Крутой Яр почтовое отделение №3

Крутой Яр почтовое отделение №3

Нина Семёновна Ковалёва работала на почте тридцать один год и знала про письма всё, кроме одного: куда они деваются.

Точнее, так. Она знала, куда деваются письма, которые она принимала. Они уходили в мешок, мешок уезжал на сортировку, сортировка отправляла их дальше, и там, вдали, за горизонтом, начиналась страна, где всё работало как надо. Нина Семёновна в это верила, как верят в Австралию: никогда не видела, но на карте есть.

А вот куда деваются письма, которые должны были прийти, она не знала.

Первым это заметил не она. Первым это заметил Пал Палыч из райпо, который в феврале перестал получать письма от сына из Челябинска. Сын писал раз в месяц, аккуратно, открытками. Потом перестал. Пал Палыч пришёл на почту и сказал:

— Нина, а что это Васька замолчал?

— Может, занят, — сказала Нина.

— Может, и занят, — согласился Пал Палыч и ушёл. Он был человек воспитанный и не любил выяснять отношения с почтой. С почтой, как с погодой: поругаешься, а толку.

Потом перестала получать письма Зойка-старуха, которая писала в редакцию газеты «Заря коммунизма» и получала оттуда ответы на красивой бумаге. Потом — Валя, сменщица, от сестры из Воронежа. Потом — учительница Людмила Аркадьевна, от подруги из Ленинграда, с которой они переписывались сорок лет.

В отделении висел план. План был по исходящей корреспонденции, по подписке и по денежным переводам. Исходящая шла хорошо. Подписка шла хорошо. Переводы шли как всегда. Входящая в плане не значилась. Входящая была не обязанность, а так, приятное дополнение. Нина Семёновна сама не понимала, как так вышло, но по бумагам получалось, что почта работает отлично. Отчётность показывала полный порядок.

А в это время в посёлке стало тихо.

Крутой Яр был посёлком городского типа, шесть тысяч человек, две улицы, хлебозавод и автобус до райцентра. Раньше в нём жило больше. Теперь — как получилось. Нина Семёновна замечала отток по письмам: сначала уехали дети, потом родители, потом родители родителей. Посёлок старел и пустел, и письма приходили всё реже, но приходили. А потом перестали.

Она позвонила в райцентр. Галина Петровна, начальница, выслушала и сказала:

— Нина, ты чего паникуешь? У тебя что, жалобы есть?

— Жалоб нет.

— А что есть?

— Ничего нет.

— Вот, — сказала Галина Петровна с некоторым удовлетворением, — значит, всё в порядке.

— Галина Петровна, люди пишут. Они мне говорят: пишут. А до меня не доходит.

— Ну, может, у них там что-то на сортировке. Ты заявку подай.

Нина Семёновна подала заявку. Заявка ушла и вернулась с ответом: «Нарушений в работе сортировочного узла не выявлено. Корреспонденция направляется по назначению». Формулировка была хорошая. Нина Семёновна даже прочитала её вслух Вале, чтобы та оценила.

— Направляется по назначению, — сказала Валя. — А куда это?

— Вот и я думаю.

В марте Нина Семёновна осталась на ночь, чтобы принять мешок с последним автобусом. Мешок привёз водитель Колька, человек добрый и вечно сонный. Он свалил мешок в сенях и сказал:

— Держи, тёть Нин. Тяжёлый чего-то.

Мешок был тяжёлый. Нина Семёновна вскрыла его и стала разбирать. Газеты. Пенсионные. Квитанции. И — письма. Много писем. Больше, чем за всю зиму.

Она села и стала смотреть. Конверты были обычные, серые, с марками. Адреса — Крутой Яр, улица Свободы, улица Лесная, дом такой-то. Всё правильно. Всё по адресу.

Она взяла верхний конверт. «Крутой Яр, ул. Свободы, 14, Шестакову П. И.»

Нина Семёновна остановилась.

Пётр Иванович Шестаков, путевой обходчик, умер два года назад. Она сама несла ему пенсию, когда он ещё был живой, и сама подписывала извещение, когда его хоронили. Могила была на краю кладбища, за оградой, потому что родственников не осталось и участок дали бесплатный.

Она взяла следующий конверт. «Лесная, 3, Гусевой А. М.» Гусева умерла в позапрошлом году. Следующий: «Свободы, 22, Тимофееву Н. С.» Тимофеев умер прошлой осенью. Следующий. Следующий. Следующий.

Нина Семёновна разложила их на столе. Семнадцать писем. Все семнадцать — жителям Крутого Яра. И все семнадцать адресатов — мёртвые.

Она сидела в пустом отделении, под лампой, которая гудела, и смотрела на эти конверты. Потом взяла один и поднесла к лампе. Штемпель был свежий. Дата — вчерашняя.

Утром она сказала Вале:

— Валь, ты не знаешь, кто у нас ночью почту разносит?

Валя смотрела на неё с недоумением.

— Как это — кто? Пётр Иванович.

— Какой Пётр Иванович?

— Ну, Шестаков. Ночной. Он же с тех пор, как вы его на пенсию проводили, так и ходит. Только ночью. Вы разве не знаете?

Нина Семёновна положила ручку.

— Валь.

— Что?

— Пётр Иванович умер.

Валя посмотрела на неё и вдруг засмеялась. Не зло, не нервно, а как смеются, когда слышат хорошую шутку от человека, который сам не понимает, что пошутил.

— Ну, тёт Нин. Ну, вы скажете.

— Валь, я серьёзно. Я на похоронах была.

— И что?

— Как — «и что»?

Валя пожала плечами.

— Ну, на похоронах. А письма-то он носит. Я его вижу. Он в дверь стучит, отдаёт, расписывается. Он тихий, конечно, но нормальный. Вы просто не замечаете, потому что ночью спите.

Нина Семёновна вышла на улицу. Было холодно. Над крышами висело небо цвета мокрого шифера. У магазина стояла Зойка-старуха и разговаривала с кем-то, кого не было.

— Зоя Митрофановна, — сказала Нина Семёновна. — Вы письма получаете?

— Получаю, — сказала Зойка. — От Петра Ивановича.

— От какого Петра Ивановича?

— От почтальона. Он мне вчера принёс. От сестры. Из Тамбова.

— А сестра ваша…

— Умерла, — сказала Зойка спокойно. — В шестьдесят восьмом.

Она помолчала.

— А письма пишет. Вот, — Зойка достала из кармана конверт. Бумага была старая, пожелтевшая, но штемпель — свежий. — Она мне пишет, что у неё всё хорошо. Что яблоки уродились. Что корова отелилась. Я ей отвечаю. Мы с ней переписываемся. Как раньше.

— Зоя Митрофановна. Она же умерла.

— И что? — сказала Зойка. — Раньше мы с ней тоже переписывались. И тогда она тоже была живая. А теперь она мёртвая. Но переписываемся-то мы всё равно.

5

Вечером Нина Семёновна осталась. Она сидела в отделении, не включая свет, и ждала. В половине второго в сенях скрипнула дверь. Потом — шаги. Тихие, тяжёлые, как у человека, который всю жизнь ходил по шпалам.

В дверях стоял Пётр Иванович. В том же ватнике, в котором его хоронили. С той же сумкой через плечо.

— Здравствуйте, Нина Семёновна, — сказал он.

— Здравствуйте, Пётр Иванович.

— Вы зачем не спите?

— Жду вас.

— Ну, — сказал он и прошёл к столу. — Тогда принимайте.

Он положил на стол пачку писем. Нина Семёновна посмотрела: те же адреса. Те же мёртвые фамилии.

— Пётр Иванович, — сказала она. — Вы понимаете, что вы делаете?

— Работаю, — сказал он. — Тридцать восемь лет работал. И сейчас работаю. Мне за это не платят, но я не жалуюсь.

— Пётр Иванович, вы умерли.

— Умер, — согласился он. — А почта работает.

— Для мёртвых?

— А почему нет? — сказал он. — Мёртвым письма нужнее. Живым-то что. Живым и так хорошо. А мёртвым никто не пишет. Вот они и ждут.

Он помолчал.

— Вы знаете, сколько у меня адресатов? Сорок два. Все мёртвые. Все ждут. Каждую ночь ждут. Я прихожу, стучу, отдаю. Они расписываются. Они счастливы. Вы думаете, им что, не хочется письмо получить? Они же люди. Были люди. Им же тоже хочется, чтобы кто-нибудь написал.

— Но письма-то от живых.

— От живых, — согласился Пётр Иванович. — А приходят мёртвым. Так почта устроена. Она не разбирает, кто живой, кто мёртвый. Она разбирает, кому адресовано. Адрес есть — значит, доставят.

Нина Семёновна не стала писать докладную. Она подумала: а что она напишет? «Ночной почтальон, умерший два года назад, доставляет корреспонденцию умершим адресатам»? Галина Петровна скажет: «Нина, ты чего?» И будет права.

Она позвонила в райцентр и спросила, как быть с входящей корреспонденцией, которая не доходит. Галина Петровна сказала:

— А ты её учитывай как доставленную. Люди довольны?

— Довольны.

— Жалобы есть?

— Нет.

— Ну и всё. Не выдумывай.

И Нина Семёновна перестала выдумывать. Она стала сортировать письма как обычно. Утром — исходящие. Днём — газеты и квитанции. Вечером — то, что привозил Колька. И среди этого «того» всё чаще попадались письма мёртвым. Она складывала их в отдельную стопку и оставляла на столе. Ночью приходил Пётр Иванович, забирал стопку и уходил.

Так продолжалось до осени.

В октябре в Крутой Яр приехал корреспондент из областной газеты. Молодой, в очках, с диктофоном. Он ходил по улицам, разговаривал с людьми и всё удивлялся.

— У вас тут, — говорил он, — уникальный случай. Люди переписываются. По-настоящему, бумажными письмами. В век телефонов и интернета. Это же феномен!

— Ага, — говорили люди. — Переписываемся.

— А с кем вы переписываетесь?

— С родными.

— А где они?

— Кто где. Кто в Тамбове. Кто в Челябинске. Кто на кладбище.

Корреспондент думал, что это шутка. Он смеялся и записывал. Потом он написал статью, и статья называлась «Почта, которая работает». В статье было написано, что в Крутом Яру сохранилась удивительная традиция живой переписки, что люди здесь пишут друг другу настоящие письма, а не эти ваши эсэмэски, и что это, безусловно, пример для всей области.

Статью прочитали в райцентре. Галину Петровну вызвали наверх и сказали:

— Молодец. Так держать.

Галина Петровна вернулась и позвонила Нине Семёновне.

— Нина, — сказала она. — Ты знаешь, что нас в газету написали?

— Знаю.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Это значит, что мы работаем хорошо. Это значит, что план мы выполняем. Это значит, что всё у нас в порядке.

— Да, — сказала Нина Семёновна. — Всё в порядке.

Зимой Нина Семёновна написала письмо. Первое за много лет. Она села вечером за стол, достала конверт и долго смотрела на него.

Писать было некому. Муж умер. Сын уехал и не писал. Сестра умерла. Подруги умерли. Живых было много — в посёлке, на работе, в автобусе, — но писать им было незачем. С живыми можно было поговорить. А письмо — это когда поговорить нельзя.

Она взяла ручку и написала:

«Здравствуй, Пётр Иванович. Пишу тебе, потому что ты умер, а я живая, и мне надо с кем-то поговорить. У нас всё по-старому. Письма идут. Люди довольны. Галина Петровна говорит, что мы молодцы. А я думаю, что мы не молодцы. Я думаю, что мы просто привыкли. Ты как там? Тебе письма носят? Если носят, ответь. Если не носят, тоже ответь. Мне всё равно, откуда. Мне важно, чтобы кто-нибудь ответил».

Она запечатала конверт и надписала: «Крутой Яр, кладбище, участок 4, Шестакову П. И.»

Утром она опустила письмо в ящик. Не в тот, который для исходящих, а в тот, который для входящих. Она не знала, зачем. Просто опустила.

Через три дня письмо вернулось. Оно лежало на столе, когда она пришла на работу. Конверт был вскрыт. Внутри был ответ, написанный карандашом, крупно, как пишут люди, которые плохо видят:

«Здравствуйте, Нина Семёновна. Письмо ваше получил. Спасибо. У меня всё хорошо. Письма носят. Люди пишут. Вы не думайте, что мы тут одни. Нас много. Мы все ждём. Вы только пишите. Мы ответим. П. И. Шестаков».

Нина Семёновна прочитала и положила письмо в стол. Потом достала чистый конверт и написала ещё одно. И ещё одно.

Она не знала, куда деваются письма. Она знала только, что теперь они приходят. И что в посёлке, где шесть тысяч человек, две улицы и хлебозавод, стало немного меньше тишины.

А почта работала. По плану. По отчётности. По назначению.

Крутой Яр, почтовое отделение № 3. Входящая корреспонденция: доставлена полностью. Жалоб нет.