Ковёр

Глава 1

– Па, – Дениска теребил широченный рукав старого ватника и шумно хлюпал носом. – Не бери ковёр. Плохой он.

– Как знаешь, что плохой? – отец продолжал возиться с мёрзлым ковром. Облезлый ворон зло орал в сизо-тихое зимнее небо, недовольный тем, что два человечишки отогнали его от родной кормушки.

Свалка всегда щедра.

В школе Дениску дразнили Мусорщиком – так уж повелось в третьем «А» сельской школы номер два. В школе крошилась штукатурка, а каждый второй ходил в ватнике с отцовского или братского плеча, но почему-то именно Дениска заслужил это обидное прозвище. Возможно, от того, что как-то раз принёс в школу красную игрушечную «Ладу», в которой тут же опознали сломанного Димкиного «каскадёра», раз двадцать падавшего с парты и потому лишившегося двери, колеса и давно забывшего звуки родного механического моторчика.

А Дениске жалко было. Он машинки любил, да и эта хорошая была, зря Димка её бросил. Колёсико приделал сам – у него как раз осталось от действительно негодной модельки, с движком и дверью подсобил папа – и вот, пожалуйста, как новенькая, только дверь синего цвета. Да так даже краше.

Ан нет, Мусорщик.

«И папка твой – Мусорщик!»

В такой момент кулаки у Дениски сами сжимались от обиды и злобы, а потом папка с молчаливым участием мазал ему ссадины зелёнкой. И вздыхал, глядя на выговор в дневнике.

А он у Дениски был на все руки мастер, так его односельчане звали. Косилка сломается – Николай Петрович подсобит, крыша прохудится – Петрович, помоги, смастерить чего надо – так к дядь Николе тащат...

И дома у них всё его руками сделано. А что не сделано, то найдено и в ход пущено – столько люди хороших вещей бросают, что сами не понимают, что творят.

А вот ходики, например, хорошие, почти антикварные. Надо было только почистить да смазать, и пошли, родимые. И стул, вон, шибко в интерьер вписался – всего-то ошкурили, покрасили да ножку заменили. А сапоги из кожзама? Нет бы подклеить, подлатать, и ещё носить можно, так выбросили, а у папки они не один год служат...

И всё это даром. Просто бери, что люди бросили, и пользуйся. «Не можешь починить – отдай, на всё мастер найдётся», – говорил папка, – «Да только люди не знают, вот и выбрасывают. Ну, нам с тобой легче».

И хорошо жили. А ещё папка Дениске конфет покупал.

– Ну, что молчишь?

– Не знаю, – буркнул Дениска. Костлявые, синеватые пальцы отца шустро крутили одеревенелую ткань. – Плохой он, и всё.

Последнее время у них было много вещей. Иногда бывает так, что ты живёшь в доме, а рядом с тобой живут вещи. Но стоит только ослабить внимание – и уже вещи живут в твоём доме, а ты так, рядом, и просишь их, «можно, я тут с вами пососедствую?»

Раньше вещи жили с ними. Ходики, стул, два комода, деревянные фигурки.

А теперь они живут с вещами. «Всё пригодится», – говорил папка, да только вещи есть, а руки уже не доходят.

По утрам, когда включался свет на кухне, Дениска слышал топот маленьких тараканьих лапок. «Чушь», – отмахивался папка и брызгал дихлофосом под кухонную тумбочку, а Дениска всё равно слышал. Не уходили они. Смотрели на него из углов. Тоже овсянки на завтрак хотели.

Ну да ничего, дома они разгребут, тараканов выгонят, отвоюют у вещей место. Дениска тоже много что умеет. Строгать, шкурить, часы разбирать.

– Не бери. Плесень вон.

– Э, да то разве ж плесень, – фыркнул отец. – Так, пятно. Отмоем. Подсоби-ка лучше, хватит ворон считать.

Когда они шли домой, и облачка их дыханий мешались с морозной дымкой, Дениске казалось, будто несут они мертвеца. Тяжёлый, окоченелый.

Наст хрустел под ногами. Рябины качались, будто провожали их красными лапами, и плакали на ветру, как бабы. Дениска видел, как деда Матвея выносили. Наст хрустел так же.

Ворон победно каркнул им в след. Хриплый крик проглотило тихое небо, и из сизой линзы его устало повалился мокрый снег.

***

– Может, в кухню лучше? – безнадёжно спросил Дениска.

Ковёр вписался в их единственную комнатку идеально. Голубой, как Луна в дымке, и узоры, будто кратеры. И плесени больше нет – они с папкой постарались.

– Куда ж в кухню? Здесь чудо хорош, – папка притопывал по ковру босой ногой. Тот казался мягким и уютным, так и манил лечь на него, закинуть голову и смотреть на змеек, бегающих друг за другом по потолку. Дениска всегда на ночь смотрел на них. Ведь если не думать, что это трещинки в штукатурке, то и жить веселее – не страшно, что потолок однажды обвалится. Хотя папка говорил, что не обвалится. Но починить руки не доходили.

– Ты лучше-ка спать ложись. А я тут ещё кой-чего поделаю...

Шурхнул ватник на вешалке. Скрипнула дверь, впуская холод и вой занявшейся вьюги, но тут же всё стихло – папка в сарай ушёл. Может, ещё фигурку из дерева выточит Дениске на радость. А может, часы старые принесёт – баба Валя починить просила.

Дениска выключил свет и забрался в кровать.

В тишине дома тикали мерно старые ходики да скулила за окном вьюга, мазками бросая на стены тени и дыша на стёкла лютым холодом, от чего те испуганно покрывались витыми узорами. Маленькая лампа, оставленная отцом, красила стол и кусок газет-обоев тёпло-медовым светом, и его борьба с притаившимся в углах комнаты мраком заставляла змеек на потолке бессовестно играть в догонялки.

Дениска шикнул на них и прикрыл глаза. Отодвинулся на всякий случай к стене и пообещал себе не поворачиваться спиной к ковру – тот совершенно точно полз к Денискиной кровати, стоило только отвернуться. Полз, выгибая спину и шлёпая хвостом, и ворс сверкал шкурой дикого зверя в свете луны, злосчастное пятно никуда не исчезло, это оно заставляло холодное полотно ползти к Дениске! Он видел, видел в телевизоре у Димкиного деда, что в Африке есть заразная плесень, которая поселяется у человека в лёгких, а потом в мозге, а потом он живёт, а вроде и не он, а плесень-паразит, а потом помирает невесть от чего... Вдруг этот ковёр из Африки, и плесень не замёрзла в сибирских холодах, и неправ был Димкин дед, когда сказал, что до них не доберётся?.. И только папка мог помешать, папка, папка...

– Тш-ш, тута я, – пробормотали с того конца комнаты, и Дениска сонно кивнул. – Спи давай.

Ковёр к нему не лез. Пятна не было – отмыли хорошо. Узоры плясали под дудку ветра, бегали друг за другом, как змейки, и вовсе не охотились за Дениской...

И Дениска заснул. И не видел, как папка долго и молча смотрит на ковёр.

Дениске снились чернокожие вожди в перьях, плясавшие вокруг ковра и трубившие в дудки, будто взывая к сибирской лютой вьюге.

***

Зачем через неделю у них в доме появился жуткий старый диван, Дениска не знал. Да и папка тоже.

Он просто стоял и загромождал их комнату, этот глупый, хмурый диван цвета зимне-весеннего тусклого неба. У него протёрлась боковушка и пружины кололись сквозь лоснящуюся ткань, но папка сказал, что починит его. Обтянет заново, и будет как новенький.

Диван не подходил ни под разномастные обои, ни под чуть желтоватые шторы, и единственной вещью, с ним сочетавшейся, был ковёр. Да, ковру «обновка» нравилась. Дениска каждый день следил за ним, но тот вёл себя смирно – плесени больше не было, а по ночам он не пытался напрыгнуть, а только возился там, за краем кровати, и пыхтел, как старый пёс. Ещё иногда ластился к дивану, пока папка не видел. Но от Дениски-то ему не скрыться. Он старался не ступать на ковёр, особенно голыми ногами. Несмотря на уютный ворс, тот всегда был холоден. И как папка не морозит ноги, расхаживая по его узорчатой спинке?

– Чушь, – отрезал папка, когда Дениска рассказал ему о живом ковре и африканской плесени, – дался тебе этот ковёр. А от Димки твоего вред один, как и от родни его скупердяйской. Лучше бы во дворе пошёл помог, дел невпроворот.

О диване он говорить не хотел.

Тем временем тараканы совсем перестали бояться дихлофоса и уборки. Они хитро смотрели на Дениску из-под тумбочки, шевелили усиками и топали лапками, уже требуя овсянки, а лучше масла, которое у них заканчивалось.

Надо бы папке напомнить. Замотался совсем.

Старые ходики почему-то стали скорбно хрипеть. Даже смазка не помогала.

***

– Добрый ковёр, Никола, – хрипло каркнул сосед, по-хозяйски навалившись на их хлипкий забор. Вкопать его получше надо давно, да папке некогда.

– Да, сам диву даюсь, – улыбался папка, остервенело стуча по ковру хлопушкой. Дениска молча помогал, только дышать старался пореже и через шарф – на всякий случай. – Поди-ка энтот… Персидский.

Сосед только цыкнул зубом.

– Хорош…

После соседа была тётя Глаша, Димкин дед и вся Дуняшкина родня – новости быстро разносятся, а кому неинтересно на персидский ковёр смотреть?

Им всем нравилось. Руками трогали.

Папка гордился, будто сам ковёр этот делал, и выбивать уж бросил, а Дениска жевал шарф и думал: хоть бы они его запачкали. Или порвали нечаянно, а может, даже выпросили у папки на недельку, или лучше насовсем; плесень появилась снова, она никуда и не уходила, просто была не такой яркой, а теперь ковёр наслаждался чужими ласками, что псина, и сверкал, сверкал своей голубизной с отвратительным белёсым пятном.

Почему-то плесень никто не замечал.

«Вот же она, вот!» – хотелось крикнуть Дениске, но папка не верил – смеялся сначала, а теперь цыкает недобро. Будто Дениска не видит, как он похудел. Будто не знает, как ночью он ложится на ковёр и гладит его, и смотрит, прежде чем уснуть…

Дениска незаметно ускользнул от них в дом. Пнул ворох консервных банок у порога, протиснулся между горой цветастого хлама и хромым буфетом, вынес в компостную кучу гнилые помидоры с подоконника. «Пригодятся», упрямо, с тихой злобой твердил папка. Дениска уже не спорил. Просто молча выбрасывал.

Потом он притопнул на тараканов для острастки и пробрался в комнату через ворох подмокших коробок.

В их некогда уютных четырёх стенах свободными оставались только Денискина кровать и идеально выскобленный круг пола.

Папка теперь спал на ковре.

***

Дениску разбудил скрип стекла. Он открыл глаза, выглянул из-под одеяла.

По лицу отца прыгали тени от тёплой лампы. Змейки на потолке сбились в кучку и затаили дыхание; темнота пряталась за горами пакетов и в долинах обломков мебели и молчала, напуганная словами. За шторами горели белые маленькие фонарики, то поднимаясь, то иногда опускаясь.

– Аку коми… Аку…

Узловатые пальцы отца скользили по витиеватым узорам. Синюшные в неверном свете. Что сам ковёр.

– Папка, – одними губами прошептал Дениска.

Отец не слышал.

– Амлами… Аку коми… А…

– Папка…

Дениска прикусил язык и сжался под одеялом. Вдруг понял: говорить нельзя.

Но поздно.

Отец поднял голову. Глаза его были белы, как снег.

Дениска замер. Зажмурился.

Скрипнули половицы под босыми ногами.

Скрипнули – и всё. Тишина. Только скрежет по окну и тихое, едва слышное шуршанье тараканьих ножек…

А потом закричала. Истошно, хрипло, рвано.

Дениска вздрогнул, выдал себя, а выкрики продолжались – то разболтавшаяся кукушка из старых ходиков отсчитывала последние часы. Три ночи.

Две жёсткие ледышки коснулись щёк.

– Ш-ш-ш. Он не слышит, – пахнуло мокрой плесенью. И холодком потянуло, прямо у виска. – Аку коми… Ещё рано. Не сегодня. Потом. Не сейчас. Амлами… Ам…

– Ам…

– Амли-и…

И те фонарики – Дениска не мог открыть глаз, но они там были – это глаза на лицах Димкиного деда, тёти Глаши и Дуняшкиных братьев, потому что он слышит их голоса…

– Аку коми…

– Амлами…

С тех пор Дениска спал коротко и тревожно. Спросить папку боялся, ведь тогда ковёр точно задушит их обоих, и никогда, ни за что больше не подглядывал ночью – знал, что белые глаза папки и соседей смотрят на него, потому что ковёр однажды схватил их всех за нос и заразил плесенью. И теперь они как те люди в телевизоре. Следующим будет Дениска.

***

На улице весна. Капель весело отстукивает песенку по железным подоконникам. Пахнет грязью, первой листвой и трепетом, ещё тёплым ветром и мокрой псиной. Прилетели грачи; они кричат хвалу солнцу, которое прогнало снег и уже греет лужи на час дольше.

Теперь в конуре ночевать удобнее.

Ковёр сказал папке положить на Денискину кровать сломанный Димкин телевизор. Они уже давно не смотрят передачи всей деревней и совсем перестали здороваться.

– Спи со мной. Ковёр мягкий. А кровать твоя всё равно уже скрипит, – говорил папка, поглаживая ковёр по голубой спинке. Его мягкий ворс был единственным местом, куда не ступала лапка таракана. Пятно плесени расползлось на треть, но ни папка, ни изредка заходившие Дуняша и Глаша – Димкиному деду стало совсем худо – не замечали его.

– Не буду, – насупился Дениска. – Выброси его. А то из дому уйду.

Папка поднял на него выцветшие глаза.

И пожал плечами.

Будка, оставшаяся от старого, давно почившего пса, была тёплой и ещё пахла собакой. Дениска спал теперь там – так ковёр до него не доберётся. На улицу он выходил только за едой – хмурые соседи, бродившие по окрестностям в вечном поиске, Дениске нравиться перестали. Всё остальное время он проводил в четырёх стенах, складывая в аккуратный ряд соломинки на полу. Они постоянно смешивались, чем злили Дениску: уж его-то ковёр не заставит жить в беспорядке. Он даже сам подлатал крышу будки, на которой любил сидеть старый ворон, тот самый, который недовольно кричал, когда они с папкой ходили на свалку за вещами.

Ворон больше не прилетал.

Зачем тому, кто питается с мусорки, лететь туда, где мусорки уже нет?

Ворон – птица глупая, Дениска уж получше телевизора это знает. Но даже она смекнула: в деревне, где люди живут с вещами, пожрать найдётся только тараканам. Люди были похожи на Дениску. Тоже жили в конурках, вот только у Дениски хозяина не было, а у них был: вещи. И ковёр, на который они смотрели ночью через папкино окно.

***

– Ну-ка, подсоби, нечего в конуре в прятки играть, – впервые говорит папка в середине марта, вытаскивая на солнце ковёр. Голос папки сухой и ломкий; ворс ковра гладкий и шелковистый. Плесень будто подстраивается под узоры.

Дует сухой тёплый ветер, такой сильный, что берёзы гнутся и бельевые верёвки едва гудят.

– Держи пока, да смотри хорошенько, – папка хватает Дениску за руку и прижимает пятерню к ковру. – А я за хлопушкой схожу…

Дениска смотрит на ковёр.

Ковёр смотрит на Дениску, и край его медленно поднимается – нет, это не ветер его треплет, Дениска всё видит, это ковёр сейчас схватит его…

Но он уже давно знает, что делать.

До сарая – два прыжка. Внутри темно и много хлама, но папкины инструменты всё ещё в порядке. Где-то там, далеко, на дне сундучка лежит красненькая прозрачная зажигалка, которой Дениска так любил раньше играть.

Ковёр понял. Почуял жутким чутьём, сполз с верёвки в грязь, выгнул спинку. Плесень серебрится на утреннем солнце, и его тёплые лучи не могут согнать уродливое пятно с благородного ворса.

Дениске не страшно.

Он устал бояться папки, ковра и белых глаз.

Он устал прятаться в будке и молчать.

А ещё он смотрел по Димкиному телевизору, как в племенах делают факела.

Ковёр боится огня. Ветер шевелит его ворсинки, когда тот отползает по земляному месиву от Дениски, урчит и дыбит спину. Дениска ступает на грязь.

Грязь скользкая.

Ковёр бросается на него. Загнанный зверь. Краешек с плесенью тянется к Денискиному лицу. Ветер несёт запах сырости и разложения, щедро смешанный с бензином и огнём.

Сапоги разъезжаются в луже. Дениска падает на спину. Копчик больно.

Нет неба, нет солнца, нет пожухшей травы – только круг ковра перед глазами.

Тяжёлая, холодная ткань уже накрывает ноги.

Дениска бросает ему огонь в плесневелую морду и визжит.

Когда опалённая тряпка, мучившая папку и всю деревню, падает на край лужи, в траву, и бьётся в агонии, Дениска вдыхает полной грудью запах жжёного ворса и ядрёного дыма.

Сидя в грязи, глядя, как огонь лижет замысловатые персидские узоры и вовсе забыв об опалённой ноге, Дениска улыбается. Впервые за всё это время.

***

Малых Заимок давно нет на карте. Страшный пожар слизнул кособокую деревушку с лица земли, слизнул быстро и безжалостно, и никого заставшие лишь тлеющее пепелище пожарные не спасли, кроме тощего чумазого мальчонки, отделавшегося лишь ожогом голени средней степени тяжести и всё твердившего что-то про папку и ковёр.

Память о Малых Заимках теперь – лишь газетная вырезка, лежащая на столе у Дениса Николаевича, выпускника детского дома №7, рядом с фотокарточкой невесты Юлечки. Она очень хорошо прикрывает справку от психиатра с глупым диагнозом «шизофрения», который Денису зачем-то поставили ещё в детстве. Все боятся, когда узнают об этом, но Денис не хочет никого пугать, ведь он совершенно точно здоров.

А Юлечка любит его, несмотря ни на что, как и её родители – порядочный Денис не курит и не пьёт, в квартире у него всегда чисто и всё, начиная от книг и заканчивая носовыми платками, разложено в полном порядке, по цветам и алфавиту, а сам он добр, улыбчив и мягок.

Любят Дениса и соседские бабушки – в спину ему никогда не летит причитаний о испорченной молодёжи и тотальном бескультурье. Чаще всего они встречаются ему вечером, когда Денис выходит выбросить мусор и прогуляться в соседнем парке – особенно он любит делать это нежными августовскими вечерами, такими, как сегодняшний, когда воздух сладок и пьянящ и ещё хранит в себе тепло лета, но уже дышит первыми далёкими морозами.

Сегодня он идёт на прогулку с Юлечкой. И она уже наверняка ждёт его под юным трепетным тополем…

А Денис стоит у свалки, не в силах отвести взгляд.

Добротный, круглый ковёр, голубой, что Луна в дымке, ждёт его у мусорных баков.

И узоры – будто кратеры.

Всего лишь маленькое пятнышко плесени, но ведь его так легко отмыть, да?..