Красная лампа

Глава 1

-Чего ты маешься? – Спросил Макс у жены. – Ну шумят, ну подумаешь. Тебе от этого чего? Любовь у нее, нахрена я там всю малину портить должен.

-Тошно! - огрызнулась Динка. Схватила пульт от телевизора, вжала длинющим ногтем кнопку. Тот жалостливо скрипнул в железных тисках. И так многозначительно покосилась жена на мужа, что не выдержал, вскочил, натянул поношенные треники, футболку. И почти галопом умчался на кухню.

Нервно закурил. Отдернул пожелтевшую шторку, некогда белую и кружевную. Окна соседнего дома светились ярким светом, будто кто-то набрал на кисть краски и наотмашь махнул с плеча, рассыпал по темному полотну янтарные бусины. Любил Макс смотреть на окна и курить в тишине. Думал, пока взгляд цеплялся за детали. Вон там силуэт: такой же мужик - седая голова - высунулся из окна, дымит. О чем думает, в принципе, понятно – о жизни. А там шумная компания, веселая… Ну как веселая – мелькают в тесной кухоньке силуэты: кто-то за столом, кто-то облокотился на гарнитур, бокалы да рюмочки поднимают. Если люди общительные, значит, шумно и весело. Если нет - не теснились бы в шести квадратах, давно бы разбежались, ночь же на дворе, нормальным людям завтра на работу! А вот свет от инфракрасных ламп, он на дух не переносил. Словно раковые клетки воспаленные, светят нагнетают. Свет у них не уютный, зловещий. Горит всю ночь, как адский маяк в преисподнюю. Да, неуютно и от этого еще глуше тоска. Представил, как под таким окном рассада у кого-то чахнет, и больно ей жить, и расти… От чего больно непонятно, трава же. Но такое ощущение дурное рождалось внутри. А еще представлял, как внутри квартирки за красной шторой клубится темнота и какой-нибудь дряхлый старичок денно и ношно корпит над жухлыми росточками. Встанет посреди ночи, глаз злой на весь мир обиженный, подбежит к подоконнику и давай наглаживать лепесточки и приговаривать:

- Растите мои детки, растите помидорки, большими растите, а я вас потом на салатик порежу… съем…

Динка было тоже кинулась по весне покупать всю эту ерунду: горшки, землю, удобрения, пакетики с семенами и отвратительные красные лампы.

- Буду выращивать перцы или помидоры! – заявила так, будто всю жизнь только этим и занималась.

Дура.

-Нахрена? Не надо нам никаких помидор!

Он ей запретил. Ни парника, ни огорода, ни загородного дома - ничего у них нет! Куда эту рассаду потом девать? Ипотека и чувство безысходности - вот что есть. Помидоры… лучше бы за собой и домом научилась следить.

Покосился на гору немытой посуды, на старые корявые кастрюльки на плите с подгоревшими черными ручками и коричневыми от копоти боками. На холодильнике - разводы от пальцев, там, где ручка – грязь; чашки с котиками на столе - недопитый чай. И снова сделалось тошно… А сверху скрип и истошные охи и ахи… всю душу вынимают, будто кто-то скрутил тебя в тугой жгут, положил на разделочную доску и режет сволочь тупым ножом - туда сюда, туда сюда…

Охи ахи - режут. Жена режет. Все режет. Куда не кинь взгляд тошно и так хочется вдохнуть полной грудью чего-то другого свежего… Как легко жилось по молодости, и что стало сейчас?

Соседка эта сверху -молодая, красивая и… дурная, правда. Дурных баб Макс за сотню метров чуял, даже за две. Точно дурная. На вид - лет двадцать с небольшим – никак студентка. Такая пышная и округлая, как раз в самых нужных местах, загорелая как булка из печи. Надкусишь, и сладко, и мягко, и сыт. Хотя нет, булка светлая с золотистой корочкой… а у этой волосы черные, глаза черными тенями измазаны и одежда вся черная. Траур у нее что ли? Попробуй разбери. Росточком, правда, не вышла, но задница крепкая округлая, не то что у Динки… Нос южный с горбинкой. Загляденье, а не девица!

Вдавил со злостью окурок в пепельницу, почесал затылок и вышел в коридор.

-Скажи ей, что полицию вызовем! Больше одиннадцати же, спать невозможно! – крикнула Динка из спальни и безразлично уткнулась в телефон.

Спать она собирается… Сделай звук погромче и смотри свой дурацкий фильм. Охи и ахи конечно раздражали, но сам бы он ни за что не пошел наверх и не стал мешать людям. Все когда-нибудь кончится. Представил себя в подобной ситуации и передернуло - стыдно, неловко и почему-то унизительно…

-Ну чего стоишь? Хочешь, чтобы я сходила?

Сходит она как же, только орать и возмущаться боженька сил дал, а оторвать задницу от кровати - на это сил не хватило.

Пошел.

Поднимается по лестнице и представляет, как девчонке все веселье загубит. Откроет ли дверь? А если откроет, то и от мужика ее прилететь может. Мужиков этих, если честно, он уже давно перестал считать. Насмотрелся, все крепкие и ладные, словно тридцать три богатыря, а во лбу звезда у каждого! И где таких берет? Каждую неделю ведь новый ухажер. Вот молодая оторва безбашенная, необузданная энергия и полное отсутствие приличий… Стоп. Да что он как старик дряхлый, всего-то лет на пятнадцать постарше девка будет, а такие мысли насочинялись, что в пору на гроб копить и землю на кладбище готовить. Сам же в молодости точно так же направо и налево баб портил. С удовольствием и размахом. Ух, и время было! Стольких попортил, что самому себе завидно. И дальше бы портил, пока не угодил к Дине в руки…

Поднялся на этаж. Охи и ахи разносились по всему лестничному пролету.

Чудеса! Все соседи сидят и нос не кажут… локти кусаю что ли? Или стыдно. А может воспитание не позволяет совать этот самый нос в чужие дела? Северная столица, все нежные и творческие.

Выдохнул, обернулся, вдруг кто придет на подмогу… Нет никого.

Соседка Игоревна - самая чуткая из местных сторожил, чуть что сразу на лестницу высовывала из двери, так и ее не видно. Может померла часом. Сплюнул мысленно под ноги. Лезет же всякая дрянь в голову.

С соседями у них с Динкой не сложилось, все особняком держались; времена нынче такие – злые, все волками друг на друга смотрели. Обронишь при встрече куцое «привет» и бегом к себе на этаж. За дверь нырнешь и только тогда расслабишься.

Вдавил серый кружочек звонка, зачирикал механический соловей за дверью… Охи и ахи, как будто громче сделались певучей. Услышит ли вообще?

Поднял взгляд к потолку, а там паутина в углу от сквозняка колышется. Старая, запылившаяся… и вдруг тишина... Ни охов ни вздохов.

А мысли в голове так и вертятся: может ну его, поймет все и так, уже поняла раз тишина, не полная же дура. Чего стоять столбом?

Хотел было развернуться, дверь со скрипом отворилась, обнажила тесный коридорчик; тусклую голую лампочку под потолком. Квартирка, судя по обшарпанной прихожей, зачуханная и убитая предыдущими квартиросъёмщиками. Их тут столько было. Чернявая стоит глаза хитрые щурит. Одета… в тугие черные джинсы и блузку. Накрашена, причесана, будто квартирой ошибся, и не тут ахали и охали. Стоит с ноги на ногу переступает. Покосился на голые девичьи ступни… мурашки по спине сорвались. Холодно же! Красиво. Педикюр на сладеньких пальчиках.

-А, я тебя знаю! – говорит. - Ты с квартиры снизу. Максим?

Нахмурился, кивнул. Оглянулся. Ничего не понятно, а кто ахал? Откуда его знает? Вот же бабы прозорливые.

-Шумно у вас…

-У тебя… Мне удобнее с людьми на ты.

Почесал голову. Замялся.

-Шумно было вот и…

-Так это телевизор, - покраснела и обернулась через плечо. И снова глазами на него - хлоп. – Сломался на днях, а починить некому. Я же не специально. А может ты посмотришь?

Сломался? От того и ахи и скрип всю ночь соседям душу выворачивают? То, что девчонка смотрит беспробудно порно и вот так, почти не краснеет, подкупило. Завело. Развратная поди. Только все равно странно.

А она стоит, край ворота теребит, там, где на цепочке крестик маленький тонет в глубоком вырезе. Крестик простенький, даже не металлический - пластмасса какая-то красная. А он глаз отвести не может, да про булку мягкую думает… сожмешь мякиш, положишь в рот, глаза зажмуришь, поваляешь на языке… слизнешь родинку. И ведь не про булку это все.

-Телевизор тише сделай, людям спать мешаешь!

Развернулся и пошел к себе.

Да грубо, да не по-людски, только у самого в паху заныло так, что дурно стало, до чего чертовка хороша! С Динкой не сравнится. И ведь неспроста ворот теребила, все по глазам бесстыжим понял, аж зубы свело как представил…

Вернулся домой, ничего не поменялось: Дина в телефоне ковыряется, а ему не то чтобы стыдно за мысли похабные стало. Злость одолела.

-Ну что? - спросила.

-Ничего! Шуметь не будет, - сказал раздраженно, разделся и забрался под одеяло.

Опомнился, поцеловал жену и провалился в сон.

Провалился не сразу. Сначала извертелся, измучился, борясь с дурными мыслями. Заснул только под утро, когда Динка на работу сорвалась и за дверь выскочила. Опять проспала. Он-то в отпуске ему хорошо, спи хоть целый день.

Только глаза прикрыл, и вроде сон какой сниться начал… подскочил, ошалело в потолок уставился. Сон… страшный… о чем уже и не помнит, и снова чертовы охи да ахи с потолка. Приснились? Прислушался… не приснились!

-Да, какого лешего вытворяет!

Откинул одеяло, пошел умылся, зубы почистил, даже музыку включил на телефоне погромче. Не помогло. Стонет наверху так сладко, и кровать скрипит! Назло она это делает что ли? А может не телевизор, а хахаль все-таки явился? Почему-то разозлился еще сильнее.

Завтракать не хотелось, а вот кофе пришлось в самый раз. Горький и крепкий, выпил одним залпом, как рюмку двухсот милиметровую. Голова гудела, настроение дурное, и деть себя некуда. Проверил телефон, никто не пишет, даже друг Пашка, все на работе делами заняты. Про Динку не вспмнил. Пролистал ленту новостей и опять тошно сделалось, ничего нового. Закурил. Налил вторую чашку, снова закурил. Вернулся в спальню застелил кровать, схватил книжку и завалился на покрывало. Только с чтением не заладилось. Строчки плывут, слова в образы не складываются. Складываются, да не те. Одна похабщина от такого саундтрека в голову лезет. Кости и зубы ноют, руки чешутся, в паху жмет. Покосился на часы - время к обеду. А сверху все та же песня нескончаемая.

-Да, какого черта! Вот же, зараза!

Распахнул шкаф, выковырял из вороха белья джинсы и чистую футболку, красивую, нарядну. Хлопнул дверцей, а глаза сами к потолку так и липнут. Влез в кроссовки и за дверь.

Хотел было вжать звонок - дверь сама распахнулась, и всю злость сквозняком сдуло. Даже тоска отступила. Красивая зараза стоит в коротеньком черном шелковом халатике по самое неболуйся, смотрит глазищами своими, точно так же как вчера. Нагло, презывно и распутно. В квартире тишина.

И снова, словно обухом по голове. И слюни как у дебила текут.

-Привет, - улыбнулась и отступила в глубь коридора, молча приглашая войти.

Растерялся даже, нахрена пришел? Только вот пришел же. Хочется.

-Говорил вчера тише сделай! Дурная что ли? Что не понятно?

Девчонка растеряла всю улыбку, покосилась на босые ноги.

-Телек барахлит, говорю же, не получается тише, – обиженно протянула, и глаза на мокром месте. Ведь понял, что притворяется, только злость все равно хвостом махнула и уползла в темный угол. И чего так зверится, может и вправду не специально? Только выбор у вас девушка специфический. Все дни напролет смотреть как кто-то ахает и охает. Да кто такое выдержит, да еще в одиночестве?

-Ладно, гляну на твой телек. Показывай.

Она аж просияла, губы соблазнительно облизала, прикусила. И умчалась в комнату, на ходу выкрикнула:

-Сюда! Кроссовки не снимай, я пол все равно мыть собиралась!

Закрыл дверь, окинул недовольным взглядом вешалку с одиноким черным пальто. У тумбочки девичьи ботинки - каблучок кроваво-красный. Черная сумочка у зеркала, перчатки, зонтик. И опять паутина в углу на потолке, а там засушенные мушки болтаются. Вот же гадость! Аж передернуло. Но удивляться не стал, дом древний - потолки высокие, если стремянки нет, не достанешь. Хотя, швабра это ж незаменимая женская пика, могла бы и помахать для приличия.

Оглянулся, девчонка перед ним стоит внимательно так смотрит, улыбается, изучает. Зачем-то улыбнулся в ответ. Идиот. Она схватила за руку и потянула в комнату. Да с такой силой, что обалдел. Поддался, ощущая тепло ладоней.

-Вот смотри! – указала на старенький телек.

Осмотрелся. Комнатка заваленная всяким хламом. Ободранное рыжее кресло у двери, кошкой или еще каким зверьем ободрано, не понятно. У стенки кровать с массивным изголовьем, застелена кое-как. Тюки с какими-то тряпками в углу. Телевизор древний и пузатый на тумбочке стоит, над ним полка с книгами. Торшер такой же древний, как и телек, бахрома по обтрепалась, местами повисла на нитках. Посеревшие обои за цветастым ковром на стене и… не может быть! Красная лампа на окне для рассады, только вместо рассады стоит большой аквариум, земелька, камушки… внутри пусто, ни воды, ни рыбок.

-Помидоры? - кивнул головой в сторону лампы. Хотя и дураку ясно, живность там какая-то живет.

-Чего? – не поняла она. – А, там? Так хлам всякий, от хозяйки остался. А лампа мне нравится, романтично светит так!

Она выскочила на кухню, пообещав чаю с печеньем за труды и все не легкие старания. От чая Макс не отказался, хотя кофе было бы лучше, но привередничать не стал. Пусть будет чай.

-А, булки нет? – На угощение не рассчитывал, но спросил. Тишина в квартире оглушала.

Подошел к окну, выглянул во двор. мартовская серость и грязь хоть вой с тоски. Заглянул в аквариум, пусто. Паутинка на камушках тончайшая. Меж оконных рам все черное от пыли и… дохлые мухи на подоконнике. Даже несколько мотыльков нашлось. Покачал головой. Его Динка себе такого не позволяла, а он ее чистюлей никогда не считал! У чернявой же тут коллекция пыли еще с древних времен. Ахренеть. Противно стало и за мысли и за весь антураж.

При воспоминании о жене саднило в груди. Какой черт дернул явится сюда? Если Динка узнает – пришибет, всю посуду перебьет. Второй раз измены не выдержит. Тогда точно развод. Ревнивая она, хоть и холодная в последнее время.

Не узнает, заверил сам себя. А у самого перед глазами вырез от халатика мелькает. И дико от этих мыслей, и тошно, и хочется. Снова представил, как слизал бы с девичьей кожи всю сладость. С Динкой у них давно ничего не было. Вечно занятая жена отдавалась теперь работе. А ему что делать?

Покосился на телек, как с этой штукой обращаться? Что тут чинить - не понятно. Нажал кнопку включения. Ничего. Экран не ожил. Заглянул за тумбочку - штекер в розетке, все впорядке - должен работать. Охал же кто-то. Опять вжал кнопку, треснул ладонью сверху, больше чтобы выместить злость. Снова злился, только на себя. Глупо как-то все. Нелепо.

Хотел было позвать девчонку и сказать, что ничем тут не поможет, не разбирается он в технике, но только понял, что так и не спросил как хозяйку-то зовут. Нахмурился. Поднял глаза к полке с книжками: старые потрепанные корешки, ничего интересного беллетристика сплошная. Взгляд зацепился за черно-белую фотокарточку. Небольшая такая, восемь на двенадцать, а на ней бабуля на фоне сада и старого покосившегося домика. Бабулю Макс помнил, жила она тут раньше. Взял картинку, повертел в руках и чуть не выронил. Паук жирный и черный, на тонких длинющих ножках прижался брюхом к книжкам, передние лапы подняты, угрожающе подрагивают, брюхо отвратно блестит - мерзкое и лысое.

-У тебя тут живность ползает! - подхватил какую-то тряпицу с кресла, накинул на членистоногое и скинул на пол, тут же сверху кроссовком придавил. Мерзко хлюпнуло брюхо, будто на крыжовник зеленый наступил.

На кухне что-то разбилось, и такой вой раздался, что в глазах потемнело. Свалился на кресло, зажал уши ладонями. Какого черта происходит!

Вылетела чернявая из коридора, глаза дикие вращаются, волосы растрепаны… Застыла, на тряпку на полу смотрит и рот у нее дрожит, и перекосилась вся.

Макс уши разжал.

-Ты чего орешь…

Только тут заметил в руках у чернявой нож. Девка развернулась и прыгнула на него. Все что успел - руку выставить, нож рассек кожу между большим и указательным пальцем, глубоко вошел. Больно. Тут же хлынула кровища.

-Сука! Ты какого хера творишь?

Ногой ударил в живот, чернявая кубарем на середину комнаты отлетела, шлепнулась на спину. Медленно перевернулась. Запавшими глазами исподлобья косит, шипит не по человечески. Приподнялась на локтях, ноги подтянула и затряслась всем телом, выгнулась дугой.

–Не позволю деток моих губить!

Покосился на тряпку, каких деток? Совсем того! Вот же нарвался на сумасшедшую!

Захрустела ткань халата. Черная конечность с острым когтем разорвала плоть, хрустнули кости и высунулась из девичьего бока паучья нога. С хрустом согнулась в нескольких местах. Уперлась в пол, оставляя на старом паркете царапины. Следом полезли еще прутья. С редкими, но тугими волосиками… Поднялось тело на паучьих лапах вверх, руки и ноги человеческие обвисли, как проводка содранная с потолка…

Макс оцепенел, с руки кровь хлещет, а он глаз отвести не может… Лицо у девки перекосилось, натянулось и лопнуло, обнажая черную кость, с десяток пустых глазниц и беленькие жемчужинки, как гнойные капельки с желтым отливом. Влажные жвала засочились мутной слюной. Вжих-вших. Трутся друг об друга, скрипят, как старая кровать под любовниками. И охает и ахает тварь так знакомо… так мерзко и сладко… Его затошнило… Часть черных волос вместе с кожей сползла на пол грязной мочалкой. Грудь вывалилась из шелка халата, обнажились темные соски, повисла человеческая плоть на ошметках кожи и медленно сползла на пол. Как старая мокрая тряпка шмякнулась в лужу. Туда же под уродливое паучье тело. В слизь.

Батюшки, да что ж это твориться?! Опять сон?! Он влепил себе пощечину. А толку? Порезанная рука пульсировала и ныла сильнее, да так, что боль от удара даже и не заметил. Больно, хоть вой.

Макс метнулся в коридор и кубарем влетел в дверь, ударился головой о закрытую створку, коленом о пол. Подтянулся, до ручки рукой достал, кровоточащую к груди прижимает. Раза с третьего сумел распахнуть дверь и ошалелый выполз на лестницу. Точно пес с перебитыми ногами.

Уже не видел ничего, вскочил и бегом.

Слетел по лестнице и к своей квартире. Дернул ручку – закрыто!

-Твою же мать!

Проверил карманы – пусто!

А ключики лежат рядом с красным каблучком, поблескивают в свете старой коридорной лампочки… Так и представил себе это.

Метнулся к ближайшей соседской двери, заколотил в мягкую обивку, несколько раз вдавил кнопку звонка, даже пнул ногой. Прислушался – за дверью тишина. Сверху все громче и скрип, охи и ахи. Ближе, и так мерзко, что волосы на загривке дыбом встают. Сам чуть не взвыл от страха и омерзения.

Дернул ручку, а дверь легко так поддалась, открылась.

Ввалился в темный коридор соседской квартиры. Ни черта не видно. Воняет. Щелкнул замком с той стороны и цепочку повесил для верности. Тварь это не остановит, да и плевать. Зато спокойнее.

Позвал хозяйку, а у самого голос дрожит, срывается.

В ответ старые часы на кухне тикают, громко так, как в склепе вода с потолка. На ощупь пробрался вдоль стенки до кухни и чуть не заорал, что-то мягкое в ногу уткнулось замяукало, заурчало. Кот! Всего лишь кот! Сука! Оттолкнул пушистого зверя, заглянул в проем – и там темно. Все окна газетами обклеены, дневной свет убивают. Еще и плотными шторами закрыты. Только очертания обстановки плохо, но все же читаются. На столе тарелка с супом - плесенью покрылась. Кусок черствой булки... А тварь в входную дверь скребётся, жутко стонет…

Кинулся в комнату – все та же история: тусклый свет от заклеенных окон, полумрак. Воздух спертый, кислинкой и скотиной попахивает. Показалось, на кровати кто-то спит. Снова позвал. Тишина тикающая вторит.

Нащупал выключатель…

Вспыхнул свет… только не обычный, а красный. Огляделся. И попятился. Все стены в паутине, мебель, люстра… На кровати кокон шелковый и рука иссохшая пергаментом обернута, из под одеяла торчит. Кот как ни в чем не бывало между ног проскочил, подбежал и трется о руку...

И тут Макс понял, что с соседями случилось. Понял, почему в доме тишина гробовая все это время была. Ведь видел, что соседский драндулет под окнами третью неделю с места не трогается…

Его стошнило прямо под ноги.

Прижал сильнее искалеченную кисть к груди. Батюшки, проснуться бы. Только бы проснуться...

Кот сорвался с места и умчал в коридор, а из под кровати черным ковром поползли тени. Пригляделся - паучьи детки, размером с коробок. Размером с кота. Из-за люстры повысовывались паучьи лапы и вниз на паутине заскользили брюхастые. Скрипят и охают так призывно, так сладко. А с лестничной площадки смех девичий…

-Покорми моих деток!