбкой кивнул Лермонтов.

— Здрав будь, ваше сиятельство, — улыбнулся Дорожный

Я молча поднялся, подошёл к Веселову и крепко обнял его, а следом Михаила и Василия Ивановича. Едва совладал с нахлынувшими чувствами. В этот миг внезапно пришло странное спокойствие: показалось, что теперь всё непременно уладится, и я осилю ту неподъёмную ношу, что свалилась на мои плечи.

— Поспешали, как могли, командир, — крякнул Веселов, выдохнув. — Видать, дело и впрямь серьёзное, раз уж ты нас затребовал?

— Очень серьёзное, Ерёма, — ответил я.

— Да ты не менжуйся, командир! Где наша не пропадала? Не в таких переплётах бывали, — беззаботно, как всегда, успокоил меня Веселов, никогда не терявший присутствия духа.

— Лишь бы хабар был стоящий, — усмехнулся я.

— В корень глядишь, командир. — Рассмеялся Ерёма и остальные.

— Как добрались?

— Да вроде ничего, только лошади у Лермонта и казаков отощали.

— Через Сиваш шли, Пётр Алексеевич, — пояснил Лермонтов. — Весь фураж съели, а пополнить негде.

— Фураж — дело поправимое, — кивнул я и обернулся к молча сидевшему Виткову, который всё это время с живым интересом наблюдал за встречей. — Александр Германыч, позаботьтесь.

— Будет исполнено, ваше сиятельство, — отозвался тот.

— Теперь, братцы, докладывайте коротко, что да как. У меня на вас особые планы. Александр Германыч, вызовите Сколкова.

Когда Сколков вошёл в сопровождении помощника, я открыл совещание:

— Сутки на отдых, затем вместе с начальником оперативного отдела, полковником Сколковым, налегке выдвигаетесь к Евпатории. Задача — досконально изучить подходы к побережью. План у меня такой. Уверен: десант будут высаживать именно в Евпатории — лучшего места не найти. Сколько успеют выгрузить за сутки — не знаю. Ваша цель: незаметно для противника выждать, когда на берегу окажется две-три тысячи штыков, после чего нанести удар гранатомётами — максимально мощный — и сразу же войти в плотное соприкосновение с врагом, поражая его стрелковым оружием. Дальше — по обстоятельствам. Главное — воспользоваться растерянностью противника. Пока они перестроятся и откроют ответный огонь, вы должны успеть выйти из-под обстрела и быстро вернуться на линию обороны по Альме. Поэтому рассчитывайте боеприпасы и провиант так, чтобы быть налегке: мост выше по течению Альмы не выдержит тяжёлого груза. Вопросы?

— Вы всё же уверены, что десант высадится именно в Евпаторию, ваше сиятельство? — спросил Витков.

— Уверен, — отрезал я.

— Командир, бригада в полном составе? С горцами и казаками? — уточнил Веселов.

— Пластуны бьют гранатомётами, затем стрелковый огонь, казаки с горцами разок проходятся частой гребёнкой — и бегом оттуда. Бомбить вас будут долго и с удовольствием. Потому и важно вовремя отойти и уйти из-под огня. Преследовать не станут — если хорошо поработаете, им будет не до вас. Время удара — на ваше усмотрение.

— Неожиданно и дерзко, — негромко заметил Витков, склонившись над картой.

— А сумеют ли пластуны провести такую операцию, ваше сиятельство? — вмешался Сколков. — Здесь потребна высочайшая слаженность и взаимодействие всех подразделений.

— Потому, Иван Григорьевич, я и ждал пластунов, казаков и горцев. В них я уверен. Повторюсь, господа командиры: сутки на отдых — и на место. Осмотритесь, продумайте детали, затем — ко мне на утверждение. А вы, братцы, задержитесь: поведаете мне новости с Кавказа.

Когда князь с прибывшими командирами покинул зал, полковник Витков и полковник Сколков ещё долго сидели, склонившись над картой.

— Иван Григорьевич, не кажется ли вам, что князь излишне самонадеян? — задумчиво проговорил Витков. — Насколько я знаю, пластунская бригада — его детище.

— Даже не знаю, что вам ответить, Александр Германович, — помедлил Сколков. — Насколько я успел понять, князь не берётся за дело, не будучи твёрдо уверенным в успехе. Вы сейчас готовите оборонительную линию по левому берегу Альмы?

— Да. И что?

— А вы обратили внимание, насколько грамотно он поставил вам задачи? Человек, не имеющий военного образования, даже начального. А нам, офицерам Генерального штаба, окончившим академию, — не только указал на ошибки, но и доходчиво объяснил их. И всё — уместно, толково, по существу.

— Действительно, Иван Григорьевич, — задумался Витков. — Как-то не доводилось раньше об этом размышлять. Думалось, звание генерала от инфантерии просто так не присваивают.

— Не присваивают, согласен. Но разве можно сравнивать князя Иванова-Васильева со светлейшим князем Меншиковым? Его почти годовое присутствие в Крыму никак не сказалось на обороноспособности полуострова. Теперь, когда пришла беда, вскрылась полная неустроенность войск и флота. И мы с вами прекрасно

— Осознавал, — тихо ответил Витков.

— Нет, он прекрасно понимал. Но, несмотря на это, не побоялся и принял командование. Четыре недели, Александр Германович, — всего четыре недели. А каковы результаты его деятельности?

— Согласен, — вздохнул Витков, проведя пальцем по карте. — Будем надеяться, что у нас всё получится. Должно получиться.

Глава 40

Зимний дворец. Кабинет императора Александра II.

Александр Николаевич слушал доклад генерала Леднёва. Лицо его оставалось внешне бесстрастным — привычная маска самодержца, — но вести, которые сообщал генерал, были одна неприятнее другой. А если прибавить к этому вчерашнее совещание с военным министром и управляющим морским ведомством, картина складывалась и вовсе безрадостная.

Под давлением Австрии, Англии и Франции пришлось вывести войска из Дунайских княжеств. Австрия, не теряя времени, немедленно ввела туда свои части под предлогом защиты и сохранения спокойствия. Протесты и возмущение Порты были вежливо проигнорированы. Англичане и французы тем временем готовились к переброске и высадке десанта — не менее семидесяти тысяч человек при поддержке огромного союзного флота.

Только теперь, в этой тишине императорского кабинета, Александр в полной мере осознал правоту и тревожные прогнозы князя Иванова. Союзный флот на Балтике уже создал серьёзную угрозу для всего побережья — для Петербурга, для Гельсингфорса, для Кронштадта. Если здесь способность к обороне ещё казалась достаточной, то на Чёрном море превосходство коалиции было подавляющим, почти безнадёжным.

Возможность усилить Крымскую группировку оказалась мизерной. Как никогда остро обнажилась проблема с дорогами, с доставкой подкреплений, продовольствия и боеприпасов. Морские пути сообщения были плотно перекрыты неприятельским флотом — и пробиться сквозь эту блокаду не представлялось возможным.

Император медленно провёл ладонью по столу, глядя в одну точку. Александр знал, что ему придётся управлять империей. Знал и готовился — но реальность оказалась много сложнее и тяжелее, чем он мог вообразить. Он сидел, мучительно ища выход из столь сложной ситуации. Заверения военного министра и адмирала Любимова в том, что осада, а тем более штурм Петербурга невозможны, немного успокаивали, но потеря Севастополя и Черноморского флота пугала своей почти неизбежностью.

— Генерал, — голос императора прозвучал глухо, — князь Иванов–Васильев твёрдо уверен в том, что мы удержим Севастополь?

— Ваше величество, в данном случае нельзя быть уверенным ни в чём. Князь убеждён лишь в одном: ему в очередной раз приходится собирать под свою руку всё, что хоть как-то годится для обороны Крыма. Он просил не напоминать вам о том, что можно было сделать, но не было сделано. И об упущении с назначением светлейшего князя Меньшикова командующим войсками Крыма. Вот личная докладная князя. — Леднёв протянул папку.

Александр положил папку перед собой и коротко кивнул:

— Вы свободны, генерал.

Леднёв по-армейски коротко кивнул и вышел из кабинета.

Тишина вновь сомкнулась вокруг императора. Он невольно вернулся мыслями к недавнему разговору с военным министром. Тот докладывал, что в штабе светлейший князь Паскевич, получив личное письмо от Иванова-Васильева с предложением отбросить сомнения и ударить через Сербию на Видное, чтобы создать угрозу Константинополю и проливам, лишь добродушно усмехнулся:

— Князь Иванов-Васильев почувствовал себя великим стратегом. Но после провала его плана по захвату османских крепостей и высадки союзного десанта в Варне он, сославшись на контузию, уехал в поместье. Как и светлейший князь Меньшиков, кстати, тот тоже не стал заезжать в Петербург».

Александра кольнуло это сравнение. Однако Леднёв тут же доложил и о другом: несмотря ни на что, князь продолжает действовать. По его приказу сотрудники внутреннего отдела полковника Гессена и отдела по борьбе с экономическими преступлениями статского советник Куликова уже выехали в Ростов, Астрахань и Самару, чтобы взять под контроль поставки продовольствия и снаряжения для армии. Даже сейчас, князь Иванов-Васильев умудрялся контролировать ситуацию.

Александр почувствовал себя мелким и самонадеянным правителем. Вместо того чтобы продолжать выбранный курс экономических реформ и готовиться к войне, он поддался эйфории временных побед над Портой и отстранил князя от дел. Ему даже померещилось, что обиженный Иванов-Васильев готов отказаться от должности, всех званий и привилегий. Александр до сих пор помнил его холодный, разочарованный взгляд при последней встрече. Князь молча принял ссылку в Крым, не проронив ни слова упрёка.

Бездеятельность и собственное бессилие угнетали императора. Но предложить что-то дельное он сейчас не мог. Оставалось одно: прислушиваться к советам князя и пытаться хоть как-то исправить катастрофическое положение.

Варна. Штаб маршала Сент-Анри.

Возвращение эскадры из разведывательного похода окончательно убедило маршала в необходимости немедленно приступать к погрузке десанта на корабли. На совместном заседании объединённого штаба экспедиционного корпуса было решено высаживаться в Евпатории — как в наиболее удобном для этого месте — и далее, стремительным маршем вдоль побережья, атаковать Севастополь. Спустя три дня подтверждение этому плану пришло из Парижа: император Наполеон III приказал перебросить все силы экспедиционного корпуса в Крым с целью захвата главной базы Черноморского флота.

Поводов спешить было предостаточно. Среди солдат повсеместно проявлялись признаки разложения, а вдобавок ко всему вспыхнула эпидемия холеры. Чем скорее удастся погрузиться на суда и отправиться к крымским берегам, тем лучше.

Всего на транспорты поднялось сорок тысяч французов, двадцать пять тысяч англичан, десять тысяч сардинцев и семь тысяч турок — вместе с артиллерией, боеприпасами и прочим снаряжением. Начиная с конца июля суда одно за другим заполнялись войсками, формировались в караваны и под прикрытием военных кораблей выходили в открытое море. Предложение высадить десант в Феодосии было отвергнуто: слишком велико оказалось расстояние до Севастополя, а растягивание и без того длинных коммуникаций делало этот вариант крайне рискованным.

Первые суда подошли к Евпатории 25 августа. Убедившись в полном отсутствии береговых укреплений, союзники отправили на берег группу парламентёров, которая вручила городским властям ультиматум: покинуть город в течение суток. Полковник Боровицкий принял условия и обещал исполнить требование в назначенный срок.

В течение следующих трёх дней к Евпатории подходили всё новые корабли с десантом. На берегу уже находился передовой отряд из восьмисот французских зуавов под командованием полковника Морье. Крымские татары, многие из которых остались в городе, вскоре на собственной шкуре познали «великодушие» союзников. Зуавы, не церемонясь, грабили дома и при малейшем сопротивлении убивали недовольных. Такая удача, грабить и разбойничать первыми. Город погрузился в ночь страдания и насилия.

Когда командир турецкого отряда численностью около

Лука со своим десятком наблюдал за тем что творилось в городе. Высадка на пляжи началась ещё вчера. На их участке рядом с окраинами города высадилась не меньше тысячи. Ночью все движения на море прекратились. За неделю стояния в двух верстах от города разведка облазила всё в округе и знали все тропки. Два батальона пластунской бригады и два батальона стрелковой дивизии несколько раз отрабатывали скрытые подходы на рубежи атаки. Артиллеристы, две казачьи легко конные батареи, всего восемь орудий, подготовили позиции. Гранатомётные батареи определились с местами. Каждый боец знал свой манёвр. Подготовка закончилась и отряд ждал часа Ч.

Когда командир первого стрелкового полка, Андрей Сомов, узнал о готовящейся операции против десанта он потребовал от князя включение в отряд его батальона, как и граф Муравин. Полковник Мангер подтвердил высокий уровень подготовки стрелков. Ночная атака отработана на отлично.

Немного подумав я дал согласие и два батальона стрелков, налегке, ушли с пластунской бригадой и диким полком Лермонтова. Командовать двумя стрелковыми батальонами Мангер назначил Сомова к неудовольствию Муравина.

На исходе вторых суток Веселов, командовавший всем отрядом, собрал командиров на последнее совещание.

— Всё, отцы-командиры. Шушеры набралось больше восьми тысяч. Ждать больше нельзя. Всем подразделениям к четырём утра выйти на позиции. В четыре тридцать — начало атаки. Действуем по плану. Михайло, гляди, чтобы твои джигиты за свой участок не лезли. Отходим по своим маршрутам. Пленные не нужны.

Веселов обвёл каждого тяжёлым взглядом и перекрестил:

— С богом, братцы.

Ровно в четыре тридцать, когда утренние сумерки только начали разгонять ночную мглу, воздух разорвал протяжный вой мин. По всему пространству, где ночевали высадившиеся войска, один за другим загрохотали взрывы. Они ложились кучно, квадрат за квадратом. Артиллерийская подготовка длилась пятнадцать минут; гранатомётчики выпустили по двадцать мин каждая.

В лагере французов началась паника. Солдаты беспорядочно метались между биваками, не понимая, где укрыться от внезапного удара. В двух местах прогремели особенно сильные взрывы — видимо, снаряды попали в склады с порохом. И тут из предрассветной мглы, словно порождение самого ада, появились цепочки солдат. Они шли перекатами, давали залп и неумолимо сближались с мечущимися французами.

Пластунский батальон, бесшумно просочившись в город, принялся методично уничтожать всех, кто попадался на пути. Дома, где ночевали зуавы и многие офицеры, взлетали на воздух от гранат. Уничтожались все без разбора — приказ был один: пленных не брать.

На правом фланге действовал Дикий полк Лермонтова. Джигиты, дождавшись пяти картечных залпов орудий, воспользовались неразберихой и без единого крика ворвались на стоянку полка лёгкой пехоты. Они рубили всех подряд, зная, что своих здесь нет. Всадники носились среди шатров, словно ангелы смерти, сея не только панику, но и первобытный ужас одним своим видом.

С кораблей заметили, что на высаженный десант совершено нападение. Командование отдало приказ ближайшим судам открыть огонь в поддержку береговых сил. Но куда стрелять — никто не знал: в серой мешанине дыма, криков и сумерек невозможно было различить своих и чужих. Врагу дали возможность безнаказанно уничтожать французских солдат. Первой волной на берег высаживались именно французы, и именно они приняли на себя главный удар.

Только к девяти утра, когда окончательно рассвело, перед глазами тех, кто оставался на кораблях, предстала чудовищная картина полного разгрома лагеря. Свежий ветер разогнал дым от пожарищ, полыхающих и в городе, и в расположении союзников. Там, где ещё вчера кипела жизнь большого лагеря, теперь простиралось пепелище, усеянное обломками и телами.

Маршал Сент-Арно приказал открыть огонь за пределы лагеря. Пять линейных кораблей дали по два залпа из всех бортовых орудий, и лишь после этого от бортов отделились шлюпки с подкреплением и взяли курс на берег. С моря всё выглядело не так страшно. Истинный масштаб катастрофы открылся только тогда, когда офицеры ступили на землю, пропитанную гарью, кровью и порохом.

После обеда к маршалу явился бригадный генерал Гюкон. Его рапорт был краток, но каждый пункт указывал тяжесть потерь.

— Монсеньор, в результате утренней атаки мы потеряли четыре тысячи двести восемьдесят человек убитыми. Около восьмисот раненых. Почти полностью уничтожены двенадцатый полк лёгкой пехоты, полк зуавов и полк валенсийских карабинеров. Двадцать орудий повреждены или выведены из строя, пять полевых пушек пропали без вести. Артиллеристы второго полка десятой бригады вырезаны практически поголовно. Потери среди офицерского состава — сорок два человека, от корнета до полковника включительно. Остальной урон подсчитывается.

Он помолчал и добавил уже тише:

— И это только то, что мы нашли. Тела до сих пор собирают по всему лагерю.

— Где была охрана? Часовые? Кто вообще позаботился об обустройстве лагеря? Я вас спрашиваю, генерал!

— Командовал высадившимися генерал Колленьи, — ответил Гюкон. — Его нет ни среди убитых, ни среди раненых. Со слов начальника штаба карабинеров полковника Болнези, разведчики были высланы на расстояние пяти лье. Дозоры и секреты выставлены. В нападении участвовали пехота в странном обмундировании и иррегулярная кавалерия. Одетые наподобие горцев, почти все бородатые. Не кричали. Убивали молча.

Гюкон выдержал паузу и добавил:

— Именно это, монсеньор, и пугает больше всего. Молчаливые убийцы — хуже не придумаешь.

Глава 41

Пластунская бригада уходила своим маршрутом. Колонны шли быстрым маршем. Обоз каждого батальона заметно пополнился: у первого прибавилось четыре повозки, у второго — пять. Веселов поморщился, но возражать не стал — движение бригады они всё равно не затрудняли.

Командир первого батальона, есаул Сухин, ехавший рядом, усмехнулся:

— Чего кривишься, Еремей Степанович? Хабар — дело святое. Али не казацкого мы племени?

— Да ладно, что уж там, — вздохнул Веселов. — Ты проверь, чтобы барахло лишнее выкинули, не жалея.

— Уже смотрел, — ответил Сухин. — Всё нужное, по делу. Харч, порох, свинец, ну и остального до кучи, ружья нарезные.

Он хлопнул ладонью по луке седла и добавил уже веселее:

— Не ворчи, атаман. Бойцы честно заработали.

Разведывательная полусотня шла в арьергарде, прикрывая отход бригады. Преследования не было. Выждав пять часов, разведчики не спеша двинулись следом.

— Слышь, Лука, а ты чего генерала-то кончил? Всё же генерал как никак, — спросил Артём у своего дружка.

— Да не кончил я его, — отмахнулся Лука. — Дал пару раз в рыло — вот он и прилёг. Командиру сдал.

— Небось тебя к кресту представят, — с завистью сказал Артём.

— Не наказали, и то счастье, — усмехнулся Лука. — И чего командир так меня невзлюбил?

— Эт ты зря, Лука. Рыбин знаешь как тебя защищал от начальника штаба? Мне Мишаня сказывал: Веселов хотел тебя в вестовые перевести, а Рыбин — ни в какую. «Пластунов — мой разведчик, и никак иначе». Шибко хвалил тебя.

— Да ну… — искренне удивился Лука.

— Баранки гну, — рассмеялся Тёма.

Полковник Сколков, покачиваясь в седле в гуще стрелковой колонны, рядом с подполковником Сомовым, перебирал в памяти события минувшей недели. Сделанные им выводы ошеломили его самого. Пластунская бригада, эти стрелки и «Дикай полк» — их уровень оснащения, вооружения и, главное, боевой выучки не шел ни в какое сравнение с регулярными пехотными частями. Но особенно сбивала с толку недавняя операция. Сравнивать обычную пехоту с пластунами — все равно что сравнивать топор с ювелирным молоточком. Это разные миры.

Вспоминая штурм, Сколков невольно восхитился: пластуны прошлись по городу частой гребенкой, словно причесывая его. Застигнутые врасплох французы даже не успели организовать сопротивление, впрочем, это уже не имело значения. Поражала сама механика штурма — отточенная, стремительная и пугающе эффективная. Это была не храбрая атака, а безжалостная работа.

— Скажите, Андрей Григорьевич, — обратился он к Сомову, — по какому принципу обучают этих пластунов? Признаюсь, за всю службу я не видел столь убийственной слаженности в действиях простых солдат.

— Так это еще его сиятельство, князь Иванов-Васильев, заложил основу, — ответил Сомов. — Будучи сотником, потом комбатом, он это мастерство и вбивал в головы пластунов. Не батогами и битьем, а разъяснениями, бесконечными тренировками. Князь Долгорукий — его ближний выученик. Пришел в пластунскую сотню прапорщиком — и с той поры с бригадой не расставался. Сейчас генерал князь Долгорукий с ней против турка воюет, и, надо сказать, лихо воюет.

— Смотрю, князь Иванов-Васильев до сих пор у вас в большом почете, — заметил Сколков.

— Полковник, — с жаром ответил Сомов, — да князь — это легенда Кавказа! А для нас, казаков, так вообще благодетель. Я с детства на его дела глядел и, признаться, до сих пор стараюсь быть похожим на него. Да не я один. Тут ведь что важно, полковник. Прикажет командир — выполним без раздумий, потому что знаем: он, прежде чем приказ отдать, о нас думает. Вот вам пример. Вдарили по французу — по самым скромным прикидкам, тысяч пять положили. А у меня потери: трое убитых, пятнадцать раненых. У других, не знаю, сколько, но вряд ли больше. Вот и вся арифметика, полковник.

— И не поспоришь с вами, сам всему свидетель. — задумчиво ответил Сколков.

Успешно проведённая операция придала мне уверенности и надежды. Линия обороны по реке Альме хорошо продуманная и подготовленная будет неприятным сюрпризом для десанта союзников. Оборонительные сооружения не были полноценными бастионами и фортами. Редуты и люнеты как опорные пункты. Земляные укрепления для артиллерии. Траншеи и ложементы. Я требовал от командиров максимальное бережение личного состава. Стрелковая дивизия Мангера занимала левый фланг и центр, правый фланг пластунская бригада в составе трёх полков дивизии генерал-лейтенанта Головина начальником штаба полковник Исаков. Все остальные пехотные части усиливали их располагаясь между ними или во второй линии. Каким-то чудом до нас успели дойти пятьдесят стволов гранатомётов и большое количество взрывных капсюлей к минам. По моему требованию Корнилов в срочном порядке отрядил в моё распоряжение десять морских офицеров артиллеристов и двести матросов канониров. Моряки быстро освоили новую артиллерию и буквально через две недели вполне овладели ими. По моей задумке после сражения они должны уйти в Севастополь и использоваться там как мобильные артиллерийские батареи. Войска активно готовились. Я предложил всем приготовить блиндажи для укрытия солдат во время артиллерийского обстрела, особенно полку графа Муравина расположенного на самом левом фланге. Корабли по краю, но доставали до его позиций. Дикий полк, полк Дорожного и два полка донских казаков стояли на самом краю правого фланга прикрывая его. В резерве была гусарская бригада. Два батальона Московского и батальоны Бородинского и Ставропольского полков расположились рядом с третим полком полковника Степанова из дивизии Мангера. Хорошо укрепили Курганную высоту и Телеграфную на которой расположился мой штаб.

Пятого сентября разведка доложила что силы десанта расположились в пяти верстах от Альмы. Все войска были приведены в готовность. Атака ожидалась шестого сентября.

В шесть утра наблюдатели доложили о наступлении противника. Наш левый фланг атаковала дивизия генерала Боске, центр атаковал маршал Сент-Арно, правый фланг атаковали войска под командованием фельдмаршала Раглана. Саперы шестого батальона подожгли дома селения Бурлюк и мост. Загорелись дома селения Альма-Тамак.

Генерал Боске послал вперёд остатки зуавов и алжирских стрелков. Подняться на возвышенность было только два пути: по первому пошла бригада Буа, трудный и крутой склон. По второму пути пошла бригада Оттомара. Не обнаружив русских, он стал спешно переправлять бригаду на свободный берег. Вот тут и русские начали обстрел батальонов на переправе и тех, кто уже переправился. Артиллерийский обстрел русских был точным и методичным. Зуавы и роты ринулись вперёд, понимая, что только в быстром штурме их спасение, попали под плотный ружейный огонь. Боске, который находился в бригаде Буа, с тоской наблюдал, как гибнут его солдаты.

Бригада генерала Оттомара попала под такой же губительный огонь. Артиллерия, пятнадцать орудий артиллерийской бригады, были бессильны и не могли помочь пехоте.

Полк графа Муравина, стоявший на левом вместе с батальоном Минского полка во второй линии и усиленный батареей батальонных миномётов, спокойно отбил первую атаку французов.

Граф Муравин наблюдал за ходом боя и с удовлетворением отметил правильность расстановки сил на своём участке. Он постоянно слышал крики командиров рот и взводов.

— Один выстрел, один труп. Береги патроны.

Стрелки как в тире расстреливали штурмующих французов. Большое количество убитых солдат покрывали всю местность перед отрогами склонов и берег реки.

Генерал Боске, впившись пальцами в трубу, с ужасом наблюдал, как его элитные зуавы, еще час назад полные бравады, падают десятками под методичным, безжалостным огнем русских. Он видел, как солдаты его дивизии,

В центре события развивались с театральной медлительностью, как будто противореча жестокости происходящего. Две дивизии под командованием маршала Сент-Арно двинулись вперед с опозданием, но с невероятным шиком. Золотые орлы на древках знамен сверкали на солнце, ветер трепал полотнища, а полковые оркестры играли бравурный, воодушевляющий марш. Французские колонны маршировали ровно, как на параде: батальон за батальоном, чеканя шаг. Было очевидно, что это вымуштрованная, идеально обученная сила.

Но парад сменился бойней, едва колонны вошли в зону поражения. Наша артиллерия открыла огонь. Я видел, как в ровных рядах появляются кровавые дыры, как знаменосцы падают вместе с полотнищами. Но французы смыкали ряды и продолжали двигаться вперед. Их батареи мгновенно ответили, и воздух наполнился оглушительным грохотом, от которого казалось, что дрожит сама земля. За этой адской какофонией почти потерялся треск наших гранатометов. Глазам же предстала ужасная картина: гранаты разрывались в гуще наступающих войск, и каждый взрыв уносил десятки жизней. Наши артиллеристы быстро пристрелялись, словно всю жизнь только тем и занимались, что расстреливали эти изящные французские колонны.

Французы, казалось, сначала растерялись, не понимая, откуда на них обрушился смертоносный град. Но дисциплина взяла верх. Перед нашими редутами они развернулись в цепь и с криками «Слава императору!» устремились в штыковую атаку. Однако их встретил безжалостный ливень ружейного огня. Первая цепь была скошена, как трава невидимой косой: тела падали на землю, сраженные пулями, которые летели с пугающей точностью.

Оборону держали полк Андрея Сомова и егерский полк, а во второй линии стоял Владимирский полк. С флангов их поддерживали тридцать орудий, половина из которых были легкими и мобильными, стрелявшими почти в упор. Атака французов замедлилась, но они продолжали двигаться вперед, переступая через тела своих товарищей, оставляя на поле всё новые жертвы.

На правом фланге разворачивалось зрелище иного рода — величественное и пугающее. Англичане под командованием фельдмаршала Раглана, храня верность традициям, пошли в атаку с развернутыми знаменами, и над полем поплыли торжественные, тяжелые звуки марша британских гренадер.

Я стоял на наблюдательном пункте, и сердце мое сжималось от этого зрелища. Безупречные шеренги английских гренадер в красных мундирах, словно кровавые волны, катились вперед, смыкая ряды с механической точностью. Рядом с ними, чеканя шаг, двигались шотландцы — в своих клетчатых килтах, с обнаженными ногами, с мешками волынок, которые выводили пронзительную, душу раздирающую мелодию. Эта стена штыков, этот несокрушимый ритм тысяч ног, этот холодный, уверенный взгляд солдат, идущих на смерть как на парад, — все это завораживало. Давило. Вселяло ледяной ужас. И в то же время в этом было что-то нечеловечески прекрасное — та страшная красота, которая бывает только на войне, когда смерть облачается в золото эполет и багрянец мундиров.

Красота эта была завораживающей, обманчивой, как утренний туман над болотом.

— Слышь, дядька Филимон, чего это они, пугают нас что ли? — дрогнувшим голосом спросил Антип, молодой пластун первого года службы.

— Красиво идут стервецы, аж до печёнки пробирает. — Спокойно, с уважением сказал Филимон. — Енто они в атаку таким макаром ходят. Чтобы страху нагнать на таких как ты.

— Чегой — то я, дядька. Страшновато конечно, уж больно смело идут.

— Да ты не трусь, Антипка, — вступил в разговор сосед справа. — Что англицкое, что хранцузкое, даже османское нутро на один лад, красное. Они только снаружи разняться. Твое дело правильно целить и исполнять. Один выстрел — один мертвяк, и будет тебе за то, почёт и уважение. Ты только прикинь сколько нас тута в окопах сидит. Кажный по две штуки выбьет и всё.

Антип задумался проведя в голове нехитрые исчисления. — А ведь верно говоришь, дядька Харитон. — Лицо Антипа разгладилось и он стал тщательно выцеливать своего англа.

Русские батареи молчали до последнего, словно затаившийся хищник, пропуская противника на дистанцию верного выстрела. Англичане шли уверенно, их офицеры с обнаженными саблями шагали впереди, не сомневаясь в победе. Им казалось, что стройность их рядов, блеск мундиров и сама слава британского оружия сметут все на своем пути.

Но когда первые шеренги поравнялись с невысоким, почти незаметным бугром, за которым угадывались русские позиции, земля взорвалась картечью. Батареи ударили залпом, словно единым чудовищным кулаком, и первые ряды британцев перестали существовать. Я видел, как десятки красных фигур разлетались в стороны, раскиданные свинцовым вихрем, как знамена рухнули вместе с древками, как офицеры, только что державшие строй, исчезали в клубах дыма, словно их и не было.

Но англичане не дрогнули. Их выучка была железной. Смыкая бреши, они продолжали движение, перешагивая через тела, через осколки собственной гордости. Следующая шеренга шагнула вперед, и следующая, и еще одна — и каждая встречала все тот же смертоносный град. Пули русских стрелков, казалось, находили цель даже сквозь пороховую завесу. Я видел, как шотландцы, только что чеканившие шаг под вой волынок, теперь падали, и их клетчатые килты на глазах пропитывались алой кровью, становясь темно-багряными. Волынки умолкли одна за другой, и лишь последняя, надорванная, выла пронзительно и жалобно, пока ее владелец, молодой парень с искаженным лицом, падал на колени, прижимая инструмент к себе, как ребенка, и затих навсегда.

Гренадеры в красных мундирах шли вперед, оставляя за собой кровавый след. Они теряли товарищей сотнями, но двигались как машины, безжалостные к самим себе. Английская артиллерия пыталась подавить наши позиции, но стреляла неточно, второпях, их ядра ложились далеко в стороне, взрывая пустую землю. И с каждой минутой, с каждым шагом шеренги становились все реже, все тоньше, все более жидкими.

И вот тогда, когда до русских траншей оставалось не более сотни шагов, из окопов поднялась стена русских солдат. Они вышли без крика, без барабанов — молча, сосредоточенно. Раздался залп, и еще один, и еще. Англичане, уже потерявшие половину своего состава, все же ринулись вперед с последним отчаянным криком. Замелькали штыки, замелькали красные мундиры в клубах дыма

Я смотрел, как тает эта гордая, непобедимая сила. Еще четверть часа назад они шли под музыку, с развернутыми знаменами, уверенные в триумфе. Теперь же поле было усеяно красными пятнами — телами, которые уже не поднимутся. Знамена валялись в грязи, растоптанные десятками ног, уже не имеющих значения. Шотландские волынки молчали, и лишь ветер доносил откуда-то издалека одинокий, запоздалый звук — не то плач, не то предсмертный хрип.

Британские офицеры, те, кто еще оставался в живых, пытались собрать остатки батальонов в единый кулак, но было поздно. Русские, не давая опомниться, двинулись вперед — без крика, без азарта, а с холодной, методичной решимостью добить врага. И гвардия Ее Величества, гордость Британии, дрогнула. Сначала медленно, почти незаметно, потом все быстрее — они отступали, оставляя на поле все, что принесли с собой: славу, честь, жизни тысяч своих солдат.

Я опустил бинокль. Руки дрожали. В ушах все еще стоял тот страшный, непрерывный гул — и среди него, как далекий, тоскливый звон колокола, звучал последний аккорд той мелодии, которую играли убитые музыканты, когда они еще были живы. Шотландские стрелки которые наступали на егерский полк смогли дать три залпа и схлестнулись с ними в рукопашную и почти продавили их. Подоспевший Тамбовский полк атаковал шотландцев и заставил их отступить.

Фельдмаршал Раглан, наблюдая за гибелью своей пехоты, пришел в ярость. Он не мог смириться с тем, что гордая британская гвардия, еще час назад казавшаяся непобедимой, лежит на склонах Альмы, истребленная русскими стрелками. И тогда он бросил в бой кавалерию. Два тяжелых драгунских полка и три полка легкой кавалерии получили приказ атаковать русский правый фланг. Командование принял бригадный генерал Джордж Генктон — старый служака с седыми бакенбардами и холодным, немигающим взглядом, который не раз уже видел, как гибнут лучшие солдаты Её Величества.

Два полка тяжелых драгун развернулись в боевой порядок медленно, величаво, словно нехотя. Лошади прядали ушами, фыркали, чуя запах пороха, всадники поправили седла и сжали поводья. Сначала шаг, потом рысь, аллюр, потом галоп, набирающий скорость с каждой секундой. Земля дрожала под копытами тысяч коней, и этот гул, нарастающий, как далекий гром, заставил дрогнуть даже самых стойких пехотинцев. Тяжелая кавалерия — это не просто люди на конях, это стальная лавина, несущая смерть, и остановить ее может только чудо. Или русская артиллерия.

Чудо не пришло. Зато пришел огонь.

На крайнем правом фланге, где в обороне стоял Углицкий полк, усиленный батареей из пяти орудий, и конная батарея донских казаков, мгновенно поняли, что сейчас решится все. Артиллеристы, сбивая пальцы в кровь, заряжали картечь. Казаки, сбившись в кучу у своих пушек, ждали команды. И когда первые ряды драгун вошли в зону поражения, грянул залп. Передние кони рухнули, взметнув копытами вверх, всадники перелетали через головы, ломая шеи, как стройные ряды смешались в кровавую кашу. Но драгуны шли — сквозь дым, сквозь смерть, перескакивая через тела своих же товарищей. Их выучка, их отчаяние, их ярость гнали их вперед.

И они прорвались. Врубились в пехотные ряды Углицкого полка с такой силой, что казалось, сама земля вскрикнула. Замелькали палаши, засвистели пули, закричали люди. А следом за тяжелыми драгунами, не давая опомниться, второй волной хлынула легкая кавалерия — более быстрая, более верткая, как стая волков, идущих по кровавому следу. Они прорезали русскую пехоту, словно нож масло, оставляя за собой искореженные тела. Казалось, еще мгновение, и они вырвутся на оперативный простор, обойдут фланг и ударят в тыл.

Но на выходе их ждали.

С правого фланга, из-за дымовой завесы, вылетела гусарская бригада. Гусары шли в атаку с криками «Ура», — свист сабель, рассекающих воздух, да топот копыт, слившийся в единый гул. А с левого, из-за холмов, словно черная лавина, выкатился дикий полк — горцы, которые не знали пощады, и рядом с ними донские казачьи полки, чьи пики сверкали в дыму, как молнии. Казаки шли внамет, с диким гиканьеми свистом. Горцы кричали «Аллах акбар». Эти крики перекрывали даже грохот канонады.

И тут началось то, что старые кавалеристы называют не иначе как собачьей свалкой.

Всадники смешались в единый клубок. Красные мундиры английских драгун мешались с синими гусарскими доломанами, черными черкески горцев, синими казачьими чекменями. Сабли звенели о палаши, пики вонзились в лошадиные крупы, кони падали, вставали дыбом, кусали друг друга, а люди — люди уже не понимали, где свои, где чужие. Кровь лилась ручьями, мешаясь с потом, с землей, с пороховой гарью. Кто-то стрелял в упор из пистолета, кто-то рубил сплеча, кто-то, потеряв коня, продолжал биться пешим, стоя по колено в куче тел. Крики, ржание, лязг стали, хрипы умирающих — все слилось в один сплошной, чудовищный, нечеловеческий звук. Поле боя превратилось в ад, и ад этот был безжалостен к каждому, кто ступил в него.

И когда через четверть часа свалка начала стихать, когда уцелевшие стали разбредаться в стороны, оставляя поле усеянным телами людей и лошадей, стало ясно: британская кавалерия, гордость ее величества, перестала существовать. Тяжелые драгуны, которые с такой верой шли в атаку, лежали вперемешку с гусарами и казаками, и никто уже не мог сказать, кто победил в этой мясорубке. Но англичане больше не атаковали. Они отступали, бросая раненых, бросая свою славу на утоптанную, залитую кровью землю.

Союзники предприняли еще несколько отчаянных атак на разных участках, но наша оборона стояла насмерть. В центре, вдоль дороги, они все же сумели сильно потеснить наши полки — там разгорелась самая жестокая рукопашная, и наши, оставляя за собой груды тел, отошли на вторую линию. Но и союзникам эта атака обошлась чудовищно: только перед позициями Минского и Владимирского полков осталось лежать более двух тысяч французских солдат и офицеров. Их полковые знамена, так гордо развернутые утром, валялись в грязи, растоптанные копытами и сапогами, а многие батальоны попросту перестали существовать как боевые единицы — от них остались лишь горстки окровавленных, обезумевших людей, бредущих назад, к переправе.

Левый фланг держался непоколебимо, как каменная стена, отбивая атаку за атакой, и склоны перед ним сплошь усеяли вражеские трупы. Здесь дивизия Боске потеряла больше трети своего состава — почти три тысячи убитых и раненых. Турецкие батальоны участвовавшие в последних атаках, в третий раз отказались идти в бой. Зуавы и алжирские стрелки, еще вчера щеголявшие в своих экзотических мундирах, теперь лежали вперемешку с регулярной пехотой, и их яркие одежды лишь делали картину более страшной, пятная

На правом фланге ценой неимоверных усилий удалось остановить прорыв английской кавалерии в наш тыл — там, в месиве из тел и искалеченных коней, земля пропиталась кровью на штык вглубь. Англичане потеряли за этот день более полутора тысяч кавалеристов — почти половину брошенной в атаку конницы. Два тяжелых драгунских полка полегли практически полностью: от блестящих эскадронов, еще утром казавшихся непобедимыми, осталось не более двух сотен всадников. Три полка легкой кавалерии были изрублены настолько, что их остатки едва насчитывали по роте от каждого. Искалеченные лошади метались по полю, волоча за собой сломанные тела хозяев, и их предсмертное ржание смешивалось с криками раненых, которых никто не мог вынести с поля.

Общие потери союзников за этот день достигли ужасающих цифр: более двенадцати тысяч убитых и раненых. Французы потеряли около семи тысяч, англичане — более пяти тысяч. Госпитали были переполнены, перевязочных материалов не хватало, и стоны умирающих разносились по всему лагерю до самого утра. А на поле боя, остались лежать тысячи — и они уже никогда не увидят родного дома.

Союзники так и не смогли сломить нашу оборону — они натыкались на штыки, на картечь, на ярость солдат, которые бились за каждую пядь русской земли, и откатывались назад, оставляя после себя лишь дым, железо и горы мертвецов. Наши потери тоже были тяжелы — около семи тысяч убитых и раненых. При общем количестве двадцать восемь тысяч штыков перед началом сражения такие потери для нас были очень чувствительными.

Глава 42

Лука в начале сражения находился в десятке вестовых и разведчиков, приписанных к штабу князя Иванова-Васильева. В самый критический момент, когда Минский полк на центральном участке был атакован французами и начал отступать, ему вручили донесение к командиру Московского полка — с приказом контратаковать и помочь минчанам удержать позиции. Лука вскочил в седло и понесся вдоль линии обороны, уворачиваясь от разрывов и пригибаясь к гриве коня.

— Ваше высокоблагородие, вестовой Пластунов. Приказано атаковать французов, прорвавших оборону Минского полка, немедля! — выпалил он, спрыгнув с коня перед полковником.

Полковник молча кивнул и, даже не взглянув на Луку, принялся раздавать приказы офицерам. Лука понял: его поручение выполнено, и, вскочив в седло, поскакал обратно в штаб.

Обратная дорога была страшнее. Он проезжал участок обороны, где не осталось ни одного живого. Земля была усеяна телами нашей пехоты — они лежали вповалку, кто ничком, кто навзничь, искалеченные, обожженные, с застывшими на лицах последними гримасами. Лука спешился и, осторожно заглянув за невысокий земляной вал, увидел три разбитых орудия. Вокруг них, смешавшись с артиллерийской прислугой, валялись десятки тел. Никто не шевелился. Никого не было в живых. Батарея перестала существовать.

Он уже собрался покинуть укрепление, чтобы доложить в штаб, что участок открыт и защищать его некому, как вдруг услышал сквозь звон в ушах тихий, натужный стон и кашель. Лука замер. Стон повторился. Он быстро огляделся и заметил у колеса зарядного ящика человеческую фигуру. Раненый сидел спиной к нему, привалившись к деревянному ободу, и не видел Луку. Пластунов бесшумно обогнул ящик и остановился.

Перед ним сидел немолодой солдат с висками, тронутыми сединой. Лицо его было покрыто пороховой гарью, глубокие морщины прорезали лоб, а руки судорожно прижимали к животу что-то темное. Лука перевел взгляд и похолодел — вся нижняя часть рубахи была залита кровью, густой, уже успевшей свернуться в темно-багровые корки.

— Живой, дядька! — воскликнул Лука, подскакивая к нему. — Сейчас перевяжу, в лазарет доставлю!

Он уже начал разматывать бинт, как вдруг услышал слабый, хриплый голос — скорее шёпот, чем речь:

— Да брось, паря… не жилец я. Ты лучше помоги. Накидай вокруг меня зарядных мешков… да заряди вон тот пистоль, холостым, чтобы искру и огонька дало.

Фёдор затих, хрипло дыша. Лука видел, как каждое дыхание даётся ему с нечеловеческой болью — глаза закатывались, пальцы судорожно впивались в живот. И вдруг Луку осенило: он понял, что задумал раненый.

— Чего тянешь, паря? — снова прошептал Фёдор. — Вороги скоро будут тута. Торопись!

Лука, не раздумывая, начал стаскивать с ящиков пороховые мешочки, подволок небольшой бочонок, выломал крышку, просыпав порох вокруг раненого. Руки его дрожали, но работал он быстро — знал, что каждая секунда на счету.

— Как хоть звать тебя, паря? — спросил вдруг Фёдор, чуть приоткрыв глаза.

— Лука Пластунов.

Старый канонир вздрогнул, и на лице его, сквозь гарь и кровь, промелькнуло нечто похожее на улыбку.

— Да ты чо?! Лука… — он покачал головой, словно не веря. — Видать, знак мне с небес. Ты вот что, Лука… выполни просьбу мою последнюю.

— Всё сделаю, дядька, — ответил Лука, опускаясь перед ним на колени. — Ежели смогу, всё сделаю.

— Побожись, — потребовал Фёдор, и в глазах его мелькнула странная, почти безумная ярость умирающего, который не может уйти, не завершив последнего дела. — Побожись, паря!

Лука перекрестился широким, размашистым крестом.

— Вот те крест, — сказал он твердо.

Фёдор облегченно выдохнул и заговорил, проглатывая слова, торопясь, чувствуя, как утекает жизнь:

— Фёдор я… Фёдор Заикин. Канонир, на «Императрице» служил. Так вот… в Севастополе, на второй линейной, предпоследний домишко… Дочь у меня там. Лукерья. Двенадцать годов всего… Хорошая девка, ладная, работящая. Хорошей женой станет… — Он прервался, закашлялся, и по губам его потекла алая струйка. Лука хотел вытереть, но Фёдор отмахнулся. — Пообещай… позаботишься о ней… сколь сможешь. Жалко мне её… сирота теперича. Всякий обидит, по кривой пойдёт. — Он судорожно шарил рукой по груди и наконец снял с шеи образок — потемневший, истёртый. — На вот… передай ей от меня. Лука… и Лукерья… — Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке была и боль, и надежда, и какая-то тихая радость. — Сдержи обещание, Лука… Христом Богом прошу…

— Всё сделаю, дядька Фёдор, не переживай, — сказал Лука, сжимая в ладони теплый, нагревшийся от тела образок. — Всё будет по-твоему.

— А теперь давай, паря… торопись… — Фёдор с усилием подтолкнул его рукой. — Скоро вороги…

Лука еще раз взглянул на раненого — на его измученное, но вдруг просветлевшее лицо, на седые виски, на руку сжимающую пистоль, — кивнул, круто развернулся и побежал к коню.

Он уже заносил ногу в стремя, когда услышал сзади голоса — гортанные, французские, совсем близко. Торопливо развернул коня, ударил пятками в бока и вылетел из-за

К пяти часам вечера поле боя затихло, словно выдохнуло. Стороны замерли на занятых позициях, и только спустя два часа томительной тишины корабельная артиллерия трижды ударила по полку графа Муравина. Но и здесь сказалась продуманность командира: его люди окопались на совесть, оттого потери оказались самыми малыми за день — двадцать два убитых да семнадцать раненых.

Я отдал распоряжение начинать запланированное отступление. Как только стемнеет, оставшиеся силы должны были раствориться в ночи, следуя каждый своим маршрутом: кому — усиливать гарнизон Севастополя, кому — уходить в сторону Бахчисарая. В штабе всё пришло в движение: замелькали вестовые, офицеры штаба разъехались чтобы контролировать отступление наших частей. Войска, оправившись после боя, собирались в походные колонны. Прикрывать наш выход оставалась стрелковая дивизия Мангера — ей предстояло занять оборону на Телеграфной и Курганной высоте, перекрыв севастопольскую дорогу. Правый фланг страховала кавалерия: Дикий полк и сборная часть Дорожного. Вторым эшелоном вставала Пластунская бригада. Участок, который они должны были удерживать, в течении следующих суток, был огромен, и бойцы оставались налегке, отправив основные обозы с охраной в тыл, на подготовленные стоянки.

Паша разыскал брата у штабного фургона. Лука сидел у фургона, обессиленно прислонившись спиной к колесу, и, казалось, даже не замечал суеты вокруг. Лицо его было перепачкано пороховой гарью, обмундирование в пыли и поту; весь его вид кричал о том, что всё сражение он провёл в седле.

— Лука, чего такой смурной? Не ранен ли? — в голосе Паши прозвучала тревога.

— Нет, брат, цел я. — ответил Лука глухо, не поднимая глаз.

Но Паша видел: гнетёт брата какая-то тяжёлая дума. Он присел рядом на корточки.

— Случилось чего? Может, помочь чем? Не томи про себя, Лука.

Лука выдержал паузу, потом, не в силах больше держать это внутри, выложил брату всё: и последнюю встречу с погибшим Фёдором Заикиным, и данное ему обещание.

Паша медленно снял пластунку, перекрестился.

— Да, брат… — выдохнул он, помолчал. — Вечная память тебе, Фёдор. — Он положил руку на плечо Луки. — Коли дал слово о дочери позаботиться, значит, так тому и быть. Мы своё слово всегда держим. Сколько там ещё впереди доведётся, а ты, как только возможность выпадет, смотайся в Севастополь. Ежели что, я подсоблю, а может, и сам наведаюсь — мы там бываем часто.

— Нет, Паша, — твёрдо сказал Лука, впервые поднимая глаза. — Я слово давал — мне и ответ держать.

— Ну правильно рассудил, — одобрил Паша. — Давай, встряхивайся. Скоро выступаем. Вы с нами пойдёте, прикроете командира и связь обеспечите. Умойся хоть, а то страшно глядеть, будто сажа тебя всю ночь месила.

— Ну, я, понятное дело, воевал, — усмехнулся Лука, чуть оживая, — не то что некоторые при штабе ошиваются.

— Но-но, пластун, — беззлобно одёрнул его Паша, — у сотника своя служба.

Глава 43

Зимний дворец. Кабинет императора Александра II.

— Александр, я требую позволить мне отбыть в Крым с пополнением! — голос Павла звучал с той повелительной ноткой, которая не терпела возражений. — Члены императорской фамилии не имеют права оставаться в стороне, когда отечество в опасности.

— Павел, ты точь-в-точь как Михаил, — устало возразил император. — Ты уже взрослый муж и обязан мыслить не порывами, а государственными категориями.

Александр поднялся из-за стола, давая понять, что разговор переходит в серьезное русло.

— Боманзунд пал, гарнизон в плену. Столица Финляндии под угрозой. Союзники готовят удар по Петербургу. И что, скажи на милость, ты будешь делать в Крыму? Создавать неудобства князю Иванову-Васильеву? Он и так жалуется, что туда шлют всех подряд без разбору. Князю нужны не аристократы-добровольцы, а конкретные силы: хорошо обученная пехота, не более ста тысяч, два полка драгун и казачьи части, но не больше десятка полков. Его главная просьба — командировать начальника путей сообщения, чтобы наладить дороги в Крыму и укрепить оборону Керчи, Николаева, Одессы и Кинбурга. Пойми, там нужны инженеры и солдаты, а не братья императора.

— Почему именно столько, а не больше? — озадаченно спросил Павел.

— Я и сам поначалу не вполне понимал требования князя, — признал Александр, прохаживаясь вдоль карты. — Военный министр открыл мне глаза.

Война со всей беспощадностью вскрыла неподготовленность нашей армии в Крыму. Вернее, не сама армия подвела, а транспортная система — она оказалась ненадёжной, почти никудышной. Хлеб, боеприпасы, лес, дрова — запасов вроде бы достаточно, но доставка всего этого в Крым обернулась сущей катастрофой. Туда уже направлены инженеры и семь сапёрных батальонов. А люди князя из управления СИБ заранее, по его распоряжению, разъехались по ключевым пунктам: Астрахань, Ростов, Керчь, Феодосия. Они лично отслеживают каждую поставку продовольствия и снаряжения. И при малейшей попытке воровства или махинаций действуют жёстко, без колебаний.

Александр помолчал, затем добавил с холодной ноткой в голосе:

— Уже выявлено три подобных случая. Виновные наказаны — и настолько сурово, что военное судейство выразило официальную обеспокоенность. Большие сроки, полная конфискация имущества. Пострадало тридцать два человека — купцы, военные чиновники, торговые посредники. Князь даже здесь предусмотрел слабые места нашей государственной машины, где, казалось бы, все уже привыкли списывать злоупотребления.

Император остановился и пристально взглянул на брата.

— Знаешь, Павел, ведь он предупреждал меня. Не раз. Просил обратить внимание на инфраструктуру юга, на этот злосчастный Крым. Говорил, что полагаться на успокоительные отчёты ведомств — смешно и близоруко. Он сам объездил те места, своими глазами всё видел. Не то что мы с тобой, читающие гладкие рапорты в столице. Так делал наш отец, так делаю сейчас я. Но зачем тебе об этом знать? — с горькой иронией закончил Александр, отвернувшись к окну.

Павел хотел было возразить, но император продолжил, уже расчётливо и сухо:

— А теперь слушай главное, — Александр перешел на сухой, командный тон. — Исходя из реальных возможностей снабжения продовольствием и снаряжением — без ущерба для остальных фронтов и в преддверии зимы — мы можем содержать в Крыму не более

Император на мгновение отвел взгляд, словно прогоняя тяжелую картину, затем заговорил спокойнее.

— Князь не требует невозможного. Он просит создать ему условия — и тогда он обещает развернуть такую систему обороны и снабжения, что союзный десант попросту захлебнется в Крыму. Всю зиму они будут сидеть на пустом берегу, мёрзнуть, голодать, терять людей без единого выстрела. И к весне, он уверен, они сами выйдут с просьбой о мире. Не потому, что мы их победили в поле — а потому что князь сделал само их существование в Крыму невыносимым. Он умеет воевать не числом, а умом. Если мы поможем ему и создадим потребные условия, он выиграет эту кампанию без единого генерального сражения.

— Признаться я не силён в интенданстве, — вздохнул Павел, — но с командованием пехотной дивизии справлюсь.

— Павел ты командуешь гвардейским корпусом, Михаил в гусарском полку. Вот и занимайтесь своими делами. — Недовольно ответил император.

Сражение при Альме произвело на командование экспедиционного корпуса тягостное впечатление. Значительные потери в рядах заставили союзное руководство пересмотреть не только тактику ведения боя, но и общие стратегические планы. Маршал Сент-Арно, окончательно слегший после битвы, заболел холерой, и командование французским контингентом перешло к генералу Канроберу. На военном совете решили не задерживаться на достигнутых рубежах, а как можно скорее двинуться к Севастополю. Замысел состоял в том, чтобы блокировать город с севера, выйти к его южной части по суше, овладеть Балаклавой и тем самым сомкнуть осадное кольцо.

Русская армия, оставив в арьергарде одну дивизию, ещё ночью отошла к Севастополю. Заслон быстро похоронил всех павших, находившихся вблизи позиций, а спустя полтора дня покинул рубежи и отступил в том же направлении. Союзники же трое суток приводили свои части в порядок и лишь наутро четвёртого дня после альминского боя выступили форсированным маршем к главной цели всей кампании.

По прибытии в Севастополь мною был произведён осмотр оборонительной линии города. Инженер-генералом Тотлебеном южный сектор укреплён двумя линиями обороны с четырьмя хорошо оборудованными опорными узлами. Малахов курган приведён в крепостное состояние. После сражения на Альме значительная часть пехотных частей оставлена в гарнизонах укреплений, чем восполнена нехватка личного состава и артиллерии на позициях. Гарнизон Малахова кургана укомплектован Московским, Тарутинским и егерским полками, а также артиллерийской бригадой с полным комплектом орудий, включая тяжёлые калибры. На южную оборонительную линию, построенную в два рубежа, дополнительно переведены пять полков; на отдельных участках выдвинутые вперёд форты образуют частичную третью линию. В результате гарнизон Севастополя усилен восьмью тысячами человек.

Я заслушал доклад Корнилова о состоянии дел в Севастополе. Обстановка признана удовлетворительной: все запланированные мероприятия выполнены, флот систематически ведёт разведку силами отряда паровых судов. Николаевская база получила пополнение в составе двух пароходокорветов и канонерских лодок. Отряд капитана 1-го ранга Дурнова в ходе двух рейдов потопил фрегат и два транспортных судна, ценой потери одного пароходокорвета. Отряд адмирала Истомина уничтожил транспорт и шхуну османской эскадры. Черноморцы действуют на вражеских коммуникациях всё увереннее. Наиболее сложная обстановка у Нахимова: его отряд, блокированный превосходящими силами союзников, крайне стеснён в манёвре. В скоротечном бою потеряна канонерская лодка, однако противнику нанесены серьёзные повреждения линейному пароходофрегату.

Я предложил придать каждому из трёх парусных линейных кораблей, охраняющих вход в Большую бухту, по малому пароходу для обеспечения быстрой циркуляции и ведения огня обоими бортами. Самостоятельно выполнить такой манёвр они не в состоянии.

Нахимов, выслушав, на мгновение задумался:

— Так просто… — и взглянул на меня с выражением, которое я не смог сразу истолковать.

Почувствовав неловкость, я поспешил добавить:

— Мысль дилетанта, господа. Прошу не смеяться, если сказал глупость.

— В том-то и дело, ваше сиятельство, — ответил Нахимов, — это далеко не глупость. Напротив, просто и эффективно. Именно этим она и ценна.

— В таком случае пользуйтесь, — с облегчением ответил я.

Сидя на общем совете пришёл к выводу, что командовать оборонительными линиями всё же лучше доверить пехотным командирам. Всё таки моряки заметно уступают им. Море их стихия. Обсудив все насущные проблемы объявил что командовать южным укрепрайоном будет генерал-лейтенант Головин, а северным генерал-майор артиллерии Грабер. Общее командование вице-адмирал Корнилов. Моя новая расстановка командования не вызвала возражений. Приказал озаботиться дополнительным развертыванием госпиталей в городе и усилением контроля за санитарным состоянием в войсках и среди жителей города.

Лука, прикомандированный к штабу князя, решил воспользоваться подвернувшейся оказией и навестить дочь погибшего Фёдора Заикина. Он задумал пристроить девочку к добрым людям — соседям или знакомым — и помогать деньгами, когда сможет.

С тяжёлым сердцем подъехал он к предпоследнему домишку на краю улицы. Забора и калитки не было и в помине — лишь утоптанная тропа к порогу. Он остановил коня и, спешившись, обернулся на скрип двери. Из дома вышла девочка — худая, как былинка, в застиранной рубахе и длинной юбке, голова повязана платком. Вся одежда старая, но на удивление чистая. Серо-зелёные глаза смотрели на Луку настороженно, с той пугающей детской прямотой, от которой у него ёкнуло сердце.

Из соседнего дома вышла женщина с грудным ребёнком на руках, а за юбку её цеплялся мальчуган лет пяти — и она не сводила с Луки внимательного, настороженного взгляда.

— Ты, стало быть, Лукерья Заикина? — тихо спросил Лука, чувствуя, как голос его вдруг сел.

Девочка медленно кивнула, не отрывая от него глаз — в них не было детской наивности, только тихая настороженность, которая бывает у сирот, слишком рано познавших потерю. У Луки внезапно пересохло в горле, и он с трудом сглотнул.

— Ты прости меня, Луша, — хрипло проговорил он, слова давались ему с болью. — Чёрные вести я привёз тебе. Погиб твой отец, Фёдор Заикин. Геройски погиб, — добавил он, точно эти слова могли облегчить удар, смягчить непоправимое. Они прозвучали пусто и ненужно.

— Перед смертью просил передать тебе, — Лука протянул руку и раскрыл ладонь — на ней лежал

Лукерья долго смотрела на знакомую вещицу, и Лука видел, как в её глазах борется надежда и страх. Она не решалась взять образок — будто, коснувшись его, она согласится с тем, что отца больше нет. Будто этот маленький кусочек серебра весит больше всех слов на свете. Секунды тянулись бесконечно, и Лука не дышал, боясь спугнуть её последнее мгновение неведения.

Наконец, она несмело протянула руку, взяла образок, прижала его к груди — и тогда последний барьер рухнул. Слёзы хлынули из её глаз, худенькое тельце сотрясалось от беззвучных рыданий. Но она не издала ни звука. Ни всхлипа, ни стона. Только мёртвая, страшная тишина, в которой содрогалось детское тело. Может, она не умела выть и причитать, как взрослые женщины. А может, горе было слишком велико, чтобы найти голос.

Луке показалось, что воздух вокруг сгустился. Дыхание перехватило, сердце сжалось в ледяной комок, и он почувствовал, как слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Он не мог вымолвить ни слова. Не мог утешить. Не мог ни вернуть отца, ни облегчить её боли.

Так и стояли они друг против друга — немые, потерянные, каждый со своим горем. Девочка — с навсегда опустевшим миром. Лука — с грузом чужой смерти, который он нёс, как свой собственный крест.

Внезапно Луку пронзила простая мысль: он не сможет бросить Лушу, отделавшись деньгами. Она пропадёт — затеряется в этой нищете, как щепка в бурной реке. Без отца, без рода, без защиты. Он опустился перед ней на корточки и, осторожно притянув к себе, вытер мокрые дорожки слёз шершавыми, бережными пальцами.

— Ты вот что, Луша, — голос его дрогнул, но он взял себя в руки, — не плачь. Слезами горю не поможешь. Скажи мне, есть у тебя сродственники? Кто-нибудь, кто приютит?

Луша медленно, будто с огромным трудом, качнула головой из стороны в сторону.

— Тогда слушай, — Лука глубоко вздохнул, — поедем со мной в станицу. Будешь мне названной сестрой. Я сам сирота, и ничего — не пропал. Не обижу тебя, и в обиду никому не дам. Слово тебе даю. Да и брат у меня названный есть — вдвоём не пропадём. Ну, как, согласна?

Луша долго, пристально смотрела ему в глаза — так смотрят люди, которые уже однажды обожглись и боятся поверить. И вдруг в уголках её губ мелькнула робкая, несмелая улыбка. Она тихо, едва слышно произнесла:

— Да… я согласна.

Но тут из соседнего дома раздался встревоженный голос:

— Эй, казак! Ты чего удумал? Куда девчонку собрался умыкнуть?

— Ты не шуми, тётка, — резко обернулся Лука на голос. — Я обещал Фёдору перед смертью позаботиться о его дочери — и я своё обещание исполню. Или, может, ты сама хочешь взять заботу о сироте? Чего молчишь? — он в упор посмотрел на женщину, и та отвела глаза.

— Луша, — повернулся он к девочке, уже мягче, — собери всё, что для тебя ценно, и поедем.

— Куда? — растерянно спросила Луша, хлопая заплаканными глазами.

— Как куда? — усмехнулся Лука, и в этой усмешке впервые промелькнула искренняя теплота. — На рынок! Одёжу тебе купим. А то уж больно твой наряд хлипкий, развалится по дороге.

Луша скользнула в дом, а Лука обернулся к соседке. Достав из кармана аккуратно сложенные бумажные деньги, он протянул ей десять рублей:

— Слышь, тётка. Присмотри за домишком. Ежели надо — пользуйся им, но помни: хозяйка тут Лушка. Держи, это тебе за пригляд.

Женщина проворно схватила деньги, мгновенно спрятав их в складках юбки, будто опасалась, что он передумает.

— Пригляжу, — буркнула она, — не беспокойся. А куда повезёшь-то Лукерью?

— На Кавказ, — бросил Лука, уже садясь в седло и глядя на дверь, из которой должна была выйти его новая, названная сестра. — Станица Пластуновка.

Лука подхватил Лушу с узелком и посадил перед собой.

— Ну что, поехали Луша. Меня Лука зовут, Лука Пластунов.

Луша с удивлением посмотрела на него.

Глава 44

Разведка донесла: десант союзников выдвинулся к Севастополю. Проводить ещё одно полевое сражение я не имел ни сил, ни средств. У Бахчисарая сосредоточились и встали лагерем дивизия Мангера, пластунская бригада, остатки гусарских полков, Дикий полк и остатки донских казачьих полков. Сборный полк Дорожного потерял четверть личного состава. У Мангера выбыло из строя триста двадцать стрелков убитыми и ранеными. В дивизии было приказано собрать всё оружие и снаряжение выбывших.

Я распорядился пополнить полки Мангера егерями из команд пехотных полков и егерского полка — их немедленно вооружили и распределили по подразделениям.

Оборонительная тактика, применённая нами, подтвердила своё преимущество: укрытия, окопы и люнеты давали несравнимо больше защиты, чем развёрнутый строй. Линейная тактика в этом бою воочию доказала свою несостоятельность в условиях современной войны. Гораздо эффективнее показала себя тактика рассыпного боя, которую применяла лёгкая пехота французов.

Устаревшая линейная тактика настолько глубоко въелась в сознание офицеров и солдат, что они не могли действовать иначе. Даже сейчас, видя превосходство противника, они повели свои подразделения в атаку сомкнутым строем — шеренга за шеренгой, залп и штыковой удар. Французы, а особенно англичане, вооружённые нарезными ружьями, расстреливали нашу пехоту, пока та бежала к их позициям. Двух-трёх залпов хватало, чтобы полки понесли катастрофические потери.

Мои требования изменить построение игнорировались: части выводились и строились по старинке. Суздальский полк, построенный в каре, не выдержал даже первого натиска конницы и потерял две трети личного состава. Наблюдая это с НП, оставалось лишь скрежетать зубами и сдерживать ругательства. Офицеры штаба молча следили за мной, стараясь не попадаться под руку. Однако они были вынуждены признать очевидное: разница в эффективности между стрелковой дивизией с пластунской бригадой и старыми пехотными полками была столь огромна, что даже закоренелые скептики умолкли.

Мой штаб расположился в Бахчисарае. Начали поступать части пополнения. Моя просьба к князю Горчакову — присылать более подготовленные пехотные соединения — не осталась без ответа. Вместе с тем я отдавал себе отчёт: содержать крупную армию в Крыму на постоянной основе неразумно. Сухопутная дорога в Крым была значительно улучшена, в Симферополе заложены склады с продовольствием и боеприпасами.

Прибыла очередная партия вооружения — сорок девяносто-миллиметровых гранатомётов. В Севастополе наладили производство мин к ним, для чего переплавляли часть чугунных ядер. Мобильные подвижные батареи гранатомётов доказали свою эффективность: временная концентрация их на определённых участках наносила

К двадцать первому сентября союзники сомкнули стальное кольцо вокруг Севастополя. Город, окутанный дымом и предчувствием грозы, замер в ожидании. Осада началась. А уже на следующее утро, двадцать второго сентября, небо над бухтой почернело от вражеских ядер — противник пошёл на первый общий штурм.

Эскадра союзников, ощетинившись жерлами орудий, ринулась к проходу в бухту, надеясь сокрушить оборону с моря. Но береговые батареи встретили её стеной огня — залпы гремели один за другим, воздух наполнился ядрами, вода вскипала от разрывов. Линейные корабли, заграждающие вход, стояли насмерть, словно каменные стражи. Противник метался, пытаясь прорваться сразу в нескольких местах, но на каждом шагу его встречали минные линии, которые рвали борта и уводили корабли на дно. Два линейных корабля врага переломились и затонули с сотнями матросов; ещё три паровых судна, искореженные и дымящиеся, едва держались на плаву, с трудом уходя из-под обстрела. Эскадра дрогнула и отступила.

Наш флагманский красавец, линейный корабль «Императрица Мария», не выдержал смертельной схватки. Он затонул, но недаром его корпус лёг на дно, перегородив врагу путь, как последняя преграда и молчаливое проклятье. Два других корабля, израненные, с пробоинами и обгоревшими палубами, остались в строю, пушки их гремели до последнего мгновения, покуда хватало сил у матросов ворочать тяжелые орудия. Экипаж затонувшего судна был снят шлюпками. Перепачканные порохом, мокрые, но живые, они выбрались на берег и тут же влились в ряды защитников города.

На суше битва кипела не менее жестокая. Волны вражеской пехоты накатывались на укрепления — с криком, под барабанный бой, с развёрнутыми знамёнами. Но защитники города стояли насмерть. Штыки сверкали в рукопашной, солдаты отбивали атаки за атакой, поля покрывались телами штурмующих, а стены бастионов оседали от бомбардировки, но не сдавались. К полудню союзники, обессиленные и деморализованные, откатились назад. Командование приказало отход — штурм был отбит, и над городом повисла зловещая тишина, которую тут же разорвали первые залпы осадных орудий. Артиллерийский обстрел начался — ядра падали на дома, улицы, церкви, появились первые разрушения.

Наша тактика стала для союзников настоящим кошмаром, который они не могли ни предвидеть, ни предотвратить. Отряды, каждый силой в батальон или два, усиленный мобильными гранатомётными батареями — бесшумно, как тени, появлялись из темноты. Вражеские посты, сонные и уставшие, замечали их лишь тогда, когда было уже поздно. На рассвете, в тот серый, предутренний час, когда сон особенно крепкий, грохотали первые залпы. Гранаты рвались прямо в палатках, обрушиваясь на спящих, поднимая панику и смятение. Стрелки проведя несколько залпов не вступали в рукопашный бой. Они исчезали внезапно, как появлялись — растворялись в утренней дымке, уходя к своим, оставляя за собой дымящиеся руины и обезумевших от ужаса союзников.

Атаки проводились сразу в нескольких местах. Противник метался как раненый зверь, не понимая, где главный удар, куда бросать резервы. Он гнал солдат в преследование, и дважды, первые две ночи, это преследование оборачивалось для него ловушкой. Едва союзники выскакивали из лагеря, увлечённые погоней, как из засад вылетали казачьи сотни и Дикий полк. Их не ждали, их боялись. Они появлялись из ниоткуда — конные лавы с гиканьем, свистом и шашками наголо, рубили бегущих, опрокидывали строй и снова исчезали, словно призраки, оставляя позади лишь трупы и кровавые следы на утоптанной земле.

Так враг потерял сотни человек убитыми и ранеными, но главное — он потерял покой. Каждая ночь становилась для него пыткой, каждый шорох казался началом атаки, каждая тень — предвестником смерти. Дисциплина падала, солдаты не высыпались, офицеры теряли контроль. А наши, наоборот, набирались уверенности — ночные вылазки становились всё смелее, точнее и страшнее для противника.

В ставке главнокомандующего союзным контингентом царила гнетущая атмосфера. Генералы, ещё вчера уверенные в своей силе, теперь сидели над картами с посеревшими лицами, не находя ответа. Лорд Раглан, комментируя ночные налёты, с раздражением бросил, что такие «варварские методы не достойны цивилизованной армии». Канробер, командующий французами, требовал усилить караулы и выставить аванпосты на дистанцию в полторы мили, но и это не помогало — русские просачивались сквозь любые заслоны. Адъютанты метались с донесениями, голоса офицеров звучали всё напряжённее. Было решено создать мобильные резервы для быстрого реагирования на атаки, но ночью, когда удары наносились в трёх местах одновременно, резервы просто не успевали к месту нападения.

Ночные вылазки перестали быть просто тактикой — они стали психологическим оружием, убивавшим врага не столько свинцом, сколько страхом. Союзные войска теряли боевой дух, офицеры — уверенность, а русские защитники каждый день находили в себе силы для новой атаки.

А затем пришли осенние дожди — холодные, нудные, превращавшие дороги в месиво. Колеса утопали в грязи по ступицу, лошади выбивались из сил, а люди брели по колено в ледяной воде. Но непогода не остановила подкрепления. Успела подойти дивизия генерал-майора графа Мольнера и Казанский драгунский полк с обозами. Численность моей группировки достигла двадцати тысяч штыков и сабель.

Мне привезли мешок корреспонденции. Среди писем, рапортов и газет я нашёл сообщение, которое заставило меня улыбнуться: полковнику Мангеру присвоен чин генерал-майора. В тот же день в штаб прибыли все командиры дивизий и бригад — собрались полным составом, и в комнате, где ещё пахло сыростью, повисло торжественное ожидание.

Я открыл шкатулку, достал новенькие генеральские эполеты — золото ярко блеснуло в свете свечей — и подошёл к Мангеру. Он стоял передо мной, смущённый и одновременно сияющий.

— Геннадий Карлович, поздравляю, — сказал я, вручая эполеты. — Тебе присвоен чин генерал-майора. Носи с честью, Генрих. Заслужил.

Он принял награду, вытянулся и чётко произнёс:

— Служу трону и отечеству.

Я кивнул и обернулся к полковнику Виткову:

— Полковник, введите в курс дела генерала Мольнера и полковника Савельева. Познакомьте их с ближайшими планами и задачами, которые им предстоит исполнить.

Затем я перевёл взгляд на Мангера и Веселова. Оба стояли навытяжку, но в глазах их горел охотничий азарт.

— Вы, господа командиры, — сказал я, и голос мой стал жёстче, — не расслабляйтесь. Ваши успешные операции привели в возбуждение неприятеля. Каждая вылазка должна быть хорошо подготовлена. Вы продумали совместную операцию?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответили они почти хором. — В операции примут участие три батальона, казаки и Дикий полк. В районе Чёрной речки. Рота стрелков и разведка «засветятся» и будут отступать в этом направлении. Место удобное

Мангер и Веселов выжидательно смотрели на меня.

— Сейчас немного подсохло, а потом может раскиснуть опять. Время есть. — Уточнил Веселов.

— Уверены? — спросил я, глядя им в глаза.

— Так точно, ваше сиятельство, — ответили они хором, без тени сомнения.

— Кто от тебя пойдёт, Генрих? — спросил я Мангера.

— Батальон капитана Медникова. Участвовал во всех прежних операциях, боевой, надёжный.

— Усиль ещё одним батальоном, — распорядился я. — Не рискуй малыми силами.

— Слушаюсь, командир, — ответил Мангер.

Он хотел что-то добавить, но замешкался, а затем всё же решился:

— Командир, граф Муравин…

— Я сказал нет, — отрезал я, не дав ему договорить. — И Сомов, и он пусть полками занимаются. Для них будет отдельная работа, нечего им лезть в каждую операцию.

Все ждали моего окончательного слова. Я ещё раз посмотрел на карту, на изгиб Чёрной речки, на овраги, отмеченные карандашом, и, помедлив, кивнул:

— Действуйте.

Лука вернулся с рынка, где приодел Лушу в добротное платье, купил тёплую шаль, башмаки и всё, что потребно в походной жизни, — и приехал в штаб. Войдя в вестибюль, он сразу нашёл Пашу, который возился с какими-то бумагами у стола.

— Вот, брат, — тихо сказал Лука, кивая на девочку, что робко стояла позади него, прижимая к груди узелок, — это Луша. Дочь Фёдора. Не мог я оставить её одну.

Паша поднял голову, внимательно оглядел девочку — её осунувшееся лицо, острые плечи, худые руки — и озадаченно спросил:

— А чего она такая тощая?

— Я не тощая, я худенькая! — обиженно насупилась Луша, сверкнув серыми глазами.

— Вона как… — рассмеялся Паша, и в смехе его не было злости, только добрая смешливость. — Ну, худенькая так худенькая. Будем кормить, враз поправишься.

Но смех Паши прервал знакомый, чуть хрипловатый голос, раздавшийся за спиной:

— Паша, ты чего ржёшь как конь стоялый? На всю округу гогочешь.

Паша стремительно развернулся, и лицо его вытянулось и стало строгим.

— Так это, командир. Вот знакомлюсь с сестрой нашей, названой. Лука её привёз.

— Так, — протянул командир, подходя ближе, — сестра значит отыскалась. А ну-ка посторонись.

Луша, увидев перед собой важного начальника в блестящих эполетах, совсем оробела — на миг ей показалось, что земля уходит из-под ног. Она испуганно юркнула за спину Луки, спрятав лицо в складках его бурки.

— Покажись на свет божий, — сказал командир уже мягче, и в голосе его послышалась улыбка. — Чего прячешься? Мы не кусаемся.

Луша, вся красная от смущения, сделала шаг вперёд, но глаз не поднимала. Только сильнее сжала узелок, будто он был её единственной защитой.

— И что вы собрались с ней делать, братья акробаты? — спросил командир, переводя взгляд с Луки на Пашу.

— Командир, я потом тебе всё обскажу, — тихо сказал Паша. — Лука хочет забрать в станицу, после войны.

— А что она там будет делать? — командир посмотрел на девочку, и взгляд его потеплел. — Лучше с собой возьми в Петербург. Определим в женское училище — пускай учится. Грамотная будет, сама на ноги встанет.

— И то верно, — оживился Паша. — Роза за ней присмотрит, не бросит. Мы с ней вместе поставим Лушу на ноги.

Он взглянул на Луку, и тот, помедлив, кивнул:

— Да я не против, брат. Поедешь в Петербург, Луша? Паша поможет и приглядит за тобой. А я, как только будет оказия, приеду навестить — вот увидишь.

Луша подняла глаза, встретилась взглядом с Пашей, увидела в его лице искреннюю доброту и доверчиво кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— Пока в санчасть в бригаде определю, — добавил Лука, обращаясь уже к командиру. — Луша — девка толковая и работящая. Будет за ранеными ухаживать, помогать. Дело хорошее.

— Ладно, — сказал командир, — скажешь Веселову, что я распорядился. Пусть определит к делу.

Он уже собрался уходить, но на миг задержал взгляд на Луше, тепло улыбнулся и кивнул ей, а затем в сопровождении Саввы и Аслана по своим делам.

Паша обернулся к Луше и, сияя, сказал:

— Во как славно всё решилось! Ты не бойся, сестрёнка. С нами не пропадёшь. Мы тебя в обиду не дадим, слышишь?

Луша робко кивнула, и на губах её мелькнула робкая, несмелая улыбка.

Лука вскоре приехал в расположение бригады и повёл Лушу в санчасть. Они вошли в низкое, пропахшее волшебной мазью и травами помещение, где уютно горели свечи, и Лука, тихо кашлянув сказал сестре милосердия:

— Принимайте пополнение. Луша Заикина. Будет помогать.

Раненые с интересом смотрели на Лушу и Луку.

— Слыш пластун, ты никак себе жинку на вырост пристроил. — Хихикнул раненый в руку казак из донцов.

Лицо Луки поменялось, а глаза прищурилось.

— Слышь казак, тебе чего зубы жмут? Смотри, я тебе их быстро пересчитаю.

— Ладно, Лука не серчай, дурья башка языку не хозяйка. — проворчал пластун с перевязанной головой. — А ты закрой хайло, шутник хренов.

— Тихо вы, болезные. От безделья совсем подурнели. — Резко отрезала всех сестра милосердия, девушка лет двадцати пяти.

— Ты каких будешь?

— Сестрёнка моя, Лукерья, Луша.

Глава 45

Операция у Чёрной речки прошла не так гладко, как планировалось. Приманкой пошли батарея гранатомётов и разведывательная полусотня. Планировалось, что батарея отстреляется десятью минами, но после пятого залпа разведчики заметили, что из лагеря выскочили всадники и помчались прямо на батарею. Артиллеристы быстро свернулись, и пять фургонов понесли в сторону засады. По пути колесо у одного фургона треснуло, и он на всём ходу, прочертив осью, завалился на бок, повалив одну из лошадей. Преследователи настигли его и изрубили всех, кто находился в фургоне. Пластуны не стали сдаваться, а отстреливались до последнего. Все погибли, семь человек. Остальные всадники продолжили преследование и прямиком угодили в засаду. Из эскадрона французской лёгкой кавалерии

Двенадцатого октября небо над Севастополем почернело от дыма и огня — союзники бросили в бой все силы, какие только могли собрать, и начался новый генеральный штурм. Весь день осадная артиллерия врага методично, с жестокой размеренностью, крушила город. Воздух звенел от разрывов, стонал от свиста металла, и казалось, что даже небо содрогается от этой канонады.

На южном участке обороны союзникам, несмотря на чудовищные потери, удалось овладеть дальними фортами. Они шли по трупам своих же солдат, заваливая рвы телами, но прорваться дальше не смогли — вторая линия обороны стояла насмерть. Русские стреляли с упорством отчаяния, штыковыми ударами отбрасывали врага, и к концу дня позиции устояли. На северной стороне защитники отразили все атаки, не уступив ни пяди.

Оба линейных корабля, прикрывавшие вход в бухту, погибли, но не отступили — они легли на дно, став преградой для вражеских судов. Погибли пароходофрегат «Одесса», пароходокорвет «Джигит» и две канонерские лодки также нашли свою смерть в этот день. Одна из них, подбитая, с развороченным бортом, на последнем дыхании рванула вперёд — и на всём ходу протаранила английский пароходофрегат. Удар был страшным: корабли сцепились в смертельных объятиях, и в тот же миг на фрегате взорвался паровой котёл. Паровой столб взметнулся к небу, и оба судна, охваченные пламенем, ушли под воду, оставляя за собой лишь клубы пара и чёрный дым.

К вечеру, когда багровое солнце опускалось за горизонт, бой начал стихать. Атакующие были обескровлены. Защитники, не теряли времени, принялись восстанавливать разрушенные укрепления, носить мешки с землёй, латать бреши, готовясь к новым атакам. Защитники форта № 3, прежде чем отойти на новые рубежи, взорвали остатки пороховых запасов и испортили орудия, чтобы врагу не досталось ни единого ствола.

В последующие дни интенсивность обстрела заметно снизилась — у осаждавших начала сказываться острая нехватка боеприпасов. Этим вовсю пользовались осаждённые. Мобильные батареи действовали дерзко и неутомимо. Горожане и солдаты собирали чугунные ядра, переплавляли их, изготавливали мины, гранатомётчики стреляли часто и с убийственной точностью, каждый выстрел находил цель. На южной стороне действовали четыре мобильные батареи, на северной — одна, и они стали настоящей головной болью для союзников.

Но не только пули и ядра косили врага. Осень обрушила на Крым свои самые жестокие удары — холодные, пронизывающие дожди, которые не прекращались сутками, превратили лагеря союзников в грязное, вязкое болото. Люди спали в промокшей одежде, под открытым небом, тщетно пытаясь развести костры из сырого дерева, которое отказывалось гореть. Парусиновые палатки пропускали влагу, земля под ногами хлюпала, а холодный ветер, пронизывая до костей, не давал согреться ни днём, ни ночью. Болезни косили солдат быстрее картечи — холера, воспаление лёгких, сыпной тиф выкашивали целые роты, опустошая ряды осаждающих быстрее, чем любые штыковые атаки.

В этой гнилой, промозглой атмосфере уходили один за другим лучшие командиры. Умер маршал Сент-Арно — тот самый, что вёл французов к победам, генерал, не смог оправиться от холеры, подхваченной ещё на Альме; скончался бригадный генерал Шарли; английский генерал Скайлук, командовавший артиллерией британского корпуса, пал жертвой сырости и лихорадки. Эти смерти, одна за другой, словно тяжёлые удары, обрушивались на штабы союзников, лишая армию опытных военачальников, подрывая волю и дисциплину. Враг терял не просто офицеров — он терял костяк своей армии, и это была суровая, безжалостная расплата за самоуверенность, за недооценку силы русского духа и за попытку сломить то, что не ломалось веками.

А Севастополь стоял. Израненный, иссечённый ядрами, окутанный дымом пожарищ, но живой. Его бастионы, хоть и покусанные огнём, держались. Его защитники, вымотанные до предела, находили в себе силы вновь и вновь браться за оружие. Каждую ночь они восстанавливали разрушенное, каждый день встречали врага грудью. И каждый прожитый день становился победой. Они доказывали всему миру — эту твердыню так просто не взять.

Крымская группировка была усилена тремя полнокровными дивизиями. С последними соединениями прибыл большой обоз снабжения. Я лично потребовал от всех командиров неукоснительного соблюдения санитарных норм, четкого построения лагерей и строгого порядка при расположении войск, поскольку главной угрозой в условиях скученности считал вспышки инфекций. Несмотря на спартанские условия, необходимый минимум довольствия для личного состава был обеспечен: солдаты накормлены и обогреты.

Наличие достаточных резервов позволило мне приступить к планированию масштабной наступательной операции, призванной дестабилизировать позиции союзников и сделать их осадное положение критическим. С наступлением заморозков почва отвердела, что обеспечило высокую мобильность войск. После детальной проработки штабом было принято решение нанести удар по Балаклаве, где было сосредоточено более половины всех запасов продовольствия и боеприпасов противника. Успешный рейд лишил бы союзников ресурсов, став переломным моментом осады. При этом захват и удержание города не планировались — господство флота противника делало это нецелесообразным и грозило неоправданными потерями. Задача ограничивалась созданием временного коридора для пополнения запасов Севастополя и ввода в город двух свежих пехотных полков.

Операция, отличавшаяся высокой сложностью, требовала безупречного взаимодействия родов войск. На штурм Балаклавы выделялись: дивизии генерал-майора Мангера и генерал-майора Райкова, Пластунская бригада, Дикий полк, полк Дорожного, два полка уральцев, три мобильные гранатомётные батареи и семь батарей конной артиллерии. Для блокирования северной группировки противника и организации коридора к Севастополю предназначались две пехотные дивизии, пять казачьих полков, гусарский полк и одна мобильная гранатомётная батарея. Общее руководство этой частью сил возлагалось на начальника штаба полковника Виткова и его заместителя полковника Сколкова.

На заключительном совещании я лично заслушал детальные доклады командиров и удостоверился, что каждый из них досконально осознаёт поставленные задачи.

— Что же, господа, послезавтра, в шесть утра, выступаем из лагерей. Далее — строго по плану. Все свободны.

Пятнадцатого ноября мы выступили. Морозный воздух сковал дыхание, но войска, сохраняя

По данным разведки, гарнизон, прикрывавший Балаклаву, не превышал шести-семи тысяч штыков и сабель. Он занимал Федюнинские высоты и Сапун-гору, упираясь флангом в Чёрную речку. Дивизия Мангера с ходу атаковала четыре передовых форта, занятых турецкими частями под началом английских офицеров. Мобильные группы гранатомётов дали по два залпа — гарнизоны фортов, побросав оружие и имущество, в панике отхлынули в сторону основного лагеря.

Однако на маршруте продвижения Мангер неожиданно столкнулся с шотландским гвардейским полком при десяти орудиях и батальоном французских гренадер — всего около двух тысяч штыков. Надо отдать должное британцам: они не дрогнули, в отличие от турок. Осознавая малочисленность, шотландцы растянулись в двухшереножный строй, расставив в промежутках орудия, и замерли в спокойном ожидании боя. Подполковник Андрей Сомов приказал остановить наступление полка.

— Ложись! — прозвучала команда, мгновенно подхваченная по цепи. Полк словно единым движением припал к мёрзлой земле.

Тут же прогремел залп шотландских пушек — ядра легли вплотную к стрелкам. Гранатомётчики, действуя с предельной скоростью, после пристрелочных выстрелов накрыли ряды противника залпом из пяти гранат. Шотландские ряды вздрогнули от разрывов, и, видимо, командир гвардейцев, оценив подавляющую мощь наступающих, осознал безнадёжность положения. Но было поздно.

Русские стрелки, накатываясь волнами, стремительно сокращали дистанцию. Тактика была отработана до автоматизма: первая шеренга давала залп, сменялась следующей, та, пробежав десять шагов, вновь поражала врага — и так безостановочно. Ряды шотландцев таяли на глазах, но ни один боец не побежал, не дрогнул. Они мужественно отвечали, сумев дать даже два ответных залпа. С семидесяти метров заключительный залп русских стрелков уложил последних из оставшихся в живых шотландцев и французов. Санитары уже собирали немногочисленных убитых и раненых стрелков с нашей стороны — потери оказались ничтожными по сравнению с результатом.

Полки графа Муравина и Степанова, не сбавляя шага, сметая с пути случайные заслоны, рвались вперёд. С левого фланга два полка из дивизии Райкова, они двигались параллельно, почти не встречая сопротивления, и уже нависали над окраинами Балаклавы.

Но самый неожиданный и страшный удар судьбы уготован был правому флангу. Пластунская бригада, выбирая кратчайшую дорогу среди холмов, внезапно вышла прямо на бивуак английского драгунского полка. Там ещё дымили походные костры, лошади стояли на привязи, а люди, застигнутые врасплох, бросились к коновязям. Британцы, несмотря на внезапность, попытались собраться в строй. Офицеры, выхватив сабли, сиплыми голосами выравнивали ряды, и сквозь шум лагеря слышался дробный топот сапог, бегущих к оружию.

Однако гранатомётчики пластунов опередили их на мгновение. Дружный залп накрыл лагерь частые взрывы раздавались по всему лагерю, внося в ряды драгун сумятицу. Лошади, обезумев, рвали привязь и, давя седоков, носились меж палаток. В этом аду англичане всё же успели выстроиться — пусть в неровную, шатающуюся линию, с оскалёнными лицами и поднятыми карабинами, но они стояли, отстреливались.

Батальоны пластунов развернулись и дали первый залп. Огонь вёлся по готовности — шеренги стреляли одна за другой без промедления, и каждая пуля находила цель. Драгуны пытались отвечать, но их жидкий строй просто не выдерживал плотности русского огня. Они падали, а те, кто оставался, смыкали плечи, из последних сил пятясь назад, к реке. Они погибали мужественно, без единого крика о пощаде. За какие-то несколько минут беспощадной стрельбы английский драгунский полк перестал существовать. Почти все его чины легли там, где пытались принять бой. Никто не бежал. Противник был уничтожен прежде, чем успел нанести нам хоть один удар.

Быстро пройдя лагерь, проводя зачистку и контроль бригада как можно скорей пыталась подойти к городу, но на пути встала бригада легкой кавалерии генерала Кардигана.

Генерал, не зная общей обстановки построил бригаду и решил атаковать неприятеля, видя перед собой пехоту.

Войсковой старшина Лермонтов, командир Дикого полка увидел их издалека — сверкающую лавину, спускающуюся с холмов. Бригада Кардигана шла на пластунов стремительно и красиво, как на параде. Трубы играли атаку, ветер трепал их алые вымпелы, и даже на таком расстоянии было видно, как гордо сидят в сёдлах эти британские львы.

Однако пластуны, на чьи позиции обрушилась эта стальная волна, встретили их не паникой, а хладнокровной улыбкой. Ударили гранатомёты. Они подпустили кавалерию почти на пистолетный выстрел и ударили залпом — таким плотным, что передние ряды англичан просто исчезли. Ещё залп — и лошади уже скакали без седоков, всадники бились на земле, а сзади напирали новые эскадроны, не видя, что впереди — верная смерть.

В этой суматохе, когда бригада уже потеряла управление, как стадо без пастуха, прозвучал сигнал атаки для полка. Дикий полк появился из-за холмов внезапно, как горный обвал, — всадники с чёрными бородами, в мохнатых папахах и бурках, с диким воем и визгом обрушились на фланг измочаленных англичан. Казаки зашли с другой стороны, методично вырубая растерянных британцев.

Михаилу довелось видеть много смертей, но гибель этой бригады поразила его до глубины души. Англичане умирали с удивительным достоинством: офицеры падали с поднятыми саблями, не сделав ни шагу назад; рядовые прикрывали друг друга спинами, отбиваясь до последнего вздоха. Когда дым рассеялся, перед пластунами лежало поле, покрытое телами в красных мундирах. Кардиган, спасшийся чудом, галопом уносился прочь. Его бригада пала вся — до последнего человека. Никто не кричали «ура» над этим полем. Веселов встал смирно и отдал честь врагу, который умел умирать, не сдаваясь. Другие офицеры стоявшие рядом последовали его примеру.

Дивизия Мангера и подошедшая бригада пластунов штурмовали Балаклаву. Сил которые могли оказать сопротивление в городе не было. Дивизия Райкова и Мангера вышли за город и продолжили медленное продвижение в тыл к войскам союзников осаждавших Севастополь с южной стороны. Остановившись в трёх верстах от Балаклавы они встали заслоном. Пока командование союзных войск разбиралось в обстановке пластуны прошерстили город и склады, начался поспешный вывоз трофеев. Порох, продовольствие, медикаменты. Мы удерживали город в течении двух суток. Дивизии Мангера и Райкова после моего приказа быстро оставили позиции и отступили к Чоргуну. Дивизии наступавшие с юго-востока отошли к Макензи. Пластунская бригада с ротой сапёрного батальона оставляли город последней. Всё что находилось на складах безжалостно уничтожалось. Были взорваны оставшиеся склады с боеприпасами.

Наш рейд был более чем успешным. Как он усложнил жизнь союзного контингента показало ближайшее будущее.

Глава 46

Французский флагман. Временный штаб союзный войск.

За длинным столом,

Раглан, измождённый, с воспалёнными глазами, первым нарушил молчание. Его голос звучал глухо, без обычной командирской твёрдости:

— Господа, я не стану смягчать правду. Наше положение безвыходное. Мы на грани катастрофы. Провизии хватит на десять дней, боеприпасов — на две недели. Фураж и дрова закончились. Солдаты ходят в лохмотьях, многие босиком. Я не вижу выхода. Не знаю, как нам продолжать эту проклятую осаду.

Он обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Никто не осмелился ответить. Офицеры, как школьники перед строгим учителем, избегали смотреть друг другу в глаза, прячась за картами, стаканами или собственными руками. Тишина становилась невыносимой.

— Если позволите, — нарушил затянувшуюся паузу Гамелен, поправляя мундир, — следующий транспортный караван прибудет не раньше конца декабря. На его борту припасов лишь на три недели. Предлагаю другой план: ударить по Феодосии или Керчи, прорваться в Азовское море. По данным, там полно хлеба. Возьмём Керчь десантом — и проблема с продовольствием решится.

Канробер, задумчиво хмурившийся во время речи адмирала, покачал головой:

— Простите, адмирал, но я вижу более простой выход. Мы можем разделить запасы флота с сухопутными войсками, а корабли отправить в Варну или Константинополь. Там они закупят всё необходимое и вернутся. Кроме того, нужно срочно решить вопрос с зимним обмундированием. Наши потери от болезней уже превосходят боевые.

Искандер-паша, до этого молча крутивший ус, задумчиво прищурился:

— Золотые слова. В этом есть смысл, которого нам так не хватало.

Но в воздухе всё равно витало ощущение, что каждый из них ищет не решение проблемы, а лишь отсрочку неизбежного конца.

После совещания, когда все разъехались по своим местам, адмирал Гамелен попросил генерала Канробера остаться и пригласил его в свою каюту. Они уселись за стол, и стюард накрыл ужин. Канробер с явным удовольствием опрокинул рюмку коньяка, закусил ветчиной с душистым хлебом и на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной.

Заметив, что гость немного расслабился, Гамелен осторожно начал:

— Франсуа, могу ли я услышать ваше истинное мнение о сложившейся обстановке? Не для протокола, а по-свойски.

Генерал внимательно посмотрел на собеседника, поставил рюмку и слегка усмехнулся.

— Мне кажется, на совещании я высказался достаточно полно. — ответил он уклончиво, но в голосе проскользнула настороженность.

— Я, конечно, не могу судить о всех тонкостях, — продолжил Гамелен, понизив голос, — но у меня крепнет ощущение, что Раглан недоговаривает. Он что-то скрывает — то ли чтобы не нагнетать, то ли чтобы не подрывать наш боевой дух. Скажу вам откровенно, Франсуа: в силе нашего флота я уверен, а вот сухопутные войска… они в критическом состоянии. Последний захват Балаклавы со всей очевидностью показал, как растёт мощь русских. Я даже не решился открыть огонь по городу.

— И почему же вы не открыли огонь? — нахмурившись, спросил Канробер.

— Русские прислали английского офицера с сообщением, что в городе остались два госпиталя с больными и ранеными — больше двух тысяч человек. Они оставили часть продовольствия. По словам офицера, захват города был настолько стремительным и неожиданным, что гарнизон просто уничтожили, не дав ему опомниться. Кавалерийские бригады англичан, шотландский полк и четыре турецких батальона — все перемолоты. А наши три батальона размазали по дороге, как масло по хлебу.

Канробер мрачно сжал челюсти и откинулся на спинку стула.

— Вы правы, Фердинанд. Все наши планы рухнули. С самого момента высадки. Помните наши наивные мечты — взять Севастополь с ходу, ну, в крайнем случае, за неделю? А вылилось всё в изнурительную осаду, которая, боюсь, затянется до зимы. И что мы будем делать, когда ударят морозы? Предпринять что-либо против русских, засевших в Бахчисарае и Симферополе, мы просто не в силах — ни людей, ни припасов. Так зачем же вы затеяли этот разговор, Фердинанд? Вы только что слышали всё на совещании! — с внезапной горечью и раздражением произнёс Канробер и, взяв бутылку, налил себе ещё коньяку, даже не предложив адмиралу.

Канробер тяжело вздохнул, сделал ещё один глоток коньяка и, поставив рюмку на стол:

— Две дивизии русских атаковали наш правый фланг. Дивизия Флобера отошла, даже не решившись принять бой. Русские прорвали коридор и по побережью провели в город четыре батальона пехоты с большим обозом. Их кавалерия обрушилась на нашу пехотную бригаду и основательно её потрепала. Наши пехотинцы теперь не могут вести полноценный бой — берегут каждый выстрел, словно золото. Что ещё вам рассказать, Фердинанд? — с горькой усмешкой продолжил Канробер, переплетая пальцы.

— Как мне доложил полковник Рожес из политической разведки, русскими командует генерал князь Иванов-Васильев — начальник СИБ. Человек незаурядный. Грамотный стратег, жёсткий, решительный, действует без оглядки. Надо отдать ему должное: сражение на Альме он провёл более чем убедительно. Да, формально мы считаем себя победителями, но только это наше мнение. А если взглянуть трезво, по факту, мы его проиграли. Потери, тактика, моральный дух — всё говорит против нас.

Генерал на мгновение замолчал, прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями, затем резко взглянул на адмирала:

— Сегодняшние действия русских поставили нас перед тяжёлым выбором: продолжать эту бессмысленную осаду, которая истощает нас день ото дня, или всё же искать пути примирения, пока мы не потеряли последнюю возможность достойно выйти из этой передряги. И, признаться, я уже не знаю, какой путь хуже.

— Как наши дела на Балтике? — спросил Канробер, наливая себе ещё коньяку.

Гамелен мрачно покачал головой:

— Неважно, Франсуа, совсем неважно. Наш объединённый флот захватил крепость на Аландах — это, пожалуй, единственное, чем можно похвастаться. Атаку на Петербург пришлось признать полным фиаско. На минах мы потеряли семь кораблей. Кронштадт и береговая артиллерия русских превратили залив в смертельную ловушку — пробиться туда не удалось ни на йоту. Корабли их береговой охраны нанесли серьёзные повреждения ещё пяти нашим судам. Адмирал Непир после этого благоразумно отказался от продолжения атаки. Петербург оказался нам не по зубам.

Адмирал на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, и продолжил уже тише:

— Скажу вам больше, генерал. Идея адмирала Лайонса атаковать Керчь и Николаев вызывает у меня серьёзные сомнения — это крайне рискованно. Русские паровые отряды действуют на наших коммуникациях на удивление активно и с ошеломляющим успехом. Передвигаться малыми группами стало

Гамелен нахмурился, потер переносицу и продолжил с нарастающей горечью:

— Скажу вам честно, эта тактика приносит свои плоды. Мы уже потеряли девять боевых кораблей и пять транспортов. Особенно досаждает Николаевский отряд: два фрегата, пять корветов и восемь канонерских лодок — они просто разрывают наши линии снабжения в клочья. И с каждым днём становятся всё наглее, словно чувствуют нашу беспомощность. Я посылал разведку к Керчи. Сведения неутешительные — город укреплён основательно и способен дать серьёзный отпор.

Адмирал замолчал, долго смотрел в пустоту, а затем, понизив голос до почти шёпота, спросил с такой искренней мукой, какой Канробер давно от него не слышал:

— Франсуа… вы человек опытный, умудрённый жизнью, не раз смотрели смерти в лицо. Объясните мне, ради всего святого, какого чёрта мы вообще ввязались во всё это? Да ещё в союзе с англичанами — с нашими извечными врагами, которых мы ненавидим и презираем вот уже столетия. Что мы ищем здесь, в этой дикой крымской степи? И на кой-чёрт нам сдался этот проклятый Севастополь, который стоится нам крови, денег и чести?

Несмотря на выпитый коньяк, Канробер смотрел с абсолютно ясным, болезненно острым взглядом — таким бывает только у людей, которые приняли решение, переступив через себя. Он смотрел на Гамелена в упор, и в этом взгляде было оценивание, взвешивание: стоит ли произнести вслух то, о чём думаешь.

— Фердинант, — голос его был тихим, — наш император уже не правит — он бредит. Бредит тенью своего деда и позором той давней войны. Англичане это поняли первыми. Они используют его одержимость и теперь тянут нас за собой в пропасть, как якорь, который топит корабль. Нас здесь в два раза больше, чем британцев, но и крови нашей пролито вдвое — и ради чего? Австрийцы… эти хитрые лисы — захватили Дунайские княжества и сидят тихо, как пауки на краю паутины, ждут что ещё можно бесплатно отщипнуть.

Он перевёл дух.

— Англичане обещали нам дымящийся Петербург и русские порты, поверженные к их ногам. Но где это, Фердинант? Где? — он почти выкрикнул, но тут же снова сбавил голос до хриплого шёпота. — Всё это — слова, пыль, которой они присыпают нам глаза, пока пытаются получить свою выгоду. Они придумают сотню оправданий для каждой своей неудачи, и выйдут сухими из воды. В этой бойне только они и, возможно, турки сорвут куш. А мы? Мы здесь просто пешки, которыми затыкают дыры в чужих амбициях. Мы льём кровь, а тешим лишь одно — больное самолюбие нашего императора.

Он замолчал, и в наступившей тишине повисло нечто липкое, невысказанное — то, от чего у Гамелена похолодело внутри, будто сама смерть провела ледяным пальцем по позвоночнику.

— Можешь рассказать императору каждое моё слово. На последнем совещании в Париже я пытался достучаться до него, предостеречь, умолял одуматься. Я говорил, что эта авантюра раздавит нас всех, — голос Канробера сорвался на хрип, и он на мгновение прикрыл глаза, словно заново переживая ту унизительную сцену. — Но он не слушал. Он даже не смотрел на меня. Он доверил командование своему фавориту, Сент-Арно. Арман… — он усмехнулся горько, почти зло, — тот ещё зверь. Авантюрист по самой своей сути, жестокий, безоглядно смелый, из тех, кто выполнит любой приказ, не задумываясь, чьей кровью он проливает. Император нашёл в нём родственную душу.

Канробер замолчал. А когда он заговорил снова, голос его звучал глухо, будто из-под земли:

— Вернее, он был таким. Теперь его нет. Холера не разбирает чинов и не щадит храбрецов. Арман умер в страшных муках — я видел его мучения. Это не смерть героя, Фердинант. Это смерть в собственных испражнениях, с вывернутым наизнанку телом и глазами, которые просят о единственной милости — чтобы это поскорее кончилось. — Он тяжело, надрывно вздохнул, и этот вздох прозвучал почти как стон. — Теперь я здесь. Я принимаю эту ношу. Но запомни: если я последую за ним — знай, что меня погубила не пуля и не штык. Меня убьёт безумие того, кто сидит на троне.

Канробер обмяк в кресле и закрыл глаза.

— Я обречён, Фердинант. Я знаю это.

— Франсуа, не нужно так мрачно. — Гамелен положил руку на подлокотник кресла, туда, где пальцы Канробера сжимали бархат. — Будущее не так черно, как вам кажется. Быть может, император одумается, когда увидит цифры потерь и донесения с фронта. Я, как и вы, не таил ни слова — в моём докладе морскому министру нет ни капли утайки, только горькая правда, от которой у него самого руки задрожат. Оставайтесь у меня на борту, прошу вас. Не возвращайтесь в эту мясорубку сегодня. Переночуете на судне, а завтра на рассвете я прикажу доставить вас на берег с полными почестями. Хотя бы одну ночь дайте себе передышку. Вы её заслужили, чёрт возьми.

Штаб Черноморского флота.

Корнилов уставший, с покрасневшими от недосыпания глазами, слушал доклады начальников служб. Генерал Головин спокойный и немного медлительный, по нему было видно, что он тоже устал, коротко доложил:

— Оборона устойчива, активность противника после разгрома складов в Балаклаве заметно снизилась. Обстрел из осадных орудий вторые сутки совсем слабый. Ни одной атаки, про штурм я вообще не говорю. — Слабая улыбка мелькнула на губах. — Опять отличились гранатомётчики. Вот кто действительно досадил союзничкам, так это они и стрелковая сотня сотника Болотова. Они отучили их разгуливать на передовой. Не знаю точно, но за два месяца осады на их счету не меньше трёхсот солдат и офицеров. Особенно офицеров. Я подал ходатайство о награждении сотника и всех его стрелков. Непременно всех, Владимир Алексеевич.

— Да, согласен с вами. Я подписал ваше ходатайство, и все бумаги переданы князю Иванову-Васильеву. Что с пополнением?

— Распределили на важных участках. Нам бы ещё сотни три стрелков пластунских, было бы замечательно, — мечтательно произнёс Головин, но и так неплохо. Два батальона егеря. Часть вооружена новыми винтовками. Даже не могу выразить своё удовольствие. Стреляют на тысячу шагов. Точность и убойность отменные.

— Каковы

— Убитыми на сегодняшний день семьсот тридцать человек, ранено шестьсот семьдесят.

В основном последствия обстрела.

— Около двухсот человек погибших гражданские. — Доложил контр-адмирал Метлин.

— Николай Фёдорович, что с провизией и боеприпасами?

— Запас провизии на полгода, порох с последним обозом доставили, но всё равно требуется экономия. Армейцам выдали флотские бушлаты и шинели. Держимся, Владимир Алексеевич.

— Что у вас, Эдуард Иванович? — спросил Корнилов у Тотлебена.

— Разрушенные укрепления восстановили. Построили дополнительный редут и укрытия для гражданских. Укрепили свод госпиталя. Также усилили четвёртую и седьмую батареи. Малахов курган укрепляется сапёрной ротой. За него я особо не переживаю. Тем более туда дополнительно определены две роты. Все оборудованные места заняты. Укрепления полного профиля с укрытиями.

— Благодарю вас, Эдуард Иванович. Ваш труд просто неоценим. Буду ходатайствовать перед князем о вашем награждении. Хотя князь прекрасно осведомлён о вашем вкладе в оборону Севастополя. Все, господа. Отдыхайте. Князь Иванов-Васильев устроил нам краткую передышку. Нужно с пользой воспользоваться ею.

Глава 47

Наступил 1855 год. Установились крепкие морозы: днем температура не поднималась выше минус десяти градусов, а по ночам столбик термометра опускался до минус пятнадцати. Сама природа выступила союзником русским войскам. Однако положение сторон оставалось патовым. Несмотря на все бедствия, обрушившиеся на армию, ведущую осаду Севастополя, она сохраняла боеспособность. Острая нехватка провианта, боеприпасов, фуража и, в особенности, дров серьезно подрывала моральный дух и боевой настрой союзников. После последней атаки в начале декабря неприятель более не решался на активные действия — впрочем, полноценным штурмом те события назвать было нельзя. Согласно показаниям пленного полковника Локаля, большая часть союзной эскадры, передав сухопутным силам почти все запасы и оставив себе лишь необходимый минимум, ушла в Варну и Константинополь за пополнением, продовольствием и боеприпасами. В армии противника много больных: к холере добавился сыпной тиф. Возвращение флота ожидается не ранее чем через месяц.

Несмотря на столь плачевное положение, союзная армия все еще представляла грозную силу, насчитывая более шестидесяти тысяч штыков. В наших войсках насчитывалось тридцать тысяч штыков и пять тысяч сабель. Хотя мы находились в более выгодных условиях, давать решительное сражение было пока преждевременно. В ближайшее время ожидалось прибытие еще двух полнокровных дивизий и четырех пехотных полков.

Мой начальник штаба, полковник Витков, готовил операцию по деблокированию Севастополя, и я был доволен его работой. Этот офицер Генерального штаба проявил себя как истинный профессионал: не пошел проторенной дорогой, а, под моим влиянием, искал свежие тактические ходы и нестандартные решения. Чтобы план не остался лишь на бумаге, мне пришлось придавить своим авторитетом дивизионных и полковых командиров. Я четко дал понять: приказы штаба — закон. Если у кого-то есть конструктивные предложения или возражения — прошу на доклад, объяснитесь. За умную мысль — благодарность и почет. За пустую болтовню или неисполнение — взыскание за некомпетентность. Особенно круто пришлось обходиться с гусарами в оставшемся полку — их привычную вольницу пресек на корню. Война не терпит театральщины.

Возвращаясь с инспекционной проверки, я заехал в гусарский лагерь и застал картину, вполне обычную для этого рода войск: пьяное веселье — господа гусары изволили гулять. Смех, громкие возгласы, хмельной угар — всё, как умеют делать только гусары. Заметив меня с опозданием, кто-то подал команду:

— Господа офицеры!

Веселье стихло не сразу, но постепенно угасло, и все присутствующие устремили взгляды на меня. Я стоял в окружении нескольких офицеров штаба и своих неизменных архаровцев, пятерых охранников из отряда ССО.

— И что же мы изволим праздновать? — холодно осведомился я, обводя офицеров тяжелым, ставшим моей визитной карточкой взглядом. Старые гуляки, мгновенно сообразив, куда ветер дует, подобрались и мастерски натянули на лица маски деловитости и серьёзности. Лишь молодой подпоручик, ещё не искушённый тонкостями службы, икнул и с пьяной развязностью выдал:

— Так у нас праздник жизни, ваше сиятельство! Один раз живём. Ежели желаете, присоединяйтесь.

— Господа, идёт война. Подобное поведение недопустимо. Неожиданное нападение противника возможно в любую минуту.

— Ваше сиятельство ваши страхи напрасны. Мы всегда достойно встретим врага несмотря на наше состояние. — Усмехнулся гусарский подполковник.

— Савва… Никита… — тихо бросил я командиру десятка моей охраны. — Всех, кроме подполковника, — жесткий захват, но без членовредительства.

Савва, Паша, Эркен и еще пятеро охранников буквально растворились в пространстве. В следующее мгновение помещение заполнилось всхлипами, приглушенными вскриками, глухими ударами падающих тел и сдавленной бранью. Не прошло и минуты, как все офицеры, за исключением бледного подполковника, лежали лицом вниз на грязном полу. Лицо командира полка медленно меняло цвет — от смертельной бледности к багровому румянцу гнева. Один из охранников придавил ногой пытавшегося приподняться ротмистра.

— Отставить! — резко бросил я. — Захват проведен на отлично.

Группа мгновенно сместилась ко мне, встав за спиной. Гусары, ошеломленные стремительностью и наглостью происшедшего, осторожно поднимались, отряхивая с мундиров грязь.

— Ваше сиятельство, — процедил сквозь зубы подполковник, уже не сдерживаясь. — Ваше поведение переходит все границы дозволенного. Вы оскорбили моих офицеров. Я требую извинений! Немедленно!

Возмущенные гусары, услышав голос командира, подтянулись и встали рядом с ним, образуя стену.

— Стоять! — рявкнул я, останавливая напрягшуюся охрану. Затем неторопливо скинул бурку, отстегнул пояс с шашкой и кинжалом. С глухим шелестом вытащил клинок — тусклый масляный свет ламп скользнул по дамасской стали.

Я сделал шаг вперёд и, глядя подполковнику прямо в глаза, произнес негромко, но с расстановкой:

— Ну же, подполковник, обнажайте саблю. Или вы только языком молоть горазды да пыжиться, словно индюк перед закланием?

Подполковник решительно выхватил саблю из ножен и, не соблюдая никаких условностей, ринулся в атаку. Может быть, как рубака он и был хорош, но как дуэлянт — слаб. Я не стал затягивать поединок: после первой же его атаки поймал противника на нехитрый, но верный приём — подсечка и точный удар локтем левой руки. Подполковник молча рухнул на пол; сабля вывалилась из ослабевшей ладони. Он попытался приподняться, сел, упираясь руками в пол, чтобы не завалиться на спину.

Я обвел взглядом офицеров и заговорил, уже не повышая голоса:

— Господа офицеры, вам наглядно продемонстрировали, чем оборачиваются беспечность и халатность. В боевой обстановке группа из пяти-семи человек тихо и быстро перерезала бы вам глотки, лишив полк командного состава. Как это уже случилось с английским батальоном, на который наткнулась разведка пластунов — все одиннадцать офицеров были уничтожены в

Вас застали врасплох. Вы пьяны. Подполковник не смог достойно ответить по той же причине. Времена театральности, блестящих мундиров и безудержного пьянства прошли. Настала эпоха рационализма, функциональности и эффективности. Да, это бледно, сухо и некрасиво, но это дает больше шансов на победу. Сегодня вы получили наглядный урок: пьянство в военное время недопустимо. Казаки в походе соблюдают сухой закон. Про горцев я вообще молчу.

Я перевел взгляд на подполковника:

— Какие потери понесли вы, господин подполковник?

— Больше половины личного состава, — глухо ответил тот, уже немного придя в себя.

— А горцы потеряли сто семнадцать убитыми и ранеными, казаки — девяносто восемь. Они участвовали во всех боях, сражались с английскими драгунами и легкой кавалерией. Соотношение потерь, полагаю, говорит само за себя. Почему так вышло — повод для размышлений.

Я сделал паузу и чуть усмехнулся:

— Понимаю, что мое многословие вряд ли произвело бы на вас впечатление. Как ни странно, через задницу информация доходит значительно быстрее, чем через уши. Прошу не держать на меня обиды, подполковник. Займитесь лучше тренировками полка — от них куда больше пользы, чем от пьянства.

Я развернулся и, не оглядываясь, вышел из помещения.

В наступившей тишине ротмистр под молчаливыми взглядами сослуживцев тяжело опустился за стол, налил вина и опрокинул стакан одним глотком.

— Весь праздник опошлил, — с досадой процедил он. — Как щенков мордой в дерьмо ткнул. Не зря о нем говорят: решителен, жесток и непредсказуем.

— Довольно, господа, — недовольно оборвал его подполковник. Голос его еще дрожал после недавнего унижения, но в нем уже прорезались командные нотки. — Ротмистр, завтра же предоставите мне план тренировок и лично проверите караульную службу. Всем разойтись.

Состав Крымской группировки достиг пятидесяти тысяч штыков. Двух артиллерийских бригад, семи казачьих полков.

Всё это время два отряда состоящие из тридцати батальонных минометов в прикрытии две сотни пластунов посаженных на трофейных лошадей осложняли жизнь союзным войскам. Подобравшись ночью на позиции с которых можно было достать до лагеря они наносили внезапный налёт по пять — семь гранат и уходили. У союзников практически не осталось кавалерии. Они пытались вести огонь из орудий, но большое количество мелких оврагов и впадин позволяли вести огонь гранатомётам из укрытий. Эти вылазки стали ночным кошмаром для них. Миномётчиков ограничивал только малый запас мин. Наладить выпуск мин как в Севастополе мы не могли. Отсутствие чугуна не давало такой возможности. Запас пополнялся медленно и в недостающем количестве. Это моё упущение и я ощутил потерю упущеных возможностей.

Полковник Витков представил окончательный план наступления. Союзники, измотанные болезнями и голодом, со дня на день ждали караван с припасами, их эскадра, оставшаяся у берегов, была слишком слаба, чтобы прикрыть армию с моря. Я утвердил план и отдал приказ.

Ранним утром 10 января три дивизии, Пластунская бригада и артиллерийская бригада, распределенная по полкам, бесшумно выдвинулись по своим маршрутам. В предрассветной мгле солдаты двигались как тени — ни костров, ни лишних слов, только приглушенный топот тысяч ног по промерзшей земле.

11 января в десять утра первая дивизия генерала Мангера, переправившись через Черную речку, обрушилась на укрепления союзников. Артиллерия ударила с дистанции в пятьсот шагов — картечь рвала воздух с визгом, смешиваясь с криками ужаса и предсмертными хрипами. Французская дивизия Боске, застигнутая врасплох, попыталась выстроить оборону, но мангеровцы атаковали методично, сметая огнём всё на своём пути. Серая пехота, еще не успевшая продрогнуть после марша, вгрызалась в позиции врага, и через час французские батальоны дрогнули.

Тем временем вторая дивизия барона Веймерса, двумя гренадерскими полками, сшиблась с английской бригадой Локслера и сардинцами Монсаре. Гренадеры, атаковали стремительно и яростно. Сардинцы дрогнули первыми, и их бегство смешало ряды англичан.

Третья дивизия Лукомского, совершив стремительный обход по левому флангу, ударила в тыл дивизии Жоренье. Там, где еще минуту назад стояли палатки и дымили походные кухни, теперь бушевало пламя и звенела сталь. Обоз горел, боеприпасы рвались один за другим, озаряя поле адским заревом. Солдаты Жоренье, пополненные остатками англичан и турок, попытались развернуть фронт, но было поздно: их смяли с двух сторон.

Моя тактика сработала безупречно: сначала артиллерийская подготовка — картечь, не жалея зарядов, — затем одновременная атака с трех направлений. К полудню союзники, сжатые со всех сторон и непрерывно обстреливаемые орудиями и гранатометами, сбились в плотную, обезумевшую от ужаса массу в центре осадного лагеря. Офицеры, потеряв управление, метались между паникующими солдатами, пытаясь собрать их призывая к порядку. Но каждый новый залп рвал их ряды, оставляя на промерзлой земле кровавые полосы.

Огромный лагерь союзной армии, превратился в адский котел. Палатки горели, лошади с диким ржанием бегали по лагерю, топча раненых. Отдельные очаги сопротивления еще теплились в редутах, но основная часть лагеря была обращена в сторону Севастополя и не имела защиты с тыла — удар Лукомского стал для них смертельным приговором.

После трех часов пополудни где-то в центре этой бойни взметнулось белое полотнище. Сначала робко, потом — все больше флагов появилось над брошенными укреплениями. Сопротивление захлебнулось. Союзники бросали оружие, кто-то падал на колени, кто-то сидел среди разгромленного лагеря с пустыми глазами, глядя в никуда. Лагерь затянуло дымом, всюду валялись трупы. Воняло гарью, кислым запахом пороха, кровью и ещё многими тошнотворными запахами боя. Эта страшная и кровавая картина разгромленного лагеря ужаснула своим видом многих солдат.

Севастополь был деблокирован.

Глава 48

В наступивших ранних сумерках — тех липких, сизых крымских сумерках, когда день не хочет умирать, а ночь уже стелет свою сырую простыню, — к моему штабному фургону бесшумно подвели группу офицеров.

Впереди, чуть выбиваясь из строя, двигался генерал Канробер. Как он изменился! Ещё в начале осады — статный, холёный, с напомаженными усами и блеском в глазах, он казался воплощением галльской удали. Теперь передо мной стоял старик. Относительно чистый мундир сидел на нём мешком, перетянутый в талии ремнём, но плечи обвисли, и генерал казался согнутым под тяжестью невидимого груза. Сверху был накинут меховой плащ — дорогой, когда-то чёрный, а теперь вылинявший до мышиного, с намокшим воротником, из которого торчала слипшаяся щетина меха.

Его лицо было самым страшным отражением его души. Осунувшееся, серое, словно присыпанное пеплом, с резко выступившими скулами и запавшими щеками, на которых каждая морщина казалась вырезанной ножом. Воспалённые, красные, с лопнувшими сосудами глаза не моргали. Они смотрели сквозь меня — в какую-то свою бездну, где уже не было

Он подошёл ко мне вплотную. Остановился. Молчание длилось секунду, другую, третью — и в этой тишине слышно как тяжело, надрывно дышит за спиной генерала простуженный адъютант. Канробер открыл рот, попытался что-то сказать, но вместо слов издал лишь горловой, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон. Тогда он, не глядя мне в глаза, глухо, почти шёпотом пробормотал что-то неразборчивое — возможно, это было «возьмите», возможно, «простите», а может, просто имя Господа, вырвавшееся измученной душой. И медленно, с неестественной торжественностью, протянул мне свою саблю.

Золочёный эфес тускло блеснул в сером свете умирающего дня — и тут же потускнел, будто и золото не выдержало этого позора. Пальцы Канробера дрожали, когда он разжимал их, и сабля, передаваемая из рук в руки, казалась не оружием, а раскалённым углём, который жжёт и того, кто отдаёт, и того, кто принимает. Приняв её, я заметил, как по щеке генерала скатилась одна-единственная слеза — мутная, солёная, затерявшаяся в щетине и смешавшаяся с дождём. Он не вытер её. Он даже не моргнул.

Позади него, плотной, но бесформенной группой, стояли офицеры. Их красные мундиры — те самые, теперь выглядели жалко: поблекшие до кирпично-бурого, местами разорванные, с оборванными эполетами и пятнами засохшей грязи, которая въелась в сукно так глубоко, что уже не отстирывалась. На многих не хватало пуговиц, воротники расстёгнуты. Они стояли с опущенными головами — низко, почти касаясь подбородком груди, и в этом униженном молчании было больше красноречия, чем в любых речах. Никто не смотрел мне в глаза. Никто не пытался сохранить остатки достоинства той гордой выправкой, что была их визитной карточкой. Они просто стояли — сломленные, вымотанные, будто каждый прятался от самого себя.

И когда я взглянул в их лица — бледные, с синевой под глазами, с обветренной, потрескавшейся кожей, — я увидел не военную гордость и не гнев поражения, я увидел вселенскую усталость. Она была в каждом взгляде стеклянных глазах, которые безучастно смотрели куда-то в пространство, не останавливаясь ни на чём. Она была в обвисших усах и небритых подбородках, в сухих, потрескавшихся губах, которые не произносили ни слова.

Но самое жуткое — это было равнодушие. Абсолютное, всепоглощающее безразличие, словно происходящее не касалось их вовсе. Словно они уже не здесь, не в этом мокром, проклятом Крыму, не в этом часу позора, а где-то далеко, в забытых снах о доме, о тепле, о тишине. Их лица не выражали ни страха, ни стыда, ни злобы — только пустоту. Ту самую пустоту, которая наступает, когда человек перестаёт бороться, когда душа выдыхается раньше тела и просто наблюдает со стороны за тем, как рушится мир.

Один из них — молодой, светловолосый капитан с перевязанной головой, поверх которой набухло кровавое пятно, — покачнулся и, не издав ни звука, начал медленно оседать в грязь. Его товарищ, стоящий рядом, даже не протянул руки, чтобы поддержать. Он просто повернул голову, посмотрел на падающего пустым, потухшим взглядом и снова уставился в землю. Будто так и надо. Будто это просто ещё один предмет, который падает в лужу — как ветка, как камень.

Я стоял с саблей Канробера в руке, глядя на эту толпу призраков, и думал: вот она, цена войны. Не победа, не поражение — а это молчаливое, безразличное согласие с тем, что всё кончено. Это не капитуляция армии. Это капитуляция душ.

Сумерки сгущались. Дождь со снегом перестал, но воздух остался сырым и холодным. Кто-то из русских солдат зажёг факел, и жёлтый, дрожащий свет упал на лица пленных — на серое, измождённое лицо Канробера, на пустые глаза британцев, на мокрые, грязные мундиры, в которых уже не угадывалась былая слава. И в этом свете они выглядели не врагами, не побеждёнными, а просто измученными людьми, которых война перемолола в пыль.

Я кивнул адъютанту, приказывая увести их в выделенную палатку. Но Канробер не двинулся с места. Он стоял передо мной, чуть покачиваясь, и смотрел всё так же — сквозь меня, в темнеющее небо. Он ждал чего-то. Может быть, слова. Может, просто не мог заставить себя сделать первый шаг в эту новую жизнь — жизнь пленного, жизнь человека, который подписал себе приговор истории.

Я тихо сказал ему по-французски:

— Идите. Война для вас закончилась.

Он вздрогнул, будто очнулся. Посмотрел на меня — впервые осмысленно, впервые узнавая. Хотел что-то ответить, но лишь беззвучно шевельнул губами, повернулся и, шатаясь, побрёл в указанном направлении, волоча ноги. Офицеры потянулись за ним — серой, бесформенной толпой, не строем, не колонной, а простой толпой.

И когда последний из них скрылся из видимости, я долго ещё стоял, сжимая в руке эту золочёную саблю, и слушал, как ветер несёт с разгромленного лагеря запах дыма, сырости и того особенного, горького запаха, который остаётся когда ушли все живые. Я знал: эту ночь я не забуду никогда. Как и эти глаза — воспалённые, пустые, усталые до самого дна души.

— Ваше сиятельство?! — голос полковника Виткова вырвал меня из тяжёлых дум. — Какие будут распоряжения?

— Александр Германович. Завтра организуйте приём и складирование огнестрельного и холодного оружия. Организуйте три лагеря для пленных. Англичан, французов и всех остальных по отдельности. Больных в Балаклаву. Строго следить за порядком. Пусть дивизии выделят солдат для охранения, в достаточном количестве. Все недовольства и отказ выполнять приказы давить в зародыше. Организовать захоронение погибших. Пусть пленные занимаются этим. Ну и организуйте питание, в разумных пределах. Не у тёщи на блинах, гости хреновы. На сбор трофейного оружия привлеките бригаду пластунов и стрелков Мангера. Орудия в первую очередь. Вроде ничего не забыл? Я завтра в Севастополь.

— Слушаюсь ваше сиятельство. — Витков отошёл отдавая приказы.

— Даа… — потянул обычно сдержанный Савва.

— Не бой, а бойня.

— Ты бы видел, что французы творили в Евпатории, в Балаклаве. Лука потом лицом потемнел и всё молчком. Особенно эти зуавы и алжирцы. Ну чисто звери. Крымские татары, что на свою голову в городе остались, прокляли всё. Они до сего времени партизанят. Две полусотни мелочь выслеживают, фуражиров, гонцов. Лютуют шибко, мстят.

В наступившей тишине, нарушаемой только потрескиванием догорающего костра и редкими каплями дождя, раздался тихий голос Аслана.

— Настоящий мужчина… — сказал он, и в его голосе была та древняя, горская неторопливость, которая не терпит суеты. — Кровный месть — другой дорога нет. Нету, — повторил он твёрже, поднимая голову, и глаза его — чёрные, глубокие, как колодцы без дна, — вспыхнули в отсветах огня. — Когда кровь родных на земля пролита, душа мужчины не знает покой. Пока кровь за кровь не вернётся — он не человек, он мёртвый. Татары это знают. Потому и мстят. Потому и не простят. Им теперь один путь — свой враг убивать.

Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то далеко, в балках, ухнула ночная птица — будто сама степь вздохнула и сказала: «Да, так оно и есть».

Савва посмотрел на Аслана, медленно кивнул, и в этом кивке было согласие — тяжёлое, суровое, мужское.

На следующее утро я отправился в Севастополь. В городе с самого утра была рабочая суета. Солдаты, матросы и жители приводили в порядок улицы города. Севастополь сильно пострадал от бомбардировок. Многие здания были разрушены полностью или частично. Штаб флота пострадал значительно. Левое крыло здания было разрушено. Пройдя на второй этаж, встретил матросов, прибирающих последствия разрушений. В кабинете застал генерала Тотлебена, генерала Головина и адмирала Метлина.

— Здравия желаем, ваше сиятельство! — приветствовал меня Тотлебен.

— Здравствуйте, господа. Ну как вы тут живёте, можете? — спросил я, улыбаясь. Крепко пожимая руки присутствующим.

— Сейчас уже лучше. Последний штурм был совсем слабым. Отбились легко. — Бодро доложил Головин.

— А где Корнилов?

— Ваше сиятельство, Владимир Алексеевич тяжело ранен и находится в госпитале. — ответил Тотлебен. — Я временно замещаю его.

— Так… Тяжело?

— Сильная контузия и ранение в ногу. Это произошло неделю назад, случайная бомба из осадного. Врачи говорят, что сейчас его состояние не вызывает опасений.

— Каковы потери? — спросил я.

— За всё время погибло две с половиной тысячи солдат и матросов. Около тысячи среди гражданского населения. — Ответил адмирал Метлин.

— Николай Фёдорович, — обратился я к Метлину. — Сейчас организуют четыре лагеря военнопленных, придётся частично помочь продовольствием и медикаментами. Много больных и раненых.

— И сколько их, ваше сиятельство?

— Тысяч тридцать, сколько точно, пока не знаю.

— Ого… — не удержался Головин. — И что же нам, кормить ещё эту ораву?

— Александр Аркадьевич, разрешаю вам расстрелять всю эту толпу пленных. — Посмотрел я на генерала.

— Ваше сиятельство, я не палач, я солдат… — растерялся Головин.

— Я тоже, Александр Аркадьевич. Поэтому позаботьтесь о максимально быстром захоронении погибших. Не дай бог дотянем до оттепели, задохнётесь от вони. И так у них холера и тиф. Поставьте караул при въезде в город.

— Слушаюсь, ваше сиятельство. — Вытянулся Головин.

Я направлялся в госпиталь навестить Корнилова. Госпиталь разместился в Александровских казармах и прилегающих постройках, и уже у самого входа я столкнулся со своим старым знакомцем, старшим врачом Преображенского полка Иваном Петровичем Генгольцем. Он беседовал с невысоким человеком в очках и поношенном сюртуке, с петлицами статского советника.

— Иван Петрович! Бог мой, какими судьбами вы здесь? — воскликнул я с искренней радостью.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — сдержанно, но с заметной теплотой в глазах ответил Генгольц. Было видно, что и он мне рад.

— Как и прочие добровольцы, ваше сиятельство, — продолжил он. — Испросил позволения и отправился в Севастополь. Смею надеяться, моё присутствие здесь принесло гарнизону некоторую пользу. Позвольте представить вам Николая Ивановича Пирогова, профессора, нашего хирургического светилу.

— Полноте, Иван Петрович, — мягко перебил его Пирогов. — Все мы в Севастополе исполняем свой долг. Дело обычное для порядочного человека, а для врача — и подавно. Позвольте полюбопытствовать: неужели это и есть тот самый казак, что подарил вам ту удивительную мазь и солевой раствор?

— Он самый, Николай Иванович. Вы ещё запамятовали про гипсовые повязки.

— Да-да, Иван Петрович прав. От них помощь неоценимая. Признаться, даже странно видеть в вас столь сведущего в медицине человека. А настой ромашки и вовсе стал для нас палочкой-выручалочкой.

— Стойте, господа эскулапы, — засмеялся я. — Не я столь умён, а забытые народные рецепты. Мне подсказали, я применил — и сведения оказались на диво полезными. Но скажите, как нынче себя чувствует Корнилов?

— Сейчас вполне сносно, — ответил Пирогов. — Горячка спала, рана затягивается, общее состояние терпимое. Единственное, что огорчает: после выздоровления он будет прихрамывать. Но, ваше сиятельство, после того как навестите адмирала, прошу вас, не покидайте нас. Нам обоим очень хочется побеседовать с вами подольше.

Палата, где лежал Корнилов, была офицерской. Кроме адмирала, в ней находились ещё двое раненых. Во всём госпитале царил тяжёлый больничный дух, однако королевой запахов безраздельно властвовала моя мазь — та самая, что мы называли мазью Вишневского. Её густой, дегтярный аромат перебивал даже привычную госпитальную затхлость.

Когда я вошёл, обитатели палаты уже были предупреждены о моём визите: один из них даже привстал, опершись на локти.

— Оставьте церемонии, господа! Вы раненые, стало быть, больные, а я — всего лишь посетитель, — сказал я, подходя к койке. — Здравствуйте, Владимир Алексеевич. Как же так? Целый вице-адмирал — и так глупо подставиться под ядро?

Корнилов лежал бледный, с осунувшимся лицом, но при моём появлении улыбнулся и попытался приподняться. Его левая нога, закованная в лангету, источала всё то же знакомое благоухание мази.

— Я и сам не понял, как это случилось, ваше сиятельство, — ответил он с лёгкой горечью. — Свист, взрыв — и вот я уже в госпитале. Слава Богу, в хорошие руки попал: ногу спасли. А вот Николай Иванович говорит, что хромым останусь пожизненно.

— Владимир Алексеевич, — мягко возразил я, — хромой адмирал всё же лучше, чем геройски погибший. Не гневите Бога, а радуйтесь, что столь скверное дело обернулось благоприятным исходом.

— Пожалуй, вы правы, ваше сиятельство, — немного повеселев, согласился Корнилов и тут же, с жадным блеском в глазах, спросил: — А как там наши дела?

— Пока определённости нет, — честно ответил я. — Скоро подойдёт флот союзников, и как всё обернётся — одному Богу известно. Однако расслабляться мы не намерены: оборону крепим, и ответить нам есть чем, а посему исход вполне может быть благоприятным. Я удовлетворил ваше любопытство?

—

— Ну, тогда мне пора. Выздоравливайте, господа, и возвращайтесь на службу. Мы вас ждём.

Глава 49

Через восемь дней после последнего сражения к Балаклаве подошла эскадра союзников, ходившая в Варну за пополнением провизии и зимним обмундированием. Боеприпасов привезли совсем немного — всего на месяц, не более.

Встав на якоря, командование эскадры пребывало в растерянности. Что-то неуловимо изменилось, но что именно — оставалось неясным. На берегу царила тишина. Даже когда они проходили мимо Севастополя, не раздалось ни одного орудийного выстрела — в разительный контраст с той частой канонадой, что сопровождала их уход. Адмирал Гамелен приказал выслать на берег шлюпку для выяснения обстановки и с тревогой ждал известий.

Пронизывающий январский ветер и тусклое небо, затянутое низкими серыми тучами, лишь усиливали тревогу. Весь обратный путь эскадру дважды атаковали русские отряды паровых судов: один транспорт был потоплен, фрегат серьёзно повреждён. Война, очевидно, не закончилась.

— Так почему же нет никакой реакции на наш приход?

Вопросы… вопросы… мучили адмирала.

Только спустя долгих шесть часов на французский флагман вернулся посланный для разведки офицер. По одному лишь лицу вошедшего в каюту молодого лейтенанта Гамелен понял: случилось непоправимое.

— Адмирал, союзный контингент капитулировал восемь дней назад. Произошло сражение, русские разгромили наши войска и принудили их к сдаче. Подробностей мне не сообщили. Они согласны принять кого-либо из командования и дают гарантии безопасности, но предупредили: если мы предпримем атаку или начнём обстрел, под огонь попадут лагеря военнопленных, которые находятся в Балаклаве и в окрестностях. Вас просят как можно скорее прибыть в город для решения вопросов, связанных с пленными. Они в бедственном положении.

Ошеломлённый Гамелен некоторое время молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Кто командует войсками? — наконец выдавил он.

— Генерал Канробер.

— Фельдмаршал Раглан? — переспросил Гамелен.

— Умер от тифа…

Новость была ожидаема, но всё равно была ужасна. По крайней мере появилась определённость.

— Сообщите по кораблям, срочный сбор на флагмане.

Приход эскадры вначале сильно обеспокоил мой штаб.

— Александр Германович, я думаю повода для беспокойства нет. Эскадра сама по себе предпринять что-либо серьёзное не может. Атаковать нас своими силами они не в состоянии, но к сожалению и мы не можем дать им бой из-за слабости нашего флота. Остаётся только договариваться. Подготовьте мне выкладки по пленным и приблизительные запасы продовольствия и всего остального на три месяца.

— Что ещё, ваше сиятельство? — спросил Витков что-то записывающий в тетрадь.

— Пожалуй всё.

Наша встреча с адмиралом Гамеленом произошла в полдень следующего дня. Адмирал прибыл ко мне в сопровождении трёх офицеров, двое из которых были англичане.

— Здравия желаем ваше превосходительство. — приветствовал меня хмурый Гамелен.

— Здравствуйте адмирал. Давайте перейдём сразу к делу. Сорок тысяч военнопленных стали непосильной ношей для нас. При этом больше половины из них раненые и больные. Вы понимаете, что они нуждаются в хорошем питании и уходе. У нас не хватает дров. Они раздеты и босы. Взять их содержание на себя мы не можем. У нас запасов только на сто сорок тысяч своих солдат и то с частично урезанными нормами снабжения. Я знаю что вы привезли провизию и зимнее обмундирование для своих войск. Надо как-то решать вопрос с вашими пленными солдатами и офицерами. Надеюсь вы всё поняли господа? — обратился я к англичанам. Они кивнули в ответ.

— Могу я встретиться с генералом Канробером, ваше превосходительство?

— Конечно адмирал, не только встретиться, но и забрать его на корабль. Так же можете забрать командиров английского контингента. Вопрос для обсуждения серьёзный. — Усмехнулся я.

Гамелен вздрогнул когда увидел приведённого Канробера. Перед ним стоял старик с потухшим взглядом и такой же адъютант, который в силу своей молодости выглядел немного лучше.

— Мы можем отбыть на корабль?

— Да, адмирал, но прошу вас не затягивать обсуждение. Время не ждёт. Каждый день умирают раненые и больные.

— Благодарю вас, ваше превосходительство.

Переговорщики вышли из штабного шатра.

Всю дорогу к кораблю Канробер молчал. Когда они прибыли и закрылись в каюте, Гамелен не выдержал и резким тоном спросил:

— Франсуа, как такое могло случиться?

Канробер сидел с опущенной головой. Но едва прозвучал вопрос Гамелена, его голова резко вскинулась, и Гамелен невольно отшатнулся, встретившись с пылающим гневом взглядом Канробера.

— Как я допустил такое? — тихо, почти шёпотом процедил он. — Ты спрашиваешь меня?

Он поднялся, и каюта вдруг показалась тесной.

— Где ты был, когда мы, голодные, раздетые, без зарядов, отбивались от русских? Где ты был, когда мои солдаты жевали подмёрзшую конину и молились о том, чтобы пуля пришла быстрее, чем тиф? Больше половины раненых и больных валялись в собственных нечистотах, в этой грязи, которая стала им могилой заживо. Даже русские — даже они! — остановили атаку, увидев наше бедственное положение. Им стало нас жаль, понимаешь? Враг сжалился, а Париж — нет!

Канробер шагнул вперёд, и Гамелен инстинктивно попятился к стене.

— Отбиваться не было ни сил, ни возможности. Никакой. Я отдал приказ сложить оружие, потому что у меня не осталось сил смотреть, как моих солдат просто истребляют. Сотнями, Фердинан! Сотнями каждый день. И ради чего? Ради чьей-то больной гордости? Это было выше моих сил. — Его голос дрогнул, и на миг в нём проступила такая усталость, что казалось, он рухнет. — Мне плевать, что будет со мной. Трибунал, отставка, позор — пусть! Я переживу. Но я не переживу ещё одного мёртвого солдата, который смотрел на меня перед смертью и верил, что я его спасу. А я не смог.

Он резко замолчал. Повисла тишина, которую нарушали только удары волн о борт.

— Где был ты, Фердинан? — спросил он уже почти спокойно, но в этом спокойствии было больше обвинения, чем в крике. — Тебя не было полтора месяца. Мы ждали до последнего, всматривались в горизонт, молились на каждый парус. А ты явился только сейчас, когда всё кончено. И ты смеешь спрашивать меня, как я посмел капитулировать?

— Франсуа, поверь, я прилагал все силы, чтобы ускорить погрузку, — забормотал Гамелен, пряча глаза. — Но эти согласования, утверждения, эта бесконечная волокита…

— Вот тебе и ответ, почему случилась эта катастрофа, — перебил Канробер. Он повернулся к иллюминатору и смотрел на серое январское море, но видел, должно быть, другое: горящие редуты, заснеженные рвы,

— Да, Франсуа, — пробормотал Гамелен.

Через день подошла эскадра, ходившая в Самрад, близ Константинополя. Все старшие офицеры собрались на французском флагмане. В кают-компании, где проходило совещание, царило мрачное настроение — тяжёлое, вязкое, как свинцовая вода за бортом. Свечи оплывали в медных подсвечниках, отбрасывая дрожащие тени на хмурые лица.

Слово взял генерал Канробер. Он поднялся медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

— Господа, для нас сложились крайние обстоятельства. — Голос его звучал глухо, но в каюте было слышно каждое слово. — Я принял решение о капитуляции. Не буду оправдываться и объяснять причины — вы и так знаете их лучше меня. Наша гордыня, наша самонадеянность, наш беспомощный тыл… Это не важно сейчас. Важно другое.

Он сделал паузу.

— В лагерях находится около сорока тысяч человек. Из них пятнадцать тысяч — раненые и больные. Русские не в состоянии полноценно обеспечить нас ни питанием, ни медикаментами. В Крыму зима, господа. Настоящая зима, которая не щадит ни своих, ни чужих. — Канробер сжал край стола, побелевшие костяшки пальцев выдавали напряжение. — Поэтому я предлагаю следующее.

Он перевёл дыхание.

— Сгрузить с кораблей зимнюю одежду, продовольствие, медикаменты и всё необходимое снаряжение. Я лично выйду к русскому командующему с просьбой разрешить погрузить на корабли тех, кто сможет выдержать дорогу. Вывезем здоровых и тех, кто ещё на ногах. Больных и тяжелораненых мы обеспечим припасами и вернёмся за ними следующим рейсом. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — По крайней мере, за теми, кто доживёт. Других путей я не вижу. Думаю, русские не станут препятствовать эвакуации. Они воюют с нами, но не добивают лежачих. Мы это уже видели.

Канробер сел. В кают-компании повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Слышно было, как за бортом плещется вода и скрипят такелажные снасти. Кто-то теребил край мундира, кто-то смотрел в одну точку, стараясь не встречаться взглядом с соседями. Адмирал Гамелен открыл было рот, но так и не нашёл слов. Никто не решался высказаться.

Слишком страшной была цена этого предложения. Слишком многим оно напоминало не спасение, а бегство. И слишком хорошо все понимали: за это решение придётся отвечать своим положением, должностью и вообще всем. Если генерал Канробер свою судьбу уже решил, то остальные задумались. Каждый прикидывал, во что ему обойдётся подпись под позорным соглашением.

— Моя честь офицера не позволяет поступить подобным образом, — громко произнёс адмирал Денни. — К тому же мы не можем согласиться с вашим предложением без приказа адмиралтейства и военного министра.

Он говорил с той безупречной интонацией, которая выдавала человека, не нюхавшего пороха в этом походе. Холёный, в безукоризненно чистом мундире, с нафабренными усами, он резко контрастировал с английскими офицерами сухопутного контингента. Те сидели молча, с осунувшимися, землистыми лицами и даже не смотрели в сторону Денни. Слишком велика была пропасть между их общей бедой и его парадной риторикой.

Адмирал Гамелен напрягся, ожидая вспышки гнева со стороны Канробера. Он уже видел его ярость в каюте, помнил этот пылающий взгляд. Но к его удивлению, Канробер остался спокоен. Более того — на его губах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. Холодную и неприятную.

— Адмирал, — обратился Канробер к Гамелену, даже не удостоив Денни взглядом. — Вы в состоянии принять на борт пятнадцать тысяч человек?

— Думаю, да, генерал, — ответил Гамелен, чувствуя, что сейчас произойдёт нечто, что изменит всё.

— Прекрасно! — Канробер выпрямился. — За французский контингент всю ответственность я беру на себя. Лично. Каждым словом, каждым приказом, каждой каплей крови, которая будет на моей совести. Готовьтесь к погрузке. Если русские согласятся — мы начинаем немедленно.

Он наконец повернулся к Денни. И вот тогда кают-компания замерла по-настоящему.

— А для вас, адмирал Денни, я попрошу русских выдать оружие английскому контингенту. — Канробер говорил медленно, чеканя каждое слово, будто вбивая гвозди в крышку гроба. — Чтобы вы могли продолжить войну. Чтобы ваша офицерская честь, наконец, обрела достойное применение. И чтобы русские, — он сделал паузу, и в тишине было слышно, как скрипнуло кресло под кем-то из офицеров, — могли уничтожить вас без малейших угрызений совести. С чистой душой, так сказать, выполняя свой воинский долг.

Он смотрел не мигая на адмирала, и Денни невольно опустил взгляд.

— Вас устроит подобное решение проблемы вашей чести, адмирал?

В кают-компании воцарилась такая тишина, что не было слышно даже дыхания присутствующих. Английские офицеры впервые за весь вечер подняли глаза. И в их взглядах читалось молчаливое, но отчётливое одобрение словам Канробера.

Адмирал Денни побелел, открыл рот, но не нашёл слов. Так и остался сидеть с беззвучно шевелящимися губами, начисто лишённый своей парадной уверенности, — красноречивый памятник собственной никчёмной гордыне.

Канробер отвернулся. На мгновение его плечи поникли, будто тяжесть только что сказанного обрушилась на него всей своей массой. И тихо, почти про себя, добавил:

— Честь… Честь не в том, чтобы прятаться за чужими приказами. Честь — в том, чтобы смотреть в глаза тем, кого ты обрёк на смерть. И не отворачиваться.

— Господин вице-адмирал, как старший командир сухопутного контингента, я приказываю вам: в случае согласия русских немедленно начать эвакуацию всех, кого возможно взять на борт. За этот приказ отвечаю я. Лично. Вы действуете по моему распоряжению, и никаких согласований с адмиралтейством вам больше не потребуется. — Решительно заявил генерал Симпсон.

Он видел, как Денни открыл было рот, собираясь возразить, но Симпсон остановил его одним лишь взглядом — усталым, но непоколебимым. Адмирал сглотнул и кивнул. Слова были излишни.

Тогда Канробер обвёл всех присутствующих долгим взглядом и подвёл черту:

— Значит, решено, господа. Мы сгружаем продовольствие, зимнюю одежду, медикаменты. Всё, что может спасти жизнь. И если договоримся с русскими — начинаем эвакуацию. Медлить нельзя ни часа.

Он выпрямился во весь рост, и на миг в нём снова мелькнул тот самый Канробер, каким его помнили до войны — решительный, не терпящий сомнений.

— У нас

Офицеры зашевелились. Англичане переглянулись и встали почти синхронно — впервые за этот долгий вечер их лица обрели подобие надежды. Канробер остался стоять у стола, глядя в иллюминатор на свинцовое январское море.

Где-то там, на берегу, в сырых палаточных лагерях, замерзали сорок тысяч солдат. И он поклялся себе, что сделает всё, чтобы их тени не остались навечно в этой проклятой крымской земле.

Глава 50

Генералы Канробер, Симпсон и полковник Марони подписали акт о капитуляции союзной группировки. Документ официально фиксировал признание поражения, однако касался лишь сухопутных сил. Я дал согласие на эвакуацию двадцати трёх тысяч солдат. Пятнадцать тысяч раненых и больных оставались в трёх лагерях. Генерал Канробер гарантировал обеспечение оставшихся провиантом и дровами на три месяца.

К моему удивлению, Канробер изъявил желание остаться командовать этими людьми — и этим заслужил моё уважение.

— Генерал, я не настаиваю на вашем присутствии, — сказал я ему. — Вы можете отбыть с первой партией.

— Нет, ваше превосходительство. Я привёл солдат в эту губительную для нас авантюру и обязан убедиться, что все выжившие вернутся домой. Скажите, ваше превосходительство, не возникнут ли у вас неприятности из-за того, что вы разрешили нам эвакуацию?

— Не знаю, генерал, насколько простираются мои полномочия, но решение принято. Прошу вас отдать распоряжение о максимальном утеплении палаток и шатров в лагерях.

Целую неделю разгружали провизию, зимнее обмундирование и палаточное снаряжение. После дополнительного утепления лагерей приступили к погрузке на корабли. Солдаты покидали берег имея при себе лишь личные вещи. К пятому февраля последняя партия войск погрузилась на транспорт и фрегат.

С последним обозом в Бахчисарай прибыл генерал от артиллерии князь Михаил Дмитриевич Горчаков.

— Здравствуйте, князь. По приказу его величества я прибыл сменить вас на посту главнокомандующего в Крыму, — сказал он, подавая документы. — Вот мои бумаги. При личной встрече его величество велел передать, вам предписано безотлагательно, со всем возможным поспешанием отбыть в Петербург.

— С чем связана такая срочность? — спросил я.

— Не ведаю, князь. Во время моего отбытия из столицы никаких чрезвычайных событий не происходило. Разве что его величество отстранил светлейшего князя Воронцова от должности генерал-губернатора Великого княжества Финляндского.

Я кратко ввёл князя Горчакова в курс дел. Ответил на его вопросы подробно и обстоятельно.

— Пётр Алексеевич, мне не совсем понятны ваши действия в отношении пленных. Стоило ли так поступать? Вы, по сути, даровали свободу двадцати трём тысячам солдат противника, — начал Горчаков.

— Михаил Дмитриевич, всё дело в простом расчёте и прагматизме, — ответил я. — Почти сорок тысяч человек. Их надо кормить, обогревать, лечить. Пятнадцать тысяч из них — больные и раненые. Вы представляете, во что обошлась бы казне эта «гуманность»? А я поступил иначе. Я дал французам и англичанам возможность сохранить лицо и при этом отправил письмо военному министру Англии с просьбой в качестве ответного жеста освободить наших пленных, захваченных под Бомарзундом. Освободят — хорошо. Не освободят — что ж, это ляжет позорным пятном на их репутацию. Мы не преминем раструбить об этом по всей Европе.

— В этом что-то определённо есть… — задумчиво протянул Горчаков. — Вы, Пётр Алексеевич, играете не только на поле боя, но и на дипломатическом.

— Работа такая, Михаил Дмитриевич. — Усмехнулся я.

Тепло попрощался с офицерами штаба, заверив, что все будут представлены к заслуженным наградам. Затем посетил стрелковую дивизию Мангера, встретился с графом Муравиным и Андреем Сомовым. Заехал и в Дикий полк Лермонтова — пообщался с джигитами, и тут пришлось задержаться на целый день: без традиционного застолья меня не отпустили. Напоследок держал путь в пластунскую бригаду.

— Значит, в Петербург уезжаешь, командир? — вздохнул Веселов.

— Приказ, Ерёма, никуда не денешься, — развёл я руками. — И на генерала управа есть.

— Тут это, командир, такое дело… — смутился Веселов. — Подарки тебе от бригады приготовили. Прими, не побрезгуй. Лёха, тащи командирские гостинцы!

Ординарец Ерёмы принёс небольшой короб. Веселов распахнул крышку и принялся осторожно выкладывать дары. На стол легли два хронометра. Один — массивный, золотой, солидный, настоящая генеральская вещица. Второй — более изящный, тоже из золота, на тонкой цепочке. Ерёма открыл крышку массивных часов, и те тотчас заиграли негромкую, приятную мелодию.

— С музыкой, — довольно улыбнулся Веселов. — Для души. А эти — для солидности, — пододвинул он изящные. — Пользуйся, командир.

— Благодарю, конечно, Ерёма. Трофейные? — прищурился я. — Небось нахапали по самое не хочу?

— Чего сразу нахапали? — обиделся Веселов. — Это когда мы с мангеровцами оружие собирали после боёв, вот и подобрали с мёртвых. Им уже ни к чему, а нам в хозяйстве всякая вещь сгодится. — В голосе его послышалось плохо скрываемое довольство.

— Ох, Ерёма, спалишься на мародёрстве.

— О как заговорил, командир! Сбор трофеев — и никакого мародёрства. Законный военный обычай.

— Ладно, закрыли тему, — оборвал я. — Благодарю за презенты. Кстати, Паша, что там с сестрой твоей?

— Да вон Лука у кареты прощается. Слёз — море, потонем скоро.

— Послушай, Еремей Степанович. Отряди ко мне Луку да ещё кого помоложе. А то вокруг одни есаулы да сотники — с ними в Петербурге не развернёшься.

По тому, как кисло вытянулось лицо Веселова, я сразу понял его отношение к моей просьбе.

— Сейчас Костя Рыбин узнает — весь мозг мне проест, — проворчал он.

— Зови Костю.

Рыбин, войдя в палатку, с порога почувствовал неладное.

— Здравия желаю, командир.

— Вот что, Костя, — опередил я его возможные возражения. — Убываю в Петербург. Нужны два молодых пластуна — толковых и шустрых. Думаю взять с собой Луку и ещё кого на твой выбор. Дела предстоят серьёзные, нужны свои, проверенные и надёжные люди.

— Ну, коли так, — подумав, ответил Рыбин, — тогда бери дружка Луки — Тёму, Артёма Дровникова. Два сапога пара. Толковые ребята, не подведут.

— Благодарствую за помощь. Только на вас вся надёжа.

— Да чего уж там, командир. Свои люди.

Паша уже испарился — побежал обрадовать Луку.

Попрощавшись с пластунской бригадой, я отправился в Петербург. Дорога была

Активно развивалось среднеазиатское направление, укреплялись позиции на Дальнем Востоке. Соединённые Штаты, наблюдая за нашим вполне успешным противостоянием коалиции, открыто выражали нам свою поддержку и оказывали содействие в снабжении наших баз в регионе. Разумеется, не безвозмездно, но эта помощь была для нас критически необходима. В США были направлены дополнительные силы для закрепления достигнутого там успеха.

Подведя итоги своей деятельности за последние полтора года, я сделал необходимые выводы и приступил к планированию дальнейших шагов на ближайшее время.

Лондон. Букингемский дворец. Малый зал совещаний.

Королева Виктория молча слушала доклад Пальмерстона, и с каждым его словом лицо её мрачнело. Когда премьер-министр закончил, она встретила его взглядом, в котором не осталось и тени привычной сдержанности.

— Пальмерстон, — голос её звенел едва сдерживаемой яростью, — кто убеждал меня, что всё готово и всё предусмотрено? Десять лет подготовки, огромные средства, вложенные в эту войну, — и вы докладываете мне о неопределённых перспективах?..

Она сделала паузу, словно сдерживая себя, но гнев прорвался наружу:

— Где ваши победные реляции? Атака на Петербург провалена с позором. Порты Мурманск, Архангельск, Петропавловск… отбиты, и не без урона для нас. А Севастополь, который вы обещали взять за неделю, до сих пор не пал. Три месяца осады — и никакого результата! Единственное, чем вы можете похвастаться, — это Аланские острова, которые никому не нужны. Даже Швеция, которой мы предложили взять их под свою юрисдикцию, вежливо отказалась — опасается гнева Петербурга.

Королева слегка подала корпус вперёд, и в её голосе зазвучал опасный холод:

— Вы понимаете, Пальмерстон, в какое положение вы поставили Великобританию? В глазах всего цивилизованного мира мы выглядим жалкими неудачниками.

Бледный, с плотно сжатыми губами, Пальмерстон с опаской смотрел на королеву. Внутри него буквально всё сжалось от дурного предчувствия — он не сомневался, что беда надвигается, и надвигается именно на него. Последние донесения из Севастополя, рисовавшие бедственное положение экспедиционного корпуса, не оставляли сомнений: там назревала полная катастрофа, а возможно, она уже свершилась. Особую тревогу вызывало известие о том, что главнокомандующим в Крыму был князь Иванов-Васильев, решительный, непредсказуемый и крайне опасный. Этот человек не раз опрокидывал тщательно выверенные планы и расчёты Форин-офиса, и теперь Пальмерстон с горечью понимал — история повторяется.

Первый лорд Адмиралтейства опустил глаза к столу и не проронил ни слова. Ему нечего было сказать.

— Разрешите, Ваше Величество? — негромко спросил Оливер Эмерстон, заместитель министра.

Королева коротко кивнула.

— Ваше Величество, позволю себе озвучить некоторые обстоятельства, которые, как мне представляется, не были в полной мере доведены до вашего сведения.

В глазах Виктории мелькнул слабый интерес.

— Ваше Величество, — продолжил Эмерстон, — поскольку французский контингент более чем вдвое превосходил наш, маршал Сент-Арно фактически принял на себя негласное командование всем экспедиционным корпусом. Возражения и несогласие наших командиров с его действиями он попросту игнорировал и принимал решения единолично. Чтобы избежать раскола в управлении, наши командиры вынуждены были подчиниться его приказам. Победа при Альме стала возможной лишь благодаря самоотверженной атаке нашей кавалерии, понёсшей тяжелейшие потери, и отчаянному штурму гренадеров Вашего Величества. Однако маршал Сент-Арно приписал все лавры исключительно себе.

Он выдержал короткую паузу и добавил с нажимом:

— Прошу также принять во внимание, что наш флот, безраздельно господствующий в Чёрном море, действует безупречно. Русские эскадры заперты в портах, наши корабли активно поддерживают сухопутные силы с моря. И потому, осмелюсь заметить, было бы несправедливо возлагать все неудачи на нас. Османские войска потерпели ряд серьёзных поражений на Кавказе и потеряли Карс. Участие сардинского контингента, по сути, вообще не оказало влияния на ход событий. Все члены коалиции в равной мере несут ответственность за неудачи, постигшие нас в ходе кампании.

Королева задумалась, слегка прищурившись, обдумывая услышанное. Пальмерстон бросил на Эмерстона быстрый, полный благодарности взгляд — спасательный круг был подан.

— Пальмерстон, почему вы не докладывали мне об этом?

— Ваше величество, простите меня, но я посчитал это не достойным вашего внимания.

— Напрасно Пальмерстон, напрасно… Что происходит при дворе императора Наполеона? — усмехнулась Виктория. Лицо её разгладилось. Возможно она нашла выход из столь неприятного положения.

Париж. Лувр. Кабинет императора Наполеона III.

Докладывал военный министр Жан-Батист Флибер. Присутствовали президент Совета Франсуа Базен и министр иностранных дел Александр Колонна-Валевский.

— Ваше Императорское Величество, по последним сведениям, положение нашего контингента в Крыму становится критическим. Нехватка провизии, боеприпасов и зимнего обмундирования фактически парализовала войска. Они небоеспособны.

— Как такое могло случиться, Флибер? — голос императора прозвучал холодно и жёстко. — Вы же докладывали, что всё продумано до мелочей и идёт строго по плану.

— Русским удалось перебросить в Крым свежие резервы, — ответил Флибер, стараясь держаться ровно, но в голосе уже проскальзывала растерянность. — Они захватили и разгромили наши склады с провизией и боеприпасами в Балаклаве. Армия осталась практически без всего. Что происходит в данный момент, я, к сожалению, не знаю. Однако, по всей видимости, нам следует готовиться к самому худшему.

— Ваше Величество, — вмешался президент Совета Базен, и его голос прозвучал настойчиво, почти резко. — Эта кампания уже обошлась казне невероятно дорого. Дальнейшее финансирование грозит обернуться серьёзными бюджетными проблемами. Откровенно говоря, Ваше Величество, я не вижу ни одной разумной причины продолжать эту войну, которая для нас попросту бессмысленна. Мало того, что мы выставили самый многочисленный контингент и несём колоссальные расходы, — нам ещё приходится кормить и снабжать англичан и всех остальных союзников.

— Чёртовы англичане! — прорвало императора. — Втянули

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Все присутствующие промолчали — каждый из них отлично знал, что на самом деле побудило императора вступить в коалицию и бросить Францию в эту изнурительную войну. И сейчас, когда итог становился всё более очевидным, задавать неудобные вопросы никто не решался.

— Ваше Величество, — продолжил военный министр, — Австрия на нашу просьбу о провианте и боеприпасах откликнулась лишь спустя три недели проволочек и только после полной предоплаты с нашей стороны. Пруссия ещё месяц назад начала отводить свои войска от границы. Султан Османской империи взывает о помощи и поддержке — его войска потерпели ряд тяжёлых поражений и лишились Карса. Кроме того, по сведениям нашей разведки, в русском Генеральном штабе готовится операция по усилению Кавказской группировки и планируется летнее наступление.

— У нас есть свои люди в Генеральном штабе русских? — в голосе императора прозвучало неподдельное удивление.

— Есть, Ваше Величество, — уклончиво ответил Флибер, не вдаваясь в подробности.

Наполеон III устало провёл рукой по лицу и глухо спросил:

— Что вы предлагаете, господа?

Первым отозвался министр иностранных дел Колонна-Валевский, и голос его зазвучал ровно и взвешенно:

— Ваше Величество, на мой взгляд, необходимо созвать совет с участием англичан и турок, а также пригласить императора Александра. Следует попытаться урегулировать вопрос мирным путём с одновременным прекращением военных действий на всех фронтах. Россия сейчас не в том положении, чтобы продолжать затяжную войну — её экономика явно не в лучшем состоянии. Кроме того, я полагаю, стоит пригласить на конгресс Австрию и Пруссию: их присутствие станет лишним аргументом для давления на Россию.

Император задумчиво откинулся в кресле, несколько мгновений рассматривая потолок кабинета, затем медленно произнёс:

— Пожалуй, вы правы. Подготовьте и детально проработайте все возможные варианты нашей позиции. Переговорите с русским посланником — быть может, с императором Александром удастся договориться полюбовно.

Глава 51

Пятого марта мы миновали Москву и остановились в моём поместье Юрьевское. Отмывшись с дороги и немного передохнув, на следующий день двинулись дальше — в Петербург. Мама не сказала мне ни слова упрёка, лишь посмотрела долгим, грустным взглядом, перекрестила и взяла с меня слово, что летом я непременно приеду в Юрьевское со всем семейством.

Седьмого, ранним утром, мы подъехали к дому. Едва я переступил порог, как дом будто взорвался от радостных криков, визга и топота босых ног. Роза, не скрывая слёз, первой кинулась в объятия Паши, смеясь и плача одновременно. Дети с галдёжом повисли на мне со всех сторон, полураздетые, растрёпанные, забывшие про обувь. Я счастливо смеялся, прижимая к себе каждого, пытаясь удержать в руках эту живую, кричащую лавину. Даша, растолкав всех локтями, забралась ко мне на руки и отчаянно отталкивала братьев маленькими ручонками. Дмитрий, изо всех сил стараясь сохранить степенность, стоял рядом и крепко сжимал мою ладонь. Саня и Шура, схватив меня за ноги, не давали ступить ни шагу. Катерина и Ада стояли чуть в стороне, счастливо улыбаясь сквозь слёзы и молча вытирая влажные глаза.

— Здравствуйте, мои любимые, — наконец я обнял Катерину и Аду. — Всё хорошо. Я дома.

Следом началось весёлое, шумное застолье. Дмитрий и Александр переглянулись и, будто сговорившись, выбежали в комнату. Через минут десять они вернулись — уже в пошитой на них форме пластунов, подтянутые, серьёзные, едва сдерживающие гордость. Заскочив в гостиную, они вытянулись по стойке «смирно», приложили ладони к пластункам и звонко прокричали:

— Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

— Здорово, пластуны! — улыбнулся я, поднимаясь с кресла. — Паша, неси подарки для бойцов.

Паша принёс свёрток, в котором лежали два небольших кинжала с узорчатыми рукоятями — я заказал их ещё на Кавказе у старого мастера, и теперь они пришлись как нельзя кстати.

— Гляди, командир, подарки к месту, — одобрительно хмыкнул Савва.

Я торжественно вручил кинжалы сыновьям. Саша осторожно вытащил лезвие на палец, и голос его дрогнул:

— Спасибо, папа…

— Не то, пластун! — строго, но с улыбкой остановил я его. — Как положено отвечать при вручении оружия?

Дима выпрямился, глядя на меня, и чётко произнёс:

— Служу трону и Отечеству!

Саша тут же повторил за ним, стараясь не отстать.

— Другое дело, сыны. Носите достойно и не уроните честь рода нашего. Свободны, бойцы!

Сыновья развернулись и с шумом выбежали из гостиной, наперебой обсуждая новое приобретение.

Шура тотчас подошла ко мне, обняла за шею и, заглянув в глаза с затаённой надеждой, спросила:

— А мне ты привёз подарок, папа?

Я взглянул на Катерину. Она улыбнулась и едва заметно кивнула, передавая мне маленькую красную бархатную коробочку. Внутри на чёрном атласе лежали изящные серёжки в виде розочек с алыми камешками и тоненькая золотая цепочка.

— Ой, какие красивые… — выдохнула Шура, не в силах отвести глаз.

Она схватила коробочку и, счастливая, побежала в свою комнату, на ходу прижимая подарок к груди.

Вечером, в спальне, я весь без остатка отдался Екатерине. Вдыхая её запах — такой родной, такой дорогой до боли, — я утонул в ней, растворился, забыв обо всём на свете.

Катерина проснулась внезапно, словно от внутреннего толчка, и тотчас обернулась — чтобы убедиться, что любимый рядом. Сколько ночей она лежала одна, вглядываясь в темноту, переживая, прислушиваясь к каждому шороху, тревожась за него. Сколько раз засыпала с молитвой на губах и просыпалась от дурных предчувствий. Но теперь он вернулся. Лежит рядом, и она слышит его ровное дыхание — живое, спокойное, настоящее. Она осторожно всматривалась в его осунувшееся лицо, в заострившиеся черты, в тени под глазами. Даже во сне он хмурился, будто и там, в глубине сна, продолжал тревожиться, продолжать нести свой невидимый груз.

Она прекрасно знала, где служит и чем занимается её муж. Знала ту опасность, которая постоянно ходила за ним по пятам и могла обрушиться в любой момент — внезапно, без предупреждения. И никогда, ни разу за все годы она не возражала, не капризничала, не требовала, чтобы он оставил службу. Даже когда рядом с ней и детьми постоянно находилась охрана из отряда охраны особо важных лиц, она принимала это как неизбежность, как часть их общей жизни. Уже столько лет вместе, а Екатерина по-прежнему любила Петра горячо и глубоко. Но это была уже не девичья влюблённость, не пылкое увлечение, а осознанная, зрелая любовь женщины, прошедшей через разлуки, тревоги

Она придвинулась ближе, осторожно обняла его, прижалась щекой к его плечу и, счастливо улыбнувшись в темноте, наконец-то позволила себе уснуть спокойно.

Эпилог.

Я прибыл в Зимний дворец. Илья, адъютант императора, увидев меня, встал из-за стола и открыл дверь кабинета.

— Ваше сиятельство, император ожидает вас.

Александр стоял у окна и обернулся, услышав шаги. Подошёл ко мне и, взяв за плечи, внимательно всматриваясь в лицо.

— Здравствуй, Пётр Алексеевич! Заждался я тебя. Сделанное тобой трудно переоценить. Поверь, милость моя будет щедрой. Но предстоят не менее трудные битвы на политической арене. Без тебя я не смогу достойно отстоять интересы России. Ты готов, мой друг?

Александр говорил вдохновенно, с той особенной, почти пророческой одержимостью, которая бывает лишь у людей, уверенных в своей божественной избранности. Он вещал о своём месте в истории, о всемирной миссии России, о священной жертвенности русского народа, и в каждом его слове звучала непоколебимая вера. Казалось, он сам был готов пасть на колени перед собственным величием.

Я слушал и молчал. А перед глазами, словно киноплёнка, прокручивались совсем другие картины. Кровавое месиво под Альмой, где солдаты рвали зубами, потому что руки уже не слушались. Защитные валы Севастополя, залитые дождём и кровью, где молодые офицеры погибали быстрее, чем успевали выкрикнуть команду. Лица солдат и матросов, измождённые, обожжённые порохом, с пустыми глазами, которые смотрели в небо и уже ничего не видели. И каждый раз над этим хаосом, над этой мясорубкой, над грудой разорванных тел — чей-то пафосный голос вещал о «высокой миссии», о «священном долге» и о «светлом будущем». Будущем, в котором этим мертвецам уже не жить.

А впереди — новые испытания. И не будет им конца, потому что история повторяется с пугающей регулярностью. Раз в столетие, а то и чаще, кто-то решает, что Россию пора поставить на колени, сжечь, растоптать, превратить в рабов. И мы каждый раз — падая в грязь, дерьмо, захлёбываясь в собственной крови, теряя лучших, — находим в себе силы подняться. Сплюнуть кровавые ошмётки, превозмогая боль сломанных костей, хрипло сказать сквозь сбитое дыхание: «На-ка, выкуси» — и характерным жестом отправить весь «цивилизованный мир» к чёртовой матери.

Под этим тяжёлым грузом, который я носил в себе все эти годы, помимо воли вырвалось то, что не имело ни высокого штиля, ни стройных теорий, ни политических лозунгов. Только голая, горькая правда. Я заговорил помимо своей воли:

— Высокая миссия, говорите? Священный долг? Ваше Величество, позвольте мне сказать…

Я замолчал, чувствуя, как в горле встаёт ком, и выдавил из себя слова, которые уже давно жили где-то в самой глубине моей души.

В степи, покрытой пылью бренной,

Сидел и плакал человек.

А мимо шёл Творец Вселенной,

Остановившись он изрек:

— Я друг униженных и бедных,

я всех убогих берегу,

Я знаю много слов заветных,

Я есть твой Бог, я всё могу.

Меня печалит вид твой грустный,

Какой бедою ты томим?

И человек сказал:….Я…. русский…

И Бог заплакал вместе с ним.

Конец цикла Шайтан Иван.

Сентября 2026 года. С уважением ко всем моим дорогим читателям, Э.Тен.

Послесловие @BooksFine

Эту книгу вы прочли бесплатно благодаря Telegram каналу @BooksFine

У нас вы найдете другие книги (или продолжение этой).

Еще есть активный чат: @books_fine_com

Если вам понравилось, поддержите автора наградой, или активностью.

Страница книги:Шайтан Иван книга 14. Крымский перелом.