Крик в небо – Вселенной. Книга 1. Она

Пролог

Закладка:

Крик в небо – Вселенной

Книга 1. Она

Софи С./М.

© Софи С./М., 2017

ISBN 978-5-4485-4355-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга 1 «ОНА»

К чему здесь девиантность? Не от желания популяризовать то, что в последнее время и без того многие считают актуальным для себя, не от задумки «переплюнуть» кого-то, не для утех и не для информации. Книга написана, прежде всего, ради того, чтобы рассказать о том, как взрослеет человек в своей неповторимой шкуре. Конечно, не всё здесь правда, но чувства героев, их индивидуальность – настоящие. Они наделены особым ощущением мира, заимствованным у реальных людей. Автору это дорого обошлось: не самые лёгкие к изображению характеры и не самая однозначная тема с позиции идейности. Кроме того, не многим хочется заглядывать в тёмные уголки взаимоотношений странных людей, детально изучать их, пока не обнаружишь, что и странности бывают близкими, и эти люди в основном просто люди как все мы.

Стоит отметить, что по прочтению роман раскрывает историю одного маньяка. В произведении переплетается две линии (история маньяка и любовная история), у которых лишь на первый взгляд мало общего: в противопоставлении силы и бессилия от восприятия таких вещей героями (с общего ракурса и с точки зрения культуры БДСМ) повествование уходит к болезненному восприятию убийцы.

Всем этим хотелось бы внести лепту в защиту индивидуальности и ограничить насилие по отношению к тем, кто уязвим. Эта книга для молодых, для любителей тёмной эстетики, для тех, кто увлекается психологией, в частности, интроспекцией.

Мы были все детьми когда-то,Вот только разными детьми,Мой детский замок – баррикадыНичуть тебя не поманил…

А мне хотелось строить стену,Бежать от страхов и бессилий,Я шапку-невидимку не надену:Уже носил – другие не носили!

Я знаю цену боли от терпения,Весь цирк и зоопарк людской,Слабости и страхи, угрызения,В цепях и клетке – зверь ручной

Он стоял перед зеркалом, над головой висела видеокамера. Он взглянул в неё, отошёл подальше и заговорил:

– Говорят, детство – счастливая пора. Не поспоришь. Подростку явно не лучше, дальше – больше, потом, ты старик. Но что такое детство? Избивать детей до синяков или приучать их разделывать кроликов, – он чуть откашлялся, – раскладывать их чудные головки с каёмками крови, те, что недавно целовал в милый носик… – мечтательно протянул он. – Так вот, для этого ребёнок уже достаточно большой, в остальном – молчи, сопляк. Конечно, умные люди так низко не падут, да вот беда – мир кишит идиотами. – Он поднял голову, взглянул в камеру: – Мне пятнадцать и зовут меня Костя.

Когда-нибудь это станет прологом к какой-нибудь истории. Он напишет сценарий – время придёт. Подумав об этом, он застыл перед зеркалом.

Ему было шесть, когда мать на лето отдала его дяде, то есть своему брату. Мужчина жил в деревне и увлекался охотой. Он не раз приносил домой мёртвых лисиц, освежевал их и развешивал шкурки. Маленького Костю это ничуть не впечатляло. Он с улыбочкой помогал дяде во всех делах. Дядя был первым, кто хвалил его за такую работу. Говорил «Ох, молодчина же ты, Костенька, настоящий мужик! А то повыращивают тепличных мальчиков, ни на что не годных». Костенька был в восторге от того, как просто перед его глазами рисовалась смерть, и самое важное – эта смерть была данностью жизни. Она – благо, она естественна. В то время как другие дети души в животных не чают, он сдирает с них шкурки, а его за это хвалят. Он лучше их, он лучше всех. Он самый сильный и смелый.

Позже, он понял, каков же тупица был его дядя. Он возненавидел его. Дядя помог ему осознать, что добрыми делами не прославишься – за них и похвалы не жди – но как он обозначил силу… Может, сила – это расправляться с беззащитным? Мелочно гадить всем, кто за себя не постоит? «Эх, дядюшка, никчёмная ты, низкая душонка… Сила – это брать выше. Это сдирать шкурки хотя бы с таких как ты», решил он.

В доме было множество зеркал. Уникальные, выкупленные из частных коллекций или музеев, в резных рамах с позолотой, соседствовали с современными, подпирающими высокий потолок. Женщина лет сорока остановилась в прихожей, взглянула в одно из них, чтобы поправить макияж. Было темно, она не включила свет, а щёлкнула зажигалкой.

Он наблюдал: кружок тёплого света от пламени выхватил в зеркале блестящие голубые глаза, яркую помаду на узких губах, ворот пальто, обрамлённый густым мехом, потом, скользнул по стройной фигуре женщины с головы до пояса.

Она распахнула дубовую дверь, шагнула за порог, но той же минутой вернулась:

– Сын! – крикнула она в пустоту огромной прихожей.

Он уже сидел у камина, бросал обрывки бумаги в огонь. Она прошагала в гостиную, стуча шпильками о блестящий, будто налитой пол.

– Что? – удивился он. Голубые глаза уставились в такие же напротив.

– Завтра меня не будет. Если что, отцу скажешь, уехала на семинары.

Перед уходом она коснулась его бледного лица, провела ладонью по волосам чёрным и глянцевым, словно латекс, и поцеловала в щёку.

– Я люблю тебя, сын. Будь осторожен, – шепнула она. Не забыла и добавить: – Ты у меня самый красивый мальчик на целом свете.

Через мгновение сквозь полумрак в зеркале вырисовался силуэт подростка: высокий, неплохо сложён. Он улыбнулся. Взгляд: то волчий, то трогательный, то саркастический, то доверительный… Он отходил и подходил снова, осматривал себя со всех сторон.

– Отец, – сказал он в пустой коридор. На пути к кабинету, он представлял, как скажет это слово, как посмотрит в глаза.

Едва слышно приоткрыв дверь, он вошёл. Мужчина сидел у окна: волосы с проседью, вид усталый. Он вглядывался в цифры, щупал виски. Последнее он делал, когда у него раскалывалась голова, что бывало нередко. Слабость только на руку.

– Отец, – произнёс он тоном читающего проповеди.

Мужчина вздрогнул, взглянул на него.

– Крадёшься как тень… Прямо как твоя мать! До инфаркта доведёте! – вскрикнул он.

Взглянул в искрящиеся слезой глаза:

– В чём дело? – спросил он и как-то обмяк. Было ясно: всё, чего он хочет в завершении тяжёлого дня – это избавиться от незваного гостя.

– Отец, – всё так же хладнокровно продолжал Костя, – тебе не нужен автомобиль на выходные, ты отдашь его мне…

– Да ты даже водить не умеешь… – забормотал мужчина. Взглянул на него, потянулся к ящику, достал ключи…

На лестнице послышался грохот – он отвёл глаза… Тотчас бросив ключи в ящик, он захлопнул его.

– Уходи! – крикнул он.

У дверей Костя услышал:

– Без стука больше не входи, понял?! Не входи! – Дрожь в голосе. Он обернулся: отвращение, страх в бегающих глазах.

Он бросился вниз – в подвалы, долго бежал по извилистой лестнице и в недрах земли уставился в зеркало. Оно висело в тёмной каменной коморке на самом дне. Полтора часа он смотрел в него, размышляя, что же с ним не так. Вот уже пятнадцать лет он дивится людям, теперь не такой непосредственный как раньше. При небывалой красоте и остром уме разумно бы править миром, думалось ему, и было странно, что не выходило. Следуя логике, всё делается по причине, материальной, вроде автомобиля, который приберёг отец, и каждый стремится организовать вокруг себя мир, а не наоборот. Людям свойственен такой подход, но в других – не нравится. Всё нужно делать исподтишка. Если не выгодно быть собой, то кем же быть?

Он толковал с отражением, снова представлял, как подойдёт к отцу, как назовёт его имя или произнесёт «отец». Как будет падать свет, как близко он будет сидеть или стоять, какова мелодия голоса, энергия касания… И самое главное – сила взгляда. Каков будет этот взгляд на вкус? Сладостные мгновения – привкус ванили во рту, приторный, пленяющий; а может, горькое разоблачение – благоговейный страх, позор, кислый, словно пивная капуста. А может быть, нечто странное, неуловимое и нежное, как отдалённый запах ландышей, как цветение розмарина по ту сторону реки.

Как отвечать на страх? Недоверие? Ненависть? Любовь? Смятение? Как не потерять эту скользкую нить влияний, что вьётся в открытом море сознания, сносится течением и вырывается, кусается, точно кобра, схваченная за хвост? Сегодня давление стало ощутимым. Как скрыть его, как выкрутиться? Как обрести, как сохранить ту заветную лёгкость воздействий? Она должна быть такой, словно нитей и нет. Марионетка – хозяин себе. Он делает так, как хочет, а хочет того, чего хочу я. Слишком много вопросов. Колониями муравьёв, бежавших из сломанного муравейника, ворвались они в его изнурённую голову и носились туда и обратно. Он скрежетал зубами. Не всё потеряно. Последнее время, как никогда прежде, он чувствовал энергию, витающую в воздухе, слышал голоса в голове – гордые или молящие, и мог бы видеть каждого, как рентгеновский луч – насквозь.

Закладка:

На улице лежал снег, ночи казались светлыми. Бессонница сводила с ума. Он становился старше, всё сильней запутывался в собственных путах. До сих пор он видел в некоторых людях гордость, достоинство, смелость, но уже презирал и это. Человеком больше, человеком меньше – это всё равно, что хлопнуть тапкой по кишащему тараканами полу и задумываться о том, какие души вы погубили… Голоса в голове усиливались – жалкие, ничтожные. Люди – недалёкие создания, убеждался он и думал – от недалёкости всё гнилое и произрастает. Они скрывают лживое, алчущее лицо под серой маской, ему тоже приходится скрываться, злит, что он считается больным исключением, а они здоровым правилом. Есть в них что-то, чего в нём нет. Но и у него есть то, чего нет у них

Вскоре, навык наигранных эмоций развился в нём до уровня гипноза, которому большинство поддавалось. Некоторые могли устоять, но он перестал видеть в этом их силу – он видел в этом свою слабость.

Не спалось уже который день. Что-то журчало прямо над головой. Запах крови висел в воздухе, а на потолке – зеркало. Он открыл глаза. Распахнутые в ночь, они сверкали тёмно-синим, как два ледяных подсвеченных осколка. Он взглянул вокруг – всё чисто. Прислушался – никакого журчания. Голод. Сухость во рту.

Вышел во двор. Никого. Вошёл в дом, прошёл на кухню. Молоденькая служанка отмывала раковины, поливая моющим средством.

– Жанна! – раздалось в тиши.

Она вздрогнула, обернулась. Ему нравилось пугать людей – это давало лёгкий толчок, трещинку на годном к срубке дереве.

– Я отпросилась на завтра, – солгала она. – Хозяйка сказала, если всё сделаю, могу завтра не приходить.

– Да? – переспросил он, скользнула улыбка. Настоящая улыбка едва ли касалась его губ, хотя он считался весёлым парнем. Эта была настоящей – как тут не улыбнуться, когда ситуация такова, что трепещут едва ты вошёл. Ей что хочешь можно внушить, смекнул он.

Подошёл ближе. Всё как продумал: свет неяркий, окна зашторены, тишина. Замерев на пару мгновений в раздумье, он тряхнул головой – «К чёрту» и снова улыбнулся. Все обожали его задор. Таким условным знаком ей давалось понять, что пугать её никто не собирается. Он отправит её усталый разум в мир полный сладостных иллюзий. Почему так? Он решил поддаться интуиции – делать то, что говорят его желанию её напуганные глаза.

– Жанна, – произнёс он. – Жанна… – повторил голосом, обволакивающим, словно глицериновая плёнка. Он был раскован, очарователен, галантен и нежен. Её имя – сладостно, тонко. Отвлекающий жест ухоженной ладонью – можно начинать. – Я вспомнил, – он взмахнул правой рукой, остановил ладонь вверху. Расстёгнутые белые манжеты, спускающиеся рукава, белоснежная, гладкая кожа…

В итоге, он заставил её раздеться и выйти на мороз. Понимал, что она боялась его, на каком-то интуитивном уровне она видела в нём невменяемого, вот и повиновалась. Не хотелось так думать. Её ощущения он представлял себе со всей романтикой:

Она взглянула на ладонь… Спёртый кухонный воздух с примесью жареного лука и чистящего порошка теперь не чувствовался.

– Жанет! – раздалось в тишине. Тяжёлый мутный взгляд: – Жанет, Жанет, – звучит лишь отголосками, комната наполняется синевой… Пахнет белой акацией – свежей, после росы. Всё кругом бело от цветения… Невиданная красота… Всё кружится-кружится-кружится…

Запах крови. Три крупных шипа впились в кожу босых ног…. Под ногами ветви акации, дай-ка посмотрю… Девушка открывает глаза: голой она стоит на ржавом мартовском снегу.

– Боже! – она хватается ледяными ладошками за промежность и грудь. – Где я? – Откуда-то доносится смех… Откуда? Почему я здесь? Который час? Уже рассвело. Так холодно. Безумно холодно… – Всё было именно так, хотелось думать ему.

Через три года мальчик стал мужчиной. Он не мог не считать себя таковым – силу в себе он чувствовал бесконечную. Первыми он убил двоих мужчин: не исподтишка и не из револьвера – собственными руками. Правда, в руках был нож, но это не револьвер. Третьего задушил. Была и женщина, но этим он не гордился. А потом, трупов было не мало…

Пошёл к кабинету отчима. Теперь он не называл его отцом. Скоро мне восемнадцать, думал он, а старик богат. Нежилец он уже. Настолько из ума выжил, что мать уломала его составить на неё завещание.

Он нисколько не волновался, даже шутил перед тем, как войти:

– Father? – вопрошал он.

– Yes, son, – отвечал сам себе.

– I wanna kill you! Mother, I wanna fuck you! – Какой же эпичный диалог!

Когда вошёл, первым делом сказал, что разбил три люстры с кристаллами «Сваровски», с которых тот пылинки сдувал. Они стоили целое состояние. По телефону подтвердили – разбил. Отчим схватился за сердце – он очень ценил свои деньги. Настало время вынуть из мешка голову его любимого кота. Кот был уникальной породы и тоже стоил кучу денег. У старика больное сердце, но не тревожь его, протянет ещё десяток лет…

Вдруг он встал, рванул на встречу с кулаками, пришлось выбросить кота из пакета на пол – старик так и застыл перед ним. Нагнулся, запричитал… Не вынесла душа поэта – набросил пакет ему на голову и задушил. В полном шерсти и крови пакете.

Что же делать? Хотел, чтобы тот умер от инфаркта, да понял, это не так-то просто… Всё-таки не профессионал – ругал он себя. Недавно тот же отчим отмазал его от предыдущих преступлений – мать уговорила – на их фоне его заподозрят первым. «Что же делать?» и это «Мать уговорила» вертелись в мыслях. Умеет же она уговаривать, думал он, и тут она вошла в комнату.

1

На сцене концертного клуба звучит проигрыш – покоробленное гитарное соло. В зале темно, народу мало. В танцпортере люди в чёрном, человек десять, в креслах на втором ярусе такие же, человек двадцать. Все унылые: агрессивная российская альтернатива не заводит местную публику.

Девушка с взъерошенными бардовыми волосами – выбритые виски, кислотно-фиолетовые пряди – берёт микрофон. Пластик, липкий от потной руки предыдущего исполнителя, ложится в маленькую ручку в кожаных перчатках без пальцев, ногти, покрытые чёрным лаком, с рисунком кошачьего когтя по центру, вцепляются в него, будто этот микрофон, скользкая рыба в воде.

– Аня, Привет! Я пришла! – полудетским голоском выкрикивает девочка, лет пятнадцати. Она стоит у сцены, улыбается. Маленькая фигурка в чёрном – заношенные джинсы, растянутая футболка. Она смущается, что проще всех: у неё русые волосы естественного цвета, светло-голубые глаза, почти нет косметики, только на веках облако тёмных теней.

Девушка со сцены кивает и продолжает красоваться перед зрителями. Шипованный ошейник, ботинки на тяжёлой подошве Combat Boots, кислотная сетка чулок – всё как полагается тяготеющим к киберпанк эстетике. В ямочке меж ключиц притаился шестигранник – самая настоящая гайка – на цепочке в виде провода, это чудо техногенного дизайна подпрыгивает вместе с девушкой и шлёпается, делая кожу под собой розоватой.

Начинают играть вступление. В зал вбегает парень, долговязый, в одежде цвета хаки.

– Дарлинг Даггер! – кричит он под сценой.

– Хорош орать, – говорит девушка. – Не отвлекай!

Парень не слышит и снова кричит:

– Даггер, а где сиськи!?

Она вкладывает микрофон в стойку, наклоняется к нему:

– Иди к чёрту, Грэйвен, не отвлекай!

Грэйвен хохочет и Даггер тоже. Они знают друг друга так давно, что позабыли, как представились при первом знакомстве. Им стыдно признаться, что Ник-нэймы субкультурной тусовки стёрли из памяти настоящие имена, а потому, едва ли они их когда-нибудь выяснят. На галёрке сидят Иксайл, Диггер, Розали, Мануил-фил, над последним все смеются, но он сам назвался Мануилом-филом, он знает свой Ник. Есть и такие, кто не знает, например, Пендулум (Маятник) и Methusalem (Мафусаил), их величают так все (между собой), а они и не подозревают.

– Эй, парни! – орёт Грэйвэн. – Мануил, не жри энергетики, как гопник! Эй вы Кибер-Готы, Гипер-Гопы, слышите, что играет!?

– Да! – орут те с галёрки. – Что-то рокен-рольное… Рок, мать его!

– Молодца! – издевается Грейвэн. – Гляньте на неё… Закос под индастриал стайл… А где фетиши!? – Он поворачивается к Даггер и кричит: – Где сиськи?!

– Сиськи, сиськи! – орут сверху, в зале раздаётся хохот.

Вступление отыграли, но Даггер, красная от смеха, стоит, держась за живот, и петь не собирается. Играют заново.

– Да, прекратите! Блин, я так никогда не соберусь! – отмахивается она.

– Брось, тут все свои. Я-то чё припёрся, думал, мутишь фетиш-рокеров, будут сиськи, а ты нас развела…

– Развела не по-детски! – вторит сверху. – Где латекс? Где клеенные лентой соски?! Крест-накрест, а можно и без!

– Не дождётесь! – она показывает фак Грэйвену и галёрке, восстанавливает дыхание и надвигает на лицо сварочную маску.

Закладка:

– Не дождётесь! – она показывает фак Грэйвену и галёрке, восстанавливает дыхание и надвигает на лицо сварочную маску.

– Да она индастриал прикид выгуливает, я вам говорю! – усмехается Грэйвен, но вступление отыграли и Даггер не реагирует.

Начинает первый куплет. Гибкое тело двигается в пелене сценической дымки, неудобный корсет из фосфоресцирующего пластика ей не помеха, стягивающая бёдра милитари юбка тоже. Эти вещи – предмет гордости, а не причина неудобств, теперь, когда она срывает сварочную маску, это видно по счастливому, надменному лицу. Запевает припев. Что-то вроде: «Будь как я, моё любимое дитя, я подарю тебе все вирусы, что есть у меня…»

Многие, из тех, кто сидел на галёрке, подходят к сцене, чтобы поприветствовать юную певицу, и уходят, но только та самая девочка, единственная, кто знает её имя, не отводит глаз.

Компания из семерых выбралась на улицу в полночь: четыре парня и три девушки. Их внешний вид вкупе с шумным поведением заявлял о себе. В чёрных плащах, нашпигованной сталью обуви, со странной символикой нашивок и аксессуаров, за обсуждением музыки они выкрикивали контраргументы, словно лидеры партий на политических дебатах. Только юная певица, что переоделась в Кэжуал (за исключением ботинок) и её подруга – девочка в заношенной одежде – вели себя скромно.

Остановились в парке, в первом ряду скамеек. В парке было людно, народ заполнил все ряды, завсегдатаи были неформалами – они собирались тут каждый вечер.

– Повезло, что так быстро нашлось место, – сказал Грэйвен.

– Это точно, – ответил Мануил. Он скинул чёрное пальто с нашивкой «biohazard», достал из чехла гитару и наиграл нечто, вроде Олд скул.

Девушки слушали, допивая вино из бутылки.

– Жарко? – спросила Розали.

– Мертвецам холодно не бывает! – ответил он, все засмеялись.

После «собрания» Даггер с подругой пошли через парк к остановке. Ночь была тёмной – фонари горели не везде.

У паркового киоска Даггер остановилась:

– Вероника, – начала она, – у тебя есть паспорт?

– И что толку? Мне ещё семнадцать, – ответила та.

– Может, в супермаркете вроде как сыграет уверенность – есть паспорт, значит, и восемнадцать есть.

– Нет, в супермаркете будут. Попробуем в киоске.

– Тут одна тётка работает, – задумалась Даггер. – Сестра моего отца, то есть реально моя тётка. Это она заставила меня переехать сюда после смерти мамы, как бы шефство надо мной взяла, сука. И отец – подлец, ей вторит. Воспитатели хуевы…

– Донимают?

– Да им так-то плевать на меня, вот что обидно. Сто лет с мамой в деревне загибались, я в школу зимой в тапочках ходила, хоть бы раз помог! А теперь мамы нет, выискался папаша… Всё так же жмётся, зато – это не носи, туда не ходи…

– Давай другой киоск поищем?

– Нет уж. Недавно чуть не убили о стену башкой за этот ирокез! Каким матом только не выражалась! Так они меня вдвоём отхуярили… Говнюки. Ну ничего… Попляшет у меня.

Киоск располагался недалеко от парковых ворот, но с дороги был незаметен из-за густой растительности. Даггер подошла ближе, осмотрелась. Она постучала в обитую жестью дверцу – никто не открыл. Когда ударила ботинком по жестяному корпусу, изнутри послышались угрозы о вызове полиции.

– Открывай, старая стерва! Ваша мать пришла, молока принесла! – она отшвырнула ногой урну – та с грохотом высыпала накопленный за день мусор.

В киоске воцарилась тишина. Даггер взобралась по дереву на крышу и начала прыгать – звон жестяного покрытия гулом отдавался в ушных раковинах.

Выбежала пожилая женщина, в этот момент Даггер спрыгнула. Тяжёлым ботинком она придавила продавщицу к земле.

– Получай, старая стерва! – приговаривала она, пиная лежачую.

– Аня! Перестань, хватит! – Вероника отталкивала её, как могла, взывала к здравому смыслу: – Послушай, тебя же посадят в тюрьму! Из-за этой твари придётся сидеть, а она рада будет!

Аня больше не сопротивлялась: лицевые мышцы замерли в ничего не выражающей позиции, блестящие дорожки слёз рывками расплывались по щекам. Она подошла к поднявшейся женщине, та сразу же толкнула её, ударила по лицу и попятилась назад. От удара из носа брызнула кровь.

Женщина достала нож:

– Не подходи, убью! – закричала она.

Аня смотрела с той же ненавистью, но в глазах вспыхнул неуловимый огонёк. Накипевшее пульсировало приливами к глазному яблоку скупых слёз, они собирались на нижнем веке, глаза блестели. Вдруг, она бросилась на женщину, вцепилась той в шею ногтями – та вырвалась, ударила ножом.

– Я ненавижу тебя, ненавижу!!! – кричала она, крик был диким, словно последний в жизни крик, но всё же, казалось, будто та промахнулась, пока на животе не проступила полоска крови.

На шум сбежались прохожие, все стояли и смотрели во все глаза. Аня плакала, рассказывала трогательную историю о вечерней прогулке, нападении неадекватной родственницы, а тем временем, родственница, словно и в самом деле рассудка лишилась, махала ножом. Вероника боролась с ней, а толпа расступалась.

– Вызовите полицию, пожалуйста! – крикнула она. – Прошу вас, помогите…

Тут какой-то парень оттащил тётку. Вероника только успела взглянуть на него, прежде чем он ушёл. Красивый, подумала она. Не могла поверить, что в таких обстоятельствах так подумала. Вокруг толпились, кричали, раненная Аня лежала на земле, а она смотрела ему в след: он добежал до автомобиля, хлопнул дверью и поехал, только покосился на неё. Столько людей вокруг, а никто ввязываться не хотел, он же с дороги увидел и помог. У него был чёрный Порше, самый распространённый среди этой марки – она сразу узнала модель. Неужели он вот так просто вышел из машины, спас неизвестную девушку и так же просто исчез? Как и не было. Высокий, в чёрном пальто нараспашку, а лицо его такое мужественное… И романтическое. А может, он показался ей таким, всё случилось слишком быстро.

2

Вероника отметила, что поступление в ВУЗ было примечательно самыми неприятными событиями. Началось всё с того, что подруга провела неделю в больнице, и было заведено дело – потребовалось судебное разбирательство. Поскольку свидетелем возникновения инцидента была только Вероника, Аню признали пострадавшей. Пришлось сказать, что тётка, недовольная внешним видом племянницы, сама набросилась на неё. На решение суда оказали влияние и другие свидетели: двое утверждали, что женщина неоднократно угрожала расправой. Суд вынес обвинительный приговор.

Дальше события такого рода только набирали оборот. Родители стали ещё сильней жаловаться на нехватку денег, ей только исполнилось восемнадцать, и она вбила себе в голову, что они ей ничем не обязаны, а тем временем, свирепствовала очередная волна экономического кризиса, в городской газетке было всего пару объявлений о работе и те для опытных. Она боялась, что будет отвергнута, что не справится или не сможет совместить работу и учёбу, тем не менее, решилась начать поиск работы. Мама такое рвение поддерживала. Четыре представленных в газете вакансий: бухгалтер, инженер-строитель, сварщик и няня – делали выбор очевидным. «Няня – это же отлично! – воскликнула мать. – Езжай туда сегодня же!»

Предложенная работа была на окраине города. После занятий Вероника села на маршрутку и отправилась куда велено.

Мужчина по телефону сказал, что рабочим местом является коттедж, где проживает семья, которая и рассматривает кандидатов на сею должность. В ноябре темнеет рано, когда добралась, сгущались сумерки.

Позвонила ещё раз:

– Куда мне идти? – спросила она. – Я ни разу не была в этом районе…

– Не переживайте, – ответил мужчина, – я вас встречу и провожу. Вы только через железнодорожные пути перейдите…

Перешла через пути, встала у посадки, за которой виднелись пятиэтажки. Как только люди, высадившиеся из маршрутки, ушли по узкой тропе в посадку, ни души не осталось вокруг. Стало совсем темно. Она подумала, не лучше ли ей вернуться, но тут появился мужчина.

– Добрый вечер, – начал он. Она оглядела его: лет сорок, одет в камуфлированную куртку, больше ничего примечательного. Лицо у него неприметное – простое, округлое, глаза светлые и кожа немного бугристая по подбородку.

– Добрый вечер, – поздоровалась она. – Так где этот коттедж?

– Пойдём, я вас провожу, – ответил он. – Меня зовут Виктор, я работаю сторожем и слежу за домом, когда хозяева уезжают, – на этом они пошли.

Шли вдоль путей, Вероника смотрела на электровышки и провода – занятное дело. На фоне темно-серого неба они так необычайно смотрятся вдоль путей…

– Нам сюда, – сказал он на повороте.

Она взглянула вперёд: просёлочная дорога уходила в никуда. По обеим сторонам участки с маленькими сколоченными сараюшками для хранения дачного инвентаря.

Закладка:

– Сюда? – удивилась она.

– Да-да, – ответил он, – вот сейчас пройдём этот проулок, а там и коттеджный посёлок.

Пошли. В проулке было тихо, мужчина рядом тоже был тихим. Проходя мимо одного участка, он остановился:

– Мне бы лопату деревянную забрать, – сказал он, – а то скоро снег выпадет. Давай задержимся на минутку, – он пошёл к сараюшке, в руке у него забренчали ключи. – Я сейчас, быстро, – сказал он. Стоял и светил телефоном в замочную скважину, потом, уронил ключи. Вероника стояла у калитки, метрах в трёх. – Посвети, пожалуйста, – попросил он.

Она подошла, взяла его телефон. Тут он сбросил замок, распахнул дверь и схватил её за пальто. С какой же силой он толкал её внутрь! Сердце готово было выпрыгнуть из груди – она упиралась изо всех сил, но куда ей – той, что третий месяц на диете из овощей и пачки творога в день…

Он запер дверь, припёр спиной. Стоял лицом к лицу, в руке у него был нож. Боже, о чём она только думала? Сколько раз мама говорила: опасайся мужчин, опасайся, опасайся…. Сколько снов она видела об этом, сколько раздумий случалось! Нет, ни о чём она не думала, разве что о мальчиках, красивой фигуре и тех вещах, что купит на заработанные деньги. Маньяки – это фантазии, а жизнь – это другое дело – вот что думала она. Он, правда, сторож и отведёт её в коттедж – вот что было в голове.

Я попала, попала, попала – билось в мозгу. Казалось, с хлопком двери закончилась жизнь. Так оно и есть, мне не выбраться, подумала она, здесь я и останусь. Она заплакала:

– Пожалуйста, отпустите меня, – как это ожидаемо. Мольба, словно в штампованном фильме ужасов. А что ещё скажешь?

Она разозлилась, бросилась на него, пытаясь отодвинуть от двери, он оттолкнул её и погрозил ножом, мол, смирись. Потом, говорит:

– Раздевайся, снимай джинсы.

– Нет, отпустите, я никому не скажу, я ничего не знаю…

– Не скажешь. Номер не мой, я его скину и всё. Я даже не Виктор. И живу не здесь.

Она не понимала, что ещё значат его слова, кроме того, что он спланировал свою безнаказанность. Он продолжил:

– Я отпущу тебя. Давай раздевайся и быстрей свободна будешь.

– Пожалуйста, отпустите меня так… Зачем я вам? Сколько женщин вокруг, вы же можете познакомиться и всё мирно сделать…

– Думаешь, это так просто? – нежданно сказал он. Он держал нож, но говорил так же, как и когда она была на свободе – спокойно. Не хладнокровно, он нервничал, оно было видно, так же было видно, что злобы в нём нет. Она не могла размышлять об этом, просто чувствовала и всё. С ним можно говорить, поняла она, кто бы он ни был, он не каменный.

– Мне только семнадцать, я даже не целовалась ни разу в жизни… У меня ещё ничего не было… – проговорила она.

Он поник:

– Кто же мог знать? – сказал он. – Я не знал, кто на объявление откликнется.

И здесь Вероника совсем осмелела:

– Вам не стыдно? – спросила она.

– Стыдно, – ответил он. – Ничего не поделаешь.

– Вы бы могли найти женщину, – настаивала она, – по согласию, это куда лучше…

– Да кто же бы со мной согласился? – удивился он.

– Как? Да кто угодно! Я, например, – солгала она. – Вот вы меня отпустите, и мы с вами потом встретимся, посидим где-нибудь как нормальные люди.

Он задумался, потом говорит:

– Нет, вот я тебя отпущу, ты убежишь. А я ни с чем останусь.

– Если вы меня не тронете, я с вами потом встречусь.

– Хватит, – сказал он. – Давай раздевайся. Чем дольше ты болтаешь, тем дольше здесь пробудешь.

От мысли об этом она едва не описалась.

– Можно мне в туалет? – спросила она.

В сараюшке пол был землистым, он указал в уголок:

– Конечно, – говорит, – не стесняйся.

Она дошла до места, сделала дело.

– Ну так что, раздевайся, – потребовал он.

– Почему бы вам не сделать это по взаимному… – начала было она.

Он перебил:

– Ты ничего не знаешь – никто со мной не будет. Не будет и всё тут.

Сняла джинсы. Было очень холодно. Он побыстрей снял свои, потом трусы. Член его был ровным, хорош в объёме и довольно большой. До этого она видела половой орган только на картинках, но понимала, что с этим всё в порядке. Видно, мужик слишком «морален», чтобы снять проститутку, а на ухаживания растрачивать сил не желает, вот и сидит ни с чем, ибо с таким членом он едва ли стал бы комплексовать…

Он потрогал её рукой:

– Может, тебя немного подразнить, так ты и сама захочешь…

Она отдёрнула его руку. От мысли, что этот грязный член войдёт в неё и лишит невинности, ей становилось дурно.

– Может, не туда, я же ещё девочка… – проговорила она. Она понятия не имела, каково это всунуть его в альтернативное место: правда думала, что это терпимо и может облегчить её участь…

Он не стал этого делать. И невинности её не лишил. Чуть подрочил, кончил ей на ногу, стёр салфеткой и накинул свою куртку, чтобы она скорей оказалась в тепле. Она тут же надела джинсы и уставилась на дверь. Открыл.

Как же она бежала… Задыхалась и бежала, пока не вылетела к остановке. Села в маршрутку – не верилось, что жива, что среди людей…

Пришла к общежитию, долго стучала в дверь, пока в окне вахтера не зажегся свет. Вбежала, бегом пустилась по ступеням… Вахтёрша возмущалась о позднем визите, был дикий холод, и звенели пивные бутылки во всех комнатках – всё как обычно.

В её комнате было ещё холодней. Не раздеваясь, она села на кровать. Душ давно закрыли, да и работал он два-три раза в неделю, а так хотелось бы… Хотелось мыться и мыться – тереть тело, пока не сойдёт кожа. Хотелось горячего чая, но газовая плита была в середине коридора на первом этаже. «Вахтерша только и ждёт, чтобы я вышла. К чёрту чай».

Она легла на кровать, прильнула лбом к окрашенной стене. Слёзы сочились сквозь сомкнутые веки, и слышался тихий гортанный стон. Бездонная пустота. Не желание кого бы то ни было видеть и маленькая смерть в одиночестве. Ничто не нарушит молчания. Эти несколько часов до утра – целая вечность. Ни человек. Ни животное. Только сжавшаяся мошка или ничтожная капля жидкости.

3

Вероника. Вера и Ника. Она не может понять саму себя и по наивности желает понимания от окружающих. Льётся кровь и перекись водорода. Жестокая борьба впереди. Разумеется, Вера и Ника пытались обойтись без крови, взрослели, учились договариваться между собой: одна убеждала, другая помалкивала. Кому-то покажется, что разговаривать с самим собой, дело не завидное, однако, упрекнуть некому, если никто не в курсе. В статье именитого психолога она прочла, что разговаривать с собой полезно. При том, психолог писал, как важно слышать себя, и она, осознав сею необходимость, решила вести монолог вслух. А чтобы не только слышать себя, но и видеть, делала это перед зеркалом. Психолог писал «взвесить за и против», «не топить индивидуальность в навязанных стандартах» и тому подобное, но вся продуктивность криков перед зеркалом сводилась к тому, что разбаливалась голова.

Вероника практиковала разговоры с собой не только в городе, где проживала в общежитии, но и в деревне, где родилась и до поступления в ВУЗ жила с родителями в бревенчатом домике. Этот домик стоял в ста километрах от города, здесь у неё была своя комната. По выходным она уединялась там, писала стихи, записывала удачные мысли, цитаты мыслителей и тексты песен любимых групп. В родительском доме пристрастие вертеться перед зеркалом получало свободу действий: не требовалось ждать, пока соседки по комнате разбегутся на учёбу, а родителей она не стеснялась.

– Мы живём в вакууме монотонности, – доносилось из спальни. – Я слышу, как скрипит вертушка проходной на заводе: утром и вечером, вчера и сегодня… Ты закрываешь глаза… Ты их открываешь, чтобы снова бежать по кругу… Я слышу, как слеза ударяется о пол и разбивается на осколки, словно ледяная… Жажда свободы, мечта о прекрасном дне, где всё было бы по-другому: кто-то подхватит твою ладонь и согреет своим теплом, кто-то поймёт тебя… Долгая череда тёмных дней… Ты засыпаешь в пустом вагоне – скоро твоя станция, а скоро конечная станция – только бы успеть…

Мама приоткрыла дверь и уставилась на усатое лицо дочери (усы были приобретены в городской лавке и использовались в качестве аксессуара к образу):

– Что ты делаешь? – удивилась она.

– Не мешай! – Вероника захлопнула дверь. – Что вы понимаете, – сказала она, – одни подлецы, а все добрячков из себя строят.

Тяга к философствованию и стихоплётству, кроме пары-тройки минут рыданий, принесла убеждение в том, что она знает всё, как о себе, так и о других. Такая уверенность пришла к ней лет в тринадцать – солидный возраст для глубокомыслия – а к семнадцати ей нельзя было не сочти себя Гуру.

С темой монотонности жизни могла сравниться лишь жестокость оной, с одной стороны, и чувственность принятия с другой – эти темы она любила. Думала о бесчувственных и чутких, о низости и наоборот. Жестокость – и сила духа свершать возмездие, и убогое бессилие…

Закладка:

– О, никто не родился с огрубелой кожей – тяжёлая работа – мозоль за мозолью делают её такой. Беда за бедой делают нас сильнее, говорят они, но и черствей – об этом молчат. Нежная душа ранится малым, а огрубевшую – голыми руками не возьмёшь, но и слезами тоже. – Она покривилась в зеркало: – Разве жестокие люди сильнее или отважнее? И самый злой человек плачет от жалости – к себе, а большей слабости нет. И самый злой человек боится – они ведь смелы с теми, кто беззащитен…

Она упала на кровать. «О, бесчувственные! О, не задумывающиеся! Я даже не веду речь о предпосылках психосоматических заболеваний, не говорю об Алекситимии и тому подобном», – мысли сбились в несвязный комок.

Она поднялась и, не изменяя традиции, надела шляпку и очки с аккуратными стёклами. Усы ей нравилось наклеивать, лишь когда дело серьёзное, для настоящих мужчин, тогда она и трость брала – теперь этого не надо. Она приняла забавную позу и поиграла с мимикой:

– Недостаточность функции рефлексии прослеживается во многих, – брови сошлись к носу, губы напряглись – всё для сурового фейса, – не говоря уже об эмпатии.

Когда случалось выдать удачную мысль, она плотнее закрепляла очки на носу и делала умный вид:

– Ранимые страдали, и, зная, что это такое, помогут; от очерствевших помощи не жди: им теперь легче идти. Но… Чувствительность и ум не делают слабее – это путь через боль, проложенный дальше всех лёгких путей.

В родительском доме монологи вслух, бывало, прерывались звуком шаркающих шагов старухи, которая за умеренную плату приносила по утрам молоко.

– Хозяева! Есть кто дома? – заблеял старческий голос.

Эта старуха пришла на смену старику, все в деревне звали его «дедушка» и покупали у него молоко, пока кто-то не застукал его за купанием в нём. Ушлый был «дедушка»: набирал полную ванну, купался, потом, разливал в бутылки и продавал. Таким образом он «омолаживался».

– Ух, проклятая! – Вероника не любила ни стариков, ни молоко.

Хлопнула дверью и продолжила:

– Итак, почему же одни бесчувственны, словно ороговевший слой; другие – чувствуют в палитрах на миллион оттенков?

Она много думала о себе, анализировала свою жизнь и свои ощущения. Она была ранима с детства. Мимолётное слово могло ранить так, что она оправлялась от этого месяцами, а что покрепче помнилось до сих пор. Она была гордой ещё в детском саду. Не выносила, когда её ругали, вела себя тихо, только бы воспитатели не высказали чего. Это же так стыдно! Как потом с этим жить? Помнит, минут по пятнадцать стояла у двери в квартиру подружки, прежде чем позвонить, всё решала, что сказать её маме, чтобы та ничего дурного о ней не подумала и не сказала. В четыре-то года… Она никогда не нарывалась, но тронь её – глаза выцарапает. Воля дать отпор у неё всегда имелась, терпеть она не станет! Невыносимо терпеть, когда горит огнём – она была воспламеняема, сколько себя помнит.

Физическое наказание – тема отдельная. Детей пугает боль: малыши, рассказывая об этом на прогулках, всегда ссылались на боль. Они понимали порку буквально – это больно, говорили они, а больше ничего не могли сказать. Если их пороли сильно, они слушались, чтобы больше такое не терпеть, если не очень, продолжали в том же духе и даже не расстраивались. Для них всё было так просто… Но не для неё. Лишь пригрози ей подобным и это унижало настолько, что рождало ненависть к взрослому. Причём тут боль? Боли она не помнит. Есть вещи и похуже «пламени» на заду, беспомощность, например.

Отсутствие у ребёнка возможности оказать сопротивление или отомстить – сводили с ума. Задевало за живое и то, что наказания оправдывались обществом, они, якобы, являлись благом, признаком заботы и неотъемлемым элементом воспитания. Так, иные заботливые родители лупили детей прямо на улице, а то и во время посиделок с друзьями или родственниками. Проще говоря, в любой момент могли стянуть штаны и отшлёпать. Публика это поддерживала. Бывало, прямо при ребёнке они обменивались советами о том, как лучше пороть его. Публичность эта задевала не столько от стыда показать голый зад чужим людям, сколько от унижения марионетки, которой вертят, как хотят, и от того, что марионетка эта одна против всего мира – сама система порицает её, а это огромная сила против безысходной слабости.

Дикость неимоверная, думалось ей, и казалось, что взрослым это было неведомо. Они будто полагали, что у ребёнка и мыслей таких быть не может. Он же не человек: ему не стыдно, не одиноко в своей слабости, и даже не обидно, а если и обидно, он тут же забудет. Теперь казалось, что дело вовсе не в том, что ребёнок не стыдился, а в том, что не стыдились родители. Чаще мы не можем унизить человека не потому, что хорошие люди, а потому, что нам не хватает смелости: а что он подумает о нас? А вдруг даст отпор? Своих детей они не стеснялись и не боялись (он же твой – ничего он не думает и не сделает), так что вели себя по-хозяйски.

В пять лет она стала свидетелем того, как подружку отшлёпал отец. Та ревела, держалась за его колено с такой беспомощной нежностью, а он продолжал. Она умоляла его пощадить, потом, ещё и прощения попросила… О, как это выворачивало! Тогда Вероника ещё не знала, что именно это и будет наиболее возбуждающим для неё, да что же может знать о таких вещах дошкольник? Она помнила теперь только то, что после этого не могла спать – её пожирало такое вопиющее самоунижение. Она никогда покорно не держалась за колено и другие части тел, когда её наказывали, и уж точно не каялась. Хоть убей, а она обзывалась – собирала самые скверные слова, что знала – видно, поэтому родители наказывали её таким образом всего несколько раз. Боялись, она до того дойдёт, что придётся лечить в психиатрической больнице.

Она часто думала, глядя на то, как лупят других детей: «Вот я бы на их месте ушла из дома и не вернулась. Хоть пропаду, хоть умру – неважно. Лишь бы родители поняли, какие они изверги и корили себя». Что-то с ней было не так, другие дети были проще. О, какими простыми они были! Их толкнут, потом, дольку мандарина протянут, они и бегут следом. Только не она – не на ту напали. Отвернётся и в сторону таких мандаринов смотреть не будет. Теперь мне не нужно – скажет она. Думали, дуру нашли? – не тут-то было.

Лет в десять настала безысходность. Родители иногда позволяли себе некрасиво выразиться, а она уже понимала, что уйти из дома или умереть – не выход. Только погибнешь зря – никто ничего не осознает. Все считают себя правыми, а тебя больной, скажут «Слава Богу, избавились!» А может, и не вспомнят о тебе. Такова жизнь – мир суров. Ранние электрички грезились ей, она едет в никуда, выходит где-то и бросается с моста. Вот и всё. Никому ничего не доказывает. Надоело. Какая-то девочка, лет двенадцати, идёт с родителями, они, недовольные её поведением, кричат на всю улицу, потом, от злобы, им слов уже мало, им, будто не достаточно унижения, и мать бьёт её в грудь и по лицу. Конечно, имеет право, она же «кормит её и одевает». Той следует быть послушной. И та терпит, идёт и слова не вставит. Вероника смотрит на всё это: О, с ней точно что-то не то! Она бы потеряла себя от боли, и в ярости, с проклятиями, побежала бы в неизвестном направлении.

Из-за сильной восприимчивости у неё возникали проблемы в том, чтобы «проявляться». Она замечала за собой огромную тягу к уединению. Тягу не высовываться. Высунешься – обидят, и как с этим жить? Часто это был осознанный выбор: пригласят на дискотеку в школе, она обрадуется, потом, подумает, я такая вся страшненькая (родители не слишком заботились о том, чтобы приодеть её) и не пойдёт. Так недолго и лапшой стать, понимала она теперь. Теперь она такой и не была. С Аней, так много знающей о моде, стиле и искусстве, она начинала учиться уверенности в себе. Та делилась с ней красивыми вещами, в них она не стыдилась себя, та рассказывала много интересного, и, зная столько, она не боялась заговорить со сверстниками.

4

Который день она просыпалась от одного и того же сна: то она у школьной доски – не знает, как решить задачку, то за партой – думает над той же задачкой, а работы уже сгребает злобная математичка. Вот-вот эта карга опозорит её перед классом, вот-вот разразится криком… Школа окончена – она не могла поверить, что всё позади. Сколько ещё ей будут сниться такие сны? Наверно, до старости.

В начальной школе учительница кидала стулья и называла «Хлопковых» – хлопками, «Дураковых» – дураками. «Хлопок ты бестолковый, пенёк ты с глазами!» – рявкала она, стоя над душой, и как треснет по парте – тетради так и подпрыгнут. Математичка так не делала. Она до того запугала детей, что на выходе ей достаточно было презрительно взглянуть, приспустив очки, как ученик дрожал от страха. Учитель от Бога – недаром называли её.

Закладка:

Есть понятие врождённой грамотности или чувства языка. Располагая богатым набором чувств, Вероника обнаружила и таковое: не уча правил, она писала диктанты на отлично и всегда знала, какой предлог подходит фразовому глаголу – тот, что к месту, просто лучше смотрится. В математике чувства не помогали. Оттого ли она не имела права на счастливое детство? Упрощение самой жизни зависело от упрощения выражений – раз уж упрощать их не было таланта, и желания соответственно, учительница советовала родителям «поработать здесь ремнём».

Бездарный в математике прекрасно проживёт и без неё, и Вероника прожила бы, если б не учительница. Однажды та разразилась оскорблениями – она молча собралась и ушла. Шла по улице и думала. Никогда она никому не мешала на уроке, другие ходят на головах – учителя орут на всех сразу. Другие щёлкают задачки – учителя требуют того же от всех. А ведь столетие назад эта же карга унижала бы её розгами на глазах у всех… Ради чего? Ни одной формулы не требовалось в жизни, даже при поступлении в ВУЗ, стало быть, ради того, чтобы сделать из неё больную на голову. Если уж она до сих пор просыпается в холодном поту от взгляда из-под очков, что бы с ней сделали розги?

По-взрослому взглянув на учительницу, она поняла, в чём дело. Школа – общеобразовательное учреждение, так что, будь добр, изучай всё предметы. Будь добр вариться там же, где и товарищ хулиган – вас уровняли и делом и криком. Была у них и «добрая учительница» и добром это не кончилось. После десяти лет равнодушного лицезрения беснующихся детей она решила стать строгой. Встала со стула, где, словно горбатенькая черепашка, сидела в очках и с карандашом, бросила тот самый карандаш и крикнула «Замолчали!» – Ей больше не хотелось вести урок, перекрикивая учеников, она покусилась на идеальную тишину. Но никто не замолчал. «Прекратили!» – разрывалась она. И тогда все хохотали. Одни дразнили, корчили рожи, другие танцевали на партах. А закончилось всё тем, что учительница встряхнула одного из мальчишек, он как-то причудливо затанцевал, оступился, упал и рассёк подбородок об угол парты. И тогда одноклассники закричали «Это вы его, это вы!» а учительница прикрыла лицо и разрыдалась. Это был знатный скандал. Было жаль добрую учительницу, и с чувством вины перед ней, Вероника превратилась в белую ворону, когда на родительском собрании надрывались жалобными воплями дети и отборными ругательствами родители. Она, да ещё пара тихонь, молчали. И это было странно. Беспощадно.

Снится кладбище, огороженное стеной из красного кирпича, скитания по его просторам, лабиринты, лестницы, ведущие в замкнутые пространства и страх… Когда она была маленькой и ещё не ходила в школу, родители снимали угол в пятиэтажке, на последнем этаже. Ей часто снилось, что она бежит наверх, а за ней гонится убийца. Мужчина. Вот-вот настигнет. Что будет тогда, точно она не знала, но вбежав на последний этаж, ломилась в дверь так, будто нечто страшнее смерти преследует её. Дверь не открывали. Ловушка последнего этажа – самое страшное из того, что запомнилось. А запомнился ещё и сарай. В бабушкином доме был сарай, полный сена для коровы, ей снилось, что после долгого бега по городу, она вбегала в этот сарай. Он тоже был ловушкой. У мужчины всегда был нож… Страх и возбуждение, боль и война страстей, принадлежность и буйство смятения… Тогда эти слова были пусты, тогда лишь дико колотилось сердце.

В деревне жили просто: дети, не то что в школу, и в садик ходили сами. Правда, из садика воспитатели одних не отпускали. Отец вечно пропадал, а мама работала санитаркой то сутки, то двое подряд. Придумали так: одна знакомая мамы, заходя за сыном, забирала и Веронику, выводила её на улицу и шла своей дорогой. Так делали и когда её перевели в городской сад, ей было пять, а она сама садилась в автобус до сада и обратно, ключ от дома носила на шее. Ещё года в три Вероника объездила на трёхколёсном велосипеде всю деревню и близлежащие поселения – так она гуляла. Тем временем, Советский Союз развалился, и по телевизору начали пугать людей то одним, то другим. Ходили слухи о педофилах. Вероника думала теперь, что мама рассказывала ей про «плохих дядь» как раз поэтому. Она говорила: «не бери конфет ни у кого, даже у соседей, они отравленные. Ни с кем никуда не ходи, а то порубят тебя на котлеты или наделают пирожков». Это запомнилось потому, что однажды её подружка Кристинка, ушла с каким-то дядей, а Вероника прибежала домой и заплакала. Говорит: «Мама, Кристинку на котлеты увели».

Она любила слушать сказки. Сказка прекрасна тем, что в ней имеется запрет и ослушание. Это будоражило. Любимыми были «Синяя борода» и «Снежная королева». «Ну давай ещё синюю бороду», просила она перед сном. Каждый вечер мама читала «Синюю бороду» по два-три раза. Не надоедало. Как же – это же борода! Он – злодей, поэтому о нём она не сочиняла истории перед сном, а вот по «Снежной королеве» была придумана особая история. Вероника помнила, что в садике в тихий час лежала с закрытыми глазами и представляла Кая и Герду и прекрасную королеву… Потрясающий момент, когда Кай попадает к королеве в замок – дальше можно выдумать что угодно! И что же она выдумывала? Королева такая суровая, ледяная, а он маленький беззащитный мальчик… Всё и так ясно – это уже будоражит, а если к тому добавить немного воспитательных моментов… Да, хорошая вещь выходит. Про королеву она выдумывала, когда ей было не больше пяти – в деревенский садик она ходила до пяти и помнит кроватку с черепахой, которая вдохновляла её. В городском саду захватывающих сюжетов стало много. Любой мультик она переделывала под такой сюжет. «Король лев», например. Львёнок тоже маленький и у него отличный отец… Могла она и своих персонажей придумывать.

Сюжеты были невинны: ничего пошлого и ничего ужасного. Они, напротив, будто существовали для защиты от насилия. Это был первый шаг к принятию факта о власти и послушании, где власть представлялась стороной добра.

Сквозь сетку ограждения детского сада она не раз видела, как папаша её подружки за руку тащит ту домой. Он дёргает её с раздражением, подгоняет – того гляди ударит. Она торопится, ступает в лужу и вздрагивает от страха… О, как она его боялась! Потеряла жалкую гигиеническую помаду, едва не задохнулась слезами и всё повторяла, что папа её убьёт… И вот она ступила в лужу – он хватает её за капюшон и швыряет в машину: «Безмозглое уёбище, – кричит он, – ну я тебе задам как приедем!» Он говорит с ненавистью и только озирается по сторонам – нет ли воспитателей. В пять это лишь казалось странным: объяснить его поведение Вероника не могла. Почему жизнь устроена так, что сильный не ищет равных, а понукает слабым? Почему в людях так много зла, что родитель ненавидит родного дитя, едва тот родился? Есть ли хоть что-то святое для таких и много ли их? Их много – понимала она. В её сюжетах всё было не так: там сильный был мудр, помогал слабому и оберегал его. Запреты всегда касались смертельно опасных занятий, а наказания были лишь возможностью, которую снисходительно и милосердно упускал достойный представитель власти (в те времена, обычно персонаж-зверушка: гордый лев, могучий белый волк и т.д.)

Сюжеты становились всё интереснее, походили на фильмы, лет в тринадцать героями стала влюблённая парочка. Здесь, линия «воспитания» обрела сексуальный подтекст, и, касательно насилия, любовники действовали по аналогии с детской версией. Осведомлённая о бесправности женщин, за которую они платят здоровьем, а то и жизнью; изнасилованиях, где невинные в крови и слезах сипло дышат разбитыми носами; побоях, которые несчастным приходится сносить от суженых, лишь от того, что они не могут дать сдачи или им некуда бежать… Она, конечно, представила всё это в другом свете: ничтожество в мужчине отменяется, а на освободившееся место приходит всё та же снисходительность и милосердие. Разумеется, любовь, забота и всепрощение… Отношение к женщине, уходит от отношения к равной, но лишь с самыми лучшими помыслами: охраны, помощи и скидок на уязвимость. Эти милые «глупышка», «малышка» перемежались с чем-то маниакальным. К примеру, с приступами ревности, где всё заканчивалось беспомощно: связанной в подвале с гудящей лампой и злыми от боли глазами над головой. Мы часто жаждем причинить боль именно от боли, кипящей в нас, а боль нам причиняют самые дорогие люди. Любовь и боль – родственные слова. Она вставала на сторону одержимого – заглядывала в его глаза, прикрывающие яростью слёзы, чувствовала себя настоящим маньяком, и в то же время, благородно. Живое трепетное сердце этого человека с его импульсивной любовью и ревностью стало сердцем истинно человеческим, израненным и горячим. Конечно, он не мог причинить вреда любимой – любовь никогда такого не допустит. Он, как правило, хотел признаний, и, получив их, отпускал её. Он оставался в одиноком раздумье, был и воплощением человеческой боли, и воплощением добра в зле, которое так сложно разглядеть. Героини редко падали столь низко, что бы оказаться предателями. Они понимали одержимых и эту одержимость – вот и всё.

Закладка:

Вероника рано заинтересовалась сексом, а вот сексуальную тягу раскрыла в себе поздно. Несмотря на новые фантазии, в тринадцать всё было ещё довольно невинно. Она была любознательной, и хотя, её взросление шло в ногу с раскрытием тайны о сексе, лишь к семнадцати она выяснила всю теорию и дошла до собственных открытий, тогда же и предприняла первые попытки получить заветное ощущение.

Всё начиналось забавно. Они шли с мамой из магазина, и она вдруг спросила её:

«Мама, а как люди занимаются сексом?»

Спрашивала она не впервые, мать говорила – обнимаются. Она долго так и считала: частенько говорила ей «Мам, давай займёмся сексом», та – «Давай». В девять она поняла, что мать обманывает и ждала до тринадцати, чтобы узнать правду. Правда была краткой и безобразной. Мать сказала:

«Как собаки».

В голову пришла картинка сцепившихся нижними местами собак, что, бывало, сутками стояли таким образом во дворе. Ребята их шугали, а они расцепиться не могли. Боже… – подумала она.

На этом изыскания не окончились. Что-то мать не договаривает, была уверена Вероника. Столько толков про это, а она как-то слишком упрощает сей вопрос. Казалось, мать стесняется и не хочет вдаваться в подробности, но вскоре стало понятно, что ей и сказать-то нечего. Она считала, что детям это знать не положено, а Вероника уже взрослая, потому можно смело сказать ей, что мужчина засовывает «это» туда и точка. Она нисколько не стеснялась и говорила прямо – не к чему разводить толки о таких простых вещах, а тем более, выдавать это за что-то невероятное. Того же мнения была и бабушка.

Вероника решила проверить, в самом ли деле они ничего больше не знают и спросила:

«А каково это?»

Мать ответила так:

«Ну, представь, что сломили ветку и тебе туда засунули».

«Это же больно!» – вскрикнула Вероника.

«Надо терпеть», – ответила мать.

Бабушка сказала, что не помнит, каково это, они жили на Урале, там холодно, делали это на печи, не снимая полушубков. Летом занимались урожаем и так выматывались, что приходили и падали замертво – не до этого было. Вывод напрашивался один – ерунда всё этот секс. Толкуют о нём, а на деле ничего он не значит и толку от него – только дети. Это было большим разочарованием для Вероники.

В пятнадцать одноклассницы шептались об этом на переменах, многое даже пробовали. Мама сказала, что от одного раза может быть не только ребёнок, но ещё и неизлечимая болезнь. Мало того, мальчики коварны и мечта у них одна – использовать и выкинуть.

«Так что, не ходи к ним домой, и особенно, в уединённые места! Нечего им удовольствие приносить», – сказала мать.

И тут Вероника задумалась:

«Значит, для них есть удовольствие?»

Мать сказала:

«Да, для мужчин есть какое-то».

Тогда Вероника подошла к отцу. Спросила его о сексе и о том, каково это. Он покраснел, махнул рукой и выскочил из дома. Потом, неделю в глаза не смотрел. Плохая была идея: он даже когда по телевизору видел сцену секса, прикрывал глаза. Должно быть, лет в тринадцать-пятнадцать по большому секрету кто-то в подворотне сказал ему, что «это вставляется туда» и на этом он считался полностью готовыми к взрослой жизни.

«Неужто в советские времена все делали это без света и по-быстрому?» – допытывала она мать.

Мать сказала:

«Были всякие, но те, кто делал не так – бляди».

«А как делали эти бляди?» – спросила Вероника.

«Никто об этом не говорил», – ответила мать.

Бабушка говорила, что у них в деревне были такие дикари, что всячески соблазняли девушек, а которая из них доверится и даст, на утро найдёт надпись дёгтем на воротах. Одну за это так избил отец, что она повесилась. Дала, значит, шлюха. Раскованная – шлюха. Не девственница – брак – на помойку. Порядочная женщина робка и холодна, и не за какие коврижки не даст, ибо знает – удовольствия не будет никогда, а издевательства – непременно.

Мама, воспитанная в духе «цель секса – дети, а больше толку от него нет», лишилась искушения ещё в детстве, а когда добавили нравоучительное «толку нет и быть не должно» – поняла, что хотеть чего-либо не только глупо, но и стыдно. Должно быть, растить «брёвна» было удобнее, думала Вероника. Про бабушку и говорить нечего: когда озабочен куском хлеба, до того ли? И эти женщины утверждали, что при сексе вполне естественно не возбуждаться – нисколько не желать мужчину, и конечно, не получать никакого удовольствия. Вероника сомневалась, так ли это естественно. Возможно, они просто не делали того, отчего возбуждаются и получают оргазмы?

В литературе говорилось, что многие столетия не всякий признавал, что женщины способны на оргазм. Не удивительно: как выяснилось, любые воздействия сексуального характера, которые могли доставить удовольствие, порицались обществом. Их называли «содомия» с отвращением и презрением. В недалёком прошлом даже невинную мастурбацию лечили столь изощрённо, что и в адской фантазии не придумаешь.

«Странные существа – люди, – думалось ей, – не много было радостей в те времена, так покушались и на естественные, телесные, видно, чтобы человеку жилось хуже, чем животному». Начитавшись нелепых ужасов, ей стало понятно – дело даже не в удобстве «бревна». За этим кроется что-то ханжеское, бессмысленное и жестокое, вроде страданий библейских мучеников, угодных лишь кровожадному Богу.

Она терялась в догадках, а её школьная подруга сделала вывод: секс – это высшее удовольствие, раз уж он запретен и позорен. Её родители, в отличие от родителей Вероники, знали, что секс хорош не только детьми, и с остервенением осуждали его, словно присягнувшие Мормоны. Они отчитали дочь за проявленный интерес к этому вопросу, и та извлекла из этого урок: сексом надо заниматься, а с родителями нечего откровенничать, как с друзьями, их надо уважать и держать на расстоянии. Она назвала их «ханжи высокопарные», так что, насчёт уважения сомнительно, но вот доверять им точно перестала и решила узнавать всё сама. Она самая первая осталась с мальчиком, а потом, забеременела… Тогда Вероника поняла, что узнавать всё на практике – не вариант.

Интернета не было, благо двоюродный брат развёлся с женой и остановился у них на недельку. У него была целая сумка дисков об этом. Вероника несколько раз пропустила школу, чтобы просмотреть их. Сидела и смотрела с утра до вечера – пока родители не придут. Там было софт-порно и эротика. Некоторые были сюжетными, ей нравился тот, где девица ворует машину, а потом, спит с судьёй и он долбит молотком «Не виновна!» – всегда смешно вспомнить. Актёры делали всякие вещи, женщины мастурбировали, иногда, мужчины помогали им – рукой или языком. Актрисы стонали, намекали на то, что удовольствие бывает и для женщин. Вероника посмотрела все диски, но ей и в голову не пришло самой попробовать: она ни разу не возбудилась, смотрела это как обыкновенное кино. После последнего просмотра легла в постель, потрогала между ног – какие-то ощущения были, скорее неприятные. Помучилась немного и решила, либо мать права, либо для этого нужен мужчина. Больше она не пыталась делать это до поступления в ВУЗ.

5

Перед поступлением был подготовительный курс, на удивление мать оплатила его. Веронику поселили в комнате с девушкой, та готовилась стать физруком. Спортивная и весёлая, она понравилась ей, разрешила читать свои книги, среди них была «Одиннадцать минут».

Когда осталась одна, Вероника принялась читать. Там было доходчиво написано о мастурбации. Оказывается, мужчина вовсе не нужен, чтобы достичь оргазма. Но как это сделать? Она пыталась и так и сяк – всё то же самое. Нельзя же просто елозить рукой и всё? Там было написано, что этого достаточно. Поборов скептицизм, она проявила настойчивость. Настойчивость эта была фанатичной, в итоге результата она добилась.

Кое-что выяснилось. Когда есть физическое ощущение, не хватает возбуждающей ситуации, а когда есть одна лишь ситуация, не хватает ощущения. Можно получить оргазм от одного и от другого по отдельности, но с трудом, поэтому одно тянет за собой другое. Так, стимулируя себя, она начала воссоздавать то, что возбуждает.

Воспитательный элемент, что присутствовал в детских сюжетах, вроде того, что про Кая и Снежную королеву, был не случайным – это только подтвердилось. Те любовные истории, в которые оно эволюционировало, теперь стали извращаться в нечто садомазохистское… Они больше не были добрыми – не прикрывали насилие благом. Насилие предстало как есть – пошлым и грубым, а прикрывалось оно теперь сексуальным удовольствием. Здесь, она обнаружила, что не такая, как большинство. Оргазмы требовали большего, а им нельзя отказать – всё жёстче, всё откровенней, но всё в одном русле, по определённым правилам и отнюдь не без границ.

Закладка:

Смущённая бытующим в народе мнением о мазохистах, боли и унижении, она терялась. Люди говорили так: мазохисты – это чокнутые, что любят боль. Просто боль, любую боль, и за ней ничего не стоит? Можно подумать, ударившись ногой о косяк, испытываешь блаженство… Они упоминали и унижение, но так же размыто. Говорили, любят эти чокнутые, когда их унижают. Выходит, назовут тебя растяпой или толстухой, а ты прямо расплылся в улыбке… Некоторые знали и о сексуальном возбуждении от таких вещей, и наверно, представляли себе это так: ударился этот чокнутый ногой о косяк, чуть подвозбудился, потом, его на людях назвали растяпой, он едва не кончил, а в итоге кто-то изловил его в подворотне и намял бока – тут-то он и кончил от боли. Конечно, как ещё? Эти чокнутые до того любят боль, что прямо от неё и кончают.

Мазохистов она, конечно, не встречала, но положим, они и в самом деле любят ощущение боли. Каждый из них выбирает определённую боль в определённом контексте. Тут и способ, и интенсивность варьируют. Это уже говорит о чём-то. За болью обязательно что-то стоит.

Она пыталась выстроить схему того, что стоит за болью для неё. Распоряжение здесь является само собой разумеющимся и принуждение тоже. Фундамент всего – власть. Власть до степени владения с одной стороны и принадлежность с другой – на этом строятся положения о требовании подчинения. Проявлением власти может быть причинение боли (с целью подчинить) и другие варианты распоряжения телом. Исходя из этого, выбран и вид боли, и её контекст…

В итоге, оформились пунктики унижения, что возбуждает. Это: беспомощность или даже бесправность, слабость в противостоянии, интимность (обнажение интимных мест), наказание, как поучительный момент, и наконец, сломленность – благодарность и вина.

Наверняка, кто-то сексуализировал иные пункты, ей никогда не было интересно какие именно, потому что и от своих, бывало, делалось мерзко, что уж говорить о тех, что не возбуждают…

Все пункты она вычислила не сразу: пришлось разобрать по полочкам много фантазий. Они бывали очень разными, но строились по определённой схеме чувственности. Сюжеты приветствовали пленниц, всегда юных и симпатично нежных, под словом пленница могло быть всё, вплоть до бесправного положения в обществе или безысходности. Момент интимности стал задевать её лет в шесть, когда оголить некоторые места было щекотливо до отвращения, и все сюсюканья, особенно по поводу округлостей, стали раздражать. Нет большего умаления личности, чем когда всё сокровенное в ней раскрыто глазу и руке – насильственно и по праву собственности. Этот момент тесно связан с наказанием, которому, в отличие от насилия обыкновенного, вместо агрессии, свойственно спокойствие (расчёт на подчинение и «благой» посыл).

Оказавшись в положении раба, ты можешь рассчитывать лишь на добрую волю хозяина, ибо ему позволено безнаказанно совершать с тобой всё, и здесь по-прежнему обольщала забота, а отнюдь не эгоцентричность и чрезмерная строгость. Она обожала контрастность заботы на фоне возможной в таких случаях тирании. Тут, бывало, выдумывались целые киноленты, где и любовь, и все сопутствующие страсти. Сложно завёрнуто: об этом можно фантазировать часами, получая приятные эмоции, а можно ужесточить на пару мгновений и возбудиться. Так, на выходе она получила пропорцию из добрых и злых фантазий – одни для души, другие для тела. С мужчиной, в этом смысле, она, словно хотела быть маленькой девочкой в жизни, а в постели – похотливой сучкой, которую можно не только «взять», но и взять силой, унизить физически или морально (лишь словом).

Правда у каждого своя, и переламывая одного, другой всегда эгоцентричен, а прикрывая это благом ещё и подл. Тут работает кто сильнее, тот и прав – это дико и низко. Она понимала: не уважающий женщину о ней не заботится. Тот, кто позволяет себе насилие, далёк от любви, и даже от меры – бережного отношения тут не жди. Нет никакого «добра в зле». Нет истинного насилия во благо – не тому, над кем оно свершается. Вершат его злые, подлые люди – от таких рыдают и в жизни, и в постели.

«Может, самым восприимчивым, застенчивым и гордым даётся возможность получать от унижения сексуальное удовольствие, чтобы они не сошли с ума» – думала она. Это не правда. От настоящего унижения нет ни морального, ни физического удовольствия. Только страшно, обидно и горько. Так что, ни от чего дурного такая особенность не хранит. Она выращивает искажённое видение жизни, и в здравом уме оно становится сказкой на ночь – чувственным вздохом на чувственные места.

В фантазии бесправность представлялась настоящей, а подчинение вынужденным в силу бесправности; в «злой» фантазии бывали и плохие персонажи, там редко изображалось какое-либо возбуждение от мук, оно возникало наяву – от этой самой фантазии. Окажись она и в самом деле пленницей, так повесилась бы, а унижай её, к примеру, школьный учитель, явно не возбудилась бы – это понятно. Было сложно представить, как может её сексуальная особенность сочетаться с иными качествами – гордостью, ранимостью, вспыльчивостью и отвращением к насилию. Привыкшая к фантазиям, она воспринимала их как сон. Думалось, они ничего не меняют: она будет искать парня, исходя из своих жизненных ценностей. Она мечтала о настоящей любви, о парне с чистым взором, которому веришь, знаешь, что не будешь предана: ни в болезни, ни в беде. Даже не зная о культуре БДСМ, она понимала, что ей нужен девиант – такой же, как и она сама. Не злодей, а хороший человек, в её понимании, по крайней мере.

Задумавшись над этим, она прочла несколько статей. Верхние, инструктируя по таким отношениям, всё твердили «нижняя» и «делайте с ней вот так»; нижние, в свою очередь, писали как быть с верхним. Создавалось впечатление, будто верх и низ – не люди вовсе, а что-то вроде масти лошадей, и чтобы решить вопрос отношения к ним, достаточно купить пособие в картинках. Это показалось ей странным. Искусству любви, возможно, и учат, только вот главное здесь чувства двоих, это же не мастерство резьбы по металлу. Потребности… Пусть не уникальны, так неповторимы в уникальных деталях, которые безумно важны – здесь не место шаблонам, думала она, а вот писаки находили им место везде. Под отношениями «верх-низ» нередко подразумевались отношениях в целом: в статьях изгалялись так, что обозначили этапы отношений, вплоть до первого предложения секса. Всюду сквозило это гадкое «нижняя», будто она таковая по сути – нет в ней человека и всё, а если он и есть, то второсортный. Такие простые вещи, а людям не понятны: за каждой «девочка для чмора», ещё и девушка, не типовая, как и все мы, но все мы хотим, чтобы нас любили.

Попав на специальный сайт, она удивилась ещё сильней. Одни, неуравновешенные и злорадные, чуть что, оскорбляли со всей злостью – прямо чувствовалось, что они такие и есть. Другие – до абсурда глупы: делали это намеренно – и правда верили, что существуют женщины, предпочитающие язвительных хамов, эгоистов и прочих негодяев. Они недоумевали, отчего ей, неразумной, не нравятся умные советы о том, как строить жизнь от тех, кто в глаза её не видел. Поучения она не ценит, оскорбления тоже, ещё нижней назвалась… Так и хотелось спросить: вы считаете, что тут собрались сумасшедшие? Раз уж тут спрос на хамов, так может, и на насильников тоже? Как насчёт прочих моральных уродов? Может, особой популярностью пользуются ничтожества, избивающие беззащитных – животных, детей? Признавайтесь! Тем, кто ищет серьёзных отношений – есть ли тут женщина, подыскивающая будущему ребёнку подонка отца?

Вдоволь хлебнув гадостей на сайте, она поняла, что люди эти не столько считают нижних «сумасшедшими», сколько не годными для отношений. Они не видят в них женщин потому, что женщин, по их мнению, в них должны видеть «ванильные» партнёры, а верхние – использовать по назначению. Они, женатые или в отношениях, предают своих избранниц ради того, чтобы во всю чморить нижних девушек, высмеивая их желание найти в верхнем мужчине любовь и создать с ним семью. Тем, кто надеется здесь на любовь и верность, кричат «идиотки!», будто никого не любить и быть предателем – образцовое поведение.

Без чувств не выходит ничего стоящего: ни произведения искусства, ни даже утреннего омлета. Как можно заниматься «вещами сокровенными» без чувств? Самое сладкое – проникнуться к человеку, к его доброте, к глубине его личности… И обнаружить в нём потаённую силу. Это так контрастно и пленительно… Это обещание самых ярких эмоций. Раз уж система этого не даёт, к чёрту любовь, думает Вероника, пусть я хочу лишь секса: один пишет «без секса», другой – пытается быть как можно гаже, будто каждая в восторге от того, что какой-то урод пройдётся по ней плетьми и отымеет. Если это не навредит физически, так убежишь оплёванной, и до старости плеваться будешь.

Закладка:

Без чувств не выходит ничего стоящего: ни произведения искусства, ни даже утреннего омлета. Как можно заниматься «вещами сокровенными» без чувств? Самое сладкое – проникнуться к человеку, к его доброте, к глубине его личности… И обнаружить в нём потаённую силу. Это так контрастно и пленительно… Это обещание самых ярких эмоций. Раз уж система этого не даёт, к чёрту любовь, думает Вероника, пусть я хочу лишь секса: один пишет «без секса», другой – пытается быть как можно гаже, будто каждая в восторге от того, что какой-то урод пройдётся по ней плетьми и отымеет. Если это не навредит физически, так убежишь оплёванной, и до старости плеваться будешь.

Не могут любящие заниматься извращениями – говорят ей. Всё как раз наоборот: нужно доверие – уверенность в том, что с тобой хороший человек. Только любящие и могут заниматься такими вещами. Но если всякий говорит «нет», что может сделать один человек?

«Раз уж среди девиантов нет любви, пусть фантазии, останутся фантазиями – решила она. – Ничем не рискуя, получаешь оргазмы… Строишь жизнь с хорошим, любящим парнем и просто фантазируешь. – Она даже пыталась найти в этом плюсы: – Да и боль не надо сносить, когда лишь представляешь наказание. Представляешь унижение и его элементы, а боли будто бы и нет…»

6

В свои восемнадцать она смущалась, что ещё ни разу не целовалась. Сердце таяло под натиском утончённой романтической натуры с мягкими ладонями, её первая любовь – парень девятнадцати лет – был как раз такого типа.

Встреча случилась в парковом кафе. Вероника слушала рассказчиков о третьем рейхе и помешивала остывший кофе. В глазах напротив поочерёдно читались ненависть – участие – интерес – трепет. Паренёк рассказывал о фильме, как выяснилось, это был один из сотен изученных им фильмов на военную тематику. Наконец, потаённый восторг мелькнул на его лице, и Вероника едва не расхохоталась.

Он говорил:

– И вот момент, когда они уже знали о грядущей смерти и были бессильны, обречены. Патрон в стволе – отсчёт на секунды. Но они до сих пор оставались такими же сильными – это были те, кто прошагал через всю покорённую Европу. Я подумал – сдохните! Так вам и надо! И в этот момент я испытал какое-то двусмысленное чувство…

Тяга молодого человека к военной литературе и кинематографу её не волновала, но на словосочетании «двусмысленное чувство» она в раздумье подпёрла щёку.

По завершению вечера этот парень предложил себя в качестве провожатого, и она согласилась.

Они молча брели вдоль по улице, пока Вероника не спросила:

– Ты бы хотел быть не Игорем, а, например, Адольфом?

– Нет, – рассмеялся он. – Я не расист, не нацист, даже не националист. Я, скорее, историк, – ответил он.

Он попытался объяснить свою противоречивую позицию, но вразумительного ответа не вышло. Ему не хотелось переусердствовать в доводах, потому что отпугивать красивых девушек, по его словам, глупо.

– Виной всему страх, – произнёс он. – Страх перед человеком непосвящённым, перед непониманием. То, что находится на уровне подсознания, нельзя объяснить тому, кто не испытывал подобного. Я ненавижу фашистов за то, что они делали, но они же меня и привлекают – вот и всё.

Веронику мало интересовала вся эта история. Это был первый симпатичный парень из города, который обратил на неё внимание, и этого было достаточно – голова пошла кругом.

Едва простившись с ним, она ощутила небывалое воодушевление. Первые чувства поражали.

– Просыпаюсь – первая мысль о нём, – как-то раз сказала Вероника в гостях у подруги. – Если мы гуляли, и пахло дождём, потом, я выбегаю на улицу, когда чувствую этот запах, вдыхаю его вместе с воспоминаниями и наслаждаюсь. Увижу его – в животе прямо сводит!

– Да так оно и бывает, – усмехнулась Аня. – В первый раз влюбляешься в любого симпатичного парня, не интересней и не круче других… Потом, в такого уже не влюбишься. Наверно, чем больше лет, тем меньше иллюзий… Так что, наслаждайся, возможно, больше не влюбишься никогда.

Слова «нацист» и «фашист», которые юноша так любил использовать в речи, иногда, заставляли её со слезами думать о беде, подло обрушившейся на миллионы невинных, а иногда – о нём – неверно толковать его, как личность. Увлечение это обещало самоуверенность, а на деле, он ежедневно кормил её любовными смс-ками, за полгода назначил не больше десятка встреч и осилил поцелуй всего лишь раз. Это случилось через четыре месяца, и этот поцелуй уже не был первым.

Так вышло, что отчаявшись поцеловать любимого, Вероника поцеловалась с первым встречным. Как-то раз одноклассница привела на прогулку парня, а парень друга… И тот поцеловал её. Она не противилась, всё-таки восемнадцать, а ни разу не целовалась. Печальным вышел её первый поцелуй. Для любимого она была той, кто является «между делами», для неё он был важнее всех дел, несмотря ни на что… Бывало, они оставались наедине, он болтал о сексе, видно, боялся, думал, если сама набросится, так тому и быть, поняла потом Вероника. Он был девственником, тем не менее, не все девственники таковы, так что, ещё был вариант, он – импотент или трус из трусов.

Полгода она сходила по нему с ума, видела сны о нём и дрожала от каждого сигнала телефона, а он не раз отказывался от встреч потому, что бабушка не разрешает. Вот такой он был, но как долго она шла к тому, чтобы разочароваться…

Собрав волосы в пучок, и надев очки, как подобает рассудительной даме, она сказала:

– Он не был особенным. Не умел ценить главное. Мёртв мой герой. Я знаю, где он был на коне – в моей голове, в сердце. Страдание и Рай – вот, что нельзя объяснить, а не его Гитлеров. Я рада, что он не может испытывать такого – это станет его вечным наказанием. Жизнь пройдёт, как однородная масса, потому что ничто не сравнится с этим чувством души и тела. Это чувство дано испытать только особенным!

– Шла бы ты в театр что ли, – пробормотала Аня.

Вероника рассталась с ним после того, как насмелилась спросить его:

– Почему ты меня даже за руку не берёшь?

Он замялся, но ответил:

– Потому, что я тебя не люблю.

– Тогда зачем пишешь мне любовные послания?

– Ну, я думал, что люблю тебя, – сказал он, – но понял, что не люблю…

– Когда это ты такое думал?

– Однажды, целых две недели, думал, – ответил он. Больше не писал и не появлялся. Стыдно ему было что ли…

А она? Она готова была выйти за него замуж, даже если он импотент, будь он повнимательней. «Я так люблю его, что это неважно», говорила она. Не опробовав единение с мужчиной, не слишком в нём нуждаешься, поняла она потом. Какой же невинной она была даже со своими извращёнными фантазиями… Какой робкой и зажатой… К парню этому не прикоснулась, стеснялась и в щёчку его поцеловать!

После него было много мимолётных встреч. Он был первым «пассивным», а когда их стало много, пришлось призадуматься. Эти «пассивные» заводили вокруг неё хороводы, словно она была той единственной, кто пленил их. У этих парней были проблемы по части секса: то не могли вовсе, то «скорострельности» не занимать. Попробовать так и не удалось, зато она узнала кое-что о мужчинах: у одних это было в силу комплексов женственности, неполноценности; у других – по поводу размера, формы и прочих особенностей. Она сама понять не могла, отчего они так доверяли ей. Им нравилась её по-детски смелая искренность, даже её лицо нравилось им. И они, эти парни с проблемами, нередко упоминали о желании связать партнёршу и о различных девайсах, предусмотренных для всякого рода воздействий с целью вызова волны ощущений – самых разных. Они испытывали это на себе и по большей части были «свитчами». На сайте девианты такие пафосные, а те, что попадались в жизни, женщин-то боятся… – дошло до неё. Какое-то время она полагала, что извращаются те, кто по-простому не может (из всяких комплексов). Намудрила, конечно. Отклонения появляются по разным причинам у разных людей, поняла она вскоре.

Потом, она узнала, что девиант и тематик не одно и то же, о БДР и других моментах. Более непросвещённой она не чувствовала себя со школьных времён. Слово «садист», словно печать негатива, но касательно двоих в психосексуальной субкультуре, оно обретает иной смысл.

Так или иначе, парней с проблемами она не желала себе в кавалеры, а с иными разговора не выходило, какими бы не были их сексуальные предпочтения.

Она оскорблялась, когда вынуждали определять даты встреч, место и характер досуга, и была слишком гордой, чтобы самой за кем-то ухлёстывать… Попался как-то раз неплохой парень – сам назначал встречи, решал на какую улицу податься и был упорен – только вот тоже был вялым в поцелуях и прочем, а главное, много говорил о том, что ей надо строить карьеру, зарабатывать и тому подобное. Она не выносила тех, кто говорил, что добиться успеха посильно каждому, ей больше нравилась роль несчастной девочки беспризорницы, которую остаётся лишь прижать к груди и пожалеть, ведь волей судьбы она лишилась всякой возможности на успех. И это было правдой. Она была беспомощна. Юная, мало знающая о жизни, она считала, что зарабатывать деньги – дело страшное – так мама говорила. После рассказов матери о том, как она травилась краской на заводе и прочих злоключениях, ещё лет в пять она поняла, насколько тяжело даются деньги, и приняла беспомощную позицию – бояться заработков и свыкнуться с экономией. Экономия впиталась в неё с «молоком матери». Та советовала самые дешёвые магазины и снижала планки до минимума – всегда лучше обойтись без чего-либо, если это не смертельно.

Закладка:

7

Лето прошло, прошли и первые месяцы второго курса. На личном фронте мелькало постылое лицо – новый кавалер Толя.

Она хмурилась перед зеркалом, жевала кончики волос – дань Бруксизму:

– Одиночество вдвоём – тоже одиночество, только безнадёжное. Одиночество в клетке.

Рядом был не тот. Приклеился и не отставал. Она и не гнала. Настойчивому Толе она не могла сказать нет, несмотря на то, что его внутренний мир был далёк от близкого ей, а внешность заставляла только вздохнуть. Оказалось, не только влюблённость способна держать, но и привычка. Хорошо же знать, что у тебя есть парень, пишет тебе и ходит в гости, страшно представить, что в один момент это оборвётся. Был человек и вот ты осталась одна, никому не нужная… Проявил бы настойчивость другой, Толю она бы тут же бросила. Иногда, появлялись страстные и настойчивые, даже красивые. Только настойчивость была не та: ей хотелось, чтобы парень ухаживал за ней, а они настойчиво склоняли к сексу в первый же вечер, и тут же сдавались, получив отказ. В первый раз так не годится, гадко чувствовать себя использованной. Толя вот никуда не девался, хотя ему ничего не перепадало… Он и ухаживал: всегда делился пирожком, когда ел. Один раз подарил цветы и купил мороженое. Так ещё никто её не обхаживал – она подумывала, уж не сдаться ли ему? Если бы не его кривой нос…

Это смешно и глупо. Не такой уж юморной она была. Разбавленная бедами рутина не лучше самих бед – чего не сделаешь, когда похожие друг на друга дни тянутся унылой чередой, а впереди не маячит ни проблеска.

Изо дня в день грязно-белое небо ноября смотрело пустыми глазами на серый город, а Вероника садилась в троллейбус до университета. От общежития и обратно – один маршрут. По дороге рисовала купола и шпили. Рисовала, черпая из фантазии, в городе не было красивой архитектуры. Мрачный, грязный город, где не за что глазу зацепиться, ничуть не изменился с постсоветских времён, времён перестройки. Неухоженное, захолустное нагромождение покосившихся зданий, разбитых дорог, их разъезженная грязевая кашица и нервные водители… Провинциальная Россия без прикрас: рука реставраторов, возрождающих города, не касалась этой дыры, толика терпимости не касалась умов жителей… Это было место, где над контейнерами летают мухи, где заплёванные улицы разграничивают серые, коричневые, жёлтые с лишаями дома, типовые – все как растрескавшиеся кирпичи. И по этим улицам шли люди, тоже типовые, такие же серые, покоробленные злостью. И тогда было хорошо сказать себе: «Они – нормальные, я – ненормальная».

В целом, город делился на кварталы трёх типов: панельные советские девятиэтажки, обложенные серой или голубой плиткой, бревенчатые дома барачного типа и кирпичные четырёх-пятиэтажки (редко сталинки, но в центре были и они). Первые были лучше всех. О бревенчатых развалюхах и говорить нечего, а те, что были из красного, рассыпающегося кирпича, тоже смотрелись не так, как хотелось бы, особенно когда выпадали осадки. Мокрые, яркие, зловещие, они, будто красный флажок, символизировали экстренное торможение, опасность. Она ненавидела такие кварталы. Для неё город, сам по себе, был чудищем, что разжевало десятки таких, а потом, пресытившись, воспылало порывом внести разнообразие в меню – попробовать деликатес в виде многоэтажек. Против такого порыва выступали две трети жителей, но, не взирая на их упорство на митингах, он дал этой дыре один чистый район, где имелись пара скверов. Там было красиво, только жители были ещё злее, чем в бараках – они жаловались на отдалённость и несправедливое распределение.

На городских улицах – тоска, а четыре чужие стены ещё тоскливей. Спешить было некуда. В общежитии никто не ждал: ни любимый человек, ни любимый предмет, вроде компьютера. Интернет был непозволительной роскошью. Иллюзией общения стали живые люди – две неприятные девушки, с которыми она делила комнату, и которым дела до неё не было, пока не найдётся чем упрекнуть.

Необходимость делить угол с посторонними, смущала, вплоть до желания ночевать на лавочке в парке. Она слишком долго не умела быть девушкой. Мама – деревенская женщина, сосредоточенная лишь на том, как сэкономить и накопить, считала, что косметика и красивое бельё, как и секс, существуют для блядей. Она часто говорила и то, что косметика старит. «Они красятся – выглядят затасканными», говорила она про старшеклассниц. Этим она оправдывала то, что в жизни за собой не следила, даже антиперспирантом не пользовалась. И вот Вероника, до окончания школы проходившая в мужских трусах, что были малы двоюродному брату, чувствовала себя неловко в окружении знающих дам. После первого курса она приспособилась: Аня объяснила, как наносить косметику, и то, что её нужно не только наносить, но и смывать перед сном; ноги брить, а носки стирать каждый день; есть антиперспиранты, и люди моются не только по субботам… Новые знания помогали, но желание уединения не пропало.

Люди бывают разные и те, что жили с ней, приняв её за бесхитростную девочку, уже не хотели лишаться преимуществ. Они пытались «доминировать» самыми отвратными способами, например, принижали её на публике, видно, хотели добиться популярности. Делали они это до невозможности изощрённо: однажды она взболтнула, что осталось до конца месяца сто рублей, так они собрали весь коридор и уговорили всех скинуться на новые швабры. По сто рублей. Она отдала последние. Стоило ли? Думала, избежать унижения, но этим как раз и унизилась. Одна из них была особенно скверной девчонкой. Часто среди ночи говорила – «не храпи», а на утро жаловалась всем, что ей приходится терпеть храп. Вероника переживала, думала, и правда храпит, пока та однажды не выдала – «не храпи», когда она лежала, не могла уснуть. «Я и не храплю», сказала она. Та говорит: «Нет, храпишь». Абсурд какой-то. На что только не идут люди, чтобы поставить человека в положение обязанного им или ущербного. Вероника и не знала, что такие бывают.

В постылую жизнь приходят постылые люди. Дорогие приходят в сказках: принцы на «долго и счастливо» или друзья на «крепко и верно». В группу иностранных языков набрали десяток студентов, да и те не годились в друзья. Одни были слишком взрослыми, другие взирали свысока на девочку в чёрном, которая не вертит Айфон и не постит в соцсетях. Здесь, пришло понимание, что единственная подруга – это не «мало друзей», если она верная – это чудо. Хотелось верить, что Аня была таковой. Аня, вечно занятая подработками из вечной нехватки денег.

Мучаясь одиночеством и сторонясь соседок, Вероника всё больше скиталась. Всякий раз возвращаясь в общежитие, она брела по отдалённому замусоренному району, где процветает пьянство, вдыхала запах дождя и мечтала увидеть комнатку пустой. И вот уже не только лесопарки, но и невзрачный город стал мил. Даже эти грязные улицы с типовыми домами были уютней койко-места на скрипучей кровати с жестяной сеткой, проваливающейся до полу. Каждый день она проклинала койко-место и соседок, пока не поняла, что бывают койко-места и соседи ещё хуже.

Из-за ремонта в общежитии произошли многочисленные переселения. Не успела она распаковать вещи в одной комнате, как её отправили в другую. Кроме стола и всё той же досоветской кровати в новом жилище ничего не было, радовало отсутствие соседей, но в этом был подвох. Туда не поселили других девушек потому, что до этого скромного уголка добрался ремонт.

Вероника приходила ночевать и обнаруживала изменения: то был покрашен частями пол, то окна и стены. Из-за плохого межсезонного отопления и частого проветривания в комнате установилась нежилая температура.

– Эй, вы! – как-то крикнула она коменданту. – Почему меня нельзя поселить в тёплую комнату?

– Нет мест! – громыхнуло в ответ.

– Можно и пятой! На время!

День за днём комендант угрожала или отмахивалась, а с парой соток в кошельке думать о съёмной квартире не приходилось. Почему именно она крайняя? Почему все живут в тепле, а для неё нет мест? Потому, что за неё некому заступиться или потому, что нет денег дать взятку… Не так уж важно. Важнее то, как тишина нежилой комнаты давила её, словно удавка. Ни голоса живого, ни голоса из динамика. Обычный телевизор уберёг бы от многих слёз. Всё сошлось: одиночество, тишина, холод. Утешали лишь музыка в наушниках, бутылка пива, чистый лист бумаги и чёрный цвет одежды. Но и в этом утешении было больше трагизма, чем радости – все составляющие были полны им.

Холодными вечерами Вероника подолгу смотрела в распахнутое окно и курила дешёвые сигареты с запахом яблока. Потом, надевала два свитера, садилась на кровать и дрожала, пока усталость не заберёт из реальности в сон.

Снятся закатные воды Оки, розоватые, с золотым отливом. Ока живописнее с вершины обрывистого склона. На южных холмах завывает ветер, вороньё летит на запад, птицы взмывают у рубинового горизонта, превращаясь в галочки, словно на детском рисунке, мгла затягивает небо, поглощает землю. Летучие мыши резвятся над рекой, и там, меж листвы и мглы, где лунное море разлило серебристые сумеречные разводы, видно, как они вертятся в небе, будто запутавшиеся в потоке ветра пожухшие листья…

Закладка:

Холодными вечерами Вероника подолгу смотрела в распахнутое окно и курила дешёвые сигареты с запахом яблока. Потом, надевала два свитера, садилась на кровать и дрожала, пока усталость не заберёт из реальности в сон.

Снятся закатные воды Оки, розоватые, с золотым отливом. Ока живописнее с вершины обрывистого склона. На южных холмах завывает ветер, вороньё летит на запад, птицы взмывают у рубинового горизонта, превращаясь в галочки, словно на детском рисунке, мгла затягивает небо, поглощает землю. Летучие мыши резвятся над рекой, и там, меж листвы и мглы, где лунное море разлило серебристые сумеречные разводы, видно, как они вертятся в небе, будто запутавшиеся в потоке ветра пожухшие листья…

Она говорит с Аней:

– Природа и здесь так же прекрасна, как в пригородах цивилизованных мест, о которых я читала. Такой же рай смотреть в звёздное небо и стоя на холмике у нас в деревне, и на Монмартре в Париже…

Аня не питает слабости к красивым словам, вычурным фразам. Она, скорее, выругается матом, чем заговорит узорчатыми нагромождениями изысканных слов. «Аристократичные» представители готической субкультуры говорили о ней так: «Она не станет изнемогать, превращая речь в богато украшенную базилику, где слова – декоративные элементы, словно химеры и горгульи, а не единицы для именования того или иного». Потому она слушает.

Мёртвый голубь лежит на дороге, перья приподымает ветром, когда мимо проезжает автомобиль. Недавно собратья – птицы, забивали его, ещё живого. Вероника стоит, склонившись над ним. Странное чувство поглощает её: так тепла под одеждой кожа, так вздымается грудь, и так тяжела эта ноша – жить. Через миллионы лет, когда миллионы сердец остановятся, всё так же будут забивать друг друга птицы, животные, люди… И никуда-никуда от этого не уйти.

Во сне, смотря сквозь призму искажений, казалось, можно увидеть намного больше. Она видела и прекрасное и ужасное, но и последнее из сна было прекраснее в ощущениях, чем обыденность из реальности. Её жизнь высветилась на карте вселенной неподвижным кружком, который не пришлось выбирать. Кружок этот был отвратителен – как бы не принять его за целый мир!

8

Очередное холодное утро началось с пиликания мелодии будильника. Последнее время этот звук стал единственным, что издавал телефон. Она уже не надеялась, что когда-нибудь будет ожидать от этой штуковины звонка. Она всё-таки нашла работу. Согласно ежедневному плану работа следовала за учёбой, Вероника не опаздывала, поэтому даже сменщицам не было нужды звонить ей. Так или иначе, такие звонки не назовёшь долгожданными…

Работала она в пригородном ресторане. Не близко, но других вариантов не было – в городишке это единственная вакансия со свободным графиком. Обслуживание клиентов оказалось делом нелёгким. К шустрой работе на ногах она привыкала быстрей, чем к обвинениям, оскорблениям и к тому, что клиент всегда прав.

В тот день с полчетвёртого до вечера гостила одна шумная компания, всего три человека – два мужчины и женщина, их посадили в главном зале, другие посетители жаловались, но те отказывались переходить в пустой банкетный. Им, видишь ли, нравилось, как украшена барная стойка. Вероника носила им пиво за пивом, они хохотали, подшучивали. Надо сказать, без фанатизма, и порой, так остроумно, что она сама смеялась. Такие обычно оставляют хорошие чаевые. В целом, она была рада, что обслуживала тех, кто шутит, а тех, кто жалуется, обслуживали другие.

После четвёртого пива мужчина потребовал «Егермейстер». Когда выпил, потребовал коньяк. Потом, женщина потребовала коньяк. Вероника собиралась было передать заказ в бар, когда мужчина закричал:

– Пойди-ка сюда! – Она посмотрела на него. – Поди-поди, – сказал он.

Подошла.

– Вот эта дама, – он указал на женщину, – не будет никаких коньяков.

Женщина продолжала требовать коньяк.

– Нет, она не будет, – настаивал он. – Ты не будешь, – говорил ей.

– Так приносить коньяк или нет? – рассмеялась Вероника.

– Никаких ей коньяков! – воскликнул мужчина.

– Он бредит, – сказала женщина, – не обращайте внимания.

После Вероника минут пять слушала, как мужчина утверждал, что от этого коньяка ему плохо, и что он запрещает той пить его. Та говорила, он намешал, и коньяк тут не причём. Третий мужчина всё это время подтрунивал над ними и разжигал дебаты. Становилось всё забавней.

Вдруг мужчина встал из-за стола и громко сказал:

– Сейчас я уйду, а вернусь, и ты будешь одета на выход и без всяких коньяков. Ты поняла? – он сказал это серьёзно. Все замолчали, даже не по себе сделалось.

Вероника поймала себя на мысли, что такой подход к делу будоражит её. Нельзя не узнать это чувство. Может, для кого-то это просто фраза, требование уставшего от трёпа человека, для неё – нечто большее. Она стала бы ругать себя за это – озабоченность какая-то, хотелось думать ей – но знала парочку людей со странностями, будь то фетиши или иное, вызывающее бурные эмоции или сексуальное возбуждение, и эти люди так же видели это в каждой мелочи, хотя бы косвенно связанной с чем-то подобным. А тут он прямо сказал «Я запрещаю», потом, потребовал, можно сказать, скомандовал, да ещё спросил «Ты поняла?» И таким тоном… Нет, не оскорбительным. Сильным, полным властности.

Пока она разносила пиво, тая от неповторимого послевкусия его фразы, словно сама напилась, он вернулся. Чтобы она не делала, а краем глаза косилась на них. Женщина всё-таки взяла себе коньяка. Что же сейчас будет? Было слышно, что они снова смеялись.

Когда они подозвали её, оказалось, что руки женщины склеены скотчем! Она сидела лицом вниз, опустив на запястья голову, рыжие волосы закрывали руки, но было видно и скотч, и то, как она смеялась. От такой картины бросило в жар. Вероника прикрыла красные щёки блокнотом. Мужчина смотрел на неё как-то подозрительно, похоже, ему тоже было видно и её красное лицо, и то, как она улыбается. А ещё она поймала себя на том, что начала странно вертеть бёдрами, и тут же прекратила.

– Какое застенчивое кокетство, – сказал мужчина. Все засмеялись.

– Вы смущаете персонал, вы меня позорите, – начала женщина. Она опять просила не обращать внимания и говорила, что все тут шутники невозможные. Похоже, ей и вправду было не по себе.

– Да нет, – отмахнулась Вероника, – какое там, персоналу это даже нравится! – она оправдывала себя желанием приободрить женщину, а самой так хотелось поговорить об этом! Может, они поймут её? Может, они такие же?

– Да? Ай да персонал! – удивился мужчина. – А давайте-ка ещё кого позовём!

Вероника становилась всё румянее, уже не контролировала слова, только смеялась и вертелась на месте.

– Не весь персонал тут ебанутый на всю голову, – вырвалось у неё, и она прикрыла рот. – Ой, извините, это я о себе, нет, я не то имела в виду…

Они даже не слышали её. Теперь они наматывали тот же скотч на мужчину. Они были пьяны и дурачились. Нет, это обычные люди. Обычные пьяные люди, которым стало скучно. Она смотрела на них, словно потерявшись в себе – какая же я всё-таки дура, ненормальная!

Тут подошла коллега – Алла. Она всегда работала в те же смены, будто подбирала специально, была приветливей других и тоже немножечко странная. Хочет быть подругой, надеялась Вероника, ей она нравилась. Когда она подошла, даже плохие мысли пропали.

– Слушай, там чувак за стойкой, – она указала на парня, – хочет тебя.

Вероника присмотрелась к нему. Симпатичный. Очень даже.

– Прямо хочет? – рассмеялась она.

– Я ему пива принесла, а он «Мне вот ту официантку…», – она заговорила так важно, голову задрала, потом, голос перелился в нечто конспиративное: – Представь себе, и на тебя показывает! – вся съёжилась, пригнулась – так она изображала его, точнее, то, как он показывал.

Она замолчала. По обыкновению она давала зрителю время насладиться своей артистичностью, а может, хотела заинтриговать. Её пародии всегда были далеки от оригинала, но не любить её было невозможно. Одна такая на коллектив и настроение обеспечено всем.

– И что? Что дальше?

– Я говорю, какая разница, я сама вас обслужу, – сказала она. Свои реплики она говорила чётко, хорошо поставленным голосом, в тоне всегда имелся оттенок благородства. Чужие – корча рожи и изображая голосом то высокомерие в басах, то заискивание или убогость в писклявости. Вероника ждала, что же она выдаст. Она и говорит: – И тут он «Мне нужна она. Две-три минуты – этого достаточно», – это было с высокомерием. Ну, хоть так, хуже, когда она пищала.

Смеясь, Вероника подошла к парню за стойкой, раскрыла перед ним меню. Не успела она открыть рот, как он свернул меню:

– Такое же передо мной, – сказал он. – Я давно пришёл.

Перед ним и правда было меню, вот только чуть правее и он прикрыл его рукой.

Закладка:

Смеясь, Вероника подошла к парню за стойкой, раскрыла перед ним меню. Не успела она открыть рот, как он свернул меню:

– Такое же передо мной, – сказал он. – Я давно пришёл.

Перед ним и правда было меню, вот только чуть правее и он прикрыл его рукой.

– Хорошо, – начала она, – вам пиво или что покрепче?

– Я хочу есть – это вы исключаете? – он говорил негромко. Но хамил. Точно хамил, умудряясь хамить «вежливо».

– Закажите наши бургеры, они всем нравятся и на них акция, – он не выглядел бедным, скорее, напротив, но даже небольшой опыт работы убедил её в том, что скидки по вкусу всем.

– Может, я сам разберусь, – сказал он.

Она начала нервничать. Ты всё сделала правильно, говорила она себе. Протянула меню. Он сидит за стойкой бара, хотя полно свободных столиков – предложила выпить. Потом, предложила бургеры. Их велят предлагать всем – на них акция! Тем более, людям нравится, когда официант может что-то посоветовать… Всё верно. Он просто хам. Просто гадкий, вредный человек. Она смотрела на его сапоги, куртку. Ему было лет тридцать. От него приятно пахло. Манящий мужской запах. Почему все красавчики такие мерзавцы?

Он смотрел в меню. Ресницы густые-густые.

– Ладно, мне пиво. – Он взглянул на неё: – Скажите, какой стаут мягче из тёмных, и… – Он ткнул пальцем в меню, указал на красный Эль: – Что за композиция у этого?

Она едва отошла от его зелёных глаз, как он тычет таким ровным длинным пальцем с красивыми суставами в этот проклятый Эль…

– Это Эль, – сказала она, сама не зная зачем.

– Я знаю. Я спросил, каков он?

– Нет, вы подумали это стаут, – продолжала она. – И ещё вы спросили – какой стаут мягче из тёмных – они все тёмные, это же стауты!

Он рассмеялся. Какие у него были губы! Едва не красные, за ними белые зубы, ровные и красивые. Наверно, плохие, подумала она. У неё тоже были ровные и белые зубы, но это только фасад, приглядишься, к половине приложился кариес.

– Я беру этот. Old speckled hen, – сказал он с чисто американским акцентом.

Хотя, она училась на лингвиста, и преподы заставляли её корчиться перед зеркалом, чтобы поставить звуки и получить такое произношение, услышав его в речи русского человека, она не могла не рассмеяться. Коробило слух. Ишь, как старается – бросилось в голову. Да ещё и мама в таком случае всегда говорила – выламывается. Дичь конечно, деревенская дичь, а вспомнишь – смешно. Вот и теперь рассмеялась.

– Что смешного? – бросил он.

– Ничего. Вы говорите на английском как наш препод. Он завкафедрой на инязе и ему девяносто лет. Уж у него-то было время поставить звуки!

– Да? Значит, как дед девяносто лет? Отлично, сочту за комплимент, а вы значит, студентка, молода и красива, – должно быть, это был сарказм, а сердце так и заныло. Неужели, я ему нравлюсь? – Что ж, тогда скажите, что значит «Old speckled hen?» – спросил он.

– Что? Что значит?

Он взглянул на неё, как на безумную. Нет, скорее снисходительность во взгляде была такова, словно он смотрел на неизлечимо больную или юродивую. Кто его знает? Она не умела распознавать знаки заинтересованности, которые оказывают мужчины, и часто неверно толковала эмоции. Это печально, когда чувствуешь малейшую перемену в настроении человека, а истолковать её не можешь… Она всё смотрела на него, думала.

– Переводится как? – спросил он, наконец.

– Какая-то курица, – ответила она. – Причём, старая. Наверно, как наш препод. И, кроме того, она ещё какая-то. Но такого прилагательного я не знаю.

Он снова смотрел на неё, как на безумную, но теперь с улыбкой. Потом, улыбка стёрла снисхождение и появилась заинтересованность. В его смеющихся глазах был блеск – что это, если не интерес?

Только вот он сказал:

– Вопросов больше нет, – и отвернулся.

Она всё стояла и смотрела на него: где-то она его уже видела.

Радовало, что вечером посетителей не стало. Официанты ушли в подсобное помещение, а Вероника засобиралась домой. Возможность уйти пораньше успокаивала – сегодня она успеет попасть в комнату до закрытия общежития, сегодня не придётся ночевать на вокзале.

Она оделась и уже потянулась за сумкой, когда услышала мужской голос из-за спины. Обернулась: перед ней стоял он, тот самый парень. Теперь она поняла, какой он высокий. До того смутилась, что едва осмелилась оглядеть: чёрные джинсы с карманами повыше колена, кожаные берцы, тёмная куртка нараспашку, мех на капюшоне и строго очерченные контуры лица – вот и всё, что ухватил глаз, прежде чем он спросил:

– Вы уже уходите?

– Да, ухожу, – она замялась на месте и покосилась по сторонам. – Вы можете позвать официанта, но вообще мы скоро закрываемся.

– Я знаю, когда вы закрываетесь, – проговорил он. Твёрдая уверенность, прямой взгляд.

– Через час… – прошептала Вероника.

Он подошёл вплотную и тем самым будто уменьшил её до размера девочки десяти лет. Стоя рядом с ней, хрупкой и скромно одетой, он казался массивным, а общий лоск его вида, помешанный с сексуальностью, такой простой, по-мужски неброской, но очевидной, будто опускал её к самой земле, как унизительный удар на публике. Смущение перетекало в страх. Она уставилась на его сапоги, но поднять глаза всё-таки пришлось. Расслабленная поза, хитрая улыбка. Теперь взгляд пронизывал. Нельзя не опустить глаза вновь.

– Раз уж вы одеты, давайте выйдем на перекур, – сказал он. Голос стал мягче, но фразы по-прежнему ровнялись приговорам. – Обсудим, стоит ли вашему начальству знать, когда вы уходите…

Официантами командовали все вплоть до уборщиц. Клиенты – во всю. Она ничуть не усомнилась в его намерениях. Он, наверняка, знаком с начальником лично.

– Да, конечно, – ответила она. Перед ней возникли искромётные прищуренные глаза, что встречаются на лицах самолюбивых дамских угодников, и от страха картинка поплыла.

Ресторан находился у перекрёстка. Выйдя из него, они свернули направо. Справа от обочины была небольшая лесополоса из сосен. Она взглянула вглубь, потом на него:

– Так значит, для обсуждения вам прямо необходимо заскочить в лесополосу? А вы хоть лопату к снежному сезону захватили уже или за ней тоже надо заскочить?

– Что? – опешил он.

– Ничего, – ответила она.

Любителей взять женщину обманом достаточно – вот что она поняла. Одни лгут, обещают золотые горы и ласкают так нежно, а наутро и след простыл, другие ещё проще – заманивают к себе и дело с концом. Нет, на легенду и на «мне надо заскочить туда-то за тем-то» она больше не поведётся. Раз и навсегда запомнила – никогда не входить в укромные места.

Она уставилась в его пьяные глаза: зелёные-зелёные, они блестели на свету. Это же тот парень, тот самый парень, спасший её когда-то!

– Помните тот случай… Ну, женщина с ножом…

– Что за женщина? – удивился он.

– Ясно.

– Слушай, – сказал он, – у меня есть к тебе предложение. Непристойное предложение, – здесь он добавил улыбочку.

– И что же, я вам понравилась?

– Да, ты хорошенькая…

Он оглядел её, будто прежде не видел:

– Мне не по себе, – произнёс он. – Я бы дал тебе денег, да ты же не возьмёшь… Или как? Может, всё же, возьмёшь?

Она мотнула головой.

– Ну так что, значит, не пойдёшь?

Она всё смотрела в его глаза: бывают ли маньяки с такими глазами? Возможно. По крайней мере, в сказках. Бывают ли обходительные маньяки? Тоже возможно, до поры. Он не такой уж обходительный, но есть такие лица, на которые смотришь и понимаешь, человек таким быть не может. И дело тут не в красоте. А что же красота? Он предлагает ей денег… Обычно красавчики считают, что им впору самим брать с девушек деньги. Они не говорят «мне не по себе», они думают, что каждая горит желанием сею секунду прыгнуть к ним в постель.

– Да, – сказала она, – пойдём.

– Хочу предупредить, я бываю не слишком ласков… В общем, я склонен к жёсткому сексу. Согласна?

Она задумалась. Что стоит за словом «жёсткий»? Сложно понять, когда не пробовала и обычный. Юной девушке от таких предложений становится страшно. А потом, он предлагает ей денег, словно проститутке. Обмана никакого: говорит этим – потом, ты меня не увидишь.

– Я вообще-то не профи, – произнесла она. Если бы он знал, что она и вовсе девственница… Он так нравился ей, что она тут же выкрутилась: – Но я не боюсь. Пойдём.

За размышлениями о нём, она не заметила, как прошла метров пятьдесят. Он шёл по левую руку молча. Будто очнувшись ото сна, Вероника посмотрела на него, он – на неё. Их взгляды на секунду столкнулись.

Он проговорил:

– Мы скоро придём, тут недалеко, – и протолкнул её вперёд.

Угасающий свет стоянки ресторана встревожил: дорога не была освещена – только редкие машины освещали путь. Она слышала шаги позади и чувствовала себя жертвой ведомой на расстрел. «Зря я согласилась, что ли, – думала она. – Сдалось мне быть жёстко использованной этим типом… Он сделает это мимоходом, а мне всю жизнь вспоминай…» Уже изобретала план побега.

Закладка:

Он проговорил:

– Мы скоро придём, тут недалеко, – и протолкнул её вперёд.

Угасающий свет стоянки ресторана встревожил: дорога не была освещена – только редкие машины освещали путь. Она слышала шаги позади и чувствовала себя жертвой ведомой на расстрел. «Зря я согласилась, что ли, – думала она. – Сдалось мне быть жёстко использованной этим типом… Он сделает это мимоходом, а мне всю жизнь вспоминай…» Уже изобретала план побега.

Развернулась к нему:

– Я должна забрать сумку, я забыла сумку в подсобке. Я должна вернуться, я быстро! – проговорила она.

– Зачем тебе сумка? Мы скоро вернёмся, тогда и заберёшь, – ответил он.

– Нет, мне надо срочно.

Попытка побежать не увенчалась успехом – он схватил её за руку и прижал спиной к себе.

– Иди вперёд, – прошептал на ухо.

Они дошли до поворота к лесополосе, когда замаячил свет приближающейся машины. Вероника дёрнулась к дороге. Ловким рывком он отбросил её к обочине. Машина промчалась мимо.

– Ты что решила броситься под колёса!? – его всеохватывающая тень нависла над ней, стало темно, как в подземелье, где за спиной чудовища умирает единственная свеча.

Новый толчок вперёд, новая доза отчаяния. Она попыталась вырваться, начала кричать. Стоя сзади, он сжал её руки, прижав к себе до парализации крепко. Беспомощность – острая, безысходная, как ступающая след в след смерть. Никто не поможет. Никогда не остановится. Никто. «Так, – подумала она, – ты сама согласилась. Успокойся!»

– Если будешь слушаться, я тебе не сделаю больно, обещаю, – сказал тихий голос у самого уха. «Он играет, просто играет со мной», повторяла она про себя.

Путь продолжался просёлочной дорогой к лесополосе. Огромные сосны стояли могучей стеной и свысока смотрели на движение у корневищ. В панике она начала вырываться, стремясь повернуть назад. Не было времени на размышления – положением правили инстинкты. Невзирая на сопротивления, он поднял её на руки и пронёс с десяток шагов. Она отталкивала его, а временами, даже попадала кулаком в лицо. Они были уже у лесополосы, когда у него не хватило сил сдерживать её стремительные порывы выскользнуть. Он опустил её на землю и снова толкнул вперёд.

Когда очередное усилие вернуться к дороге заставило столкнуться с ним лоб в лоб, она приняла свою участь.

Он сжал ей руки и за подбородок приподнял голову:

– Если ты сейчас не прекратишь, мне придётся быть с тобой жёстким, ты знаешь, – сказал он, глядя в глаза. Было темно, но она чувствовала этот взгляд. Последнее спасение – огни ресторана и дорога были далеко позади.

– Зачем я согласилась, чёрт возьми! – не выдержала она. – Я же тебя не знаю, понятия не имею на что согласилась!

Здесь он рассмеялся, должно быть, его заводили её сомнения и страхи… Наверно, даже сопротивления заводили. Они стояли, не шевелясь не меньше минуты, прежде чем он сказал:

– Ну что, ты задумалась над моими словами? Я тебя не обижу, только не делай больше глупостей.

– Самую большую глупость я уже сделала, – ответила она.

За лесополосой появился огромный дом. Прошли мимо него вдоль забора. К нему примостилась немалая площадь земли, за которой последовали дачные домики. Свернули за угол, направляясь вглубь участков. Нигде ни огонька – только где-то вдали мелькали маленькие пятнышки света. В этих глухих местах не приходилось бывать раньше, поэтому она запоминала дорогу.

Впереди – над молодыми деревцами возвышался коттедж с чёрными коваными воротами. Забор по периметру был высоким и непроницаемым для взгляда.

Парень открыл калитку:

– Проходи, – сказал он и затолкал её во двор.

Как только они зашли в дом, он запер дверь на ключ. Сырой древесный запах ударил в нос. Ламинированный пол, деревянная лестница, обитые деревом стены, к одной из которых прижалась Вероника…

Он снял куртку, повесил на вешалку и начал расстёгивать пуговицы её пальто. Глаза очерчивали контуры его фигуры, а голова отказывалась работать. На нём была тёмная футболка, на правом плече – татуировка чёрных контуров в виде оскала животного, вроде рыси. «Как же хорош этот сукин сын», – мелькнуло в мыслях, когда он скинул с неё пальто.

– Ты случайно не хочешь убить меня? – спросила она.

Он бросил на неё шустрый взгляд:

– Нет, – изумился он, – я просто хочу тебя, – он попытался обнять её вздрагивающее тело, она говорила себе: «Идиотка, чокнутая, всё тебе не наука…» А от него так приятно пахло…

Поднял на руки, занёс в первую попавшуюся комнату. Опустив на кровать, начал срывать с неё одежду. К счастью, там было не слишком светло: у не зашторенного окна стоял фонарь и только.

Когда всё, вплоть до носков, было на полу, он снял футболку и расстегнул ремень. Блеск железных заклёпок, проглядывающийся в слабом свете, бросился в глаза. Вероника забилась в уголок, села, прижав колени к груди. Мелкая дрожь колотила, будто изнутри.

Движения его были чётко построены: уложил на спину, а перед тем как приняться за дело, согнул её левую ногу и придавил рукой так, чтобы открыть себе свободный доступ. Он задержался на несколько секунд, поглаживая ей бёдра, будто примеряясь к ней, словно она не больше чем дивная кобылка. Она смотрела на его член, белый в полумраке, он был приличного размера, от готовности на нём уже набухли вены, а мерзавец не спешил. Шлёпнул её, нагло и хамски, и только потом приступил.

Неконтролируемое желание хоть что-то сделать в свою защиту сыграло не лучшую роль. Ей удалось извернуться и укусить его, это лишь всё усугубило. Впившись зубами ему в плечо, она чувствовала солоноватый привкус крови во рту и надеялась ускользнуть, но, когда он отбросил её, не промолвив и звука, а лишь поморщившись, надежды поубавилось. Она сразу же оказалась придавленной животом к сырым простыням. Приподнявшись, попыталась проползти на край, когда почувствовала захват – колени и кисти рук беспомощно скользнули назад.

Резкая боль пронеслась огнём по коже. Жёсткие, плотные объятия, словно сталь фиксировали ослабевшее тело – боль от удара ремнём пылала, как крик, призывая к себе. Шлепки ладонью завершились послаблением – аккуратное движение тёплых пальцев по спине и нежное слово на ухо. Пряжка ремня ударилась о пол.

В нервной дрожи Вероника опустилась на кровать. Он накрыл её обнажённым телом, словно взмокшим в горячей воде полиэтиленом, и сжал под собой, а его влажные ладони легли поверх её рук. Волосы запутались и тянули, было жарко. Колотилось сердце.

– Я же говорил, как нужно себя вести… – прошептал он.

Скользкое касание языка в ушной раковине рассыпало мурашки по телу. Тысяча чувствований в теле и разуме, а не пошевелиться и не заговорить. Воцарилось молчание.

Он перевернул её на спину – лёгкие прикосновения, сомкнутые веки, дрожь ожидания внезапного удара. Удара не последовало. Беззащитность оказалась родной сестрой стыда.

На фоне притуплённой боли вдруг кольнуло в промежности – Вероника всхлипнула, дёрнулась. Он прижал её к себе и снова шепнул на ухо:

– Тихо, тихо, малышка, всё будет хорошо.

Он подходил к кульминации – она сильней сжимала веки. Только кукла в его руках – ни паники, ни сопротивлений. Она спряталась в себя. Его движения ослабевали и терялись в забытье. Какое-то время она и вовсе не чувствовала прикосновений. Краткий взгляд – его лицо прямо над головой и веки снова сомкнулись.

Он чиркнул носом по щеке и шепнул:

– Не надо бояться. Ты сегодня вернёшься домой.

Она открыла глаза: на его потной ладони расползались капельки крови, сворачивались и скатывались в маленькие багровые сгустки. Он встал, оделся и вышел из комнаты. Он был аккуратен – крови почти не было и боли тоже.

Вероника схватила одежду, спешно оделась. Смотря сквозь щель меж косяком и приоткрытой дверью, можно было с уверенностью сказать, что коридор пуст.

Вышла, нашла его на пороге с сигаретой.

– Что же так перепугалась? – спросил он.

Она не ответила.

– Ну всё, свободна, – сказал он. – Деньги нужны? Нет, не за это, просто… В качестве компенсации…

Несколько минут она простояла в дверях, прежде чем бросилась наутёк.

На стоянке у ресторана обнаружилось одинокое такси.

– Извините, не довезёте до центра? – начала Вероника. – Только денег у меня с собой нет… – вздохнула она. Она уже пошла прочь, но водитель оказался на удивление не жаден. Открытая дверь призывала забраться в автомобиль.

Ехали медленно. Обошлось без разговоров. Когда начали одолевать сомнения по поводу одинокого такси на краю города в три часа ночи, которое возит людей бесплатно, «Паранойя», – подумала она, но не могла успокоиться до самого общежития.

9

На следующий день Вероника заметила большой шрам на правом плече Ани, когда та вынула из раковины тарелку помытых яблок. Маленькие белые ладони были испещрены порезами, но это было не ново, а вот шрам пугал. Как тяжело должно быть ей, думала тогда Вероника, вдаваться в подробности своих проблем не решалась. Под любимую музыку они говорили о мелочах, где-то она упомянула, что споры с управляющей общежития по поводу переселения в тёплую комнату ни к чему не привели, а нервы расшатались хуже некуда. Аня предложила пожить у неё, и вскоре, Вероника перенесла немногочисленные вещи к подруге.

Закладка:

Аня жила с отцом и бабушкой в двухкомнатной квартире-сталинке в центре города. Долго теснить их не входило в планы, это делало поиск жилья спешным. Вероника была готова на самый скромный вариант, но приемлемых комнат по посильной стоимости не сдавалось. Предлагалось жильё в отдалённых районах – комната в квартире с хозяйкой. Хозяйками были старушки, которых многие считают безобидными, из ума вышедшими, а Вероника побаивалась перспектив соседства с ними. Так или иначе, после долгого поиска и неоправданных надежд, она остановилась у одной из них – самой молодой.

Женщина лет шестидесяти приветливо встретила её и ещё более приветливо взяла деньги сразу за два месяца. Удалось выдержать две недели.

Поначалу, Вероника приходила из университета ближе к ночи. Тем временем, дни становились холодней, приближалась зимняя сессия. Скитания по улицам до вечера превратились в пытку. Она стала приходить пораньше – последовали недовольные взгляды, ворчание, придирки. Стараясь как можно реже попадаться на глаза хозяйке, она кралась в комнату как вор, редко выходила на кухню – в ход шли чипсы и водопроводная вода. Напряжение росло. Считать дни до выходных, когда появится возможность уехать к родителям, становилось всё тяжелее, но, не смотря ни на что, Вероника не собиралась съезжать. Всё решил случай.

Как-то раз, полистав материал к экзаменам, она легла в постель. Среди ночи проснулась от сильного толчка в бок. Открыла глаза – хозяйка над головой. Овеяло перегаром и запахом пропотевшей шерсти. Женщина крикнула что-то невнятное о деньгах, а потом, ударила в лицо. Вероника закрылась одеялом, но старушечьи кулаки не унимались.

Схватив за горло, хозяйка начала душить её. В глазах потемнело, сил сопротивляться не осталось. Вероника сдвинулась к краю кровати и плюхнулась на ковёр. Пару секунд замешательства давали шанс побежать к выходу.

Заперто. Свирепая женщина появилась позади. Монолог чистейшего мата сменялся попытками наброситься, Вероника оттолкнула её, вернулась в комнату. Схватив дрожащей рукой телефон, она забежала в туалет, защёлкнула задвижку. Ор старой карги не умолкал, а потому было хорошей идеей дождаться полиции в туалете.

В два часа ночи Вероника покинула злополучную квартиру в сопровождении сотрудников полиции и больше туда не возвращалась.

Продолжились поиски жилья. Койко-место в комнате на двух-пятерых человек – вот что предлагалось за приемлемую плату. Оставалось выбрать соседей. Адрес за адресом – хозяйка за хозяйкой – за жадностью – злорадство – безумие – мелочность – алкоголизм – нищета – и снова всё сначала.

В одной из квартир проживала семья: пожилая мать и дочь средних лет. В сдаваемой комнате жила женщина. Единственная двуместная комната показалась не худшим вариантом по сравнению с пятиместными – Вероника перевезла вещи. Хозяева были радушны, но на следующий же день, на кухне раздались пьяные крики. Дочь хозяйки намерилась «намылить шею» собутыльнице. И тут Вероника поняла, что наступила на те же грабли, собралась и отправилась на поиски нового пристанища.

Тьма падала на город, накрывая плотнее и плотнее с каждой минутой. Ночь – приговор. Тьма – палач. Приговор не обжаловать. Палача не отодвинуть. Здорово смотреть на густые сумерки из окна тёплой спальни – звёздное небо, бледная луна в дымке… А когда ты бездомен, страх опускается на плечи с каждым оттенком тьмы – от серого до чёрного. Остался последний адрес. Один адрес – это один шанс. Лучше, чем ничего.

Очередная квартира и очередная старушка-хозяйка. Бодрая и жизнерадостная. Вместе с ней проживало восемь кошек. В комнате под сдачу жили две девушки, но они учились на заочном отделении, поэтому редко там бывали.

Жизнь в этой квартире оказалась так же мучительна, как и в предыдущей, если не ещё хуже. Поначалу бабушка не показывала характер: кроме назойливости и бесконечной глупости ничего не излучала. Тем временем, декабрь подходил к концу. Сессия всё ближе. Вероника приходила из института как можно позже, а выходные проводила с родителями, но бабулька всё равно была не довольна и часто интересовалась, когда же постоялица найдёт работу. Нехитрое правило обозначилось для Вероники: всякий сдающий желает денег, а постояльцев терпеть не может. Являлись бы они ночью на пару часов, в пятницу уходили рано, а возвращались в понедельник поздно. Всякий арендующий мыслит так же: придёшь, хозяев нет дома – какое же счастье!

Бабуля всегда была дома. Чего она добивалась не ясно, возможно, боялась за свои тряпки, но спасения от неё не было: она буквально дежурила у кровати, а если исчезала, то не проходило и десяти минут, как появлялась вновь. Врывалась в комнату по любому пустяку, не прерывая цепь глупостей, рассказов и нравоучений. Вероника только кивала. Куда идти, если уйдёшь и отсюда?

Когда девушки-соседки съехали, стало невыносимо. Она выходила на кухню раз в день, чтобы разогреть кружку чая, но даже в этот момент старушка кричала из соседней комнаты:

– Вероника! Иди сюда!

Эта бабуля никогда не успокаивалась, пока к ней не прибегут. Когда же усталое голодное тело Вероники дотаскивало себя до кресла старушечки, та комментировала какую-то глупость по телевизору.

Утро начиналось в шесть часов. Будильником служил громкий крик и распахнутая дверь. Бабушка находила необходимым в это время и ни минутой позже проводить уборку всего помещения, включая туалет и ванную, где всегда было множество кошачьих отходов. Поскольку у неё появилась «не задорого живущая», проблема уборки отпала – нужно только вовремя разбудить и потребовать.

Очередной кошмарный день. Очередная половина шестого. Скоро. Проклятая жизнь. Мерзкое утро. Лучше бы умереть во сне. Отвращение граничило со стыдом и становилось душно. Кололо в висках. Пахло кошачьим дерьмом. «Почему я делаю это? Никто бы не стал! Я же плачу деньги, чтобы существовать тут, боясь даже выйти на кухню и пройти по коридору… Ненавижу эту мерзкую старуху!!! Нет, ненавижу себя! Как половая тряпка! Всегда как тряпка!»

Толчок в дверь. Неминуемый подъём на старте. Вероника сжала кулаки.

– Уборка! Пора вставать! – громыхнуло на весь дом.

Вероника захлопнула дверь.

– Ты что это двери закрываешь?! А кто уборку делать будет?! – возмутилась старуха, выставившись в проём.

– Я не обязана убирать за вами и за вашим зоопарком! – прерывистой дробью полетело в ответ.

– Что?! – оторопела старушка. – Лежит как корова! Брюхо развалила по простыням да и валяется! Какие ленивые пошли! Да мы в вашем возрасте вкалывали! А эти лежат, понимаешь, господа!!!

Крик на тему удали в молодости продолжался бы до вечера, но Вероника с вещами направилась на площадку, и он оборвался оскорблениями.

Ноги отказывались нести. Дрожь пробирала до самого позвоночника. Опёршись на стену, она простояла в подъезде минут десять. Пришло время жара – лихорадка ударила по всему телу. Ненависть с какой-то горькой примесью, разъедающей отчаяньем, захлестнула с головой. Оскорбления – молчание в ответ. Терпение – жгучая рана. Слабость. Постыдный страх – страх перед существом никчёмным и бестолковым.

А за окнами зима. Минус двадцать семь передавали на завтра. Вероника села на лавочку во дворе. Холодно. Протёртые до дыр джинсы, казалось, только смешат погоду.

«Придётся опять идти непонятно куда. А всё же, хочется поскорее убраться, – она заплакала. – Скоро Новый Год и можно уехать на месяц домой… – успокаивающе мелькнуло в мыслях. – Поеду прямо сегодня! Узнаю, когда экзамены и уеду!»

Две недели дома – мгновение. Всё те же странные занятия увлекали её: кривляния перед зеркалом, «записки о чувствах» и стихи. Вроде этого:

Ряд белых дней зимою называют,Где жизнь в холодном полумраке,Где в мыслях только планы, сроки,Зима приходит – люди умирают;

И эта смерть во льду скрывалась,За белоснежностью своих снегов,Лишь мне одной всегда казалось,Что проступает кровь и слышен зов,

Он манит вглубь, к пустому полю,Где в белом сне замёрзшие тела,Их плоть как лёд, их сердце колет,И я молю, чтоб жизнь от них ушла…

В январе похолодало – доходило до минус тридцати – надо было позаботиться о том, чтобы не остаться на улице, но бросать дом раньше времени не хотелось. Мама предложила вернуться в общежитие, мотивируя тем, что «ремонт там окончен и можно жить».

После сдачи экзамена Ника решила разузнать об этом. «Нет мест, – отрезал комендант. – И вообще, места нужны для первого курса и предоставляются только им». Теперь и общежитие казалось неплохим, а уход оттуда – ошибкой. Даже сильный холод и закрытый душ не могут сравниться с хозяйками… В общежитии много жильцов. Кое-кто всегда норовит взять верх, но все равны – молоды и под чужой крышей. Никто не будет упрекать за две капли воды на раковине или за вилку не на том месте.

Закладка:

После сдачи экзамена Ника решила разузнать об этом. «Нет мест, – отрезал комендант. – И вообще, места нужны для первого курса и предоставляются только им». Теперь и общежитие казалось неплохим, а уход оттуда – ошибкой. Даже сильный холод и закрытый душ не могут сравниться с хозяйками… В общежитии много жильцов. Кое-кто всегда норовит взять верх, но все равны – молоды и под чужой крышей. Никто не будет упрекать за две капли воды на раковине или за вилку не на том месте.

10

В это тяжёлое время оживляли лишь сообщения от Толи, который, при сложившихся обстоятельствах, из постылого превратился в милого. А мил он был и тем, что не терялся при встрече – обнимался и целовался, хотя и делал это как деревенщина. Не отдать должное, его скупому, но, всё же, вниманию, она не могла. Ленивые поцелуи читались ею как любовь, а предложение переехать к себе – как серьёзные намерения. Она отдалась бы кому угодно, обласкай тот как следует, сдерживали лишь чистые помыслы отдаться в первый раз не просто страстному, а тому, кто не бросит на следующий день. Обласкать, как следует, Толя не умел, но бросать не собирался. Поскольку мечты о принце разбились, а девственная невинность была опорочена, требования стали ещё скромнее, смирилась и с Толей.

Говорят, человек привыкает ко всему. Когда спать на хорошей постели перестало быть чем-то диковинным, а отвращение к кривому носу Толи притерпелось, она обнаружила интерес к нему, который переливался в любовные переживания. Если одинокая девушка, так желающая любви, делит с человеком быт и постель, нельзя остаться к нему равнодушной – это было, скорее, желание влюбиться, чем влюблённость.

Так или иначе, пока не знаешь человека, положением правят иллюзии, в том числе сексуальные. Детали возбуждающего образа она невольно навязывала и Толе, и пока окончательно не поняла, каков он на самом деле, возбуждалась от всякой близости. Для него начальный этап был напротив – худшим. В первый раз у него даже не вышло. Из рассказов Вероника знала, что большинство девушек, не отличаясь девиантностью, находят весьма сексуальным не только физическую крепость мужчин, но их инициативу в сексе, страстность и даже руководство. Им нравится, как их держат и берут. Наверно, это естественно, в конце концов, мужчина входит в женщину, а не наоборот. И вот, встречаются такие Игори, что не могут и попытаться, а таких Толь, у которых не выходит – полно. Он был откровенен: «Одно, когда ты делаешь это сам, а другое, когда тут девушка… Кажется, она так много воображает, такая… Критичная, что ли. И красивая. Ну, не можешь ты её – она же не кукла». Стало быть, с куклой проще – это всё, что поняла Вероника. Через несколько дней Толя привык, только вот иллюзий у неё поубавилось.

Было всё просто. Изысков от него она не требовала, сама же стала раскрепощаться в фантазиях. Она уже не девственница и этим всё сказано – они делали это регулярно, и способ получать удовольствие нашёлся сам собой. Фантазии о сексуальном доминировании стали изощрённей, садо-мазо фантазии являлись, порой, дичайшие… Она и возбуждалась и получала оргазмы в своём мире, не отвлекаясь на Толю, он же служил чем-то вроде вибратора, что работает лишь на ощущения, необходимые для этого.

Она стала понимать, что без подмоги фантазий ни возбудиться, ни кончить не в состоянии, и дело здесь не в Толиной неопытности. Он, бывало, очень старался: целовал её и часами ласкал рукой, пробовал делать это в необычных местах – в душе, на столе… Всё бесполезно. Без мыслей об извращениях она ни в какую не хотела его. Она подозревала, что с «ванильным» партнёром будет вынуждена фантазировать, но не думала, что это так скверно. У неё неполноценный секс. Он, можно сказать, виртуальный… Это отдаёт чем-то патологическим. До конца дней спать с реальным парнем, а трахаться с фантазийным – перспектива действительно незавидная. Так скромно довольствоваться суррогатом фантазий и когда-нибудь съехать с катушек… Когда-нибудь желания победят. Когда-нибудь она будет готова предать хорошего человека ради подонка, но никогда этого не сделает. Она не падёт так низко. Если лишения – участь, лучше лишиться воплощения желаний, чем человеческого лица. За всё нужно платить, и видно, делать выбор между двух зол.

Был ли Толя хорошим человеком? Поняв, что по сексуальной части не выходит, она отчаянно пыталась найти в нём человеческую сторону. Есть универсальные блага, а есть относительные. Последние, в её понимании, что-то вроде мировоззрения – тут люди либо находят общее, либо нет. Она открыла для себя одну вещь: если нет, испытываешь к человеку неприязнь. Если его понятия о жизни противоречат твоим – что же это за хороший человек?

Ему можно было часами рассказывать о ком бы то ни было не его круга, и не увидеть малейшего понимания в глазах, а в словах сквозило недоумение. Он не знал ничего, кроме себя и своего простого уклада и знать не хотел. Познавать – удел людей, которых он опять же не понимал. Не получая отклика, Вероника повторялась и беседа превращалась в изматывающие повторы казалось бы простых вещей, а итогом было всё то же непонимание. Это заставляло почувствовать себя идиоткой, что из кожи вон лезет, крича одно и то же глухой непробиваемой стене. Общности, на которую не было и намёка, приходилось искать в фантазиях. Она приписывала ему и то и другое и третье: ей хотелось видеть его великодушным, умным и любящим, смелым и сильным.

Он приютил её, и этим она была ему обязана. Ей и в голову не пришло бы питаться за его счёт – на кассе они расплачивались по очереди, и это было нормально. Проблема возникла через неделю, когда деньги, что она растягивала на месяц, живя одна, закончились. Он ничего не сказал, и остаток месяца расплачивался сам, впрочем, в основном, они ели картошку, которую он привозил из деревни, где жила его мать. Вероника решила, что всё в порядке. Не могла нарадоваться на великодушие Толи: в голове не укладывалось, что кто-то может так заботиться о ней совершенно безвозмездно. Подумать только, он тратится на неё – разве такое возможно? Она привыкла думать, что никто никому ничего не должен и всем друг на друга плевать. Думать так было даже легче: ей никто не помогал, кроме Ани, которую она боготворила, и которой отдавала каждый взятый взаймы рубль и возмещала каждое съеденное яблоко.

Вот так дивилась она Толиному великодушию, а на второй месяц он зароптал. Пришёл с работы ранним утром, и, разогревая завтрак, принялся жаловаться матери. Вероника лежала в комнате за тоненькой дверью и слышала, как он сказал: «Эта Вероника… Ничего не покупает, я сам все оплачиваю. Одно-другое… Денег не напасёшься!» Говорил он это так жалобно, что стало совестно. Одного она не могла принять: зачем говорить это матери? Как это низко… Как бы то ни было, а слова ему она не сказала, но жила теперь, укоряя себя за каждую картофелину, взятую из его мешка.

Одолевали сомнения. Хотя, он не был ей безразличен, и бросить его было больно, она вдруг чётко осознала, что никогда не была в него влюблена. Идти некуда, а самое главное – не к кому. Были родители, кой-какие знакомые, только вот одиночество они не заполняли. Хочется быть нужной кому-то. Видеть единственное солнце в любимом – плохой знак; в нелюбимом – абсурд. Она даже стыдилась этого. Ничего не могла с собой поделать: ей требовалось это солнце, и она ждала от него тепла – от чужого во всех смыслах человека. Она мучила его, а больше мучилась сама. Страшно остаться одной в таком жестоком мире, там, где нет друзей, негде жить и всякий тобой помыкает…

Она спросила подругу «Он-то хоть может быть влюблён?» и та ответила: «Разве такие влюбляются? Пусть влюбиться для мужчины – это оценить женскую красоту, но и это целое искусство. Не владея им, не дорого оценишь. Ценители не щадили жизни ради дамы, мужланы, порой, и рубль зажмут. Для них это просто тело – нет образов, фантазий. Просто красивое тело, куда приятней присунуть».

Всё же, уйти от Толи не хватило смелости. Теперь она не приписывала ему ни великодушия, ни любви. Склонности к интеллектуальности тоже. Что же в её понимании было в нём хорошего? Он не был собственником: давал ей полную свободу – куда хочешь туда и иди, когда хочешь, тогда и возвращайся. Он был за равноправие: пора бы тебе найти работу, и хорошо бы такую, где платят побольше, чем мне, на зарплату плотника не проживёшь, говорил он. Здесь, она начала понимать, что и это сомнительные добродетели: если он отпускает меня куда угодно – уж не плевать ли ему на меня? А если считает, что я и сама сильна как вол, и впору мне семью кормить – так что это за мужчина?

Хотелось верить, что его можно исправить, скроить по модному фасону, точно платье. Они всё так же жили в нужде и тиши, а когда она ныла от тоски, ходили на прогулки. Теперь это сопровождалось развивающим компонентом – Вероника повествовала роман за романом, рассказ за рассказом, стих за стихом, называла мудрёные фамилии авторов классических и современных, иностранных и зарубежных. Говорила о музыкальных направлениях, готической субкультуре, её специфике, зарождении и расцвете, и о многом другом. Особенно ей нравилось говорить о великих людях, их тяжёлых жизненных путях, гениальности и странностях, о том, «как искусство торжествует над смертью, храня частичку души создателя в сердцах поколений». Изо дня в день он кивал, и это принималось, как безусловный интерес, она продолжала монолог на вышеупомянутые темы, и это длилось бы ещё неизвестно сколько, если бы однажды, когда дело коснулось картинных галерей, импрессионизма и сюрреализма, он не сказал: «На хую я вертел всех твоих Дали, Хули, Моне, Мане и всех их вместе взятых!» Этими словами, с лёгкостью вылетевшими из его рта, он лишил её истиной радости: с кем ещё почувствуешь себя умной, если не с невеждой? С серьёзным видом и соответствующим тоном она говорила о несуществующих событиях, называла несуществующие даты, имена, явки, пароли… И лишилась этой замечательной возможности.

Закладка:

Хотелось верить, что его можно исправить, скроить по модному фасону, точно платье. Они всё так же жили в нужде и тиши, а когда она ныла от тоски, ходили на прогулки. Теперь это сопровождалось развивающим компонентом – Вероника повествовала роман за романом, рассказ за рассказом, стих за стихом, называла мудрёные фамилии авторов классических и современных, иностранных и зарубежных. Говорила о музыкальных направлениях, готической субкультуре, её специфике, зарождении и расцвете, и о многом другом. Особенно ей нравилось говорить о великих людях, их тяжёлых жизненных путях, гениальности и странностях, о том, «как искусство торжествует над смертью, храня частичку души создателя в сердцах поколений». Изо дня в день он кивал, и это принималось, как безусловный интерес, она продолжала монолог на вышеупомянутые темы, и это длилось бы ещё неизвестно сколько, если бы однажды, когда дело коснулось картинных галерей, импрессионизма и сюрреализма, он не сказал: «На хую я вертел всех твоих Дали, Хули, Моне, Мане и всех их вместе взятых!» Этими словами, с лёгкостью вылетевшими из его рта, он лишил её истиной радости: с кем ещё почувствуешь себя умной, если не с невеждой? С серьёзным видом и соответствующим тоном она говорила о несуществующих событиях, называла несуществующие даты, имена, явки, пароли… И лишилась этой замечательной возможности.

Конец ознакомительного фрагмента.