Круг

Глава 1

«Геннадий Степаныч был человеком добрым и общительный, но нелюдимым. Со стороны он казался суровым и взгляд его будто проникал в душу и раскапывал там все плохие, постыдные поступки заставляя любого человека побаиваться его и считать себя в чём-то перед ним виноватым. В Красновке ходили слухи об этом взгляде, мол, чёрт в нём живёт и через глаза душу высасывает. Это сейчас все образованные ходят, в чепуху такую не верят, а тогда народ тёмный, глухой был.

Ну а я, а что я? Я колхозник был, чуть выше рядового, тоже первое время в сказки эти верил, как с города приехал. В город я ездил на учёбу, тогда ведь, вроде модного это было. «Учиться, учиться и ещё раз учиться», как товарищ Ленин завещал. Ну и ехали мы все сразу в город после сельской школы в техникумы, да училища.

Отучился и я, на агронома, ехать хотел в большие колхозы, да матушка у меня захворала. Грыжу себе схлопотала, да не одну, как позже выяснилось. Ну и приехал ей помогать, заодно и по образованию устроиться в нашем колхозе. Агрономом меня, правда не взяли, был помощником, пока Игорь Андреич, тогдашний агроном на почётную пенсию не вышел.

Первое время и я Степаныча побаивался, но ходил я в лес часто, приходилось. Трудодней-то на двоих не наработаешь, особенно, когда матушку с грыжей из колхоза попёрли. Она ещё телепала по-маленьку первое время после диагноза, да не нужен им оказался такой худой работник. Вот и приходилось мне, то по ягоды, то по грибы, да огород ещё личный имели, жить можно было, в общем. Жалко, конечно, матушку было, на старости-то лет столько бед свалилось, потому и я от неё не отвернулся, что все отвернулись. Колхоз объединять людей ведь должен. А выходило-то совсем наоборот.»

Мирно трещал костёр, тихо шумели сосны, где-то за лесом сейчас, наверное, садилось солнце, это не сложно было понять по затухающему на небе пламени заката, которое сменялось чёрным с маленькими сияющими звёздами-вкрапинками одеялом ночи. Мой собеседник, лесник с трудом поднялся и хромая, удалился от костра, чтобы набрать валежника и сухих веток, за уборку которых он и отвечал, а после вернулся и бросил их в костёр.

«Про Степаныча-то и другие слухи ходили, не станет же нормальный городской человек, а в райцентре самых любопытных сплетников оповестили, что прибыл он аж из Москвы, ехать в такую глушь и работать лесником, скрывшись в лесу даже от сельских жителей. Больше, правда, в райцентре не выяснилось и все гадали, кто-то говорил, что дворянином он был и семью его в Гражданской вырезали, потому он, не зная больше ради чего жить и решил скрыться здесь, в глуши и нести мирно свою службу. Говорили и что не сам он приехал, а сослали его сюда. Никто в общем не знал ничего, но сочиняли много, истории были разные, но в основном почему-то грустные. Говорил этот старик всем своим естеством, суровой походкой, взглядом, манерами, что натерпелся он всякого.

Но я перестал так к нему относиться со временем. Летом он подсказывал, где больше грибов и ягод, зимой – какие деревца можно рубить, но наглеть не стоило, для наглых в домишке его было припасено ружьё. Мы с ним часто ноябрьскими вечерами сидели у костра и он мне рассказывал разные байки. Баек у него было много, а как начать разбираться, где правда, где вымысел – сам чёрт ногу сломит. Народные истории они ведь знаешь, какие. Случилось ччто один другому рассказал, а тот третьему, да с прикрасами, такие истории и до Степаныча дошли, с прикрасами. Часто ему холодными зимами приходилось разных путников у себя пригревать, оттого и был он кладезью народного сказательства. А как разговор о нём самом зайдёт он всё умалчивает, что происходит у него в лесу, пожалуйста, а что было до леса – никогда не скажет.

Но однажды удалось мне его разговорить.

Как оказалось был лесник наш участником революции, чуть ли не в первых рядах за Будённым шёл, прошёл всю гражданку и вернулся к себе в село где-то под Москвой, женился, потом в колхоз его определили, но детей у них так и не появилось за все годы совместной жизни, жили не тужили. И вот, в один день Степанычу нужно было в Москву, документы кой-какие уладить. Забегался он по разным инстанциям, несколько дней это у него заняло, решил Зиночке в качестве извинения платье купить. Нашёл самое красивое с цветочками, рюшечками и поехал на радостях обратно. Всю дорогу платье разглядывал, представлял, как жёнушка его обрадуется, будет, чем перед бабами похвастаться.

Вошёл на двор и сразу чуйка его солдатская подсказала не так что-то. Двор тихий какой-то, дверь в сарай открыта, инструменты не на своих местах, ни он, ни Зина так их не клали. Он схватил топор и побежал в дом. Но он успел только вскочить на крыльцо, а после дверь открылась и оттуда показались двое мужиков, несущие его жену, ухватившись за подмышки и ноги. Он тут же топором перерубил одному шею, а второй рукой обнял за плечи жену. Второй мужик от такого обалдел и отпустив ноги Зины, выхватил «Наган», Степаныч тут же отпустил топор и ловким движением вывернул кисть стрелка в его сторону и нажал на курок, он выхватил пистолет, из-за двери выскочил третий и тут же получил пулю в лоб. В пятнадцать секунд все грабители, как мешки с картошкой распластались на полу.

Он посмотрел на Зину, в шее её было маленькое аккуратное отверстие, источавшее кровь. Зина пустыми, невидящими глазами тоже посмотрела на него и прохрипев: «Хр-раскухр-рачили нас, Михр-рша.», перестала дышать.

Тогда он оценивающим взглядом осмотрел трупы. НКВД. Адреналин отступал, наворачивались слёзы, старое сердце разгонялось, руки затряслись, затрепетало внутри что-то.

Миша быстро сообразил в чём дело, пришли раскулачивать зажиточных крестьян, хотя не то, чтобы они были зажиточными. Он трясущимися руками похоронил жену в огороде, сколотив на скорую руку крест. Посидел, пока его солдатская матёрость боролись с чувствами, но в конце концов поднялся, вбежал в дом, раскидал по полу все свои документы и документы жены, чиркнул спичкой и они полыхнули.

Желание жить победило. Солдат, который не боясь ничего бросался в атаку на белогвардейские пулемёты, против донских казаков, против махновцев, на старости лет испугался кары от той власти, за которую воевал.

Он выскочил во двор и составив в голове план, выбежал со двора. В последний раз он обернулся на свой дом и увидел на земле это треклятое платье. Сердце его сжалось, но Миша, подавив боль, побежал к железнодорожной станции. Весь колхоз сейчас был на поле, за селом. Так что вряд ли кто-то что-то слышал.

Он уехал, стал зваться Геннадием, отпустил бороду, сменил одежду и прибыл к нам в Красновку.

Рассказал он это всё спокойным голосом, но глаза его были готовы разлиться водопадом. Я, выслушав рассказ хотел рвануть в деревню, рассказать всем, что лесник-то наш убийца и разыскивается, но в тот вечер я был заперт бурей в его хижине, а со стены своим дулом на меня смотрел ружье, так что первое время я просто молчал.

Но побег был только первой мыслью после неё мне сразу же стало жалко старика, воина, сражавшегося за счастливое будущее и не получившего этого будущего. Больше мы в тот день не говорили, а уходя наутро я решил и сказал: «Клянусь всем, что у меня есть, я никогда в жизни не выдам Ваш секрет.» Он улыбнулся и кивнул, поверил, значит.

С тех пор мы ещё ближе стали, да и жизнь забила ключом. Степаныч за пару лет себе такую избу отгрохал, что любой бы лесник по завидовал, пристроил вторую комнату, баню, небольшой двор и даже огород, а я за это время даже женился. Машею её звали, жить мы стали в нашем с мамой, доме. Хороша была и внешне, и внутренне. Покладиста, знала, когда что сказать, когда поддержать, приласкать, а когда лучше не подходить.

Но в том же году, когда отыграли мы с Машенькой свадьбу, пришли вести о вторжении немцев. Прошёл я войну до самого Берлина. И Степаныча в итоге встретил. В каком-то штрафбате он солдат, оставшихся без командира в бой вёл, с криками: «За родину!», в том и было-то дело. Он сражался за Родину. Не за Советский режим, предавший его, не за Сталина, а за родную ему страну, людей. Мы шли вместе с ними в бой. А после боя, в живых я этого старика уже не увидел.»

Лесник смахнул слезу и посмотрел мне в глаза.

«Он говорил мне ещё, что хороший я, мол, человек, поэтому он мне всё это и рассказывал.

После войны я вернулся в Красновку героем, встречали меня и других ребят, вернувшихся с войны совсем стариками весело, но на меня почему-то все смотрели с грустью. В толпе я не видел ни матери, ни Маши и когда подошёл к дому, понял, почему. Не было больше дома, он был одним из тех, которые залпом, во время наступления снесла фашистская артиллерия.»

Лесник всхлипнул, начало светать. Начинался новый день.

«От них даже не осталось ничего. Мне только пустые могилы показали на кладбище. Сорок второй… Получилось так, что письма я четыре года слал вникуда, до Берлина дошёл, сражаясь за давно мёртвых людей. Я давно уже знал это, но утешал себя тем, что мои письма могут просто не доходить или ещё чего.

Не зная, что мне ещё делать я отправился в лесничество. С тех пор тут и работаю, с каждым годом становясь всё более похожим, на Геннадия… Михаила Степановича.

Так вот и выходит, сынок, что в лесники подаются только глубоко несчастные или одинокие люди.»

Он рассмеялся.

«Круговорот лесников в природе.»

И я двинулся дальше, впереди меня ждал долгий путь, как жизненный, так и маршрут путешествия. А путешествие этого дедушки закончилось здесь, в безызвестном лесу, возле безызвестной Красновки. И хотя местные считали его нелюдимым, как и Михаила Степаныча, я смог разворошить в нём то, что стоит за этой нелюдимостью. Подобные мрачные уголки прошлого, делающие человека внешне злым есть у каждого.