Красной нитью

Глава 1

I

Её плоть мягко опалесцировала, скрывая в голубоватой дымке изящные кости. Я присел на корточки и взял её за ладонь, холодную и влажную от росы. Откинул прекрасные льняные волосы с лица. Потухший взор не мог уже рассмотреть ни хрустящей сочной травы, ни меня. Острое сочувствие сковало моё сердце. Сколько ещё добрых слов могла бы она сказать! Исчез целый мир, мир в мире — неповторимое отражение и преломление образов и событий от космологических до самых будничных. И пусть масштабы их отличаются кратно, и, быть может, сама она создавала себе мысленные категории согласно этим масштабам, я жалел каждое исчезнувшее воспоминание.

Я неосознанно гладил её ладонь и тем разогрел. Ладонь стала совсем непроницаемой для света. Выглядело так, будто её пришили. Мне стало неприятно, и я осторожно опустил её руку обратно в примятое ложе. Захотел было прикоснуться к её губам, но резко отпрянул и пригнулся: приближался патруль. Я нырнул назад в заросли сирени, перебежал через высохшее глиняное русло и затаился на противоположном берегу.

Скоро показались двое патрульных. Я стал каменным от гнева. Два омерзительных полуурода, вонючего скота и падали, без чувств, устремлений и мечт. Я с безысходностью опять проверил фазер, но он был пуст, пуст, пуст, ни единого джоуля энергии.

Против обыкновения, патрульные не стали тыкать её тело баграми. Один бугай поднял её за ногу и стал крутить и рассматривать. Другой, шумно кряхтя, стащил со спины раскрашенную жёлтыми полосами бочку, прицеплявшуюся множеством ремней, и засуетился с крышкой. Они переговаривались, но я не мог расслышать. Нежные розовые лучи рассвета рассеивались в её теле, и теперь я издалека, со стороны ещё раз мог убедиться, какая красота исчезла из мира. Меня душили злоба и отчаяние. Мысли путались, создавали обрывочные картины мести, нас вдвоём, каких-то комнат. Я уже точно знал, что виноват в происшедшем, но как страшно было в этом признаться! Лучше уж комнаты, прошлая жизнь и месть, месть, месть!

Второй урод справился, наконец, с крышкой, и её тело исчезло в бочке. Патрульные зашагали вдоль русла. Я беспомощно смотрел в их удаляющиеся спины.

Я долго лежал в траве. Солнце поднялось достаточно, чтобы припекать. Трава стала источать резкий свежий запах. Зудела мелкая мошка. Я бездумно смотрел в белёсое небо не в силах начать что-то делать. В чём смысл быть теперь одному? Эта мысль тоже меня страшила, и я не пытался развить её, подискутировать с самим собой. Патруль ушёл, она исчезла, и весь мир стал теперь белёсым куполом, подпираемым острым зелёным забором.

Кажется, я заснул, так как тучи стали для меня неожиданностью. Забыв от страха осмотреться, я вскочил и во весь дух побежал к лесу.

II

— Ты разговаривал во сне.

У меня похолодело внутри. Ватным языком я промямлил:

— Д-а-а, это у меня бывает. Чепуха, небось, как обычно.

Бездомный пристально посмотрел на меня и ответил:

— Наврал про истощение?

В горле пересохло, я закашлялся. Бомж лукаво, одними глазами, улыбнулся.

— Не переживай, не ты первый. Тут все такие. Думают, что их беда единственная и неповторимая на свете. Нет, я не допытываюсь. Мне-то всё равно. Просто интересно подловить вот так. Считай, развлечение это у меня. Иногда я угадываю, вон, видишь старуху Айну? — Он кивнул в сторону сморщенной старушонки в мужской шапке и куртке. — Она убийца. Но из этих, сознательных. Я это понял, потому что уже видел таких убийц, в тюрьме. Они чёрствые и ожесточённые. Присмотрись на её движения.

И правда, старушонка сшивала картонки так, будто ненавидела их лично. Она выхватывала их из кучи как грязных котят, которых нужно утопить, пронзала насквозь иглой и с противным бумажным шумом резко тянула нить, заузливая потом её до хруста. Грубо сшитую пару она не глядя отбрасывала в сторону и тут же, резко, без раздумья, бралась за новую.

Я наблюдал за её работой со страхом и любопытством. Сознательная? Бомж угадал вертевшийся на языке вопрос.

— Нет, не иглой, — сказал он. — Камнем, вроде. Не удивляйся, в таких как она много силы.

Глядя на её неутомимые движения, я охотно верил.

III

Цыган поманил меня внутрь.

— Нет-нет! — замахал я. — Сюда выноси!

Цыган упрямо покачал головой и повторил жест. Мне ничего не оставалось делать.

Внутри освещалось жёлтым светом от каких-то древних ламп. Пёстрые занавески прикрывали грязные окна. Всюду лежал, стоял, висел и тулился разнообразный хлам. Какие-то ржавые дуги, медные соты, разноцветные мотки проводов, спицевые колёса, не перечесть. Одна вещь показалась мне любопытной. На стене, прикрытой бордовым ковром с неразличимым уже узором, висело изящное деревянное изделие, похожее на очертания женской фигуры. Я подошёл поближе и разглядел протянутую вдоль проволоку.

Из сумрачных глубин возвращался цыган. В руке он держал коробку и кого-то вёл за собой. Он пробрался сквозь тряпьё, и я увидел цыганскую девушку. Она была как и все — грязно одетой, с жуткими чёрными волосами и смуглая. Глаз её я не рассмотрел, она смотрела в пол.

— Давай фазир, — протянул руку цыган.

Я дал ему батарею.

— Нет, весь фазир, — оттолкнул он её.

Сумасшедший!

— Мы не так договаривались! Мне нужно только зарядить батареи! — ответил я, стараясь сохранять спокойный тон.

— А, керебах! Где я заряжу? Как?

— Мне говорили, что вы знаете как.

— А-а-а, — махнул он рукой. — Говорят, мы и в будущее гадать можем.

— Чего ты тогда потащил меня, раз не можешь зарядить! Мы же про это договаривались!

— А, не шуми, керебах. Я тебе хороший выкуп даю!

— Какой, к чёрту, выкуп?

— Ты мне фазир, а я тебе пестах и дочку.

Я опешил. Я не смог быстро уложить в голове его безумные слова. Цыган что-то тихо сказал девушке. Она оторвала взгляд от пола.

— Красавица, самая лучшая.

Тёмный взгляд её был насторожён и любопытен. Я словно потерял опору. Ну что мне теперь делать? А если он убьёт меня (это тоже миф?) или продаст патрулю (и это?) Я на миг ощутил странное чувство дереализации. Вспышка осознания ясно высветила пелену тумана, в которой я, оказывается, пребывал. Кажется, мои знания о пригороде не так полны, как я себе воображал. Весь мой изначальный план от начала и до конца, а не только часть с побегом, был совершеннейшей ерундой. Сердце сжалось от безысходности и тоски, стало трудно дышать.

Я отдал ему фазер. Пусть забирает. Всё равно я теперь один.

Цыган спрятал фазер за пазухой и открыл коробку. «Г»-образный предмет показался мне знакомым.

— Пестах. Вот так берёшь. Вот так. Этим целишься. Куда хочешь попасть? Вот так. Когда нацелился, нажимаешь. Вот так, — указал он на крючок в месте перегиба.

Я смутно что-то припоминал, вроде какое-то древнее оружие с примитивнейшим принципом действия на взрывах. Я нехотя взял этот предмет. Некрасивый, грубый. Он оказался холодным и весьма тяжёлым.

— Ещё заряды нужно. Вот такие.

Он достал из коробки два продолговатых футляра и показал, как заряжать оружие.

— Когда сделаешь, что тебе нужно, вернёшься. Шукар!

Девушка кротко улыбнулась и взяла мою левую руку. Цаган повязал на наши запястья красные ленточки. Я заторопился уйти. Слишком всё стало напоминать предрассветный сон.

— Вернёшься! Шукар будет ждать!

— Шукар будет ждать, — подтвердила девушка.

IV

Чёртова дверь открывалась на себя, и я потерял драгоценные доли секунды. Патрульные выбежали из-за угла и увидели, как я скрылся внутри. Я слышал их приближение, в судорожной панике метался по комнатам и, почти ослабев от страха, хотел уже спрятаться в шкафу. «Меня испарят» — пульсировала жуткая мысль, и только она, быть может, не позволила добровольно залезть в ловушку.

Они не стали разбираться — тянуть или толкать, дверь с треском и грохотом рухнула на пол. Я инстинктивно сжался. Тут же над головой разлился жар, зашипело. Тупоголовый самоуверенный кретин установил фазер на исчерпание. В неконтролируемом безумии — смеси ужаса и ненависти, я рванулся прямо на него, вытянул пестах в его проклятую омерзительную голову и нажал на крючок.

Я читал когда-то про взрывы, но совсем не ожидал такого. Оглушительная ударная волна, яркая вспышка, руку мгновенно швырнуло назад и отсушило. Тут же наступила ошеломляющая тишина. Первый странно медленно и нелепо упал набок. Через раскрошенную дыру во лбу пульсирующей струйкой вытекала кровь. Мы с оставшимся в одиночестве патрульным недоумённо смотрели на неподвижное тело. Я ожидал, что вот-вот плоть начнёт опалесцировать, станут видны кости, но ничего подобного не произошло. Только дурно пахнущая кровь замирающим ручейком наполняла тёмную лужу.

Я поднял взгляд на второго. Выродок был в полной растерянности, он тоже смотрел на меня и будто силился что-то сказать, как недоношенное рахитичное дитя станковых рабочих.

Теперь не холод страха, а мстительный жар наполнял моё сердце. Я смаковал каждое мгновение беспомощного взгляда этой убогой сволочи, гнилостной вши, поставленной на ступеньку вверх лишь своим фазером. Он, наконец, что-то там про себя сообразил, но я не дал ему времени действовать. Я наставил пестах прямо ему в лицо, почти в упор, и снова нажал на крючок.

Поразительное приспособление древних. До невозможности примитивное, даже думать неприятно про механизм его действия. Но какое же удовлетворение я испытывал, глядя на эти изуродованные тела! Так они и должны подыхать! Как гнус, размазанными, раскрошенными, вывернутыми. Никакой опалесценции, пересборки, станковой инженерии. Нет, вот так — в заброшенном квартале, в неизвестной захламлённой квартире, разлагаясь наравне с животными.

Я повертел в руке пестах. Теперь я смотрел на него по-другому. Что-то притягательное, сильное было спрятано в его прямых рубленых линиях. Он проявлял себя. Острым и землистым запахом, громовым шумом и молниевым светом, стремительным движением — воплощение далёких первобытных сил природы. Я взглянул на другую руку, на красную ленточку. Теперь я не сомневался.

Исчезла прекрасная жизнь, удивительная, и открытая и сокрытая одновременно. Я виноват в этом, безумно и страшно виноват. Никаким добрым делом этого не изменить, и никаким покаянием. Поэтому я помогу возникнуть новой жизни. Я смогу взрастить и защитить её. Я покажу ей всё самое прекрасное, что есть в этом мире.

И я расскажу ей о моей вечной возлюбленной — о чудесной Лилии.