Короткие расскаы

Черешня

Было утро воскресенья. Илья Петрович надел чистый, но знатно потёртый пиджак, пригладил некогда густые, а сейчас поредевшие седые волосы набок, поцеловал жену, и отправился на рынок купить красной черешни. Его жена, Нина Андреевна, уж очень любила черешню. Своего сада у них не было, а баловать жену он очень любил. Что ж это за муж, говаривал он, который жену свою не балует.

Столько лет прошло, а Илья Петрович, как молодой вокруг неё бегал, да обхаживал. И как же её не любить, она всегда и во всем его поддерживала? Детей они вырастили, теперь подрастают внуки, а у него одна радость — Ниночка. Проснется она с утра, а он уже у плиты колдует, омлет с сыром и зеленью и крепкий ароматный кофе. Облокотится Нина Андреевна о дверной косяк и смотрит на мужа, не налюбуется.

Соседки ей завидовали. Кто по-доброму, а кто и чёрной завистью. Не любят люди, когда кто-то душа в душу. Вера Михайловна с нижнего этажа при случае да и кольнет. Жалела её Нина, не сердилась. Несчастная она, говорила, вот и злая такая. Дочь её в Америку уехала, редко когда звонком порадует. Муж давно умер, да и не ладили они особо. Так, жили, потому что надо, а жизнь-то позади осталась. Вот и выливает она свою беду на других. Никого не любит.

Был у них особый ритуал: каждый раз, когда Илья Петрович уходил, или должен был вернуться, Нина Андреевна подходила к окну и смотрела во двор. Этот день не был исключением. Подошла она к окну и выглянула. Вот её Илья Петрович идёт, красавец, спина ровная, седина блестит на солнце. Отошел он немного, остановился, посмотрел на окна, помахал рукой, послал воздушный поцелуй.

Нина поцелуй “поймала”, спрятала на груди, помахала в ответ. Всё-таки как ей повезло с мужем. Улыбнулась она, словно впервые ей признались в любви, и пошла готовить пирожки с печенью — любимое блюдо Ильи Петровича. Он не был привередлив в еде, и никогда её не упрекал, но она так хотела порадовать его.

Дело пошло быстро. В любящих руках, для любимого человека всё спорится. И пирожки получаются самые вкусные и раны заживают самые смертельные.

Илья Петрович посмотрел вверх и зажмурился. День был солнечным, синее небо высоким куполом раскинулось над городом. Стояла июньская жара. Голуби лениво бродили по двору. Мальчишки, в одних шортах, поливали друг друга из пластиковых бутылок и радостно визжали. Он посмотрел на них не-то с укором, не-то с ностальгией. У них вся жизнь впереди, пусть себе резвятся, еще успеют быть серьезными. Он вспомнил себя в их возрасте. Старший в семье, ему бывало и присесть было некогда, не то чтобы резвиться с другими ребятами. А потом институт, армия, женитьба. Годы быстро пролетели.

Во дворе поливала цветы Вера Михайловна. Завидев Илью Петровича она поправила волосы и кокетливо спросила, — Куда это вы в такую жару? Снова Нина свои капризы повелела исполнять? А вы и рады стараться.

— Мне для моей Ниночки любой каприз не сложно исполнить, — гордо ответил Илья Петрович.

— Ох,ох,ох, какая любовь. Прямо до гроба, — проговорила Вера Михайловна и снова принялась поливать уставшие от жары пионы.

Илья Петрович вспомнил, как пришёл просить руки и сердца. Молодой, с огромным букетом пионов. Как строго на него смотрел отец Нины, Андрей Николаевич. Как страшно ему было, и как он забыл все слова, которые приготовил, чтобы расположить его к себе.

— Вижу, что хороший ты парень, и Нинка моя будет за тобой, как за каменной стеной. — сказал отец и дал согласие на их брак. Каким же счастливым он бы в тот день! И он поклялся, что если понадобится, и звезду с неба достанет, не то что маленький лоток черешни.

Навстречу ему шла соседская внучка, Юля. Она только-только закончила школу и готовилась поступать в университет.

— Здравствуй, Юленька! Ну что, как экзамены? — спросил он.

— Здрасте, Илья Петрович! Ой, да они аж в июле будут. Пока гуляю. А куда это вы собрались?

— Моя Ниночка любит черешню, вот еду на рынок, её побаловать.

— Вы смотрите аккуратно, жара такая.

— Ничего, внучка, я хоть и старый, да ещё крепкий.

— Ну смотрите. Хорошего вам дня!

На остановке Илья Петрович полез в карманы, за пенсионным, и обнаружил одну неприятность: таблетки от сердца остались дома. Возвращаться не хотелось, к тому же, скоро приедет автобус. Выругался Илья Петрович, да что поделать. “Ай, бог с ними,” — махнул рукой. — “Я туда и назад.”

Автобус всё не приходил, и Илья Петрович для экономии времени решил пройтись до рынка пешком. Идти было недалеко, всего пять остановок, а высокие платаны по пути обеспечивали хорошую тень. Прогулки полезны для здоровья, говорил он себе, когда останавливался, чтобы отдышаться. В молодости он очень много ходил, не то что на рынок, в горы, и сам, и с однокурсниками, а потом и с Ниной. Ниночка. Как она им гордится, как хвалит. Нужно обязательно раздобыть для неё самую лучшую черешню.

На рынке черешни было много, то тут, то там алели коробки, коробочки поменьше и совсем маленькие лотки с черешней. Илья Петрович не спешил, подходил к каждому продавцу, выбирал. Так дотошно, что продавцы начинали терять терпение. Но ему нужна была самая сочная, самая крупная, самая сладкая черешня. Всё для его дорогой Ниночки.

— Дедушка, смотрю, ты черешню выбираешь? Да все не то? Я давно за тобой наблюдаю вон с той палатки. — Мужчина в выцветшей футболке показал на палатку, стоящую в нескольких метрах от него. — Купи у меня черешню. Сладкая, крупная. Даже дам попробовать. Не пожалеешь.

Согласился Илья Петрович, и действительно, черешня на вид была изумительна. Обрадовался он, взял два килограмма, и отправился домой.

Через некоторое время присел Илья Петрович на скамейку передохнуть. Довольный. Он нашел самую сладкую, самую крупную ягоду. Он смог. Его Ниночка будет очень довольна. Глянул он в лоток и ахнул. Обманул его продавец, подсунул гнилую ягоду, только сверху присыпал хорошей.

Нехорошо стало, закололо в груди. Схватился Илья Петрович за сердце, и так и лёг на скамейке, рядом с пакетом черешни.

— Мама, мама, смотри, дедушка спит, — сказал маленький мальчик показывая пальчиком на Илью Петровича. — Наверное, ему негде жить, раз он лежит на скамейке. Бедненький.

— Опять бомж какой-то, напился! — недовольно ответила женщина и отвела подальше сынишку, — никак порядки не наведут. Развелось всякого сброду… Все скамейки позанимали, с детьми негде присесть!

— Скорую бы вызвать, он так уже два часа лежит, — сказала проходящая мимо девушка. — Я шла в магазин, он лежал, вот возвращаюсь, а он всё лежит. Может плохо ему? Да и на бомжа он не похож, вон какой пиджак чистый, да и обувь.

— Эй, дед, ты как, в норме? — Потряс его за плечо мужчина. Но Илья Петрович не ответил.

Уже вечерело, Нина Андреевна всё выглядывала в окно, ждала. Она не знала, что её дорогой Илья Петрович больше не вернётся…

У стариков свои причуды

— Ах ты, зараза пернатая! Да как же ты вылезаешь?!

Ксения Демьяновна стояла на пороге дома и с интересом наблюдала за тем, как её супруг, Алексей Сидорович, тяжело ступая по двору пытался поймать удиравшую от него коричневую курицу. Курица задорно кудахтала, словно насмехалась над стариком. Иногда она останавливалась, делая вид, будто нашла зёрнышко на земле, но как только Алексей Сидорович подходил слишком близко, срывалась с места, кудахча ещё более задорно.

Цепной пёс, непонятного цвета, весело лаял, отталкиваясь от земли передними лапами и поднимая в воздух небольшие клубы жёлтой пыли. Было непонятно, за кого он болеет: за несчастную курицу или своего хозяина, отчаянно пытающегося её поймать.

— Дел у меня больше нет, ловить тебя, проклятая? — выговаривал Алексей Сидорович низким надтреснутым голосом. — А-ну, иди сюда!

Но беглянка не сдавалась. Ей не было дела до того, что Алексею Сидоровичу есть чем заняться. Миновав свежепобеленный дом с большими окнами и несколько яблоневых деревьев, она направилась в другой конец двора. Алексей Сидорович последовал за ней, но курица, уверенно перебежав широкую доску, перекинутую через овраг, густо поросший земляникой и высокой травой, которую Ксения Демьяновна сжинала серпом для своей коровы, скрылась за кустами смородины, где под горячим августовским солнцем спели арбузы.

— А, чтоб тебя! — он остановился, выругался под нос и притопнул валенком. Алексей Сидорович носил валенки даже летом, так как ноги его постоянно мёрзли. — Опять в огород убежала! Ну, погоди у меня!

Огород был большой, и Алексей Сидорович решил, что идея ловить её среди многочисленных арбузов, посаженных между кустами картошки, плохая.

И можно было бы оставить её в покое, пусть себе бродит, но Алексей Сидорович любил порядок во всём, и бесцельно бродившая по двору курица вносила существенные помехи в его представления о нём. Поэтому, беглянку нужно было обязательно изловить и посадить в курятник, где ей и место. Ловил он её, правда, уже на протяжении недели, но курица каждый раз чудесным образом оказывалась на воле.

Неужели он что-то упустил? Наверняка остался какой лаз.

Алексей Сидорович подошёл к небольшому, но добротно сколоченному из неоструганных досок курятнику. Обошёл его, два раза наклонился опёршись руками о колени, внимательно всматриваясь в узкие щели между досок, хмыкнул и направился к жене.

— Ничего не понимаю. Всё заделал, как же она вылезает?! — недоуменно спросил он её.

— Сдалась тебе она, пусть бродит, — спокойно ответила Ксения Демьяновна. Сбежавшая курица её совсем не волновала. Она стояла на улице у печи, на которой в большой эмалированной кастрюле варилась ароматная, сладкая кукуруза и думала о том, с каким удовольствием её будут уплетать приехавшие погостить на лето внуки. Её дочь Таня стояла рядом, в последний раз они виделись год назад, и им было о чём поговорить.

— Непорядок это, — строго сказал он и сел на деревянную скамейку рядом с печью. Ксения Демьяновна ничего не ответила. Она не любила попусту тратить слова. Несогласие она выражала молча или иным способом, но никогда не спорила.

— Действительно, папа, оставь её, — поддержала Таня. — Какой вред может принести курица?

— Посижу здесь, отдохну, придёт рано или поздно, — сказал он в ответ и замолчал. Его блеклые глаза смотрели куда-то вдаль. Руки с узловатыми пальцами спокойно лежали на коленях. Казалось, он думал о чём-то давно ушедшем. Нога в валенке отстукивала незамысловатый ритм. И в этот момент всё казалось каким-то нереальным: побелённый домик, дремлющий на цепи пёс, который изредка лениво подергивал хвостом отгоняя назойливых мух, отдалённые голоса, доносившиеся с противоположной стороны улицы, и такая привычная возня его жены у плиты. На минуту Тане показалось, что он задремал.

Курица появилась через пятнадцать минут. Она важно вышагивала по двору забавно двигая головой взад-вперед. Прошла мимо дремавшего пса, заглянула к нему в миску и направилась к яблоням, где в тени от ветвей росла сочная зелёная трава и водились разные букашки.

— А-а-а-а, — тихо протянул Алексей Сидорович, словно пробудившись ото сна,— Явилась, зараза. Вот сейчас я тебя поймаю...

Он медленно встал со скамьи, и проследовал за ничего не подозревающей птицей. Через минуту послышалось обеспокоенное кудахтанье,

и Алексей Сидорович вышел со стороны яблонь держа в руках смирившуюся с поражением курицу.

— И всё-таки он её поймал, — проговорила Татьяна, провожая взглядом удаляющуюся в сторону курятника фигуру отца. — Упрямый. Интересно, как же она находит выход? Он же её запирает. И на этот раз запрёт.

Она посмотрела на маму.

Ксения Демьяновна повернулась к ней, заговорщески улыбнулась и сказала, — Хай, хай запирает, я её потом всё равно выпущу.

Продам кота

Объявление гласило: "Продам кота. Домашний, беспородный. Возраст: шесть лет. К лотку приучен. Переноску предоставлю. Звонить только девушкам, которые любят животных, не отягощены детьми или другими домашними питомцами. "

Звонить нужно было по номеру, принадлежавшему некоему Семёну Вениаминовичу. На фотографии, прикрепленной к объявлению, был изображен кот. Совершенно беспородный, дымчатого окраса с коньячного цвета глазами, но что-то в нём было такое, что я решила: надо брать. Конечно, кот не заполнит пустоту от отсутствия партнёра, но уже хоть что-то. Не придётся возвращаться в пустую квартиру или разговаривать с бытовой техникой, буд-то бы она тебя понимает.

Я набрала номер. Мне ответил пожилой мужчина, тот самый Семён Вениаминович. Приехать нужно было как можно скорее, потому что по его словам на кота много желающих, и можно не успеть. Кот мне уж очень приглянулся, так что я не стала медлить и отправилась по обозначенному адресу.

О своей поездке я никому не сказала, так как планировала управиться за несколько часов, и потом, мне не хотелось выслушивать наставления о том, что мне нечего делать, что лучше завести котёнка, а не взрослого, непонятно как жившего кота.

Жил Семён Вениаминович достаточно далеко, на самой окраине города. Я решила, что туда доберусь на городском транспорте, а обратно, если мы с котом сойдёмся характерами и я понравлюсь его хозяину — на такси.

Квартира находилась в обычной хрущевке, напротив которой, на раздолбанной старой карусельке катались чумазые дети. Я поднялась на последний этаж и позвонила. Звонок не работал. Я не придала никакого значения этому, ведь у пожилого человека вполне мог не работать дверной звонок. Я постучала. Дверь открыл невысокий, тонкокостный старичок, такой высохший, что он больше походил на куклу, а не на живого человека. Белёсые, некогда голубые глаза под хаотично растущими бровями, смотрели на меня в упор.

— Вы за котом? — хриплым голосом спросил он.

— Да, — ответила я, — за котом. А это вы, Семён Вениаминович?

Старичок оценивающе окинул меня взглядом, коротко кивнул и засеменил вглубь квартиры. Поскольку приглашения войти не последовало, я в нерешительности осталась стоять на пороге. Старичок повернулся ко мне и спросил, — Ну так вы идёте смотреть на кота, или нет?

— Иду, — ответила я и вошла в коридор.

— Сумку можете оставить у вешалки. Не переживайте, никуда ваши вещи не денутся, — заверил он меня. — Я живу один. — и добавил, — Да, и дверь на замок закройте.

Я закрыла дверь на замок, а сумку и переноску поставила у стены.

— Соседи у меня тихие, добрые люди, но после того, как квартиру напротив обокрали, я всегда закрываю дверь на замок. Зла хватает в мире, и никогда не знаешь, когда встретишься с ним.

Я не знала как поддержать этот странный разговор и поэтому просто промолчала. Я проследовала за ним по узкому, сумрачному коридору в который из приоткрытых дверей комнат, по обе стороны стен, просачивался желтоватый солнечный свет. На выцветших обоях, скорее всего наклеенных лет шестьдесят назад, висели картины в деревянных рамах. Старая мебель, потёртый линолеум с узором "ёлочка". Ничего особенного или подозрительного. Обычная квартира, в которой живёт одинокий пожилой человек.

— А тебя как звать, деточка? — спросил Семён Вениаминович, и меня немного смутил тот факт, что он начал обращаться ко мне на "ты", но я снова списала всё на возраст. Он мне в дедушки годится, пусть обращается на "ты", тем более, мой дедушка умер несколько лет назад, и я по нему очень тосковала.

— Марина, — ответила я продолжая рассматривать интерьер.

— Мариночка. Как мою дочку. Царствие ей небесное. Рак забрал, — вздохнул Семён Вениаминович. — Кот после неё и остался. Пока мог, заботился о нём, да, чувствую, скоро свидимся мы с Мариночкой, а о нём некому будет позаботиться. Вот и ищу куда пристроить, в добрые руки, так сказать, — он хихикнул. Мы прошли на кухню.

Кота нигде не было видно. Не было видно и никаких признаков пребывания кота в квартире. Ни мисок для еды, ни подранных углов, даже малейшего "кошачьего" запаха — обязательного атрибута всех квартир кошатников. Ничего не было. Но меня посетило чувство, будто в квартире есть еще кто-то. Я списала это на незнакомую обстановку и усталость, так как знала, что в такие периоды особенно впечатлительна и могу накрутить того, чего нет.

— Сейчас попьём чайку, расскажешь мне больше о себе. Не буду же я отдавать животинку кому-попало, — сказал Семён Вениаминович и стал наливать воду из крана в эмалированный чайник. Чайник сильно подкоптился, видимо покупали его в тот же год, что и клеили обои. Старый гарнитур молочного цвета, с покосившимися дверцами уныло смотрел на меня со стены.

Семён Вениаминович достал две старые кружки, заварил чай, поставил вазочку с печеньем и сел напротив меня, — ну, расскажи что-нибудь о себе, — сказал он. Его белесые глазки с любопытством рассматривали меня.

— Ну-у-у, что рассказать? — замешкалась я, — приехала, поступила в институт, вот, решила кота завести. Самой скучно, что-ли. Дома никто не ждёт, а так хоть кот будет. А где, кстати, он? — постаралась перевести тему.

— Да спит, видимо, в зале, — ответил Семён Вениаминович. — Коты, они ж такие, жрать им и спать, ничего больше не надо.

В какой-то момент мне показалось, что за стенкой, в соседней комнате, скрипнула то-ли кровать, то-ли дверца шкафа и кто-то кашлянул. Я напряглась, ведь Семён Вениаминович сказал, что живёт один.

— А, это сосед, — поспешил объяснить он, тут слышимость, как в картонной коробке. — Он постучал по стене.

— А-а-а, — протянула я и отпила из чашки. Чувство тревоги крепко засело во мне, и я начала продумывать как поскорее ретироваться из этой странной квартиры, в которой, никакого кота, скорее всего, и не было.

— А ты, значит, приезжая? И жениха нет?

— Пока нет, так а же где кот? Мне бы посмотреть на него, — снова попросила я. Внутри нарастало напряжение.

— Ну вот сейчас чай допьёшь, и пойдём знакомиться. Понравилась ты мне, Мариночка, видно, хорошая девушка, будешь о коте моём заботиться исправно, — сказал Семён Вениаминович и как-то хищно улыбнулся. Вечерело, и в закатных лучах солнца, весь его образ приобрёл зловещие очертания. Передо мной был уже не маленький добрый старичок, который хочет пристроить кота в добрые руки, а злобный гном из подземного царства. Вот-вот у него вырастут когти, уши удлинятся, а зубы превратятся в острые клыки...

Звук за стенкой снова повторился, скрип и покашливание.

— Ну что, ещё кружечку? — Семён Вениаминович начал доливать в мою кружку воду из чайника. Я поняла, что он просто тянет время. Дурное предчувствие, что я больше отсюда не выйду подкатило к горлу. Но виду я не подала.

— А ты знала, что в этом районе несколько девушек пропало, таких же приезжих, как и ты? — ни с того ни с сего сказал Семён Вениаминович.

— Нет, не знала, — ответила я и сделала глоток. Мои руки дрожали, так что наверняка он услышал, как зубы стучат о край кружки.

— А зря, — ответил он, — такие вещи нужно проверять, когда едешь в старый район города к незнакомому человеку. — Его белёсые глазёнки снова буравили меня взглядом. Я смотрела на него в ответ, а затылком чувствовала, что кто-то стоит в дверном проёме. Тут он переводит взгляд на проём и его рот расплывается в улыбке, которую при других обстоятельствах можно было бы назвать умилительной.

Я повернулась к и увидела огромного детину, под два метра ростом, с тупым, но злобным взглядом и приоткрытым ртом. Всё сразу встало на свои места, скрипы и покашливания за стенкой, эти долгие чаепития и оттягивание времени.

— А вот и кот вышел, — сказал он. — Кот, а я тебе мышку привёл. Точнее, мышка сама пришла в мышеловку.

Детина тупо гикнул. И начал потирать ладони о штанины.

— Только не замучай её, как остальных, будь поласковее. Понял? Я их не из воздуха достаю.

— Понял, — ответил детина, рассматривая меня.

— Отпустите меня домой, пожалуйста, — пролепетала я. Тело не слушалось и словно приросло к стулу. Да и что я могла сделать в этой ситуации?

— Теперь это твой дом, вместе с нами, — ответил Семён Вениаминович. — Сейчас чайку снова попьём, да?

— Дыа, — ответил детина и уселся слева от меня, и пока старик разливал новую порцию кипятка по кружкам, он продолжал смотреть на меня своим тупым и злобным взглядом. Я действительно была мышкой в лапах хищника. Казалось, побег был невозможен. Так бы и было, если бы не кипяток, который Семён Вениаминович несколькими мгновениями ранее разлил по кружкам.

Я поднесла кружку к губам, словно делаю глоток, и в следующую секунду выплёскиваю всё это в лицо детине. Дальше всё происходило как в замедленной съёмке: раздался истошный вопль, и пока Семён Вениаминович подскакивал с места, чтобы помочь детине, я бросилась бежать. Вдоль по узкому коридору, обклеенному выцветшими обоями, до самой двери. Эти обои еще долго будут сниться мне в кошмарах.

Сумка лежала на том же месте, к счастью, её не успели спрятать. Я схватила её, и начала отпирать замок. Оказалось, что закрыть его намного легче, чем открыть, но я справилась. Я пружиной вылетела на улицу и не поверила глазам: почти все окна хрущёвки были чёрными. Не помню как я выбежала на дорогу и поймала машину. Осознание произошедшего настигло меня дома.

Больше я котов по объявлению не покупала.

Дик

Дик был обычным псом, каких держат на цепи почти в каждом частном доме. Рыжий окрас, средний размер. Никакой дрессировки или воспитания, как это принято сейчас во всех осознанных семьях, которые планируют завести собаку. Только потом, спустя годы, я поняла, что он не был обычным. И сейчас я расскажу, почему. Но начнём с самого начала.

Ещё щенком его принёс папа. Из всех обрывков моей детской памяти, я очень хорошо помню этот день. Папа зашёл в маленькую прихожую, с деревянными, выкрашенными коричневой краской полами и не совсем ровными стенами, приоткрыл полу чёрной кожаной куртки, уже истёртой у воротника и по краям манжет, откуда выглядывала маленькая рыжая мордашка с большими печальными глазами.

— Щеночек! — пропищала тогда пятилетняя я. Что может доставить ребёнку большую радость, чем приобретение щенка? Если и есть такая, то я её не знаю.

— Теперь он будет жить у нас, — сказал папа. Его глаза, за тонкими стёклами очков, улыбались. Папа радовался, я радовалась и, очевидно, радовался щенок, потому что он то и дело облизывал мои руки тёплым влажным языком и вилял маленьким рыжим хвостиком. От него пахло псиной.

— Не давай ему облизывать лицо, — строго сказала мама. — У щенков всегда бывают глисты!

Я в это верила, но меня это не останавливало. Щенок стал моей новой любимой игрушкой.

Диком назвала его бабушка, которую незадолго до этого родители забрали к себе. У неё все собаки звались Дик, и первая и вторая и все последующие. Не знаю, сколько их было у неё за всё время, и почему именно Дик, но с ней никто спорить не стал.

Дик жил на цепи, как и все дворовые собаки. В то время я и не знала, что может быть по-другому. Дедушка сколотил ему добротную будку. Она стояла под густо разросшимся виноградом, прямо напротив нашего дома. И когда в нашей семье были трудные времена в отношении денег и еды, Дик тоскливо смотрел на дверь. Позже мама стала варить ему кашу.

Однажды Дик заболел. Дворовые собаки часто болеют, если им не делать прививки. В то время о ветеринарии никто не думал. По крайней мере в нашей семье, но Дика было жалко. Кто-то из соседей посоветовал маме отпоить его горячим вином. Мама так и сделала, и со временем он пошёл на поправку.

На ночь мы его отпускали. Не знаю, только ли для того, чтобы во двор никто не пролез. Я хочу верить, что родителями двигало желание дать ему возможность побегать и размять косточки. Как-то ночью в окно комнаты, где мы спали с племянником, постучали. Через несколько дней выяснилось, что это приходил папин знакомый. Девяностые были странным временем... Я ужасно боялась темноты, и в комнате горел ночник. Мужчина решил, что раз в комнате горит свет, значит, хозяева не спят. Дик прогнал его. Знакомый потом рассказал, что он махом перелетел через забор, ведь Дик порвал ему штаны и знатно укусил за задницу.

Сейчас бы я сказала, что он получил по заслугам, ибо нечего шастать по чужим домам поздней ночью.

Я любила играть с Диком, а он любил абрикосы и вишни. Я собирала их с нашем саду и угощала его. Я баловалась с ним, обнимала его и валялась с ним в только что выпавшем снегу. Не было ни разу, чтобы он рыкнул на меня или как-то иначе проявил агрессию. Милый добрый Дик, почти медвежонок, которого можно тягать за уши, заваливать в снег, залезать ему в пасть, и ничего тебе за это не будет. Но однажды он показал, что это не так.

Это случилось летом, уже точно не помню какого года, но Дику тогда было года три или четыре. Мой племянник, Егор, которому на тот момент было лет пять, повадился залезать к нему в будку (И чего только в голову не приходит детям). Конечно, когда мама это увидела, она строго-настрого запретила ему так делать. Но если бы все дети беспрекословно слушались взрослых, у нас бы не было такого количества невероятных историй.

Через несколько дней, после воспитательной беседы, маму, которая возилась в саду, отвлек крик. Это кричал Егор. Сразу было понятно, что что-то случилось. Когда она подоспела на место, перед её глазами предстала ужасающая картина: Егор сидел на земле, прикрывая голову руками. С места чуть выше локтя стекал тонкий ручеек крови. Дик, нависал на ним и издавая грозный рык, "поскребывал" зубами его стриженную макушку. Как позже выяснилось, Егор хотел встать и опёрся о голову лежащего рядом Дика, что и послужило спусковым крючком. Это сейчас я понимаю, что оперевшись на голову, Егор посягнул на его лидерство, что в собачьих стаях строго пресекается.

Со стороны, конечно, всё выглядело более ужасающе. У мамы в руках были маленькие грабельки, и она со всей силы ударила Дика по морде. Дик отскочил в сторону, а рыдающий и перепуганный Егор оказался у мамы на руках. У Дика потом долго красовалась рана на переносице. После этого мама несколько дней подходила к Дику и просила у него прощения, а он виновато смотрел на неё.

Возможно, ещё сыграл роль тот фактор, что Егор, из-за врожденной инвалидности, не мог ходить, и большую часть времени передвигался на четвереньках, и Дик воспринимал его как щенка. А может это вообще ни при чем...

Только сейчас я понимаю, что Дик, если бы хотел, загрыз бы его в два счета. Но он не хотел. Он просто показал, что каждый должен знать своё место. И в этом я не могу его винить. Никто не может.

Очень жаль, что мы тогда этого не понимали, и что многие не понимают этого и по сей день: собаки не глупы по своей природе, но их поведение во многом ею определяется. Будь у людей больше знаний, больше понимания, как выстраивать взаимодействие с собакой, многих несчастий и травм можно было бы избежать.

Дик был умным псом. С тех пор прошло много времени, и Дика, конечно, давно уже нет. Не сохранилось и ни одной фотографии, а может их и вовсе не было. Я не знаю. Но я всегда буду помнить те годы детства, которые я провела с ним.

Стежки жизни

Третий раз Ксения шьёт льняную рубашечку для маленького Толика. Не на праздник шьёт, на похороны. Толик совсем слаб стал, не оправится в этот раз. Смотрит на него Ксения, не ребёнок лежит в кроватке, скелетик маленький: ручки тоненькие, глаза впалые, пустые, даже страшно. А с чего им быть другими? Лето 1942 выдалось тяжелым, голодным. Муж Ксении ушёл на фронт ещё в сорок первом, а она одна, с тремя малыми детьми осталась. Зиночке пять лет, Сашке три годика, да Толику едва год миновал. Соседи как могут помогают, да только в каждом доме своя беда поселилась: кто-то похоронку получал, кто-то калекой вернулся, хозяйство не мог больше вести, кто-то пить начинал, чтобы забыть пережитое на фронте. Да разве такое забудется?

Шьёт Ксения, стежки мелкие, ровные. Каждый стежок, как день её жизни, маленький, незаметный, но неизбежно приближающий смерть. Ксения уже хоронила детей. Первая её дочка, Дунечка, умерла не прожив и нескольких месяцев, умерла и Нина, и Толик тоже умрёт. Ксения знала это наверняка.

Шьёт Ксения. Зиночка и Сашка рядом, за юбку дёргают, есть просят. Да вот только есть нечего. Последний кусок хлеба цыганка выманила. Так так хитро, так бессовестно, что Ксении до сих пор обидно за свою наивность. И как она так невовремя оказалась во дворе, когда по улице проходила цыганка? И почему она подошла именно к её воротам, почему окликнула её, а не соседку?

Шьёт Ксения, а перед глазами так и стоит образ цыганки. Яркий, живой, будто это и не образ вовсе. — Дай, погадаю, всё про мужа твоего расскажу. Придёт с войны, али нет. Всё как есть расскажу, ничего не утаю. — Голос у цыганки звонкий, живой, глаза блестят хитрым огоньком. — Давай погадаю, не пожалеешь, — повторила цыганка, поправляя на голове цветастый платок.

— От чего ж не погадать, погадай, — ответила Ксения и пригласила её в землянку. Цыганка зашла внутрь, осмотрелась по-хозяйски. Бедная землянка, глазу зацепиться не за что. Заметила на столе ломоть хлеба и сказала, — на мужа твоего по этому куску хлеба погадаю. Давай сюда!

Поверила Ксения, и дала хлеб цыганке. Ведь хочется узнать, как муж там, на фронте, вернется ли обратно, или останется она в свои 27 лет вдовой. Цыганка взяла ломоть, начала бормотать неразборчиво, потом сделала ямку в мякоти и плюнула внутрь. Сердце Ксении так и ухнуло. Брезгливая она была до ужаса, до зубного скипа.

— Забирай! Забирай и уходи, проклятая! — крикнула она. Губы дрожали от отчаяния и обиды. Сама виновата, что дала хлеб. Хмыкнула цыганка, положила ломоть в карман широкой юбки и вышла на улицу. И хоть волком вой, да вот только хлеб уже не вернешь. До следующего пайка ещё целых два дня, и может пропади она пропадом, эта цыганка в цветастом платке, и чрезмерная Ксенина брезгливость, и этот голод от которого желудок сводит так, что ни о чём другом не можешь думать...

Шьёт Ксения. Сашка дёргает её за юбку, хнычет, просит есть. Нечего есть, а вот воды, хоть упейся. Наберёт она жестяную кружку, сама выпьет, да Сашку напоит так, что живот колесом под тонкой рубашкой выпирает.

Шьёт Ксения. Стежок, вот ещё один. Вот теперь она маленькая, как Сашка, её отец Демьян подкидывает её вверх, смеется, и Ксения смеется тоже. Вместо лица у него размытое пятно, не сохранился его образ в памяти, но смех такой живой, такой отчетливый, будто слышала она его вчера. Совсем маленькая была Ксения, когда соседи зарубили его шашкой за то, что был он "красным". И не важно, что у него, "красного" есть маленькая дочка, которая так любит, когда папа подбрасывает её вверх и смеётся.

Шьёт Ксения. За окном берёза шелестит, словно колыбельную нашёптывает, тихо, тихо. Для Толика была эта колыбельная, или для неё самой, кто знает? Стежки ложатся мелко, ровно, словно соединяя жизнь и смерть в одно. В одно целое, у которого нет ни начала, ни конца.

Серенькая птичка села на подоконник, скачет, чирик-чирик, чирик-чирик, и маленький Толик, следящий за ней внимательно, серьёзно, словно маленький старичок, давно уставший от жизни, вдруг заулыбался. И тут Ксения поняла, что выживет, и на этот раз выживет.

Деточка

— Володя! — Стараясь перекричать звук жарящихся на сковородке котлет позвала Мария Захаровна из кухни. — Володя, иди завтракать!

Но ответа не последовало. Она отставила сковородку на выключенную конфорку, чтобы котлеты не подгорели и проследовала по длинному и узкому коридору в комнату, по пути вытирая руки о край цветастого фартука. Её тапочки, с пушистым, словно заячий хвостик верхом ритмично шлёпали по истёртому от времени линолеуму, на котором лет тридцать назад красовались крупные коричневые ромбы.

Володя спал на спине, слегка приоткрыв рот и откинув одну руку за голову. Его правая нога была согнута в колене и прислонена к засаленным обоям, какими они часто становятся от контакта с кожным жиром, а левая свисала с кровати почти касаясь пола. От созерцания этой картины Мария Захаровна не смогла сдержать улыбку умиления. Ведь что может быть милее, чем твой спящий ребёнок?

В молодости она была замужем, но муж ушёл, оставил её одну с двухлетним ребёнком на руках. Замуж она так больше и не вышла, решив посвятить свою жизнь единственной радости — воспитанию сына. Она была уверена, что справляется с этой задачей если не на все сто, но намного лучше, чем другие. И теперь вот, плод её стараний, её сын, лежит и мирно посапывает здесь, дома, а не уехал, не бросил её на старости лет, как это было у всех её знакомых.

По пути она подобрала чёрные спортивные штаны, которые валялись посреди комнаты, встряхнула их и аккуратно повесила на спинку стула, возле которого одиноко лежал носок. Было уже позднее утро, но из-за задернутых штор в комнате царил полумрак. Мария Захаровна подошла к окну и раздвинула шторы.

— Володенька, деточка, вставай! — она присела на край кровати и погладила сына по голове, пропуская сквозь узловатые пальцы отросшие волосы и думая о том, что пора бы отправить его к парикмахеру.

“Деточка” недовольно заворочался, убрал её руку и отвернулся лицом к стене.

— Ну ма-а-а, — протянул он капризно, ну дай поспать ещё немного. Воскресенье ведь, чего будить?

— Опять всю ночь в эти свои игры играл? Совсем в днях запутался. Понедельник сегодня. Ну да ладно. Я там котлетки пожарила, твои любимые, пюре, салатик, — Ирина Захаровна погладила его по спине. — Вставай, сыночка, поешь, пока горяченькие.

— Хорошо, — пробубнил он. — Сейчас встану. Только ты уйди.

— Ой, что я там не видела, — проговорила она и отправилась на кухню, где стала активно греметь посудой.

Он медленно сел на кровати, почесал пятернёй округлый животик, пригладил взъерошенные волосы и прошлёпал в ванную. Спешить ему было некуда.

— Как там Мариночка? Что-то давно она к нам не заходила, — Мария Захаровна поставила перед сыном дымящуюся тарелку с едой.

— Никак, — недовольно ответил Володя и воткнул вилку в котлету.

— Сыночек, ты мне всё можешь рассказать, я же мама. Не нравится она тебе?

— Нравится.

— А что такое тогда? Поссорились?

— Расстались. Не нравлюсь я ей, — пробубнил он.

— Иш какая переборчивая! — возмутилась Мария Захаровна. — Моя деточка ей не нравится! Ты смотри-ка! А знаешь что, я с самого начала знала, что она тебе не пара. Было в ней что-то змеиное. Я ещё тогда подумала, погубит она моего Володеньку.

— Ну ма-а-а-а...

— И не мамкай. Ты у меня самый лучший! Кушай, кушай, мы тебе в сто раз лучше этой Маринки найдём. А она еще будет локти кусать, вот увидишь!

Она протянула руку, чтобы поправить чёлку, которая уже почти закрывала его глаза, но он недовольно мотнул головой. С утра он редко был в хорошем расположении духа.

— Ма, а ты мне денег дашь? — спросил он, жуя котлету. — Мне очень надо. Я же сейчас без работы.

— Надо бы тебе уже что-то найти, — ответила Мария Захаровна. — И тебе веселее и мне проще будет.

— Ну не начинай, а? Я ищу, просто мне ничего не нравится. Сейчас без блата хорошую работу не найти. Или я тебе мешаю? Ну хочешь, я грузчиком пойду, лишь бы ты мне не капала на мозг! — он бросил вилку и отодвинул тарелку.

— Что ты такое говоришь?! —она схватилась за сердце. — Как родной сын, кровинушка моя маленькая, может мне мешать?

— Ну так дашь, или нет? — Володя проигнорировал её перформанс с сердцем. — Я с Маринкой пойду мириться. Букет куплю там, конфеты...

— Дам, деточка, конечно, дам. Ты только не сердись. — ответила Мария Захаровна.

Она прошлёпала в прихожую, достала из маленького, такого же потёртого, как линолеум кошелька пятитысячную купюру и положила ему на компьютерный стол.

— На компьютерном столе, сыночка. Потом возьмешь. А пока кушай, кушай...

— Спасибо, ма, ты у меня самая-самая, — его тон повеселел и он улыбнулся блестящими от жира губами.

— Знаю, Володенька. — вздохнула она. — Знаю.

Некоторое время она с умилением смотрела, как "деточка" медленно уплетает котлеты и пюре. И не могла налюбоваться на него, ведь всё нём было таким родным. Она смотрела на него и видела не взрослого мужчину тридцати пяти лет, а всё того маленького мальчика, которому она обрабатывала коленки зелёнкой и утирала сопли. Он здесь, и принадлежит только ей. Он всегда будет принадлежать только ей. Её маленькая деточка.

— А ну этих вертихвосток! Зачем они нам? — прервала молчание Мария Захаровна и махнула рукой. — Всё равно, никто не будет любить тебя так, как я. — Да, мой хороший?

— Да, мам.

Убедила

Вадим познакомился со Светой совершенно случайно. Познакомился обычно, а не как показывают в фильмах про любовь. Придержал дверь в магазине, девушка смущённо улыбнулась, промурлыкала “благодарю”, и он сразу влюбился в её голос и ямочки на щеках. Поскольку отношений он не искал, эту встречу посчитал подарком судьбы, который ни в коем случае нельзя упускать, ведь своих людей не ищешь, свои люди находятся сами собой. Вадим забыл, зачем шёл в магазин и решил догнать прекрасную незнакомку.

— Девушка, девушка! — догнал он её почти в тот момент, когда она собиралась скрыться за углом.

—Да? — ответила она.

— А давайте познакомимся? Меня Вадим зовут. А вас?

— Света, — она робко протянула тонкую руку. Вадим пожал её.

— Света, очень приятно! — во весь рот улыбался Вадим. — А вы не будете против сходить со мной куда-нибудь попить чай или кофе?

— Я даже не знаю, что вам ответить, — Света заправила прядь волос за ухо и отвела взгляд. — Вы меня приглашаете на свидание?

— Да. Или у вас уже есть парень? — Вадим приготовился услышать самый страшный ответ с своей жизни и задержал дыхание.

Света секунду помедлила, решая соврать или нет.

— Нет парня, — наконец ответила она.

Вадим выдохнул, с него словно упал мешок с цементом. — Давайте тогда обменяемся номерами телефонов, и договоримся о встрече.

— Ну хорошо, давайте.

Они обменялись номерами телефонов и Вадим, ощущая вкус победы, отправился продумывать их первое свидание.

Свидание прошло хорошо. Света много шутила и смеялась над шутками Вадима, после кафе они прогулялись по парку и Вадим посадил её в такси. За первым свиданием последовало второе, затем третье. Вадим понял, что в Свете прекрасны не только ямочки на щеках, но и человек она хороший, добрый и отзывчивый: маме помогает, бездомных кошек кормит, детей любит. Он был уверен, что наконец-то нашёл ту самую, единственную, с которой можно и дом строить и детей рожать и встречать пока ещё такую далёкую старость.

— Макс, ты бы видел её! Какая она красивая! Какой голос, какая фигура, а какие ямочки на щеках! — с восхищением рассказывал он своему другу. — Я так счастлив! Похоже я встретил ту самую, особенную!

— Она что, фея? — подколол его Максим, — Поверь, все девушки одинаковые.

— Только не моя Света. Она — само совершенство! Ох, Макс, я так влюбился! Никогда бы не подумал, что так бывает в жизни! Мне даже страшно подумать, если бы я с ней не заговорил в тот день, если бы не рискнул... упустил бы своё счастье и жил бы без любви.

— И прямо что, никаких недостатков ты в ней не заметил? — скептически спросил Максим.

— Не поверишь, в ней реально нет недостатков. Ни одного.

Правда был у Светы один маленький недостаток — низкая самооценка, которую никто не мог поднять. И она не упускала случая напомнить Вадиму, что не может такой “классный” парень как он, полюбить такую простую и ничем неприметную девушку, как она. Что есть во всём этом какой-то подвох, ведь ей никогда не везло с парнями, а тут появился он, почти принц на белом коне, даже лучше, чем принц, и выбрал её.

Вадим считал, что это она от скромности так говорит, что строгая мама вбила ей это в голову, ведь он встречался с настоящей красавицей. Он видел в ней большие карие глаза, густые волосы ниже лопаток, которые красиво блестели на солнце, фигуру с мягкими очертаниями, добавлявшими ещё больше нежности её образу и, конечно, ямочки, которые появлялись на её щеках каждый раз, когда она улыбалась. Вадим обожал их. Ему казалось, что он отдал бы всё на свете, только бы улыбка никогда не сходила с её лица.

Он верил, что его любовь убедит Свету, что она самая красивая девушка во всей Вселенной. Но Свету было убедить не так уж легко.

— Ой, не надо, пожалуйста, я на фото получаюсь ужасно некрасивой, — отвернулась она, когда Вадим хотел сфотографировать её на фоне большого куста сирени. — Посмотришь на моё фото и точно разлюбишь.

— Ты у меня самая красивая! Ну одно фото, ну Светуля. Я буду любоваться тобой, поставлю на заставку телефона, чтобы ты всегда была рядом.

— Ага, будешь любоваться, увеличивать, рассмотришь все мои недостатки и разлюбишь, а мне потом как с этим жить? — с грустью ответила Света.

— Да какие такие недостатки? — недоуменно спросил Вадим.

— Нос у меня большой, я не хочу, чтобы ты его разглядывал! — ответила Света. — И веснушки. Терпеть их не могу, а ты будешь на них смотреть!

— Ты всё придумываешь, милые веснушки, и милый женский носик. Мне он очень нравится. Вот у меня нос, смотри какой, не нос, а носище, настоящий шнобель! — Вадим и потрогал свой нос указательным пальцем и засмеялся.

— Не смешно. Тебе может, как мужчине и нормально с таким носом, а каково мне?

— Ну прости, я не хотел тебя обидеть, — приобнял её Вадим. — Не хочешь фотографироваться, я не буду заставлять, только не грусти.

Вскоре так стало во всём. Света не хотела записывать голосовые Вадиму, хотя тот был не против, и говорил, что ему нравится слушать, как она что-то с интересом ему рассказывает. Ссылалась на то, что голос у неё в записи детский и писклявый, и что из-за него он обязательно её разлюбит. Говорила что пора заняться фигурой, потому что всем нравятся девушки худенькие, с осиной талией, маленькие и изящные, как дюймовочки. Все попытки переубедить её заканчивались ссорой.

— Ты так говоришь, просто чтобы меня не обидеть. Я себя в зеркало видела, и знаю правду, я некрасивая. Ты точно скоро меня разлюбишь! — отвечала она на очередную попытку Вадима сказать, что всё с ней нормально.

Вадим расстраивался, да ничего поделать не мог.

Шло время. Вадим стал смотреть по сторонам. Он вдруг понял, что вокруг много девушек намного красивее его Светы. Стал замечать, что действительно, и нос у неё крупноват, и голос писклявый, детский и фигура полноватая, и что ничего особенного в этой Светке и нет. Даже ямочки на щеках обычные. Вадим искренне не понимал, как они могли ему так нравиться.

— Я решил расстаться со Светой, — сказал он как-то Максиму.

— Вот это новости! — брови Максима поползли вверх. — Ты же надышаться на неё не мог, собирался предложение делать. Восхищался её ямочками на щеках. Всё твердил: она — само совершенство! А-ну признавайся, что, другую встретил? Ты мне скажи, я же твой друг, всё пойму.

— Да не в этом дело, — ответил Вадим и тяжело вздохнул. — Я тут понял, что не люблю её. Нет в ней ничего особенного, а мне нужна особенная девушка, которая “та самая”, понимаешь?

Самолётик

Заброшенные многоэтажки, каких много в этой части города, пялились чёрными глазницами окон на пустырь, упирающийся в стену соснового леса, существенно поредевшего за последние годы, но всё ещё достаточно зловещего, чтобы запугивать маленьких детишек перед сном. Никто не отваживался приходить сюда, боясь то-ли призраков прошлого, то-ли призраков более чем реальных. Мало ли кто или что могло поселиться в этих зданиях за долгие годы запустения...

Вечерело. В октябре вечереет рано. Лиственные деревья вокруг домов, стояли чёрные и голые, словно и не было на них сперва зелёного, а потом ярко-жёлтого наряда. Корявые ветви, растущие в хаотичном порядке, были похожи на руки какой-то злобной старухи, которые обычно обитают в сказках и воруют непослушных детишек. С холмов лениво сползал туман, смазывая и без того скудную палитру мира. Где-то на фонарных столбах прокричала ворона, затем сорвалась, и понесла своё возмущенное "кар" в сторону леса. Ещё некоторое время её было слышно, но вскоре тишина поглотила даже эти единичные звуки.

На жухлой траве, прямо напротив заброшек сидели двое подростков. Они сбегали сюда каждое воскресенье, чтобы посидеть в тишине, и ощутить мнимую свободу, к которой так стремятся все мальчишки, которым исполнилось пятнадцать.

— Сплошь одна серь и уныние, — Давид вынул травинку изо рта, и отбросил в сторону. — Так и подохнуть недолго от тоски.

— Ты и так скоро подохнешь, — равнодушно сказал Олег. Он смотрел впереди себя, будто видел нечто большее в этих серых и пустых домах. Давид знал, что это напускное равнодушие. На самом деле Олегу было не всё равно.

— Да. Но есть шанс, что от этой серости моя смерть придёт раньше срока, а мне этого совсем не хочется, — ответил Давид и тоже уставился перед собой.

Они помолчали.

— Старики говорят, что раньше небо было синим, — прервал молчание Олег и откинулся на остывшую и слегка влажную траву.

— Старики много чего болтают. Да вот только, что правда, а что маразм — не разберёшь. Я бы не верил их россказням. У них в голове манная каша вместо мозга.

— А я верю, — мечтательно сказал Олег. — Старики просто так бы не болтали. А даже если это выдумки, не всё ли равно. Красиво ведь звучит, сказочно, — он помедлил, а затем продолжил. — Ещё старики говорят, что если написать заветное желание на листе бумаги, а лист сложить в самолётик, а этот самый самолётик запустить с высоты, то оно обязательно исполнится, — как думаешь, это может быть правдой? Если предположить, что небо когда-то было синим, то почему бы бумажному самолётику не доставить заветное желание прямо к тому, кто их исполняет?

— Ага, где-то тут пасётся мой единорог. Где же он? Неужели убежал домой, за радугу? — скептично ответил Давид, — А кто это там, в тумане? А-а-а, это же отважные хоббиты несут кольцо всевластия в жерло вулкана.

— Придурок, — ответил Олег, и ткнул приятеля в бок.

За последние недели Олег сильно похудел. Большие зелёные глаза выделялись на фоне остро очерченного бледного лица, отчего Олег напоминал эльфа. Тонкие губы растянулись в слабой улыбке. Он выглядел очень уставшим. Каждый раз, отправляясь к многоэтажкам он думал, что этот раз будет последним, но каждый раз надеялся, что он продержится ещё неделю. И когда наступало очередное воскресенье, он снова преодолевал этот путь, одерживая ещё одну победу в борьбе с недугом. Но он проигрывал. Проигрывал каждый день, и прекрасно понимал это.

Олег достал из кармана потёртой джинсовой куртки блокнот, который неизменно носил с собой, чтобы записывать всё, что приходило в его голову, вырвал из середины лист, написал на нём несколько строчек. Давид с интересом за ним наблюдал.

— Давай договоримся, что если мы переживём эту зиму, то в первый день весны поднимемся на эту девятиэтажку, и запустим с крыши вот этот самолётик? — Олег сделал движение рукой, словно собрался запустить его прямо сейчас, но в последний момент спрятал его в карман куртки.

— Ты это серьёзно? — Давид недоумённо посмотрел на друга.

— Вполне, — Ответил Олег, и Давид понял, что тот не шутит.

— А давай. Весной?

— В самый первый день. И не важно, даже он не выпадет на воскресенье. Мы придём сюда, поднимемся на эту крышу и запустим его. Замётано? — Олег протянул другу бледную тонкую руку.

— Замётано! — Давид пожал её, и ощутил какая она холодная.

— Осталось дожить до весны, — немного помолчав сказал Олег.

Туман подступил почти вплотную. Стало сыро. Давид поёжился и сильнее закутался в чёрную куртку. Она была ему немного велика.

— Пора возвращаться. Ты как?

— Что-то подустал, — ответил Олег, тяжело поднялся с травы и посмотрел на дома. Уходить не хотелось.

— Знаешь, — сказал он, — каждый день, с понедельника по субботу мы убегаем от смерти, но однажды она нас догонит. Это обязательно случится. Но здесь, на этом пустыре, смерть нас никогда не найдёт. Я очень хочу в это верить. И если бы можно было ускорить время настолько, чтобы остались одни лишь воскресенья, чтобы не было между ними этих понедельников, вторников, мы бы точно выжили. Она бы просто не могла нас найти.

Давид промолчал. Последнее время Олег много фантазировал, это было похоже на защитную реакцию мозга, его сопротивление неизбежному. Он похлопал его по плечу и сказал, — пойдем, друг.

— Пойдём.

И они медленно побрели обратно, болтая о том, о сём.

— А что ты там хоть написал, покажи. — попросил Давид.

— Да так… — отмахнулся Олег.

Многоэтажки слушали жадно, будто хотели оставить себе звук юных голосов, чтобы они эхом разносились в этой серой и мёртвой тишине.

***

В первый день весны на крышу девятиэтажки поднялся парень. Впервые он пришёл сюда один. Осторожно подошёл к краю крыши, и осмотрелся. В руке он крепко сжимал маленький бумажный самолётик. Парень глубоко вдохнул весенний, ещё прохладный воздух и окинул взглядом окрестности. Он прощался. Что-то внутри подсказывало, что сюда он больше не вернётся. Он постоял на краю крыши ещё немного и ушёл.

А многоэтажки чёрными глазницами окон провожали маленький бумажный самолётик.

Последний герой

Всё лето шумело величественной кроной старое-престарое дерево. Маленькие зелёные листья покачивались в разные стороны под ласковым тёплым ветром и перешептывались. Однажды утром один маленький листик, который рос на самой нижней ветке, заметил, что солнце теперь просыпается позже, воздух к обеду становится тягучим, медовым. По кроне прошёл слух, что приближается конец их мирному и беспечному существованию.

Листья притихли, загрустили, постепенно теряя зелёный цвет. Нужно было как-то смириться с мыслью, что скоро им всем придётся осыпаться на землю и преть под толстым слоем снега. Маленький листик не знал, что такое снег, и почему они все должны обязательно осыпаться. Никто их них не знал, что такое снег, но все знали, что он неизбежно придёт. Понимание этого пришло в один миг, словно само дерево рассказало это листьям во сне.

— Зачем нам нужно осыпаться? — однажды утром спросил листик у своего соседа, листика, уже успевшего покрыться позолотой. Он выглядел мудро и отвечал так же.

— Таковы правила, — серьезно ответил сосед. — Мы радуемся солнцу, которое дарит нам тепло и красивые зелёные наряды только некоторое время, а потом нам нужно отдавать свой наряд обратно солнцу и осыпаться на землю. Такова наша природа. Таковы правила...

— Какие глупые правила! — недовольно ответил листик. — Можно ведь просто остаться висеть на дереве, как сейчас.

— Нет, нельзя! — строго ответил сосед. — Это не правилам! Ничего, вот пожелтеешь, и тоже поймешь, — сказал от снисходительно, затем оторвался и полетел вниз, крича листочку, — Таковы правила, братишка, мы всегда осыпаемся. Ты ничего не можешь сделать!

Ещё мгновение он покружился в воздухе, легкий, как пёрышко, и упал к другим листьям, уже лежавшим на земле.

— И зачем тебе хочется висеть здесь? — спросил его другой, едва тронутый желтизной лист. — Не проще ли осыпаться вместе с нами? Как принято, как до этого осыпались тысячи таких же листиков.

— Нет, мне теперь интересно, почему мы все осыпаемся, когда приходит время. Почему не продолжаем висеть. Я хочу разгадать эту тайну, — ответил листик. — Может это не наше время приходит, а мы так сами решили. Не может быть все так просто.

— Ну, ну, пытайся! Только вот глупости все это! И ты глупый, раз веришь во всю эту чепуху! Остаться он решил! Наши предки осыпались, и предки наших предков осыпались как только приходит время, а ты решил вечно висеть? Возомнил себя особенным? Да вот только никакой ты не особенный! Запомни это, и смирись.

Никто из братьев не поддерживает меня, с грустью подумал листик. Он начал думать, что может действительно, всё это глупости? Зачем идти против правил, зачем искать какой-то смысл, если всё предельно просто: родился весной, рос всё лето, обласканный солнцем и тёплым дождём, а с приходом осени покинул дерево, чтобы тихо умереть у его корней? Это ли не благо, это ли не счастье?

Тогда почему он, обычный листик, хочет остаться на ветке? Почему не хочет осыпаться, как все, если это их участь?

Листик не мог ответить на эти вопросы.

***

Шли дни. Оставшиеся листья начали готовиться к тому, что совсем скоро навсегда покинут дерево. Им даже начала нравиться эта неизбежность. Теперь они то и дело говорили о том, как же, наверное, красиво выглядит мир, если смотреть на него снизу вверх. Как прекрасно лежать на сырой земле, рядышком со своими братьями и чувствовать, как снег медленно покрывает их уставшие тела.

— Там внизу нет ветра, а лишь мягкий настил из травы и мха, лишь тень от нашего дерева и прелый запах сырой земли, — мечтательно сказал один лист. Другие ему вторили, — Да, и не нужно больше держаться за эти ветки, тратить силы! Скорее бы, скорее бы...

— Ох, как же я завидую тем, чей черед упасть уже пришел! — с грустью сказал ещё совсем зелёный лист, лишь слегка пожелтевший по краям, — Все мои соседи уже осыпались, и как же им там хорошо, наверное!

— Что хорошего в том, чтобы лежать на земле, под снегом, когда отсюда, так хорошо все видно? А сколько мы ещё не видели! Ведь лето такое короткое! Разве нет? — пытался разубедить его листик.

— Опять ты со своими бредовыми идеями! — зашумели в ответ листочки, — Совсем из ума выжил! Не понимаешь, что осыпаться, это прекрасно!

— Если тебе это не кажется прекрасным, то подумай об этом, как о долге перед общиной! — сказал один жёлтый и большой листок, — Мы все росли вместе, и осыплемся тоже все вместе! Или ты предатель?

— Точно! Предатель! — подхватили остальные листочки. — Откажись от своей глупой затеи, или ты не брат нам больше!

— Разве я думаю о чём-то плохом? — недоуменно ответил им листик, — Я наоборот хочу жить и хочу, чтобы вы тоже жили со мной.

— Откажись!

— Нет! Не могу. Я не хочу осыпаться. — сопротивлялся листик.

— Ты сам подписал себе приговор, — холодно ответил ему самый жёлтый и большой лист.

С этого дня листочки начали сторониться его. Они не понимали его странную мечту остаться на дереве и посмотреть на снег, а если повезет, то продержаться до следующей весны. Не понимали, почему им движет желание остаться, когда все остальные хотят уйти.

Незаметно пришел октябрь. Листья один за другим опадали на сырую землю, так что пышная, некогда зелёная крона поредела и теперь выглядела жалко, а листик продолжал висеть на веточке. И хотя с ним больше никто не разговаривал, у него были свои радости. Ему нравилось наблюдать, как тонкий слой инея, выступавший по утрам на земле, таял под мягким солнечным светом. Как-то ночью он впервые увидел звёзды, которые были закрыты от него некогда густой кроной.

Однажды утром листик проснулся и понял, что остался совсем один. Он посмотрел вниз. Золотой ковер, которым было выстлано подножие старого дерева, начал терять цвет. Даже этот, последний золотой наряд солнце забрало обратно, с грустью подумал он.

Ноябрь принёс с собой дожди. Это были не те тёплые, летние ливни, которые листик очень любил. Это были колючие, холодные дожди. А ещё был ветер, который яростно трепал его, словно старался сорвать и унести прочь. Листик изо всех сил держался за ветку, ведь он ещё не разгадал загадку, почему же он и другие должны обязательно осыпаться.

В декабре выпал снег, много снега. Листик не мог выдержать его тяжесть на своих хрупких плечах, и упал на холодную, белую перину, которая искрилась под утренними лучами солнца. К тому времени он весь сморщился и почернел.

По ослепительно синему небу плыли облака, и мир был так прекрасен, что листику захотелось плакать. Умирая, он прошептал, — Мне бы ещё немного времени, и я бы всё понял...

Бродячий пёс, проходящий мимо, насторожился, будто что-то услышал. Но тут же помотал головой, и побежал дальше, — Почудилось.

Пошёл снег. Через пять минут листик уже не было видно.

Мамочка

Данечка сидит на крыльце подъезда и играет красной пожарной машинкой. Машинка грязная, замызганная, с большой трещиной на кабине. Одно из колёс машинки лежит возле ступенек. Оно то и дело отваливалось, и мальчик перестал его поправлять. Возможно, он приклеит его пластилином, когда вернётся домой. Может через час, а может через три. Он пока ещё не знает.

Периодически он прекращает играть, и тяжело вздыхая смотрит в подъезд. Его лицо усталое и слишком серьезное для пятилетнего ребёнка. Когда-то синяя футболка с улыбающимся паровозиком выцвела и приобрела непонятный, линялый оттенок. Трикотажные шортики с динозаврами едва прикрывали худые и грязные коленки. На левой красуется ссадина, обильно смазанная зелёнкой. Вчера мальчишка из соседнего двора толкнул его, и он упал прямо на асфальт.

Мама залила ранку зелёнкой и снова отправила его на улицу.

Дети всегда расшибают себе коленки, на то оно и детство. А жизнь такая штука, что и не так побьёт в своё время. Так что иди побегай, пока есть возможность, — говорила она, сидя за столом в маленькой кухоньке. Длинные волосы, небрежно собранные в низкий хвост, старый халат, не то с цветами, не то с замысловатым орнаментом, уже не разберёшь. И запах перегара.

Он так хотел, чтобы его мама вкусно пахла духами, носила красивые платья и каблуки, как это делают другие мамы. Но это другие мамы...

Стол, как правило, был пуст, как и холодильник. Одна банка солёных огурцов, да покрывшийся плесенью кусок батона.

Большую часть времени Данечка проводит на улице, хотя и рад был бы оставаться дома, но когда мама получает социальные выплаты и зовёт "друзей", это становится невозможным. Застолья, как правило, заканчиваются скандалами. Полиция спрашивала у Данечки, хочет ли он жить в другом месте, на что он отвечал, что нет.

Мамочка, не пей больше, ну пожалуйста, — просит он её жалобным голоском и гладит по засаленным волосам. — А-то меня у тебя заберут.

Не буду, сынок, клянусь, это последний раз, — обещает она. — Ради тебя не буду!

И сдерживает обещание... До следующей выплаты. Соседи всё знают, да вот что тут можно сделать?

Проходит час, а Даня всё сидит у подъезда и возит взад-вперед свою красную пожарную машинку.

— Данечка, а чего это ты тут сидишь? — спрашивает его Вера Ивановна, соседка с нижнего этажа. Он напоминает ей птенчика, который вывалился из гнезда и теперь обречён на неминуемую гибель от лап дворовой кошки.

— Играю, — отвечает он.

— А где мама?

— Мама спит, а я не хочу ей мешать — мальчик, вытирает сопливый нос и отводит взгляд в сторону.

— Ага, понятно, ну спит, так спит, — говорит она, будто верит мальчику. — Ты сегодня что-то кушал?

— Нет, — коротко отвечает Даня.

Вера Ивановна вздыхает.

— Ну что, пошли, покормлю тебя, — она протягивает ему руку. — У меня дома борщ и пирожки. И нечего тут на пороге сидеть.

Даня прижимает машинку к себе и весь съёживается, и Вере Ивановне кажется, что он стал ещё меньше.

— Пошли, пошли, — настаивает она, — потом пойдешь домой, когда мама проснётся.

Данечка встаёт, тяжело, как-то по-стариковски, и начинает подниматься по лестнице к квартире Вере Ивановны. Её квартира, точно такая же, как у них с мамой, но в то же время совсем другая. В ней уютно и пахнет едой. На стенах обои и висят картины. На полу ковёр. А в конце коридора аквариум с рыбками.

— Пойдём, умоемся и будем кушать, — Вера Ивановна подталкивает его к ванной. — Потом всё посмотришь.

Через десять минут он уже сидит на стуле перед тарелкой борща и болтает ножками. Большой чёрный кот по кличке Буцефал подходит и трётся своим пушистым боком. Даня отвлекается от еды и гладит кота по голове. Кот в ответ громко мурлычет. Даня просил у мамы котёнка, но она сказала, что денег нет, а котёнка нужно кормить. У них ни на что не было денег. Так говорила мама.

Вечереет. Данечка с волнением поглядывает на дверь.

— Я к маме пойду, — смущённо говорит он Вере Ивановне, и начинает сползать со стула, держа в ручках пирожок. Он соврал, что взял его для себя.

Вера Ивановна неохотно провожает его взглядом. Он поднимается по лестнице так тяжело и устало, что ей становится невыносимо жаль мальчика. Она продолжает стоять, пока не слышит, как наверху тихо щёлкает замок.

В коридоре полумрак, Даня тихо снимает ботиночки и на цыпочках идёт сперва на кухню и подходит к столу, на котором в хаотичном порядке стоят грязные тарелки, стаканы, кружки. Отодвигает их в сторону и кладёт пирожок на освободившееся место. Затем выливает остатки водки из бутылки, стоящей на полу. Он знает, что за это ему влетит, но как иначе он поможет маме бросить пить? Затем подходит к крану и наливает стакан воды и несёт его в спальню.

Путь его лежит через тёмный узкий коридор, на стенах которого нет ни светлых обоев, ни красивых картин. Ноги ступают не по мягкому ковру, а по линолеуму, с которого на его маленькие ступни налипают какие-то крошки.

Заходит в спальню. Тихонько подходит к кровати и присаживается на краешек. Стакан с водой ставит на прикроватную тумбочку. Маленькой худенькой ручкой убирает со лба спящей женщины волосы. Он смотрит на неё долго-долго, пока на улице не становится совсем темно.

Дома тихо, только где-то на кухне тикают часы.

Люблю, не могу

Снег валил не переставая с самого утра. Хлопья были такие крупные, что сквозь их пелену сложно было хоть что-то разглядеть. Только к вечеру снегопад немного стих, остепенился, и хрупкие снежинки медленно вальсировали в жёлтом свете фонарей. Артём вышел из подъезда и направился к машине. Новенький Nissan был полностью покрыт снегом и походил на большой сугроб, в который дворник сгрёб весь снег со двора. И даже если бы Артём с полной уверенностью знал, где стоит его машина, он бы не смог быстро отыскать её среди таких же больших "сугробов".

Он дошёл до середины парковки и остановился. Машины и правда напоминали большие сугробы. Артём нажал кнопку на брелоке, "сугроб" стоящий слева "моргнул" в ответ. Артём нетерпеливо начал счищать снег с крыши и капота, мысленно проклиная зиму с её снегопадами. Он бы с радостью остался дома, в тёплой квартире, а не стоял бы здесь, на морозе. Сверял бы списки расходов, прописывал планы на неделю и на месяц, неспешно попивая кофе. Но всё было не то, и не так без неё, без Инны.

Не успел он сесть за руль, как в кармане куртки завибрировал мобильник. Артём знал, что это звонит Инна, и что ответить нужно обязательно. Он снял одну перчатку и нажал кнопку вызова.

— Ну чего ты так долго не отвечаешь? — голос Инны был театрально обиженным. — Я звоню, звоню... Ты где ходишь?

— Машину от снега чищу, руки заняты, — ответил Артём. — Жди, скоро приеду. Сейчас прогрею двигатель и приеду.

— А ты точно машину чистишь? А-то я знаю тебя, — сказала Инна.

— Давай, не начинай, а, иначе никуда не поеду, — голос Артёма стал раздражённым. Всё его устраивало в Инне. Ему нравилась её сочная фигура, длинные волосы и маленький, аккуратный, слегка вздёрнутый носик. Инна прекрасно готовила и была способна расслабить и усыпить Артёма своим чудодейственным массажем. К тому же, любила она Артёма до безумия, и Артём это знал.

У Инны было два недостатка: чрезмерная ревность и тяга к спиртному. Она не могла отказаться от того, чтобы распить пару бокалов игристого в пятницу вечером, а иногда и в субботу, и в воскресенье. И возможно, Артём бы мог смириться с этим, если бы не одно "но": алкоголь пробуждал совсем другую Инну, хабалистую и мерзкую бабу, с осоловелыми глазами и развязным языком. На фоне этого все её привлекательные качества в мгновение меркли, а в Артёме пробуждалось чувство отвращения.

Он припарковал машину у подъезда. Инна уже ждала его снаружи. Она быстро запрыгнула на переднее сиденье и довольно улыбнулась. Она ждала этой встречи четыре дня — мучительно долго, для того, кто любит всем своим естеством, каждой жилкой, каждой клеточкой, любит так, что душу в узел завязывает в районе солнечного сплетения.

Сейчас Артём отвезёт её к себе домой, она приготовит его любимый молочный суп, они посмотрят фильм, а может быть два, и вечер приобретёт совсем другой окрас и настроение.

Инна поправила сумку на коленях, и Артём заметил горлышко бутылки, торчащее с одного края молнии. — Мы же договорились, никакой выпивки, — недовольно сказал он, — хочешь быть со мной, прекращай пить.

— Зачем ты так говоришь? Я же не валяюсь под забором, — обиженно ответила она. — Так, чуть-чуть, для расслабления.

— В том то и дело, — продолжил Артём, — не получается у тебя чуть-чуть.

— Я не буду, честно, мы же помирились, — ответила Инна и провела рукой по затылку Артёма. Этот жест магическим образом его успокаивал, освобождал от негативных мыслей и раздражения. Он довольно хмыкнул и повел машину в сторону своего дома.

***

Всё было хорошо. Инна готовила ужин. Из кухни доносились позвякивания посуды, звук включенной воды и едва слышные шаги. Они не раздражали Артёма, наоборот, в этих звуках он находил ощущение уюта, вкусной, домашней еды и тепла.

Артём сидел на своём любимом кожаном диване и мелкими глотками пил остывший кофе. На экране ноутбука были открыты таблицы: расходы за месяц, список обязательных финансовых вложений, планы на год. Всё должно быть учтено, всё должно работать как надо.

— Артёмушка, я всё приготовила, — послышалось из кухни.

— Ещё занят. Через полчаса, — ответил Артём.

Через пятнадцать минут Инна вошла в комнату. — Ясно, снова бабам своим пишешь? — В руке она держала наполненный наполовину бокал. Несмотря на слёзные обещания выпить совсем чуть-чуть, она явно перебрала.

— Не неси чушь, по работе вопрос решаю. Сейчас освобожусь, пойдём ужинать, потом посмотрим кино, — ответил Артём не отрывая взгляд от экрана.

— Врё-ё-ёшь! — протянула Инна, сделала большой глоток и подошла к Артёму. — Врёшь и не краснеешь. Гад... Да чтоб ты сдох вместе с бабами своими! — процедила она сквозь зубы и пнула столик с ноутбуком. Кофе из чашки выплеснулся на белую столешницу, тонкие струйки стекали на паркет.

— Ты чё творишь?! — Артём рывком поднял ноутбук, но немного кофе всё-же попало на корпус. — Опять нажралась как свинья? А потом удивляешься, почему я не женюсь на тебе, почему отправляю домой, почему блокирую номер. Да вот поэтому! — он указал на неё.

— Что так злишься? Не дописал сообщение? — съязвила Инна. — Я так и знала, общаешься с какой-то бабой, даже меня не стесняешься. Скоро приводить начнешь, пока я здесь, меня же одной тебе мало! Всё вы мужики одинаковые, предатели и изменщики! Изменщики и негодяи, — повторила она, повысив голос, — и ты такой же негодяй.

Артём держал себя в руках как только мог. Он уже пожалел, что снова сошелся с ней. Он смотрел на Инну, и думал, что ещё немного и он точно прибьёт эту пьяную истеричку. А ведь сегодня утром он страшно скучал по ней, ждал встречи, переживал, как она там без него, и винил себя за то, что был с ней слишком груб. Сейчас эти чувства сожаления и тоски казались временным помешательством.

— Заткнись, дура! — процедил Артём сквозь зубы.

— Что, правда глаза колет, да? — Не унималась Инна. Она залпом выпила всё, что было в бокале, поставила его на стол, затем уставилась на Артёма осоловелыми глазами и улыбнулась. Её улыбка была неприятной, почти идиотской, от "прежней" Инны не осталось и следа.

Артём не выдержал этой метаморфозы и влепил ей звонкую пощёчину. Инна тут же смолкла, прижала ладонь к горящей щеке, уголки губ задрожали и поползли вниз. На мгновение в комнате стало тихо. Так тихо, как бывает перед самой сильной грозой. Гроза не заставила себя долго ждать.

— Ах ты...! — Инна в ярости схватила ноутбук и швырнула его на пол. Раздался треск лопающегося пластика. — Вот тебе!

Терпение Артёма тоже окончательно лопнуло. Он схватил Инну за запястья и потащил к входной двери, — Всё, дорогуша, вали-ка ты домой, такая пьянь мне тут не нужна, — сказал он снимая с вешалки её шубу.

— Мало тебе?! — кричала она. — Я тебе в следующий раз голову разобью!

— Давай уже, одевайся, — с презрением сказал Артём. Он смотрел на её неясные движения, размазанный по лицу макияж, растрёпанные волосы, и ему стало противно. Он захотел поскорее избавиться от неё, чтобы не видеть это тошнотворное зрелище, не слышать её голос, сверлящий мозг, и не слышать кислый запах перегара.

На площадку выглянули ошарашенные соседи, в одной из квартир заплакал ребёнок и звонко затявкала мелкая шавка. — Что вы тут дебош устроили?! Сейчас полицию вызову! — послышалось сквозь шум. Это была пожилая женщина. Она недовольно посмотрела на Артёма, пытающегося удержать брыкающуюся Инну.

— Извините. Мы уже уезжаем, — спокойно ответил Артём и потащил Инну вниз по лестнице. Пока он усаживал её в такси, она успела два раза приложить его ладонью по голове, — Я потратила на тебя пятнадцать лет своей жизни, — кричала она, — а ты вот значит как? Всё ради баб своих проклятых... Вот пусть они тебе готовят! Ненавижу! Пропади ты пропадом...

Такси тронулось по расчищенной дороге, и последних слов Артём уже не слышал. Он поднялся в квартиру. В воздухе ещё витал сладковатый аромат её духов, перебиваемый кисловатым запахом шампанского. Артём осмотрелся и вздохнул. В комнате был разгром. На полу, среди осколков стекла, лежал ноутбук. Артём поднял его. От верхнего угла экрана проходила крупная трещина, на мониторе мерцали разноцветные полосы.

— Только же купил, — проговорил он с досадой, и бросил ноутбук на диван.

Телефон разрывался от входящих звонков, затем посыпались сообщения с проклятиями и пожеланиями скорейшей смерти. Гневные сообщения сменились слёзными признаниями в вечной любви. Всё, достала, подумал Артём и заблокировал её номер. Он твёрдо решил, с Инной покончено. Теперь уж точно.

На третьи сутки его решимость ослабла. Всё не так без Инны, и он сам какой-то не такой. Ноутбук? Ерунда, можно купить новый, а Инна, Инна такая одна. Да и как она там, без него? Ему стало её жаль. Ведь он единственный свет в её серой и скучной жизни. Загнётся она без него, пропадёт. Артём взял телефон, зашёл в телефонную книгу, выбрал телефонный номер Инны и нажал "разблокировать".

***

Вечер. Хлопьями валит снег, Артём во дворе прогревает машину, а Инна стоит у зеркала в своей квартире, красит ресницы и напевает под нос незамысловатую мелодию. Она счастлива. Артём заедет за ней через 20 минут. И снова их закрутит водоворот эмоций, пьяных истерик, хлестких пощёчин и разбитых ноутбуков. И плевать, что говорят другие, ведь не могут они друг без друга: он без неё, а она без него.

Благородный рыцарь

— Шестьсот тридцать пять рублей, — Наталья посмотрела на монитор и устало добавила, — Карта или наличные?

— Наличные, — ответила девушка и полезла в кошелёк. Оттуда на неё одиноко смотрела купюра в сто рублей. В соседнем отделении позвякивала мелочь.

Наталья терпеливо смотрела как она неуклюже выгребает из кошелька монеты. В непредвиденных ситуациях люди часто верят в чудеса, вот и девушка поверила, что сможет насобирать необходимую сумму. И хотя она старалась сохранять невозмутимый вид, её руки предательски тряслись, и монеты то и дело выскальзывали обратно в кошелёк. "Где я могла потерять деньги?" — судорожно думала она. "Неужели когда оплачивала проезд?"

Она была уверена, что так и было. Она помнила, как еле-еле достала кошелёк в набитой маршрутке, именно в тот момент, когда маршрутка подскочила на кочке, и её придавил высокий, полный мужчина. Вот тогда купюра и выпала из открытого кошелька.

"Такое могло приключиться только со мной" с досадой подумала она и нерешительно подняла глаза на Наталью. У неё совсем не было ни сил, ни желания вступать с кассиром в спор. Посчитав в уме, что из всех покупок самое дорогое, она сказала:

— А можно убрать сыр?

"И почему такие покупатели попадаются именно мне?" подумала Наталья и, возмущенно вздохнув, отложила маленький кусочек голландского сыра в сторону. Девушка проводила сыр взглядом, понимая, что завтрашнее утро обойдётся без её любимых горячих бутербродов.

— Четыреста пятьдесят рублей, — Наталья чувствовала, что вот-вот её терпение лопнет. Она ужасно устала и возня с покупателем её совсем не радовала.

Девушка снова заглянула в кошелек, словно за пять минут там могла появиться потерянная купюра и, окончательно разуверившись в чудесах снова спросила, — А можно ещё что-нибудь убрать? Пожалуйста.

Под давлением увеличивающейся очереди её голос звучал тихо и нерешительно, и "пожалуйста" вряд-ли кто-то услышал.

— Девушка, откуда я знаю, что вам здесь ещё нужно убрать! — Не выдержала Наталья. — Решайте скорее, не задерживайте очередь! Вы не одна тут стоите!

За спиной послышались возмущенные возгласы уставших покупателей. Девушка посмотрела на буханку белого хлеба, чёрный чай с бергамотом в пакетиках, один лимон, килограмм гречки, дешёвый шампунь и не знала, что ещё убрать из этого, без того жалкого списка. Она почувствовала себя в ловушке, словно от этого решения зависело, выживет она или нет. Слова застряли в горле. Нестерпимо захотелось плакать. У неё и так был тяжёлый день. А тут ещё эта злая кассирша, и люди и потерянные деньги...

— Нечего набирать, раз денег нет! — раздраженно сказала молодая женщина из очереди. Её маленький сынишка закатил настоящую истерику и чуть ли не валялся на полу из-за того, что ему не купили киндер-сюрприз.

— И когда уже эти наличные запретят? Карты для чего придумали? Приложил, заплатил, свободен! — пробурчал мужчина в красном спортивном костюме. Пайта так обтягивала его живот, что он походил бильярдный шар. Рядом с ним стоял розовощёкий пухлый мальчик, тоже в спортивном костюме, но ярко-желтого, почти лимонного цвета и обнимал большую бутылку лимонада. Было очевидно, что со спортом их связывали только костюмы.

— А я бы такую хамоватую кассиршу уволил к чертям собачьим! — важно протянул мужчина, занимавший очередь сразу за мужчиной в спортивном костюме.— Клиент всегда прав, так что пусть молча корректирует чек. Для того она тут и сидит, чтобы чеки пробивать, а не зубы свои показывать. Просто беспредел...

Наталья глубоко вздохнула. Эти слова ранили её. Разве она виновата, что эта девушка оказалась такой рассеянной, что не рассчитала свои средства? А она вынуждена сидеть и мило улыбаться покупателям, даже если по её мнению их следовало бы послать куда подальше.

— Действительно, женщина, если вас так нервируют люди, ищите другую работу! Нечего тут сидеть! — встряла пожилая женщина с яркой помадой на губах. Эта реплика стала для уставшей Натальи последней каплей.

— А вы вот так посидите сперва с утра до вечера, а потом морали читайте! У меня таких как вы знаете сколько? — огрызнулась она и тут же пожалела об этом. Она прекрасно понимала, что хамить покупателям недопустимо. Но как тут сдержаться?

— Ну это уже слишком! — Продолжила женщина. — Дайте мне жалобную книгу! Понаберут с улицы всякий сброд, а мы, порядочные люди, страдаем от их хамства!

Наталья смотрела на неё хлопая глазами. Жалоба существенно снизит её шансы удержать место за собой. Она и так подозревала, что не очень нравится начальству. А после того её точно ждёт увольнение.

— Ну так что, зовёте администратора? — настаивала женщина.

— Послушайте, не надо никакой жалобной книги. Давайте я заплачу за девушку, и мы пойдём по домам? Уверен, у всех нас есть дела, мужья, жены, футбольный матч, плачущие дети... А у кассира был просто тяжёлый день. У всех бывают тяжёлые дни, разве нет?

Это был высокий, молодой мужчина. Длинное чёрное пальто, шарф, изящно обмотанный вокруг шеи. Тёмно-русые волосы в небрежной укладке, гладко выбритое лицо. Всё это время он стоял ближе к краю очереди и наблюдал за происходящим.

Девушка с ребёнком недовольно фыркнула, нервно взяла с прилавка шоколадное яйцо и сунула ребёнку в руки, — На уже! Только угомонись, позоришь меня при всех!

Мальчишка схватил яйцо и, как по волшебству, прекратил плакать.

— Сыр возвращаем? — спросила Наталья. Она была благодарна этому незнакомцу. По крайнеё мере сегодня её не уволят.

— Ой, нет, вы что! — опомнилась девушка. — Не нужно!

— Посчитайте всё, что выбрала девушка. Давайте, давайте, возвращайте сыр, что там ещё? — он поправил очки в тонкой оправе, и достал из кошелька банковскую карту. — Я тоже спешу домой. Вот так заходи купить пачку чая в наши супермаркеты, обязательно попадёшь в какой-то сериал, — ответил он и приложил карту к терминалу.

— Пакет берёте?

“Спаситель” вопросительно посмотрел на девушку.

— Нет, спасибо, пакет не нужен, вы и так на меня потратились, — ответила она испуганно.

— Девушка, пять рублей точно не сделают меня богаче, — он улыбнулся.

— Спасибо вам огромное, но правда, не нужно, у меня есть сумка. — Она достала из рюкзака небольшую тряпичную сумку с принтом из зелёных листьев монстеры.

— Заботитесь о планете? Наверняка и мясо не едите, — Спросил он, когда они отошли от кассы.

— Мясо ем, — ответила девушка. — А вот мех не ношу, и вполне осознанно. Норковые шубы скорее прихоть избалованных фиф, чем необходимость, и потом, на зверюшках мех смотрится намного красивее, чем на какой-нибудь фифе.

— Ну вот, сейчас вы оскорбили половину женщин, которые любят мех. Наверное, вы даже не представляете, какое удовольствие испытывает женщина, надевающая новую норковую шубу. — Ответил он, явно желая её подколоть.

— А вы, наверное, из тех мужчин, кто предпочитает фифу в мехе? — выпалила она, — Ой, простите, вы меня так выручили, а я… У меня сегодня был очень тяжёлый день. Напишите свой номер, пожалуйста, я вам переведу всё через несколько дней.

— Девушка, да вы не только ненавидите женщин, которые носят мех, так ещё и не верите в настоящих рыцарей в сияющих доспехах? Где это видано, чтобы дама отдавала мужчине деньги? — добродушно ответил он.

— Да нет, мне правда неудобно как-то. Не люблю быть кому-то должна. Да и есть у меня деньги, просто сегодня день какой-то дурацкий... — она устало вздохнула.

— Понимаю, — ответил мужчина. — Вы не против, если я вас подвезу? На улице похолодало, а я на машине. Вам в какую сторону?

— Ой, нет, нет, что вы! Вы и так мне очень помогли. — запротестовала она. На самом деле она боялась, что её найдут где-то в лесопосадке с капроновыми колготками, обмотанными вокруг шеи.

— Скажите хотя бы своё имя, чтобы я знал, кого спас сегодня, — ответил мужчина.

— Майя, — ответила девушка.

— Майя... А я Денис, — ответил он. — Ну что ж, успехов вам!

***

Майя некоторое время смотрела, как он уходит и жалела, что их знакомство продлилось так недолго, и отправилась в общежитие, где её встречала соседка по комнате, Оксана.

— Что с твоим телефоном? — спросила она с порога. — Я всё звоню, звоню. Ты в курсе, что забыла деньги на тумбочке?

— На тумбочке? — удивлённо спросила Майя.

— Ну. Прямо у своей кровати. Ты со своей учёбой совсем рассеянной стала. Вчера утюг не выключила, сегодня деньги забыла...

— И правда, — ответила Майя. — Я думала, что потеряла их. Если бы ты знала, как я расстроилась. Я как представила, что нам еще пять дней до стипендии жить... Чуть не расплакалась прямо у кассы.

— А откуда продукты?

— Да так, один благородный рыцарь помог, — ответила Майя и влюблённо вздохнула.

***

"Виновница происшествия" ушла, и очередь стала продвигаться быстрее. Женщина с яркой помадой, мужчина, мужчина с пухлым мальчиком... Наконец, её смена закончилась. Позади остались бесконечные часы за кассой, недовольные люди, её нервный срыв и человек, который вот так пришёл и всё разрулил. Она была ему благодарна. Только она не могла понять одного: для чего он это сделал? Какой нормальный человек будет просто так вступаться за кассира и платить за другого?

Наталья открыла дверь ключом и вошла в квартиру. Было темно, только в дальней комнате приглушённо горел ночник. Она медленно сняла куртку и зашла в спальню. В комнате пахло лекарствами и использованными памперсами. На кровати спала пожилая женщина, а молодая женщина сидела недалеко в кресле и читала книгу. Но как только она увидела Наталью тут же отложила книгу и встала.

— Как она сегодня? — устало спросила Наталья.

— Всё хорошо, Наталья Владимировна. — ответила женщина. — Но в основном, спала. конечно. Лекарства выпила, даже немного поела.

— Спасибо, Рита. Спасибо тебе большое, — в глазах Натальи читалась благодарность.

— Тогда до среды? — спросила Рита надевая пальто.

— Да, до среды.

Когда Рита ушла, Наталья села возле кровати, и взяла руку женщины в свою.

— Я дома, мамочка.

Женщина приоткрыла глаза и слабо улыбнулась. Уже полгода она только и могла, что улыбаться. В слабом свете настольной лампы было видно как сильно она осунулась за последнее время.

— Завтра у меня выходной, и я целый день буду рядом, хорошо? Даже смогу тебе что-нибудь почитать, — продолжила Наталья. В её уставших глазах блестели слёзы.

***

Денис вошёл в тёмную прихожую и включил свет. Навстречу ему из кухни вышел сонный кот. Он потёрся о его брюки и направился к тому месту, где стояла миска.

— Сейчас, сейчас тебя покормим, — ответил Денис, снимая пальто.

Зазвонил телефон. На экране высветилось: "мама". Он ответил.

— Привет, мам. Да всё хорошо... Да, завтра ложусь на первый курс... За котом присмотрит Оля... Это соседка... Да... Мамуля, не переживай ты так. Это всего лишь вторая стадия...

Внешняя оболочка

Ирина Михайловна проснулась ровно в пять утра. Уже несколько лет она просыпается в это время. Без будильника, без особой нужды. Терапевт сказал ей, что это один из признаков, как снег на голову свалившейся, старости. И действительно, для Ирины Михайловны старость стала полной неожиданностью. Ведь только вчера ей было двадцать и седина, морщины и ноющие перед дождём колени казались чем-то далёким, тем, к чему она, возможно, даже никогда не придёт. Она считала, что времени у неё предостаточно. Но время её обмануло. Молодость улетучилась, и теперь из зеркала на неё смотрела старуха. Впалые бесцветные глаза, изрезанное морщинами лицо. Волосы, хоть и густые, но полностью поседевшие, ниспадающие на осунувшиеся плечи.

Она коснулась щёк руками, покрытыми россыпью пигментных пятен, и слегка потянула их к вискам. Кожа, похожая на смятую копировальную бумагу разгладилась. Ирина Михайловна повернула голову одной стороной, затем другой, и медленно убрала руки. Кожа, под силой гравитации, вернулась на место, уголки губ поползли вниз, отчего её лицо стало похоже на лицо куклы-чревовещателя. Чудодейственные кремы и маски, обещавшие вернуть молодость и свежесть, похоже не хотели действовать. Ирина Михайловна вздохнула.

"Если не смотреться в зеркало так часто, то всё не так уж плохо" подумала она и открыла кран с холодной водой. Вода смыла серость, которая коснулась лица во время сна, и на щеках появился лёгкий румянец. "А так вроде даже ничего", Ирина Михайловна ещё раз посмотрела на своё отражение.

Ей хотелось верить, что молодость не покинула её, что она где-то глубоко внутри. И такие маленькие сигналы, как румянец на щеках после холодной воды, затерявшийся в седине чёрный волосок, это не что иное, как попытки молодости сказать: "Я всё ещё здесь!"

Это не может быть иллюзией. Ведь что-то заставляет её чувствовать именно так.

Утро прошло как обычно. Пока она завтракала, по телевизору шли новости, затем сериал. Она перестала вести счёт серий примерно полгода назад, и вообще не была уверена в том, что его не запустили по второму кругу.

Ирина Михайловна выключила телевизор и начала собираться. Пожилые всегда предпочитают решать свои задачи с утра пораньше.

В подъезде тихо. Солнце пробивалось сквозь пыльные окна и полосами ложилось на свежевымытую лестницу. "Кто-то проснулся раньше меня" подумала Ирина Михайловна.

Из почтовых ящиков торчали яркие уголки рекламных листовок. "Снова рекламируют интернет" подумала Ирина Михайловна. Она без интереса достала листовку и уже хотела скомкать, но изображение привлекло её внимание. На жёлтом фоне в танце кружилась пара. Девушка в длинном сиреневом платье, подол которого ниспадал легкой пеной и парень в чёрном облегающем костюме. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, обнажая яремную впадину. На обратной стороне листовки она прочитала: "Приглашаются все, кто хочет попробовать себя в танцах! Даже если вам девяносто девять! Мы ждём каждого! Пенсионерам скидка!"

В её выцветших глазах появились искорки, а в мозгу словно кто-то разблокировал воспоминания. Танцы. Она очень любила танцевать, и танцевала бы всю жизнь. Но жизнь сложилась не так, как она планировала. Рано вышла замуж, рано появились дети, дом, рутина. Какие уж тут танцы? Сперва она тешила себя надеждой, что вот-вот появится свободное время, на следующий год обязательно. Но годы шли, а надежда так и осталась надеждой. Потом она забыла о танцах, привыкла. Все дети выросли, устроили свои жизни, муж семь лет как умер, а она так и осталась просто жить свою тихую, спокойную жизнь: телевизор по вечерам, бесцельные беседы с соседками, посиделки на лавочке у подъезда, прогулка в магазин раз в два дня, и поликлинику раз в месяц. Вот и вся жизнь.

Она свернула листовку и положила в боковой карман сумки, чтобы потом изучить её подробнее. Дальше день пошёл по привычному сценарию: Ирина Михайловна сходила на почту, заплатила за коммунальные услуги, затем в аптеку и магазин. Весь день её грело осознание того, что в сумке лежит заветная листовка, билет к чему-то новому, и к тому времени, как она возвращалась домой, настроение у неё было на высоте.

На лавочке у подъезда сидела Алевтина Ивановна.

— Всё в делах? — поприветствовала она Ирину Михайловну.

— А куда ж без них, — ответила Ирина Михайловна.

— Ну да, ну да. А я сегодня видишь, дома. Решила вареников налепить с вишней. Не всё ж по делам ходить. А чой ты такая весёлая? Пенсию дали? Да до неё еще неделя целая.

— Смотри, что в ящике было, — Ирина Михайловна достала из сумки листовку и протянула соседке. — В пятницу вечером, и недалеко от нас.

— А, видела, — махнула рукой Антонина Ивановна. — Вот только некому у нас идти, все старики.

— Ну почему некому. Я вот пойду, — сказала Ирина Михайловна, внимательно наблюдая за реакцией соседки.

— На танцы?! — Антонина Ивановна недоумённо посмотрела на Ирину Михайловну. — Ну какие танцы в твоём-то возрасте?

— А что? На листовке написано, что могут записаться все, кому до девяносто девяти. Мне всего лишь семьдесят пять, и я танцевала, когда-то... в молодости.

— Вспомнила бабка, как девкой была! Что ни говори, а сейчас ты старуха, — ответила Антонина Ивановна.

— Это не я старуха, — вздохнула Ирина Михайловна. — Это просто моя внешняя оболочка слегка испортилась. — Она провела руками по туловищу.

— Это маразм. Обыкновенный старческий маразм. Так что тебе не на танцы записываться надо, а к врачу.

— Вредная ты, Тонька. Как была вредной пятьдесят лет назад, так такой и осталась. Даже ещё хуже стала. То твой Семён и помер, не выдержал.

— Может я и вредная, но не сумасшедшая, — Антонина Ивановна недовольно заёрзала на лавочке, причмокивая тонкими губами.

— Злишься? Ну не злись, — Ирина Михайловна села рядом. — А пойдём со мной, а? Вдвоём веселее будет.

— Делать мне нечего! — фыркнула Антонина Ивановна. — И вообще, засиделась я тут с тобой, сериал пропущу.

Она тяжело встала, оперевшись руками о колени, и направилась к подъезду, ворча по дороге. Ирина Михайловна посидела ещё немного, рассматривая яркую листовку, и поднялась к себе.

Наступил вечер пятницы. Ирина Михайловна надела своё "выходное" платье, чёрное, в мелкий цветочек, подвела брови, накрасила губы красной помадой. Она и раньше следила за собой, но сегодня всё ощущалось по-особенному. Сейчас она чувствовала себя девушкой, которая идёт на своё первое свидание.

У дверей студии она остановилась нервно сжимая в руках листовку. Её взгляд блуждал. Ни одной пожилой женщины, ни одного мужчины. Она уже решила, что всё это действительно глупая затея, и развернулась уйти, как к ней подбежал молодой человек.

— Подождите!

Ирина Михайловна остановилась и посмотрела на него.

— Вы ведь на танцы пришли? — уточнил парень.

— Да, — нерешительно ответила она.

Парень расплылся в широкой улыбке.

— Чудесно! Проходите, проходите, пожалуйста. Скоро начнётся занятие. — сказал он.

Ирина Михайловна проследовала за ним. Она переживала, то ли от предвкушения чего-то хорошего, то ли от того, что была не уверена в том, что справится. Но как только заиграла музыка, все её переживания улетучились.

Раз, два, три, четыре, и время как по волшебству отступило. Ей снова двадцать. Ей всегда было двадцать, не больше. Все взгляды прикованы к ней, молодой, стройной, красивой. Раз, два, три, четыре — стук каблуков по паркету. Раз, два, три четыре, поворот... Музыка обволакивает и увлекает за собой.

"Вон она я", думает Ирина Михайловна, "настоящая"!

Неправильный кот

Лена Смирнова ужасно хотела замуж. Все её подружки давно отыграли свадьбы, одна она осталась. Да и женихов всё не было. Зато был у Лены кот, большой рыжий красавец по кличке Симба. Ещё котёнком подобрала она его у помойки. Блохастый и тощий, он выбежал ей прямо под ноги, начал ластиться, мурлыкать. Не смогла пройти мимо, пожалела, забрала домой. Искупала, откормила. Лена любила его безумно, баловала, лелеяла. Лучший корм, лучший шампунь, лучшие игрушки. Кот любил её в ответ, ходил хвостиком, спал в её кровати, позволял себя гладить и тискать в любое время.

— Наверное, запросы у тебя, королевские. Хочешь и красивого и богатого и умного, — сказала ей подруга Вика, — а так не бывает, чтобы и красивый и умный и богатый. Разве что в сказках.

— Мне не нужен богатый, — вздохнула Лена. — Мне уже хоть какого-нибудь. Лишь бы не одной. Устала смертельно. Не могу больше.

Симба подошел к ней.

— Только ты моя радость, но даже ты не заменишь любимого человека, — с грустью сказала она коту и почесала его за ушком.

Со временем она познакомилась с Иваном — востребованным айтишником. Вика восхищалась, и по-доброму завидовала, — ну Ленка, ну отхватила! И умный и богатый, и с виду ничего, симпатичный. А ты всё переживала, лишь бы не одной, лишь бы не одной. Видишь, жизнь не дура, знает что кому и когда дать.

Лена только улыбалась в ответ. Ей действительно повезло. Радовалась, что не спешила, что до него ни с кем жизнь свою не связала, что дождалась его, Ивана.

Иван был бойким, за словом в карман не лез, к Лене относился с неким покровительством, что восхищало её ещё больше. Да и кому не понравится, когда о нем заботятся и знают, как лучше?

— Ленка, а Ленка, — завел разговор Иван, когда они прогуливались по парку. — Вот сколько мы с тобой уже встречаемся?

— Три месяца, — робко ответила Лена.

— Целых три месяца! А я у тебя ещё в гостях и не был. Нехорошо, — укорил её Иван.

— Да там и смотреть особо не на что, — смущенно ответила Лена.

— А ты пригласи, а я уже сам решу, есть на что смотреть или нет, — настаивал он.

Отказать было неудобно, и Лена назначила день, в который будет ждать Ивана в гости. Тяжело ей было на душе, как-то всё не так, как она представляла. Да и то, что он так нагло напросился в гости её показалось странным. Но, напомнив себе, что это жизнь, а не сказка, а идеальных мужчин не существует, она начала приготовления. Собрала паутинку по углам, протерла пыль. И хотя она это делала регулярно, ей хотелось, чтобы Иван увидел, какая она чудесная хозяюшка. На стол приготовила салат, большой казан плова и пирожки с творогом и изюмом к чаю.

Наконец, раздался звонок в дверь.

— Да, темновато тут у тебя, — сказал Иван, протягивая Лене маленький букетик цветов. — Да и тесновато.

— А мне много и не надо, — отшутилась Лена, — Зато уютно.

— Ну да, ну да. Ну что,показывай, что тут и где у тебя.

В прихожую вышел кот. Он осторожно ступал по ковру, принюхиваясь. Увидев кота, Иван тут же поспешил к нему, протягивая руки.

— А-ну иди сюда, рыжий! — Иван попытался схватить кота, но тот, прижав уши и издав грозное шипение убежал в другую комнату.

— Зараза, — сквозь зубы процедил Иван.

— Он не очень любит чужих, — ответила Лена.

— Так я ж не чужой, почти свой уже, — уверенно сказал Иван, по-хозяйски осматривая квартиру. Лене это не понравилось, но она, как хорошая девочка, промолчала.

— Какой-то неправильный кот у тебя, — сказал Иван, увидев ободранный угол дивана. — На руки не идет. Диван дерёт. Я бы за такое с балкона спустил.

— Ну вот такой он, когтеточку напрочь не признает, я пыталась приучить. И потом, это простой диван, не кожаный, пусть дерёт. — попыталась оправдаться Лена.

— Кота нужно правильно воспитывать, если надо и тапком лупить, чтобы знал, кто в доме хозяин. А если не понимает, то вон, улица! — отчеканил Иван.

Из-за его учительского тона Лена почувствовала себя провинившейся школьницей.

— Ну ладно, с этим котом, пошли чай пить, — Иван в предвкушении потёр руки. — Показывай, что ты там наготовила? Испробую твою стряпню.

"Стряпня" Ивану понравилась. Пирожки он уплетал с особым удовольствием, громко отсёрбывая чай из кружки.

Снова показался кот. Он подошёл к миске с кормом, лениво понюхал его, повернулся к Лене и вопрошающе мяукнул.

— Голоду он не видел у тебя. — сказал Иван. — Полная миска корма, а он требует что-то.

— Просто корм выветрился, он такой уже не будет есть.

— Нет, всё-таки неправильный у тебя кот, Лена, — Иван причмокнул. — Разбаловала ты его. Корм покупаешь, а он его и не ест, лакомства всякие. Он что, дитё малое? Кот, это кот. Он должен есть рыбу, а ещё лучше мышей ловить. Ну ничего, вот мы с тобой поженимся, я научу его как быть настоящим котом.

Лена никогда не задумывалась о том, что кот может быть правильным или неправильным. Она просто любила его и всё. Слова Ивана оставили внутри неприятный осадок, и она уже засомневалась, настолько ли сильно он ей нравится.

— Ладно, пора мне. Когда в следующий раз позовешь? — спросил он вставая со стула и направляясь в прихожую. Наклонившись к кроссовкам, он на миг замер, а потом разразился гулким баритоном. — Ах ты паразит, ещё и в кроссовки мне нассал! Ну я тебя щас! — Иван замахнулся на кота. Тот, задрав хвост ринулся в комнату под диван.

Это было последней каплей.

— Знаешь что, Ванечка, — сказала Лена, протягивая ему куртку, — Следующего раза не будет.

Он вопросительно посмотрел на неё.

— Мне бабушка как-то говорила, что прежде чем связывать свою жизнь с человеком, нужно проверить, как он относится к детям, пожилым и животным. И сегодня я поняла, что ничего у нас с тобой не получится.

— Да брось, Ленка, ты что, обиделась? Это всего лишь кот. Подумаешь. Ты что, променяешь своё счастье на обычного кота?

— Это не обычный кот, и да, мне такое счастье и даром не нужно.

— Ну и дура, — кинул он и закрыл дверь.

Когда Иван ушёл, Лена облегченно вздохнула. И решила она, что лучше жить с неправильным котом, чем с неправильным мужчиной.

Не человек

Эх, красотка! Давно я за тобой бегал, а теперь ты моя, — Николай Петрович довольно улыбался, держа в руках редкую монету. После того, как он овдовел пять лет назад, коллекционирование монет стало его единственной отрадой. Монет у него было немного, но все хранились по правилам, в специальном альбоме, чтобы никакие внешние факторы не испортили их.

В деревне называли его "местный нумизмат" и мальчишки то и дело таскали к нему всякие монеты, подобранные на улице или найденные с закромах у своих бабушек и дедушек. А вдруг они окажутся случайными обладателями настоящего сокровища? Но, монеты оказывались всего лишь монетами, и мальчишки, разочарованно вздыхая, отправлялись на новые поиски клада. Может быть в следующий раз повезёт.

Как-то июньским вечером прибился к дому Петровича подросший котёнок. Обычный, с дворовым окрасом, не то коричневым, не то чёрным, и ушами, которые, казалось, были больше котёнка. Петрович не любил животных, и оставлять его не хотел, но внук Максим, который приехал к нему несколько дней назад, упросил. Не смог отказать Петрович, согласился. "Только на лето", думал он, "пока внук гостит, а потом пусть идёт на все четыре стороны, а может ещё раньше сгинет, всё-таки деревня, мало ли что... собаки, иногда лисицы с леса захаживают. Скажу, что убежал."

Котёнка назвали просто, Васькой. Васька обрёл дом, а Максимка — забаву. Мальчик играл с ним, привязав к нитке фантик от конфеты, угощал кусочком котлеты, пока дед не видит, и даже несколько раз умудрялся пронести его в кровать. Максим Ваську полюбил.

У Петровича же была своя, особая философия. Он считал, что уважения только люди заслуживают, а не какие-то там мохнатые. "Кот не человек, нечего с ним так цацкаться", говорил он Максимке. Не полюбился ему новый жилец, совсем не полюбился.

Васька рос боевым котом, смелым, с характером.

Ишь, как бандит ходит, — говорил Николай Петрович, наблюдая, как Васька бродит по двору. — Два вершка ростом, а уже хозяином себя чувствует.

И всё ему было интересно, не было ни одного дела, которое обошлось бы без его участия. Васька проверял, сколько Петрович начистил картошки, обязательно трогал лапой очистки. — Любопытство сгубило кошку, Васька, — говорил Петрович, когда Васька заглядывал в дом или в ведро с недавно принесённой пойманной рыбой.

Лето пролетело быстро, словно его и не было вовсе, и Максиму пришла пора возвращаться в город.

— До встречи, Васька, я на следующее лето опять приеду. Приглядывай за дедом, — Мальчик погладил Ваську по спине, подошёл к Петровичу и обнял его.

— Пока деда! С Васькой теперь тебе скучно не будет.

— Не будет, — повторил Петрович, гладя внука по русой макушке. Он понимал, что сам кота не выгонит, но если тот сам уйдёт или пропадёт, то что поделать, такова его кошачья доля.

И действительно, скучно Петровичу не было. Васька гонял воробьёв, душил мышек, которых то и дело подкидывал их Петровичу на порог. Любимой его забавой было подкараулить Петровича во дворе, да как прыгнуть на ногу и затем удрать за деревья высоко задрав хвост.

Ах ты паразит усатый! — грозил кулаком Петрович. — Не кот, чертёнок! Ну погоди у меня!

Иногда его не было по несколько дней, и как только Петрович утверждался в мысли, что "хвостатый нахлебник" пропал с концами, Васька возвращался, тёрся о его ногу и заглядывал в глаза.

Петрович старался не замечать его. Наливал ему воду в миску периодически, и

всё. Ходит по двору и пусть ходит. Иногда Васька подходил к нему и мягко бодал своей головой, громко мурлыча, но старик был непреклонен. Отгонял его от себя, или сам уходил, только чтобы не гладить. "Он что, дитё, чтобы его по голове гладить?" — думал Петрович.

Осень выдалась тёплой, деревья долго не хотели менять зелёный наряд на золотой, и хотя речка уже остыла, и по вечерам прохладный воздух окутывал дома, Петрович ужинал на улице. На деревянном столе, распухшем от дождей и росы в большой миске дымилась картошка, обильно посыпанная укропом, свежие огурцы и пол палки колбасы. Словно из воздуха материализовался Васька.

— Мяу! — требовательно протянул он.

— А, и ты тут как тут! — сказал Петрович. — Жрать хочешь?

— Мяу, — протянул кот и потёрся о ногу. — Мяу-у-у-у!

— Вот, мяу. А был бы человеком, то сказал бы словами, — ответил Петрович и бросил коту шкурку от колбасы. — Но ты не человек, Васька, а всего лишь кот. И уважать тебя не за что.

Васька схватил шкурку и довольно начал её жевать, грозно порыкивая, чтобы никто не отобрал. Петрович бросил ему еще одну шкурку и отправился спать. Кот дожевал вторую шкурку, жадно понюхал землю вокруг и, больше ничего не найдя, отправился на своё место. Ваську Петрович в дом не пускал, а сделал ему место в сарае, в старой коробке. Кот потоптался немного на старой, линялой куртке, свернулся калачиком и уснул.

***

Зимой у Максима в школе должна была состояться выставка о необычных увлечениях родственников и он упросил Петровича дать ему свою коллекцию монет. Он клялся, что вернёт их в целости и сохранности. Подумал Петрович и согласился. Разве для внука может быть жалко? Максим приехал на выходные, навестил дедушку, повидался с Васькой и забрал альбом. Васька был очень рад приезду. Он бодал Максима, громко мурлыкал и щурил зелёные глаза.

Этот февральский день выдался особенно холодным. Весь день шёл снег, а к ночи обещали метель и сильный мороз. Жалко стало Петровичу Ваську, замерзнет совсем в продуваемом со всех сторон сарае.

— Пошли-ка Васька со мной, — сказал он, когда вошёл в сарай. Васька оживленно посмотрел на него, мяукнул, словно спрашивая "правда?", потянулся и выпрыгнул из коробки. — Но учти, будешь спать на веранде, в комнату тебя не пущу, даже не надейся.

Вечерело, Петрович смотрел телевизор и не заметил, как задремал. Его разбудил звук, словно кто-то шарился по дому в темноте.

Он вышел из спальни в зал и увидел, как тощий высокий мужчина, а может парень шарится у него в шкафу. Увидев Петровича он сперва остолбенел, но потом взяв себя в руки, хотя это у него плохо получалось, сказал:

— Слышал, ты тут местный нумизмат. Ну чё, дед, давай монеты сюда!

— Да нет монет, — ответил Петрович, стараясь не показывать, что испугался. — Я отдал их на школьную выставку. Внук приезжал на выходных.

— Врёшь. дед! — грабитель достал нож. — Давай сюда монеты! Иначе, тебе крышка!

— Послушай, сынок, я старый человек, своё пожил. Зачем мне тебе врать? — продолжил Петрович. Но грабитель его не слушал, с ножом в руке он двинулся прямо на Петровича. Петрович попятился к стене, опрокинув стул. Он понял, что с грабителем разговаривать бесполезно, и наверное, это действительно конец.

Вдруг с веранды прибежал Васька и с яростью вцепился в ногу грабителю. Тот взвыл от испуга и неожиданности. Пока грабитель соображал, что происходит, Петрович в чём был выскочил на улицу. Куда бежать? Везде темно, только в доме соседа, на противоположной стороне улицы горел свет. Петрович кинулся к дому.

— Иваныч! Иваныч, открывай скорее! — кричал он, со всей силы тарабаня в дверь. Дверь открыли быстро.

— Грабитель! — прямо с порога выпалил Петрович. — Скорее, звони в полицию!

***

Когда они вошли в дом, грабителя там уже не было, только всё перевёрнуто верх дном.

— Не поверил, — тихо сказал Петрович.

За креслом возле окна лежал Васька. Он не дышал.

— Эх, Васька, Васька... — с горечью сказал Петрович, присаживаясь рядом и гладя его по голове. — Не любил я тебя, а ты спас мне жизнь.