Коротко о всяком

Стихия

Вода мощным, бурлящим потоком смывала всё на своем пути. От неё не было спасения и возможности уйти. Убежать. Спрятаться. Это была смерть и погибель в чистом её виде. Стихия вырвалась из-под сдерживающих её оков, принося лишь страдания и боль.

Вокруг раздавались громкие крики ужаса и отчаяния. Панический плач детей и истошные вопли родителей. Тонкие руки возлюбленных пытались крепче переплести пальцы, удержаться вместе ещё хотя бы на мгновение. Отсрочить неизбежное расставание и возможную гибель. Щупальца безуспешно старались зацепиться хоть за что-нибудь, спастись в этом страшном, бушующем океане. Беспомощные существа, широко раскрывая рот и испуганные глаза, уносились всесокрушающим течением и пропадали в пучине.

Чудовищный водоворот смывал все надежды и чаяния, погребая под собой, унося в бездну. Ад творился вокруг. Хаос властвовал, сметал, перекраивал привычный мир, предрекая неотвратимые изменения и передел вселенной.

- Ну вот и хорошо... – сказал Пётр Иванович и поставил стакан с водой на прикроватную тумбочку. – Теперь можно и спать ложиться…

Вода в стакане успокоилась и бактерии снова вернулись к прежней упорядоченной жизни. С интересом, разглядывая мир через прозрачное стекло, и удивлённо трогая пузырьки на стенках тонкими пальчиками, щупальцами и ложноножками.

Солнце в ладонях

Солнце сочилось мёдом. Капало тяжёлыми тягучими янтарными каплями и расплывалось лужицами со множеством маленьких солнышек. Оно грело руки золотистым теплом и отбрасывало тысячи ярких лучиков. Лучики попадали в глаза, заставляли щурится от счастья, которое полностью заполняло всё внутри. Счастье было тихим. Счастье разливалось неспешной гармонией по комнате, растекалось за порог и топило снег на крыльце.

Запоздалый снег медленно падал и совершенно не боялся ослепительных солнечных лучей. Белые хлопья неторопливо кружились, танцевали, сталкивались друг с другом и падали на землю. Чтобы совсем скоро превратиться в голубые ручейки, текущие в весну.

Весна уже звенела в зимнем холодном воздухе. Пела птичьими голосами и вызванивала звонкой капелью, под управлением самого великого дирижера. Солнца.

Февраль ещё вертел вьюгами, шептал и гундосил сквозняком в закрытые двери и окна. Завывал ночами в вытяжках и трубах. Он сыпал оставшимся за зиму снегом и заметал дороги, выстилая весне путь белоснежным, кристально чистым ковром.

А солнце, тёплое солнце в моих ладонях, было свежим и оглушающе пахло летом и земляникой. Оно было только что испечённым на тяжёлой чугунной сковороде и взятым из стопки точно таких же солнц, щедро политых топлёным маслом. Солнце было умопомрачительно вкусным и доверху заполняло лучезарным и тихим умиротворением.

Масленица…

Неуловимые

Он выглядывал из-за самого уголка раскрытого ноутбука и сверлил меня своими глазами-бусинками.

- Привет, - осторожно поздоровалась я, боясь испугать неловким движением это пугливое создание.

Носик смешно задвигался, глазки моргнули, и он спрятался немного больше. Я замерла. Пальцы застыли над клавишами, перестав создавать буквы.

Пушистая шерсть была сегодня оранжевой с розоватым отливом. Я улыбнулась сегодняшней мимимишной милоте существа. И была невероятно рада его видеть. Неуловимого, ужасно пугливого и всегда ожидаемого в гостях.

Крохотные пальчики легли на край экрана. И он медленно показался весь, уселся сверху, свесив такие же крохотные ножки. Круглый как шарик и пушистый как кроличий хвостик. И такой же мягкий. Я знала это наверняка. Иногда, в особо счастливые дни, он садился на плечи и ластился к шее, мягко мурлыча и прикрывая глазки. Тогда он приходил не один, в большой компании своих сородичей, которые смешно разгуливали по рабочему столу, залазили на лампу и шуршали бумагами.

Каждый раз он окрашивал себя в новый цвет и фразы, в которые складывали буквы на экране ноутбука, тоже приобретали этот же оттенок. Розовая любовь, красная страсть, серая грусть, чёрная печаль. Сегодня оранжевый цвет тоже окрасил текст и придал ему нотку радости.

- Пчхи, - не сумев удержаться, громко чихнула я, и шмыгнула носом. И он моментально пропал. Как всегда, неожиданно. Растворился в воздухе, оставив после себя только несколько новых предложений пишущейся истории.

Я грустно вздохнула и снова погрузилась в новую главу. А потом поймала себя за очередным обновлением открытого сайта социальной сети. Вдохновение ушло, и история перестала писаться.

«Ну, и ладно», подумала я и закрыла крышку ноутбука. В телефоне ждала книга, которую давно хотелось прочитать и длинный список непросмотренных фильмов. На диване грустил в одиночестве тёплый плед и ждал чай с карамельками.

А он придёт завтра. Снова будет сверкать бусинками чёрных глаз и удивлять новым цветом своей пушистой шёрстки.

Камикадзе

На толстом и прочном внешнем стекле обзорного иллюминатора появилась тонкая сеть трещин. Макс по прозвищу Свирепый устало вытер с лица кровь, которая текла из раны на лбу и зло прищурился.

Он остался один. Все его товарищи уже погибли, защищая последний рубеж планеты. Лёхин штурмовик несколькими минутами ранее коротко вспыхнул пламенем, таким же рыжим, как и его шевелюра. Взрыв мгновенно разнёс небольшой космолёт на мелкие кусочки, веером разлетевшиеся в равнодушной черноте космоса.

К ним должна была подоспеть обещанная подмога, но она задерживалась. Штабное начальство трусливо прижало хвост и уже, наверное, отсиживалось в бункерах. Эти штабисты совсем не понимают, что если эта высота будет сдана, то от них тоже останется лишь пыль, как от жителей соседней с ними Гаммы. Слабодушные глупцы.

Макс невесело усмехнулся своим мыслям. В голову пришло старинное слово «камикадзе». Красивое и острое в своём бесстрашии. Он вспомнил фильм, когда-то посмотренный с тем самым рыжим Лёхой, от которого сейчас остался только пепел. Древние отважные воины, идущие на смерть и храбро смотрящие в глаза собственноручно выбранной гибели, задели тогда тонкие струны в его душе.

Он бросил взгляд на приборы. Топливо на исходе, а боезапаса точно хватит на последний отчаянный бросок. Голова кружилась, но он совсем этого не замечал, плавно разворачивая истребитель и находя свою новую цель.

Тёмная громада крейсера мерно покачивалась прямо по курсу. Или это качало самого Макса? Он тряхнул головой и собрал последние силы. Макс обожал уроки кораблестроения и хорошо знал слабое место вражеского флагмана. Если бы не проклятые варги, он мог бы стать инженером-судостроителем, но его мечты разбились в прах.

- За Лёху! За Пашку! За маму! - яростно орал Макс, быстро набирая скорость и направляя свой корабль в единственное слабое место крейсера. Он максимально вытянул штурвал на себя, и перед тем как его поглотила яркая вспышка, закрыл глаза.

- Мама обедать зовёт, - сказал Пашка, просунув голову в зияющий лаз железной ракеты. Макс кивнул и припустил домой, оставляя вражеский крейсер недоумённо плыть в одиночестве.

Путь воина

Он рано начал взрослеть.

Своё первое взрослое решение Игорь принял в деревне у бабушки, из-за угла наблюдая за тем, как дура Светка плачет у густых кустов крапивы, мимо которых каждый день ходила домой. На следующий день он чувствовал себя отважным рыцарем, сражаясь с целыми полчищами врагов: он топтал их ногами, сбивал палкой и даже не ревел, когда они на последнем издыхании коварно жалили его голые коленки.

Второе важное решение было принято в начальной школе, когда пацаны звали его курить за гаражами. «Это круто», — говорили они, — «все курят». Но Игорь знал, к чему может привести такая крутость и отказывался, даже рискуя потерять друзей. Он много прочёл в цветастых буклетах, веером лежащих на столах в хосписе, где умирал крутой и весёлый дядя Слава, мамин младший брат.

Третье решение было принято, когда он готовился поступать в универ. Игорь забыл про комп, игры, друзей и даже про девчонок, обрывающих телефон самому красивому мальчику в классе. Бюджет был важнее, чем всё остальное. Потому что мама не смогла бы одна потянуть его обучение, а папа выбрал другую семью и нового сына.

Четвертое решение как-то незаметно принялось само, когда учёба увлекла, и для Игоря вместо онкологии невероятно привлекательной стала хирургия. Профессора брезгливо морщили нос, говоря, что у него нет таланта. А он учился, вкладывал всего себя и упорно доказывал обратное.

Пятое решение было самым сложным, потому что нужно было решиться доказать той самой соседской Светке, что она выбрала не того человека. Соперник Вадик был умным, высоким, имел богатых и влиятельных родителей и учился на юридическом.

Шестое решение помогла принять Светка, когда внезапно согласилась выйти за него замуж. И Игорь стремился стать лучше, чтобы быть достойным своей красавицы-жены.

Остальные решения он уже не считал, незаметно меняясь каждый день на протяжении всей своей жизни. Потому что нет предела совершенству, а на него смотрят жена, два сына, студенты его кафедры и пациенты его хирургического отделения. И где-то там, высоко, мама и самый крутой и весёлый дядя на свете.

Алонсо

Огонь щадил Алонсо в этой войне, потому что Алонсо сам был огнём. Верным огнём Фердинанда IV, дотла выжигающим проклятых мавров с земель Кастилии. Без пощады и жалости крушил он мечом головы иноверцев. Гранадский эмират будет повержен, и больше никогда не осмелится даже взглянуть в сторону его родины.

Сейчас вокруг Алонсо пылал огонь пожаров, слышались вопли умирающих и звон железа. Человек войны, он никогда не избегал боя. Ведь даже первая его фамилия, переданная ему отцом, предрекала своему владельцу только сражения и битвы.

— Во славу Мадонны, — хрипло кричал Алонсо сорванным голосом. Истинный католик, он всей душой был предан Святой Церкви и своей покровительнице. И ярко сияла для него звезда Девы Марии, указывая во тьме путь своему верному и прославленному идальго.

И снова Алонсо не понял, как вместо верного Фуэго под ним оказался бык. Но, опьянённый битвой, он лишь громко и дико рассмеялся, когда тот поднял на рога кинувшегося на кастильца араба. Бык был прекрасен в своей силе, в своем могуществе и своём желании убивать. И Алонсо, сливаясь с ним, чувствовал себя чистой первобытной мощью, смертельным торнадо, оставляющим после себя только хаос и разрушение. Он был огненнокрылым серафимом, карающей дланью Господа Бога. Пылало его искренне верующее сердце, пылал на его груди крест Господень, пылал его меч, с одного удара напополам разрубающий мавров.

Яростный огонь почти выжег сердце, когда взглянули на него печальные глаза Девы Марии. Сила руки идальго была велика, но он не смог вовремя остановить пылающий меч, и глаза Мадонны на лице совсем юной девушки погасли. Клинок выпал из внезапно ослабевшей руки ошеломлённого Алонсо. Протяжно и издевательски замычал бык, подкидывая задние ноги, и сбрасывая с себя не оправдавшего надежды седока. Бык был смертью; он не желал терпеть сомнений от выбранного им кабальерос. Алонсо упал в самую гущу мёртвых тел, и доспех сумел сохранить ему жизнь под копытами разъярённой туши.

— Милосердная… милосердная…- шептал он исступлённо, ползая на коленях между убитыми им, и на каждом мёртвом лице видел скорбный лик Мадонны, потерявшей сына. Он стирал с их лиц кровь и грязь. Он припадал к груди в надежде услышать живое биение сердца. Он страстно желал найти хоть кого-то, кто смог выжить. Но не находил никого. На пустом и чёрном небе медленно гасла его путеводная звезда, оставляя безумца в кромешной темноте. Эта кровавая и горькая ночь для Алонсо длилась бесконечно долго.

*

Старый монах проснулся задолго до рассвета. Сон, мучивший его каждую безлунную ночь снова пришёл к нему. Тот самый сон, в котором его Фуэго превращался в саму смерть, а острый меч, в овладевшем им безумии, разил беспомощных и испуганных женщин.

Монах медленно поднялся, оправил рясу, погладил сухой рукой выбритую на голове тонзуру и, шаркающей походкой усталого человека, направился в базилику. Прошедшие годы и душевные страдания не смогли уничтожить его военной выправки и высокая, всё ещё мощная фигура выдавала в нём бывшего воина.

Перед статуей скорбящей Мадонны он опустился на колени и, перебирая пальцами деревянные чётки, начал молиться. Он не просил у неё прощения для себя; он просил мира и упокоения душам тех, кого он убил много лет назад, когда одержимость постучалась в его сердце. Хранимый Богородицей и молитвами матери, он в тот раз остался жив в горниле жестокого сражения, но душа его навеки осталась в нескончаемом кошмаре безумной ночи. И вот уже тридцать три года Алонсо Гуэрра Санчес отмаливал свой грех перед убитыми им Мадоннами и Девами Мариями.

Сокровище

Садовый сарай был почти полностью забит вещами.

— И где тут искать?

Дверь ударилась о стену.

— Там сразу увидишь… — бухтела я, язвительно подражая маминым интонациям, — как же… Сам чёрт ногу сломит…

Сарай молчал, словно бы обидевшись на мои слова. Молчал сложенный в нём садовый инструмент. Молчали стоящие на полках разнокалиберные банки, тускло отражая пузатыми боками дневной свет. Молчали перевёрнутые горшки, кашпо и длинные чашки для рассады. Отвернувшись от меня гордо хранили молчание стопки старых уже никому не нужных советско-патриотических книг о трудовых подвигах во имя Родины. Грудой висела одежда и, конечно же, тоже молчала.

— Ну и где?

Вопрос остался висеть в воздухе. В солнечных лучах, пробивающихся в открытую дверь сарая, медленно танцевали пылинки. Я потревожила их, когда открывала дверь, и теперь они, успокаиваясь, лениво ложились на место.

Вечернее солнце заглядывало внутрь, и моя громадная тень ложилась у ног и на противоположной стене сарая. Я пошевелилась и любопытный лучик высветил что-то знакомо-малиновое. Я не сразу поняла, что это, лишь через несколько долгих мгновений пришло озарение — мой дневник.

Тот самый, который я вела в школе и куда записывала свои переживания. Нет, не про любовь. Про себя, про родителей, про книги. Туда я вклеивала стихи из газет и рассказы из журналов. Туда я писала свои мысли о том, что происходило снаружи, в большом мире политики. Листьев… Тальков… Деноминация…

Воспоминания нахлынули все разом, ещё до того, как я стянула большущую тетрадь с верхней полки. Воспоминания возвращались медленно, по одному, когда я медленно листала страницы. Воспоминания расцветали переживаниями в груди, когда я проводила пальцев по корявому детскому почерку и читала давно позабытые строки.

На полке остались лежать рисунки: мои и сестры. Они были заботливо завёрнуты в старую газету. Папа — поняла я. Это его маленький клад с нашим детством.

Я аккуратно вложила свой дневник обратно, забрала необходимый маме таз и тихо вышла.

Я ничего не скажу папе о своем открытии, но теперь буду знать и о этой грани его любви.